Питер Беллвуд

Покорение человеком Тихого океана

Юго-Восточная Азии и Океания в доисторическую эпоху

Океан и его аргонавты

Тихий океан никого не оставляет равнодушным. Он поражает воображение каждого, кто впервые сталкивается с ним лицом к лицу, и, устрашив слабого, внушает сильному духом неистребимое желание дерзать в поисках ответа на его загадки.

Тайны океана скрыты не только в его глубинах, в наше время влекущих к себе ум исследователей не менее властно, чем космическое пространство. Большие и малые острова, разделенные многими сотнями и тысячами морских миль, тоже ставят перед учеными немало вопросов. Например, как попали на них люди, не владевшие современной навигационной техникой и решившиеся бросить вызов стихии, отправившись в неведомые дали на свой страх и риск?

Известный полинезийский этнограф Те Ранги Хироа называл этих людей, своих предков, Викингами Солнечного Восхода. Их история складывалась во многом иначе, чем история народов, населяющих другие земли, и опять-таки прежде всего потому, что обжитые ими острова были совершенно не похожи на иные земли. Объективные условия существования людей позволили истории произвести здесь гигантский по своим масштабам и совершенно уникальный эксперимент, которому можно присвоить кодовое название «Человек в океане». Нужно ли говорить о том, какой огромный интерес представляет он для ученых, стремящихся познать общее и особенное в закономерностях развития человеческого общества и его взаимодействия со средой?

Но алгоритм анализа результатов эксперимента был сформулирован, не сразу. Первыми, кто своими глазами увидел жителей далекой Океании и познакомился с некоторыми сторонами их культуры и быта, были не этнографы и историки, а мореплаватели. Они открывали для европейцев архипелаги южной части Тихого океана и фиксировали увиденное в дневниковых записях, которые при всей их ценности для науки были лаконичны, отрывочны и поверхностны. К сожалению, неумение правильно понять наблюдаемое иногда приводило этих первооткрывателей к трагическому исходу. Ведь даже капитан Дж. Кук, отличавшийся от многих своих коллег широтой кругозора, не смог разобраться в истинном смысле «склонности островитян к воровству», вступил с ними в вооруженное столкновение, был убит и съеден.

Пожалуй, особое место среди ранних сообщений об Океании и ее обитателях занимают записки английского матроса У. Маринера, в начале XIX в. в результате кораблекрушения оказавшегося на одном из островов Тонга в Полинезии и прожившего там длительное время. В записках Маринера содержатся в высшей степени ценные сведения об образе жизни тонганцев, еще не испытавших воздействия европейской культуры, довольно подробно описывается сложная система социального устройства тонганского общества; многие наблюдения англичанина подтвердились в ходе позднейших исследований.

Вслед за мореплавателями в Океанию пришли миссионеры. Вряд ли было бы справедливым утверждать, что все они в своёй деятельности руководствовались корыстными политическими мотивами, хотя объективно в немалой степени способствовали созданию условий для последующих колониальных захватов. Среди ранних миссионеров, несомненно, были люди, по-своему желавшие добра островитянам и тем не менее помимо своей воли причинившие им немало зла. Казалось бы, что плохого в том, что проповедники настойчиво распространяли среди своей паствы европейскую одежду? Они добились немалых успехов в борьбе против обычая ходить полуобнаженными, не подозревая о том, что в условиях влажного тропического климата платье, промокшее от дождя и высыхающее на теле человека, может стать источником массового распространения туберкулеза. Усилия миссионеров, направленные на искоренение «дурных» нравов, наряду с импортированными венерическими заболеваниями и алкогольными напитками привели к резкому сокращению численности населения на многих островах Океании. Тенденциозное отношение к традиционным нравам и обычаям местных жителей мешало миссионерам правильно понять особенности их культуры и социального строя. Поэтому в ряде случаев они оказали дурную услугу человечеству, способствуя формированию ошибочных представлений о характере общества островитян. Миссионеры, например, ввели в заблуждение одного из основоположников современной этнографии Л. Г. Моргана, который с их слов отнес гавайцев к числу самых примитивных народов Земли; потребовались десятилетия, чтобы исправить эту невольную ошибку ученого.

Но начиная с середины XIX в. исследователи уже не довольствуются информацией об Океании, полученной из вторых рук. Они сами отправляются в путь, чтобы познакомиться с жизнью ее населения непосредственно на месте. Этим было ознаменовано начало нового этапа в изучении народов Океании. К сожалению, многое в культуре островитян к этому времени уже изменилось под влиянием колонизации. На карте региона оставалось очень мало мест, где еще не ступала нога европейца. Одним из таких мест была Новая Гвинея, о жителях которой ученые почти ничего не знали. Было известно лишь, что папуасы, населяющие остров, относятся якобы к особой «пучковолосой» расе, занимающей промежуточное положение между современным человеком и его животными предками. Молодой русский антрополог Н. Н. Миклухо-Маклай интуитивно был против этой расистской теории, но не располагал фактами, способными опровергнуть ее. Поэтому в 1871 г. он решил отправиться на Новую Гвинею, чтобы изучить физический тип и культуру папуасов. Это был подлинный научный подвиг, потребовавший от исследователя не только смелости, но и умения преодолеть все трудности и лишения. Миклухо-Маклаю удалось доказать беспочвенность причисления папуасов к низшей расе. Самым простым и наиболее убедительным аргументом в пользу его точки зрения был тот факт, что он сумел найти общий язык с жителями Берега Маклая, подружиться со многими из них. «Сколько мне известно, — писал ученому Л. Н. Толстой, — вы первый, несомненно, опытом доказали, что человек везде человек, т. е. доброе, общительное существо, в общение с которым можно и должно входить только добром и истиной, а не пушками и водкой».

И все же вплоть до начала 20-х годов XX в. лишь отдельные архипелаги Океании были охвачены этнографическими исследованиями, методика которых к тому же была еще далека от уровня современных требований. Существенный перелом в этом отношении произошел вскоре после того, как по инициативе сотрудников Музея Б. Бишоп в Гонолулу были начаты систематические экспедиции для сбора этнографических данных о населении Океании. В 50-х годах ученые впервые обратили внимание на находки неолитической керамики близ деревни Лапита на западном побережье Новой Каледонии, сделанные еще в 1909 г.; сегодня проблема «керамической традиции лапита» стала одной из центральных в археологическом изучении прошлого Океании.

Накопление этнографических, археологических, лингвистических и других материалов, в той или иной мере проливающих свет на историю заселения островов Тихого океана, поставило перед специалистами новую задачу — попытаться систематизировать все эти разнородные свидетельства; согласовать выводы, сделанные на основании отдельных групп источников; охватить единым взглядом все, что к этому времени было известно об истории данного региона. Одним из ученых, взявших на себя эту задачу, стал Питер Беллвуд, книга которого предлагается вниманию читателя.

Беллвуд родился в 1943 г. Учился в Кембриджском университете. Еще в 60-х годах начинающий исследователь заинтересовался вопросами древнейшей истории Юго-Восточной Азии и бассейна Тихого океана. Работая преподавателем в Оклендском университете (Новая Зеландия), Беллвуд принял активное участие в археологическом изучении различных районов Океании, преимущественно Полинезии. Результатом его исследований явились статьи, опубликованные в начале 70-х годов. А в 1975 г. на страницах журнала «Каррент антрополоджи», издаваемого Международным союзом антропологических и этнографических наук, появилась статья Беллвуда «Доистория Океании». Она представляла собой краткое изложение основных взглядов автора, к которым он пришел как на основании собственных изысканий, так и в результате обобщения всей имеющейся литературы. Редакция журнала, о котором идет речь, обычно рассылает экземпляры рукописей специалистам-экспертам и их отклики публикует одновременно с материалом, легшим в основу дискуссии. Благодаря этому мы можем судить о том, как приняли наиболее авторитетные ученые работу молодого археолога из Новой Зеландии. Все пятнадцать рецензентов, среди которых можно выделить американцев У. Солхсйма II, Р. Шатлера, К. Эмори, канадца Р. Пирсона, финна А. Коскинена, были единодушны во мнении, что Беллвуду удалось осуществить намеченную им цель: обобщить важнейшие результаты изучения истории Океании, причем сделать это лаконично и четко. Разумеется, археологи и этнографы любят спорить ничуть не меньше, чем их коллеги, работающие в других областях, и Беллвуду пришлось в ответе оппонентам отстаивать свою точку зрения по ряду частных проблем. Но это лишь усилило интерес к его весьма удачной работе.

Статья 1975 г. стала своеобразным конспектом сочинения, в котором автор получил возможность более детально обосновать свои суждения по существу поставленных вопросов. Это — книга «Покорение человеком Тихого океана», увидевшая свет в 1978 г.

Чем руководствовалась Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», решив познакомить советского читателя именно с этой, а не с какой-нибудь другой книгой, посвященной истории народов Океании? Прежде всего тем, что уже было сказано об этом труде, — его достоинствами как первого сводного исследования, в котором широкий круг вопросов происхождения и развития культуры региона и ее создателей рассматривается на основе метода комплексного анализа источников. Исследовательский подход П. Беллвуда близок по духу тому методу, который свойствен советской этнографической науке и который восходит своими корнями к знаменитой «анучинской школе». Девизом ее последователей, среди которых следует отметить таких выдающихся ученых, как С. П. Толстов, М. Г. Левин, Н. Н. Чебоксаров, было всемерное использование триады — антропологии, археологии, этнографии для решения кардинальных проблем этнической истории. Фактически же в работах этих ученых, как правило, привлекался еще один важный источник — данные лингвистики. На тех же основах зиждется и исследование П. Беллвуда, стремящегося не отдавать приоритет какой-то одной группе источников в ущерб другой, а максимально использовать преимущества каждой из них.

Итак, первый компонент триады — антропология. Хорошо известно, что подразделения человечества, выделяемые с учетом особенностей строения тела человека, не совпадают полностью с этническими общностями. Однако изучение расовых признаков и их специфических сочетаний, характерных для древних и современных популяций, имеет весьма существенное значение для определения расового состава отдельных народов и их групп. Поскольку расовые признаки зависят от генов, находящихся в клетках человеческого организма, и являются, таким образом, признаками наследственности, изучение степени сходства и различий между ними может дать обильную пищу для размышлений о древней общности тех или иных популяций, а в конечном счете и этнических общностей.

Интересным примером в этом отношении могут служить полинезийцы. Своеобразие их физического типа заключается не в какой-то особенно резко выраженной черте внешнего облика, а в исключительно оригинальном сочетании признаков, свойственных другим расовым группам. От негроидов их отличают более светлый цвет кожи, значительное выступание носа, крупные размеры лица; от европеоидов — более темный цвет кожи и волос, слабое развитие волосяного покрова; от монголоидов — сравнительно сильное выступание носа. Вследствие этого антропологи резко расходятся между собой в вопросе о том, какое же место занимают полинезийцы в системе человеческих рас. Советский исследователь В. П. Алексеев считает, что полинезийцы произошли в результате смешения протоморфных вариантов австралоидов и монголоидов. Это не только объясняет промежуточное положение полинезийцев по многим важным признакам, но и направляет поиск исходного комплекса полинезийцев в сторону Юго-Восточной Азии. Таким образом, антропологические материалы говорят против известной гипотезы Т. Хейердала о восточных генетических связях полинезийцев и их миграции из Америки. К сожалению, наука пока не располагает надежным инструментом для определения темпов процесса разделения первоначально родственных групп. Но если эксперименты по математическому анализу генных дистанций, подобные проведенным П. Бутом и X. Тейлором на Новой Гвинее, увенчаются успехом, то можно надеяться, что антропологи выработают шкалу для измерения времени дифференциации наследственных признаков.

Второй компонент триады — археология. П. Беллвуд знает ее не понаслышке, его узкая специализация — именно археология. Поэтому нет ничего удивительного в том, что из двенадцати глав настоящей монографии добрая половина посвящена анализу археологических данных. Здесь мастерство Беллвуда-исследователя проявляется особенно рельефно. Великолепное знание материала, точность и тонкость его препарирования, широта кругозора — вот что в первую очередь привлечет внимание знатока, а. широкий читатель воздаст должное умению автора излагать научные проблемы доходчиво и просто. На первый взгляд стремление П. Беллвуда нарисовать картину археологического прошлого на территории, далеко выходящей за пределы собственно Океании, может показаться странным: какое отношение ранний неолит лёссового плато в среднем течении Хуайхэ имеет к заселению человеком Тихого океана? Но в том-то и заключается достоинство книги Беллвуда, что он сумел взглянуть на предмет своего исследования с высоты птичьего полета, а не ограничился разглядыванием в лупу отдельных артефактов. Большое видится на расстоянии, и это придает выводам автора особую убедительность.

Одна из важнейших проблем использования археологических материалов для реконструкции истории — датировка. Любой археологический предмет (как и всякий исторический факт вообще) утрачивает какую-либо ценность, если его нельзя локализовать в пространстве и времени. Археологи используют два различных типа датировки — относительную, указывающую на последовательность явлений в ходе исторического процесса, и абсолютную, позволяющую определить хронологическую глубину того или иного явления от единой точки отсчета. В комплексном исследовании, основанном на привлечении различных по своему характеру категорий источников, особое значение приобретает абсолютная датировка: лишь она позволяет соотнести выводы, сделанные на материале разнородных источников. Развитие археологии ознаменовалось за последние десятилетия разработкой и внедрением в практику исследований принципиально новых методов абсолютной датировки археологических находок; эти методы основаны на достижениях физики и химии. Наибольшую популярность приобрел изобретенный У. Либби метод радиоуглеродного анализа, основанный на исчислении периода полураспада изотопа 14С. В конкретную технику применения этого метода неоднократно вносились уточнения (отсюда — так называемые «калиброванные» даты, обычно приводимые после «основных»). По мере накопления новых датированных образцов степень надежности разработанной на этой основе абсолютной хронологии, несомненно, будет повышаться.

Наряду с археологией важнейшим источником для реконструкции прошлого Океании является этнография. Как явствует из самого названия, это наука об этносах, или народах; изучает она закономерности формирования, развития и взаимодействия различных этнических общностей. Но наряду с исследованием собственно этнической специфики исторических процессов современная этнография уделяет значительное внимание теоретическим проблемам первобытного общества, а также специфической субдисциплине, имеющей дело с хозяйственно-культурной типологией человечества. В советской этнографической науке было разработано и успешно применяется учение о хозяйственно-культурных типах, выделение которых может объяснить черты сходства в культуре народов, не родственных между собой, но живущих в сходных экологических условиях. П. Беллвуд использует в своей книге концепцию, весьма близкую к теории хозяйственно-культурных типов (этим вопросам посвящена одна из глав книги).

Этнографические материалы могут быть использованы и для построения автономной хронологической шкалы для датировки явлений прошлого. Речь идет о генеалогических преданиях, фиксирующих последовательность поколений предков в пределах родственной группы. Подобные генеалогии давно уже привлекают к себе пристальное внимание этнографов. Одним из районов, где традиция устных генеалогий жива до сих пор, является Полинезия, и это предоставляет исследователям возможность сопоставить полученные таким образом хронологические выводы с данными археологической и лингвистической датировки.

Лингвистика также служит источником наших знаний о прошлом человечества, непосредственно примыкающим к анучинской триаде. Язык — один из главных признаков этнической общности, поэтому родство языков может служить надежным мерилом степени генетической близости этносов. В современной лингвистике широко используется метод лексикостатистики и тесно связанный с ним метод глоттохронологии. Последний исходит из аксиоматически принимаемого постулата, согласно которому скорость изменений в основном слое лексики во всех языках и на всех этапах истории остается неизменной. Поэтому если воспользоваться списком слов, составленным впервые М. Свадешом (или вариантами этого списка), и определить по нему процентное соотношение общей лексики в родственных языках, то появится основание для суждений об абсолютных датах расхождений между этими языками. Метод глоттохронологии (как, кстати, и радиокарбонный метод, используемый археологами) имеет среди специалистов как приверженцев, так и противников. Последние указывают, в частности, что исходный постулат глоттохронологии недоказуем и, стало быть, полученные этим методом даты могут в одинаковой мере и отражать объективную реальность, и противоречить ей. П. Беллвуд относится к числу сторонников метода глоттохронологии. Его оптимизм в отношении перспектив применения данного метода обусловлен, в частности, тем, что хронологические выкладки о времени заселения Полинезии, основанные на радиокарбонном анализе археологических находок, прекрасно согласуются с глоттохронологическими датами. Таким образом, по мнению П. Беллвуда, Полинезия оказалась прекрасной лабораторией, позволяющей оценить возможности различных методов датировки исторического процесса. Впрочем, как и во многих других вопросах, автор проявляет здесь вполне уместную сдержанность. «То, что в Полинезии глоттохронология „работает“, не доказывает, конечно, ее применимости в других ареалах, где ситуация усложнена большим числом межъязыковых заимствований».

Выше уже отмечалось, что исследовательский метод П. Беллвуда во многом близок подходу к этногенетическим исследованиям, свойственному советской этнографической науке. Но внимательный читатель, без сомнения, отметит и ряд положений, свидетельствующих о приверженности автора иной научной традиции. Достаточно указать в качестве примера хотя бы на подзаголовок книги «Юго-Восточная Азия и Океания в доисторическую эпоху». Термин «доистория» широко используется буржуазными учеными для обозначения того периода прошлого, от которого до нас не дошло письменных памятников. Соответственно и народы делятся ими на «исторические» и «доисторические» в зависимости от того, обладают они письменностью или нет. Для советской исторической науки такое деление неприемлемо: все народы в равной мере имеют свою собственную историю, простирающуюся вглубь по меньшей мере до времени формирования их этнических особенностей. Впрочем, справедливости ради следует заметить, что в данном случае употребление автором привычной для него терминологии не помешает советскому читателю правильно понять основные положения книги.

Монография «Покорение человеком Тихого океана» была опубликована несколько лет назад. За эти годы появилось немало новых данных, касающихся ряда проблем, затронутых в книге. Наиболее важные из этих новых открытий отмечаются в комментариях к тексту. Здесь же хочется обратить внимание лишь на один факт. Основываясь на широко известных ранее материалах о яншао — наиболее ранней из известных нам неолитических культур на территории Китая, — автор вместе с тем замечает: «Едва ли культура яншао, представленная в Баньпо, является древнейшей неолитической культурой Центрального Китая; возможно, в будущем ее корни будут обнаружены в этом районе в слоях с шнуровой керамикой». Когда П. Беллвуд писал эти строки, он еще не знал, что именно в это время в уезде Цысянь к северу от Хуанхэ, в ее нижнем течении, было обнаружено и раскопано поселение, относящееся к более ранней, чем яншао, неолитической культуре. В последующие годы следы этой культуры обнаружены во многих районах бассейна Хуанхэ. Не является ли это лучшим доказательством того, что настоящий ученый способен предвидеть будущее развитие науки?

Книга П. Беллвуда заканчивается его размышлениями о перспективах изучения прошлого Океании. Хочется верить, что и сам автор, и его коллеги, посвятившие свою жизнь поискам ответа на еще не решенные вопросы истории этого во многом загадочного региона, преуспеют в своих дерзаниях.

М. В. Крюков

Введение

Одним из важнейших районов развития человеческой культуры долгое время являлась обширная территория, простирающаяся от островов Юго-Восточной Азии до о-ва Пасхи. За последние 200 лет относительно доистории[1] местного населения выдвигалось множество разнообразных гипотез и теорий, нередко только затемняющих историческую картину. Данные, полученные на Азиатском материке и островах Западной Индонезии, убедительно свидетельствуют о том, что отдаленные предки человека жили здесь уже два миллиона лет. Восточные же острова Тихого океана были заселены земледельческими племенами всего лишь 1500 лет назад.

В настоящей книге дается общая картина доистории этого региона в свете современных археологических, антропологических и лингвистических открытий. Нет нужды напоминать, что читатель не найдет здесь истины в последней инстанции. Ведь современные археологические методы исследований на большей части Юго-Восточной Азии и Океании начали применяться только после второй мировой войны, а рассматриваемый регион включает примерно 25 тыс. островов (правда, населенных среди них менее 1,5 тыс.) и отличается, вероятно в течение уже многих тысячелетий, поразительной культурной и лингвистической пестротой.

Термин «доистория», используемый в книге, относится к периоду до появления письменных сообщений. В Юго-Восточной Азии древнейшие надписи, возникшие под индийским влиянием, и сообщение китайских источников об этом регионе восходят к началу нашей эры. Что касается Океании, то письменные сообщения об этих местах связаны уже с деятельностью европейцев начиная с 1521 г.

Юго-Восточная Азия и Океания

Изучаемый регион, за исключением Новой Зеландии, лежит во влажной тропической зоне. Географически он подразделяется на Юго-Восточную Азию, материковую и островною, а также Океанию, включающую Меланезию, Микронезию и Полинезию.

К материковой Юго-Восточной Азии относятся Китай[2] к югу от р. Янцзы, Таиланд, Лаос, Кампучия, Вьетнам и западная часть Малайзии. На юге Китая много всхолмлений и речных долин, территории других названных стран пересечены высокими горными хребтами, простирающимися в основном с севера на юг; между ними лежат плато и текут реки, крупнейшими из которых являются Меконг, Чао-Прайя, Салуин и Иравади. В экваториальных широтах осадки распределяются равномерно в течение всего года, но к северу от п-ова Малакка наблюдается муссонный режим: влажный летний сезон чередуется с сухим зимним. До расчистки лесов человеком в значительных масштабах здесь, должно быть, преобладали влажные вечнозеленые тропические леса с большим разнообразием растительных видов. Но в некоторых сравнительно сухих внутренних районах Юго-Восточной Азии встречаются листопадные леса и открытые саванны. Последние, видимо, возникли частично в результате палов — выжигания лесов для нужд охоты и земледелия.

К островной Юго-Восточной Азии относятся Индонезия, Филиппины и Тайвань. При всей географической дробности этой территории одна только Индонезия с огромными островами Суматра и Калимантан по площади почти равна всей материковой Юго-Восточной Азии. Индонезия занимает пятое место в мире по численности населения, составляющего более 120 млн. человек. До сих пор в точности не выяснено, из скольких островов состоят Индонезия и Филиппины, но в целом — если считать и самые мелкие — их, видимо, около 15 тыс. [163, с. 38].

Геологически острова Юго-Восточной Азии располагаются на платформе Сунда, очевидно стабильной с эпохи миоцена. Она образует основу островов Суматра, Ява, Бали, Калимантан и Палаван. По краю платформы — на юге Суматры, на Яве и на о-вах Нусатенгара — тянутся молодые вулканические горы, уходящие в море Банда. Время от времени здесь происходят крупные извержения вулканов, несущие разрушения на много миль вокруг. Но на островах с умеренным количеством осадков, таких, как Ява и Бали, вулканический пепел значительно повышает плодородие почв, а ведь именно здесь сейчас сосредоточено огромное население, живущее заливным рисоводством. Как давно заметил один голландец, в Индонезии «плотность населения зависит от почв, а последние — результат активной вулканической деятельности» [287, с. 262].

В Восточной Индонезии и на Филиппинах — между платформами Сунда и Сахул — сложная геологическая картина связана с поясом нестабильности земной коры. В третичную эпоху шельфы Сунды и Сахула не соединялись: некоторые из лежащих между ними причудливых островов типа Сулавеси и Хальмахеры возникли в результате разломов и вертикальных движений коры. Из-за значительной нестабильности в этом районе не могли образовываться крупные скопления кораллов: и действительно, на о-ве Тимор кораллы четвертичного периода встречаются на высоте 1400 м над уровнем моря. Район между двумя шельфами известен зоологам как линия Уоллеса; именно здесь, преодолев множество водных барьеров, евразийские животные встречаются с сумчатыми австралийского мира.

Островная Юго-Восточная Азия отличается жарким и влажным климатом, смягченным только особенностями рельефа. На северо-западе Филиппин и о-вах Нусатенгара наблюдается муссонный климат с ярко выраженной сезонностью; здесь, как и в Индокитае, тропические влажные леса отступают перед саванной. Районы расположенные вне экваториального пояса, особенно к северу от него, временами подвергаются разрушительному воздействию ураганов.

Океания — зона значительного географического разнообразия. На западе лежит Новая Гвинея, второй по величине остров мира. Восточнее, вплоть до о-ва Пасхи, размеры островов уменьшаются, а расстояние между ними увеличивается. Остров Пасхи расположен в 4 тыс. км от Южной Америки и в 2,5 тыс. км от о-ва Питкэрн, который до появления в Тихом океане европейцев был ближайшим к нему населенным местом.

Геологически Океания делится «андезитовой линией», которая проходит к востоку от Новой Зеландии, Тонга и Фиджи, огибает с севера Соломоновы острова, архипелаг Бисмарка и Новую Гвинею и далее восточнее острова Яп и Марианских островов поворачивает на север. Западнее этой линии располагаются острова, сложенные из вулканических, метаморфических и осадочных пород. Полоса активного вулканизма протянулась от Новой Зеландии на север через Новые Гебриды, Соломоновы острова и архипелаг Бисмарка. И даже в доисторической Новой Зеландии плодородные вулканические почвы заметно влияли на размеры народонаселения, хотя в гораздо меньшей степени, чем на Яве. К востоку от «андезитовой линии» лежат поднявшиеся со дна моря базальтовые острова, вулканы которых извергают больше лавы, чем пепла. Активные вулканы в этом районе расположены только на Гавайях. Помимо вулканических островов встречаются атоллы, которые из-за небольших. размеров и слабого развития почвенного покрова в целом являются наименее благоприятным местом для жизни людей. Маршалловы острова, насчитывающие 1156 островков, площадь каждого из которых в среднем 0,16 кв. км, а совокупная площадь 180 кв. км, — это атоллы.

К востоку от Новой Гвинеи заметно уменьшается число видов фауны и флоры. Например, на Новой Гвинее встречается более 550 видов сухопутных птиц, а на о-ве Хендерсон (вблизи о-ва Питкэрн) их всего четыре. Кроме летучих мышей, в Полинезии нет эндемичных сухопутных млекопитающих, флора тоже сильно обеднена.

На атоллах с их бедной, малоплодородной почвой могут существовать лишь немногие виды растений. Поэтому плохо пришлось бы первопоселенцам, если бы они не привёзли с собой одомашненных животных и культурные растения.

Океания, за исключением Новой Зеландии и нескольких небольших островов, как Рапа и Пасхи, лежит в тропической зоне. Количество осадков на разных островах различно. В экваториальном поясе к востоку от о-вов Гилберта они выпадают редко, а в некоторых местах Меланезии и на Каролинских островах очень обильны (до 4 тыс. мм в год). На климат оказывает влияние и рельеф местности: на высокогорных островах, расположенных в открытом океане в области пассатов, наветренная сторона отличается повышенной влажностью, а подветренная — сухостью.

Вообще же в Микронезии и Полинезии меньше природного и культурного разнообразия, чем в Меланезии и Юго-Восточной Азии. Уже давно замечено, что природная и культурная однородность, малые размеры, изоляция и короткая история заселения позволяют рассматривать их как естественные лаборатории. Мы знаем, чем и почему таитяне отличаются от маори, но плохо понимаем причины культурной дифференциации, скажем, на Новой Гвинее и Соломоновых островах.

Расы, языки, этнические группы и доистория

Многие археологи, изучающие древние культуры и цивилизации Старого Света, стараются реконструировать общества, которые не имеют прямых культурных, языковых или даже антропологических потомков в современности. Иное дело Океания, где почти всюду живут прямые потомки доисторического населения, сохраняющие свои языки, правда наполненные недавними заимствованиями, а также свои культуры и соматические черты. Особенно это касается центральных горных районов Новой Гвинеи. На территориях древних цивилизаций Юго-Восточной Азии картина, естественно, не столь ясна, поэтому специалист, изучающий доисторию, на свой страх и риск игнорирует достижения лингвистики, антропологии и этнографии. Зато с развитием современных археологических исследований он может гораздо шире привлекать данные смежных наук, не прибегая к миграционистским и иным упрощенным построениям, модным в первой половине нашего столетия.

По образованию я археолог и поэтому не извиняюсь за то, что археология в этой книге превалирует. Наряду с палеоантропологией археология имеет дело с непосредственными остатками прошлого. Лингвисты, генетики и этнографы часто высказывают полезные предположения о прошлом, но за отсутствием письменных источников эти предположения основываются на изучении современности.

Каковы современные языковые, антропологические и культурные явления? Языки Юго-Восточной Азии и Океании объединяются в несколько групп высшего порядка, называемые либо семьями, либо филами. Наиболее распространенная семья — австронезийская. Она охватывает огромный регион, включающий

Малайзию, Индонезию, Филиппины и Океанию, кроме некоторых западных областей Меланезии, прежде всего значительной части Новой Гвинеи. Австронезийские языки известны на юге Вьетнама и на Мадагаскаре. Языки материковой Юго-Восточной Азии входят в мон-кхмерскую, вьетнамскую, (тайскую-) кадайскую, мяо-яоскую, а в настоящее время и китайскую семьи, языки Новой Гвинеи и близлежащих меланезийских островов — в папуасскую, или неавстронезийскую, семью.

По антропологическому признаку регион делится иначе. Меланезия, так же как и Австралия, заселена австралоидами, которые окружены монголоидами, хотя границы между ними и нечеткие. Ареал монголоидов протянулся от Юго-Восточной Азии до Полинезии. Ясно, что языковые и антропологические показатели выделенных здесь крупных группировок не совпадают.

Гораздо труднее классифицировать многочисленные общества, имеющие различные социальные обычаи и материальную культуру. Большинство доисторических обществ в изучаемом регионе были невелики по размеру, основывались на родственных связях и были довольно консервативными. Системы родства отличались значительной вариативностью, и, хотя материальная культура позволяет выделять такие крупные области, как Индонезия, Меланезия и Полинезия, я воздержусь от доказательств этого. Вместе с тем сложность политической организации в Полинезии в доколониальный период позволяет говорить о «полуцивилизации». Следует учитывать также, что большинство этнических групп, т. е. групп, сознающих свое единство, определяет себя в основном по языку. Надо иметь в виду и то, что антропологические типы, языки и культуры не обнаруживают четких связей друг с другом.

Я останавливаюсь на этом потому, что первые главы книги посвящены антропологии, языкам и культурам, рассматриваемым вне связи с археологией. Каждая из этих глав дает какую-то информацию о прошлом, но связать все эти данные в единое целое нет возможности. Антропологи делят расы на группы разного иерархического порядка; предметом их исследования является и индивид, который представляет собой уникальное сочетание генов. Лингвисты также подразделяют языковые семьи на группы, довольно дробные, вплоть до диалекта. Этнографы начиная с племени доходят до общин, семей и даже отдельных людей. Для всех этих дисциплин весьма остро стоит проблема таксономических границ: антропологи имеют дело с клинальной изменчивостью, лингвисты — с диалектными цепями, этнографы — с культурными градациями. Для установления резких границ обычно требуются или длительная изоляция, или такие процессы, как завоевание и экспансия, приводящие к соприкосновению несходных явлений. Когда этого нет, антропологические, языковые и культурные показатели сложнейшим образом переплетаются. В некоторых районах Океании, отличающихся Географической дробностью, подобные проблемы не возникают. Именно вследствие изоляции сложилась языковая, антропологическая и культурная однородность полинезийцев, которые являются потомками небольшой группы пришельцев, застрявших в географическом тупике, но и здесь трехтысячелетнее развитие привело к вариативности. Тем не менее отдельные примеры можно использовать, по крайней мере теоретически, для изучения темпов дифференциации языков и культур, когда известны время и место общего происхождения и длительность последующей изоляции. Правда, при этом из-за воздействия особенностей природной среды и целого ряда случайных факторов на указанные процессы результаты исследования не всегда могут быть достаточно надежны.

Главное внимание в данной работе уделено следующим проблемам: характеру заселения Восточной Азии и Западной Индонезии в древнейший период человеческой истории, начавшийся 2 млн. лет назад, и проникновению австралоидов через водный рубеж в Новую Гвинею и Австралию 40 тыс. лет назад (глава II); происхождению земледелия в Юго-Восточной Азии и последующему развитию обществ в периоды неолита и раннего металла до начала индийского и китайского влияния — 10—2 тыс. лет назад (главы V, VI, VII); доистории отдельных областей Океании: Меланезии (глава VIII), Микронезии (глава IX), Полинезии (глава X), а также Новой Зеландии (глава XI).

Глава I

Население Юго-Восточной Азии и Океании в прошлом и настоящем

В Юго-Восточной Азии и Океании обитают чрезвычайно разнообразные человеческие популяции. Даже невооруженным глазом видно, что эта вариативность, по крайней мере частично, отражает как довольно сложные миграционные процессы, так и действие генетического дрейфа, а также естественного отбора в небольших изолированных группах на протяжении длительного времени. Рассмотрим некоторые из этих процессов вначале путем сравнительного изучения современных популяций, а затем по палеоантропологическим данным.

Установить хронологию развития физического типа человека гораздо сложнее, нежели хронологию языковых процессов или археологических комплексов. Человек сложнее, чем отдельные виды его деятельности и создаваемые им предметы. Человеческие расы — один из наиболее трудных объектов изучения. Расы нельзя рассматривать как замкнутые общности. Вид человека в целом представляет собой непрерывный ряд с узлами вариативности. Поэтому определение расы всегда оказывается абстрактным или идеализированным. При этом значительные группы неизбежно попадают в широкую промежуточную зону с неопределенными границами.

Не пускаясь в пространные теоретические рассуждения, остановимся лишь на некоторых моментах, которые следует иметь в виду. Расы существуют лишь постольку, поскольку относительно изолированные географические популяции в течение десятков или даже сотен тысяч лет являются носителями определенных наборов генов. Однако в связи с крайней сложностью генетических кодов человека пройдет еще несколько десятилетий, прежде чем расы можно будет полностью описать статистическими методами. Пока что генетики способны выявлять только простейшие генетические черты вроде групп крови, которые связаны лишь с одним или несколькими генами. Но частотность таких черт настолько неустойчива, что они имеют ограниченную ценность для расовой таксономии. Такие более важные фенотипические черты, как рост, цвет кожи, особенности строения лица, которые определяются многими генами и подвержены воздействию природного окружения, современная генетика еще не в состоянии учитывать. В идеале расовая таксономия, обладающая филогенетической надежностью, должна опираться на частотность всех генов в пределах человеческих популяций. Но это — недостижимая цель.

На современном уровне науки использование антропологических данных для реконструкции доистории Юго-Восточной Азии и Океании должно вестись с большой осторожностью. Однако есть основания и для оптимизма, о чем речь пойдет ниже.

Современное население Юго-Восточной Азии и Океании

Большие расы, часто фигурирующие в антропологической литературе, были вычленены только по фенотипическим чертам: форме волос, цвету кожи, форме носа и т. д. Это дало основание многим авторам утверждать, что в Океании — две или несколько больших рас. Например, Р. Бьясутти пишет о двух больших расах: австралоидной и монголоидной. Австралоидная состоит из двух ветвей: австралийской (австралийцы, тасманийцы, новокаледонцы) и папуасской (основное население Меланезии). Монголоиды, утверждает Р. Бьясутти, широко распространены в Восточной Азии, а в Тихоокеанском регионе они представлены индонезийцами. Микронезийцы и полинезийцы объединяются в гибридную полинезийскую расу, происходящую, по Бьясутти, от кавказоидов и ранних монголоидов [121, т. 1, гл. 10].

К. Кун также склонен различать две большие расы австралоидов и монголоидов. К первым он относит вымерших тасманийцев, аборигенов Австралии, меланезийцев (которые во многих случаях обменивались генами с монголоидами), негритосов Филиппин, семангов Малаккского полуострова и андаманцев. Монголоиды, по его мнению, представлены полинезийцами, микронезийцами и индонезийцами, хотя все эти группы в прошлом до некоторой степени смешивались с австралоидами [279, гл. 9, 10; 280, гл. 6].

По некоторым вопросам, в частности о том, куда отнести полинезийцев и новокаледонцев, взгляды Куна и Бьясутти расходятся. Однако помимо этих точек зрения есть много других. Я придерживаюсь в основном концепции Куна, так как различение двух основных рас, австралоидной и монголоидной, при учете клинальной изменчивости хорошо соотносится с современными данными лингвистики и археологии.

Австралоидное население

Низкорослые группы. К низкорослому австралоидному населению относятся негритосы Андаманских островов, Филиппин, семанги центральной части Малаккского полуострова и пигмеи внутренних горных районов Новой Гвинеи. На Андаманах, на Малаккском полуострове и на Филиппинах они фенотипически четко отделяются от соседних монголоидов и представляют древнейшее население, избежавшее смешения благодаря особой географической ситуации. Зато на Новой Гвинее, где не было крупных миграций монголоидов, пигмеи смешивались с окружающим более рослым австралоидным населением.

Семанги, андаманцы и филиппинские негритосы в основном не занимаются земледелием. Последние живут в отдельных районах на о-вах Лусон, Панай, Негрос и на северо-востоке Минданао. Средний рост мужчин у них достигает 147 см, цвет кожи варьирует от темно-коричневого до почти черного. Они имеют курчавые волосы, а по чертам лица напоминают австралийских аборигенов. На Новой Гвинее пигмеи, подобно своим более рослым соседям, занимаются земледелием и физически, генетически и культурно не отличаются резко от окружающих папуасов. Не все пигмеи низкорослы. В различных группах средний рост колеблется от менее 150 до 157 см. Выделение группы «пигмеев» проводилось вообще довольно произвольно, так как по росту нельзя определить сколько-нибудь четкой границы между пигмеями и папуасами обычного роста. Кое-где локальные границы такого рода есть: например, пигмеи, населяющие район оз. Паниаи в Ириан-Джая, заметно ниже своих соседей. Но такая ситуация могла быть плодом локальных миграций, нарушивших прежнюю непрерывность.

Эти низкорослые группы ставят перед антропологами одну из наиболее обескураживающих филогенетических проблем. Существовала когда-либо в древности непрерывность негритосского типа от Африки до Юго-Восточной Азии, которая позже была нарушена, или же низкорослые группы возникли в нескольких местах независимо? Некоторые антропологи придерживаются второй точки зрения на том основании, что в горных тропических лесах, бедных пищей, небольшие размеры тела способствовали выживаемости [148, ч. 142; 498; 754], другие авторы объясняют подобное явление локальной мутацией [508; 128]. Дж. Бердселл склонен видеть филогенетические связи между низкорослыми группами Юго-Восточной Азии, Новой Гвинеи, Австралии и Африки [129, с. 498]. Андаманцы с их курчавыми волосами и ярко выраженной женской стеатопигией могли быть прямо связаны с Африкой, входя в непрерывный ареал, который когда-то включал, видимо, Индию. Что же касается других популяций, то большего внимания заслуживает гипотеза об их независимом возникновении.

Горцы Новой Гвинеи в церемониальном одеянии. Племя кере (провинция Чимбу)

Так, пигмеи Новой Гвинеи представляются крайним выражением локальной вариативности показателей роста, хотя брахикефалия встречается у них чаще, чем у их более высоких соседей. Во внутренних районах Новой Британии, Бугенвиля, Эспириту-Санто и Малекулы также встречаются малорослые популяции, но, так как последние два острова были заселены не более пяти тысяч лет назад, кажется правдоподобным, что малорослость возникла в Меланезии независимо и, видимо, очень быстро. Если заселение здесь началось с небольшой австралоидной группы, то пересеченная местность и бедность внутренних лесов белковой пищей могли послужить основными факторами, способствовавшими развитию малорослости. На Филиппинском архипелаге и Малаккском полуострове действовали те же факторы, и негритосы там сохранились лишь в отдаленных районах, тогда как более высокорослое австралоидное население, когда-то, возможно, их окружавшее, было поглощено прибывшими позднее монголоидами.

Меланезийцы. Фенотипически меланезийцы очень разнообразны, что соответствует их различному филогенезу. Они занимают всю Меланезию (за исключением ряда островков, заселенных полинезийцами) и некоторые острова Восточной Индонезии. Пигмеи Новой Гвинеи, о которых говорилось выше, тоже относятся к меланезийцам.

Кожа меланезийцев темного цвета (это результат, видимо, естественного отбора в жарком влажном климате на протяжении длительного времени), разных оттенков — от светлого до очень темного, а на архипелаге Бисмарка и Соломоновых островах встречаются даже красноватые оттенки. Волосы обычно черные или коричневые, у пигмеев Новой Гвинеи они сильно курчавые, а у населения других островов Меланезии — менее курчавые и более волнистые. Рост сильно варьирует: от 160 см на западе до 170 см — полинезийской нормы — на Фиджи, Новой Каледонии и Новых Гебридах. На западе отмечается тенденция к долихокефалии, но для фиджийцев и, что интересно, для некоторых низкорослых популяций более типичны мезо- и брахикефалия, характерные для полинезийцев. Такие черты, свойственные монголоидам, как лопатообразные верхние резцы и эпикантус, встречаются относительно редко.

Обитатели Нагорий Новой Гвинеи являются, видимо, самыми прямыми потомками австралоидных первопоселенцев в Западной Меланезии. Они, как уже говорилось, отличаются высоким переносьем. Возможно, в этом проявилась адаптация к холодному горному воздуху, так как удлинение носовых проходов позволяло лучше согревать вдыхаемый воздух. Меланезийцы побережья Новой Гвинеи и других островов обычно темнее и выше ростом, чем жители Нагорий, и имеют резкие черты лица. Однако никто еще не доказал наличия сколько-нибудь распространенных фенотипических расхождений между австронезийцами и носителями папуасских языков в Меланезии. Высокая частота межэтнических браков исключает сохранение таких различий. Правда, несколько случаев резких расхождений все же было выявлено: еще в 1876 г. английский миссионер У. Гилл отметил, что австронезийцы (миссионер назвал их малайцами), которых он посетил на юго-востоке Новой Гвинеи, имели более светлую кожу, чем папуасы, обитавшие западнее, в дельте р. Флай [523, с. 230]. Так как некоторые из австронезийцев, появившихся в Меланезии 4 тыс. лет назад, в значительной степени сохраняли монголоидность, нетрудно найти историческое объяснение наблюдениям Гилла.

Новокаледонцы и фиджийцы имеют своеобразные антропологические черты: первые из-за фенотипического сходства с австралийскими аборигенами, вторые в силу своего промежуточного положения между меланезийцами и полинезийцами [753]. Изучение фиджийцев, проведенное Н. Гейблом, показало, что во внутренних районах Вити-Леву обитают низкорослые темнокожие люди, ближе всего стоящие к живущим западнее меланезийцам, а прибрежное население Вити-Леву выше ростом и тяготеет к полинезийскому фенотипу [497]. Жители о-вов Лау на юго-востоке Фиджи частично на самом деле являются полинезийцами в результате браков с поселенцами, прибывшими с о-вов Тонга еще в доисторическую эпоху. Однако остальные фиджийцы все же отличаются от полинезийцев и более темной кожей, и тем, что среди них чаще встречается курчавость, и некоторыми иными чертами. Другие группы полинезийского типа обнаружены на о-ве Танна на юге Новых Гебрид и на юге Новой Каледонии.

Монголоидное население

Индонезия. История антропологических типов Индонезии, несомненно, очень сложна вследствие значительной древности заселения человеком западной ее части и прилива на протяжении последних 2 тыс. лет индийских, китайских, арабских и европейских генов. Однако появление нового населения существенно не нарушало древней картины — клинальной изменчивости от монголоидного типа на западе до меланезийского на востоке. Резких границ в этом ареале, современный облик которого сложился в основном примерно 2 тыс. лет назад, не наблюдается.

Население Явы, Суматры и Калимантана преимущественно монголоидное, среднего роста, с желто-коричневой или коричневой кожей и прямыми черными волосами. В старой литературе они назывались «дейтеро-малайцами». Предполагалось, что их появлению здесь предшествовала миграция «протомалайцев», фенотип которых сохранили бонтоки и ифугао Северного Лусона, пунаны внутреннего Калимантана, кубу Центральной Суматры, батаки Северной Суматры, тенгары Восточной Явы, тоала и тораджа Сулавеси и некоторые народы о-ва Ниас, западной части о-ва Суматра, западной части о-ва Флорес. Фенотипически эти группы сохранили больше австралоидных черт, в частности темнокожесть и курчавость. Указывалось также, что на западе Тимора, западе Сумбы, в центральных районах Флореса и на юге Сулавеси прослеживаются основные черты негритосского фенотипа [789]. Вполне возможно, что эти группы являются воспоминанием о ранней стадии прилива генов из преимущественно монголоидной материковой Азии в преимущественно австралоидный островной мир, но это еще не подтверждает реальности двух отдельных «малайских» миграций. Более вероятно, что движение населения было непрерывным, причем возникновение на западе «дейтеро-малайского» фенотипа могло быть результатом участившихся морских плаваний в период существования индианизированных государств, начиная с середины I тысячелетия н. э.

Проще говоря, индонезийская ситуация сводится к тому, что преобладающий на западе монголоидный фенотип постепенно исчезает в районе линии Уоллеса. На Молукках и на востоке о-вов Нусатенггара преобладает население, являющееся, безусловно, частью меланезийского антропологического и культурного мира. Эта картина хорошо увязывается с культурной историей Индонезии, и, видимо, теперь можно отказаться от старых теорий о миграциях веддоидов и кавказоидов. Картина достаточно хорошо объясняется расселением монголоидов в австралоидном ареале, учитывая значительную вариативность внутри каждой из этих групп. Конечно, ситуация таким образом искусственно упрощается: термины «австралоиды» и «монголоиды» идеализируют картину, так как Юго-Восточная Азия могла служить зоной клинальной изменчивости между этими идеальными типами в течение нескольких тысяч лет.

Полинезия. По сравнению с меланезийцами полинезийцы — весьма гомогенная раса с наибольшей вариативностью на западе, где особенно чувствовался прилив генов с Фиджи. К сожалению, полинезийские группы очень невелики по размерам. За последние 200 лет большинство из них контактировало с европейцами, межэтнические браки привели к значительным модификациям первоначального фенотипа. До появления европейцев местное население составляло здесь около 300–400 тыс. человек. Но впоследствии, главным образом из-за завезенных болезней, его размеры значительно уменьшились. Проникновение европейских генов в сократившийся полинезийский генофонд делает затруднительными обобщения, основанные на данных XX в.

В целом полинезийцы отличаются высоким ростом: рост мужчин составляет в среднем 169–173 см. Кожа у них светлее, чем у большинства меланезийцев, а брахикефалия и прямые или волнистые волосы встречаются значительно чаще. С монголоидами их сближают неразвитость третичного волосяного покрова и распространенность лопатообразных резцов и эпикантуса [750; 280, с. 182].

Европейские первооткрыватели Полинезии часто отмечали в своих журналах наличие отдельных людей со светлой кожей или рыжими волосами. С тех пор и распространилась теория о кавказоидных элементах в полинезийском фенотипе, хотя она никогда не была научно обоснована. Теперь установлено, что светлая кожа и рыжие или светлые волосы нередко встречаются у австралоидов Австралии и Новой Гвинеи. Современные полинезийцы практически имеют черты и монголоидного, и меланезийского австралоидного фенотипа, причем первые как будто преобладают. Сейчас на некоторых отдаленных островах Полинезии можно встретить множество антропологических типов, занимающих промежуточное положение между этими двумя.

Микронезия. Микронезийцы в основном также относятся к монголоидному фенотипу. Но в некоторых районах, особенно на о-вах Палау, Каролинских и Маршалловых островах, наблюдался прилив меланезийских генов. Недавнее исследование фенотипических черт, проведенное У. Хауэллсом с применением ЭВМ, выявило, что микронезийцы более сходны с меланезийцами, чем с полинезийцами [753; 754]. Но это — довольно неожиданный вывод, который даже сам Хауэлле принимает, видимо, с неохотой. В целом микронезийцы ниже полинезийцев ростом, у них чаще встречается мезокефалия, но по другим показателям они мало отличаются. Вообще, население Микронезии очень разнообразно, и, как будет показано ниже, в отличие от полинезийцев микронезийцы не обязательно имели единое происхождение.

Микронезиец с о-ва Трук. Фото начала XX в. Украшения, подвешенные к мочкам ушей, весят по 230 г каждое. Белые кольца сделаны из раковин, черные — из скорлупы кокосового ореха. На шее ожерелье из зубов свиней или собак той.

Генетическое изучение океанийцев

Географически австралоиды и монголоиды располагаются по соседству и в то же время относительно изолированы от населения, обитающего к западу от Гималаев. Поэтому они имеют ряд общих генетических черт: отсутствие гена А2 в группах крови системы АВО (кроме некоторых мутантов недавнего времени на Новой Гвинее) [1254, с. 647], отсутствие или редкость резус-генов R^0 и r, высокую частотность резуса R^1. Недавнее изучение с помощью ЭВМ [213, с. И, 212] также показало, что по группам крови австралоиды и монголоиды ближе всего именно друг к другу, а не к другим расам. Но выявление генетических различий по группам крови само по себе еще не исключает вероятности древних филогенетических связей, например, между австралоидами и африканскими негроидами, так как теоретически естественный отбор может за короткое время породить существенные различия.

Если сопоставить отдельные океанийские популяции на уровне географических рас, то выявится ряд существенных сходств и различий. Группы крови В и S у коренных жителей Австралии отсутствуют, но на побережье зал. Карпентария встречается население с группой В, которое в недавнем прошлом, видимо, контактировало с индонезийскими торговцами или меланезийцами [810, с. 336, 254]. Обе группы имеются у населения Новой Гвинеи, но у некоторых горных популяций группы S нет. Она также отсутствует или редка у байнингов и их соседей на п-ове Газель на Новой Британии [810]. В Австралии и на Новой Гвинее есть некоторые общие генетические черты, отсутствующие, однако, в других местах Океании [809, с. 212; 786]. Так, ген n очень часто встречается в Австралии и на юге Новой Гвинеи в группах крови системы MNS. Если вслед за Куном включить население Новой Гвинеи и австралийцев в единый австралоидный подвид, то обе группы будут иметь в значительной степени единое происхождение. Р. Керк, проанализировав соотношение различных генетических систем, выявленных по крови, пришел к выводу, что австралийские аборигены более всего родственны населению Новой Гвинеи, причем даже в большей степени, чем айнам Японии или бушменам Африки [810]. Конечно, между ними наблюдаются и различия, ведь Австралия и Новая Гвинея находились в изоляции друг от друга в течение почти 10 тыс. лет.

Вместе с тем антропологическая вариативность на Новой Гвинее не может объясняться близким родством с Австралией, помноженным на изоляцию. За последние 5 тыс. лет здесь появились новые люди, говорившие на австронезийских языках; некоторые генетики попытались выяснить, нет ли общих генетических различий между папуасами, поселившимися здесь ранее, и австронезийцами. Интересные различия, в частности некоторых гамма-глобулинов (Гм) в крови, были отмечены в долине р. Маркхэм [520; 522; 1184]: местные австронезийцы оказались ближе всего к некоторым монголоидам Юго-Восточной Азии. Недавно обнаружено, что различие состава Гм отличает в целом австронезийцев от папуасов на Новой Гвинее, хотя, как и следовало ожидать, эта картина не является четкой из-за обмена генами. На Бугенвиле указанные различия вообще не прослежены [307, 305], а различия между австронезийцами и папуасами на Новой Гвинее не подтверждены данными по другим изосерологическим системам [67]. И все же это может быть одним из аргументов в пользу лингвистической гипотезы о различном происхождении австронезийских и папуасских языков, а в конечном счете их носителей, хотя сосуществование последних на Новой Гвинее в течение более 5 тыс. лет в значительной степени видоизменило первоначальную картину генетических различий.

В настоящее время генетики ведут широкие исследования в Австралии и Меланезии, но результаты их сходны с вышеуказанными. Меньше известно об Индонезии, Микронезии и Полинезии. Единственная сводка данных по группам крови и генным частотам в этих трех районах принадлежит Р. Симмонсу, который ставил своей целью выяснение происхождения полинезийцев. Он пришел к следующим выводам о серологическом сходстве различных этнических групп с полинезийцами: у американских индейцев нет В, высокий М, высокий R^2, средний Fya (группа крови Даффи); у австралийцев нет В, высокий А; у индонезийцев высокий М, у меланезийцев, микронезийцев и айнов никакого сходства с полинезийцами не обнаружено.

Эти выводы интересны тем, что указывают на серологическое сходство полинезийцев с обитателями Австралии и Америки, которые, как считают многие исследователи, не играли большой роли в заселении Полинезии. Данные, полученные Р. Симмонсом, показывают, что средняя частота генов в крупных популяциях не обязательно отражает реальное филогенетическое родство между ними; и действительно, рассматриваемые популяции отличаются значительным внутренним разнообразием. Симмонс полностью это сознавал. Он, как и другие генетики, учитывал также роль естественного отбора и генетического дрейфа в таких районах, как Океания, а это может вести к быстрому изменению генных частот. Полинезийцы, по мнению Р. Симмонса, могли происходить от единой по набору генов популяции, отдельные генетические черты которой и сейчас сохраняются на Тонга, Самоа, в Индонезии и Америке. В этом есть большая доля истины, но сам Симмонс продолжает сомневаться. «Я думаю, что колебания в процентном соотношении различных физиологических показателей, — пишет он, — свидетельствуют о том, что невозможно сравнивать какой-либо компонент одной расовой группы с компонентом другой, находящейся за тысячи миль от нее. Если ключ — в частотности генов, то лишь потомство даст этому доказательства» [1252]. Осторожность Симмонса объясняется тем, что знания о влиянии различных эволюционных процессов на генную частотность постоянно возрастают.

Эволюционные процессы в Океании

Выше уже говорилось, что у каждой из основных рас в Океании есть свои генетические особенности, которые отличают ее от других. То же относится и к менее крупным группам. Действительно, у населения двух поселений в рамках единой культуры также можно обнаружить существенные генетические различия. Эти различия в генетической картине возникают вследствие таких процессов, как мутация, естественный отбор, перелив генов и генетический дрейф. Мутация действует в основном на индивидуальном уровне, поэтому здесь она рассматриваться не будет. Но действие остальных факторов обнаруживается при изучении целых групп, особенно небольших изолированных популяций на островах Океании.

Население Океании, и особенно Западной Меланезии, представляет значительный интерес из-за небольших размеров популяций и их относительной изоляции. Если определять генетический изолят как минимальную воспроизводящую себя группу, внутри которой заключается более 50 % браков [894], то на Новой Гвинее и в Австралии генетические изоляты часто могут насчитывать не более 100 человек. Изоляты такой величины в особенности чувствительны к воздействию случайного генетического дрейфа и переселения. А ведь именно в подобной обстановке человек, видимо, развивался на протяжении большей части доистории. Многочисленные исследования в Океании, в частности в Меланезии, позволили выявить некоторые особенности отмеченных эволюционных процессов.

Естественный отбор, клинальная изменчивость и перелив генов

Естественный отбор является главным закономерно направленным процессом, связанным с эволюцией. Он осуществляется через различия в характере воспроизводства при постоянной генетической вариативности в человеческой популяции. Новые генетические черты или комбинация черт, которыми наделен человек высоких производительных способностей, имеют больше шансов сохраниться, чем черты, которыми обладает человек меньших производительных способностей. Действие естественного отбора может фиксироваться по цвету кожи, росту и форме волос и другим показателям, которые подвержены адаптивным изменениям в различной природной среде.

Результатом естественного отбора является, например, темный цвет кожи меланезийцев: за долгое время они, видимо, таким способом приспособились к условиям жаркой и влажной среды. Концентрация меланина в эпидермисе способствует поглощению вредного ультрафиолетового излучения, и, по-видимому, высокая способность темнокожего населения поглощать инфракрасное излучение защищает его, когда температура влажного тропического воздуха падает довольно низко [280, с. 229–235]. Это одно из возможных объяснений. Другое, предложенное У. Лумисом, заключается в том, что цвет кожи связан с необходимостью синтезировать витамин D под воздействием солнечных лучей, причем в этом смысле светлая кожа дает преимущества в высоких широтах, а в тропиках наблюдается обратное явление [905]. Примером естественного отбора служит невысокий рост людей, обитающих в некоторых тропических лесных районах, например негритосов, о которых говорилось выше. Еще один пример — появление отклоняющегося от нормы строения гемоглобина в малярийных районах Африки, Юго-Восточной Азии и Новой Гвинеи [306; 809; 810].

Естественный отбор сказывается и на группах крови, так как во многих случаях они демонстрируют клинальную изменчивость в зависимости от географической ситуации [129]. Эта изменчивость может быть связана с особенностями отбора в различных природных зонах. Один лишь генетический дрейф вряд ли создаст такую правильную картину изменчивости. Сейчас эту изменчивость трудно объяснить, она, возможно, следствие совместного действия естественного отбора и перелива генов в результате брачных отношений. Несмотря на определенную генетическую гетерогенность на Новой Гвинее, в некоторых районах острова отмечается клинальная изменчивость [926; 1028], хотя ее значение в истории местного населения еще неясно.

Видимо, наиболее интересные явления, связанные с клинальной изменчивостью в Океании, встречаются вдоль линии, которая проходит от Новой Гвинеи через Соломоновы острова, Новые Гебриды, Новую Каледонию, Фиджи, Тонга до Новой Зеландии. Соотношение разных генов вдоль этой линии видоизменяется постепенно, хотя в некоторых местах это происходит довольно резко. Частотность гена А постепенно нарастает, а В падает; М и R^2 нарастают, a R^1 падает. Интересен вывод, который сделали на основании этих данных Р. Симмонс и Д. Гайдусек: «Правомерно говорить о том, что между меланезийцами Новой Гвинеи и полинезийцами (маори) Новой Зеландии местное население Соломоновых островов, Новых Гебрид, Новой Каледонии, Фиджи и Тонга может быть размещено в зависимости от соотношения разных генов в указанном порядке, и каждая промежуточная группа обладает смешанной в различных пропорциях меланезийско-полинезийской кровью» [1258, с. 170].

Эта ситуация могла возникнуть благодаря естественному отбору и переливу генов, сгладивших и сглаживающих различия между двумя первоначально резко отличавшимися друг от друга группами — австралоидами Западной Меланезии и частично монголоидными первопоселенцами Восточной Меланезии и Полинезии, появившимися позднее.

Генетический дрейф и генетические дистанции

Беспорядочный генетический дрейф встречается во всех человеческих популяциях, вследствие чего из поколения в поколение происходят ненаправленные колебания генных частот [506]. В Океании беспорядочный дрейф этого типа мог повлечь существенные различия в генных частотах между изолированными, но родственными популяциями, хотя этот эффект мог быть частично сглажен естественным отбором, который в этих обстоятельствах играет нивелирующую роль.

Однако в последнее время антропологов-океанистов заинтересовал особый тип генетического дрейфа, который не является случайным и способен привести к значительной генетической вариативности среди первопоселенцев. Это — эффект первопоселения [356, с. 71; 1021, с. 5], который наблюдается в тех случаях, когда изолированная популяция раскалывается и одна ее часть продвигается на новую территорию, где становится тоже изолятом. Основатели новой группы обладают лишь частью набора генных частот, свойственного первичной популяции. Эффект первопоселения, несомненно, был фактором, вызвавшим генетические различия между океанийскими популяциями. Более того, первопоселенцы могут быть родственниками, и если среди них мало женщин либо мужчин, то лишь немногие лица в состоянии сделать непропорционально высокий вклад в генетический набор, который унаследует следующее поколение. В Венесуэле с распространением мелких изолированных групп первопоселенцев этот механизм мог вызвать к жизни новую генетическую картину [214]. Аналогичный процесс, несомненно, сыграл большую роль в Океании.

Открытие явления генетического дрейфа делает уязвимыми теории, основанные на том, что суммарным сравнением генных частот в крупных популяциях будто бы можно автоматически определить филогенетические связи. Как уже говорилось, Симмонс отметил это для Полинезии. Например, полное отсутствие группы крови В в Полинезии и Южной Америке скорее всего отражает независимый генетический дрейф и естественный отбор, а не происхождение полинезийцев [1257].

Появление этих новых данных заставило генетиков отказаться от общих сравнений генных частот между крупными популяциями в пользу детального анализа генных частот в гораздо более мелких группах, поселках и хуторах. Это дало неожиданные результаты.

Было установлено, что у меланезийцев и южноамериканских индейцев даже в соседних поселениях, жители которых имели общее происхождение, встречались генные частоты, статистически существенно различные [1257; 521; 522; 360; 489; 490], так что оба поселения никак нельзя было считать репрезентативными для общей популяции. Причины этой вариативности, видимо, связаны с генетическим дрейфом и особенностями брачной картины, которые влияли на характер прилива генов в популяцию [1036; 1253]. Конечно, подобная дивергенция не обязательно проявлялась в таких особенностях, наследуемых полигенетически, как цвет кожи или форма волос. Однако сейчас анализ генных частот применяется для изучения более простых наследуемых черт, которые, к сожалению, весьма подвержены действию времени и пространственной вариативности. Во всяком случае, сложность для антропологов заключается в том, что сходства или различия в генных частотах не могут использоваться в качестве прямых указателей на исторические взаимоотношения между популяциями.

Пессимист пришел бы к заключению, что вопрос исчерпан и гены не дают необходимой для историков информации. Однако именно здесь-то и могут помочь ЭВМ. Анализируя одновременно многочисленные данные, они иногда устанавливают связи, на которые исследователи могут не обратить внимания. Чтобы выяснить, применимы ли генетические дистанции для исторических построений, многие антропологи проверяли соответствие коэффициентов генетических дистанций языковым и культурным различиям между небольшими популяциями. Многие из этих экспериментов оказались не особенно успешными, но недавно Дж. Фридлендер и его коллеги обнаружили на о-ве Бугенвиль интересное явление [489; 752]. Похоже, что здесь генетическая вариативность частично все же соотносится с географическими, языковыми и миграционными различиями. Одна из проблем, возникающих в ходе таких исследований, заключается в том, что сложность данных затрудняет понимание исторического значения выявленных связей. Экспериментальные математические методы, входящие теперь в употребление, кажутся многообещающими.

В частности, анализ генетических дистанций в Нагорьях Новой Гвинеи, проведенный недавно П. Бутом и X. Тейлором, показывает, что такого рода информация может применяться для установления примерной давности разделения родственных групп, подобно глоттохронологии в лингвистике [139; 896; 895]. Возможности этого подхода видны на примере изучения П. Синнетом и его коллегами семи родов, входящих во фратрию мурапин языковой группы энга в Западном Нагорье Папуа-Новой Гвинеи [1261]. Эти семь родов сохранили генеалогическую информацию об их общем происхождении от единой группы, существовавшей шесть-семь поколений назад. На основе устных преданий была воссоздана генеалогия. Затем был проделан математический многомерный анализ 12 генетических систем, и на его основе также

было построено эволюционное древо. В итоге обнаружилось удивительное совпадение между двумя независимыми построениями.

Эти эксперименты многообещающи, однако следует помнить, что не все антропологи считают анализ генетических дистанций достаточно обоснованным [129].

Что же дали нам генетические данные для изучения океанийской доистории? Выше были проведены доказательства длительной изоляции Австралии и вероятных древних связей между австралийцами и папуасами. Имеются, вероятно, значительные генетические различия между австронезийцами и папуасами Новой Гвинеи, но сейчас они сглажены сложной клинальной изменчивостью. То же можно сказать и о различиях, некогда существовавших между пришельцами — предками полинезийцев и автохтонными меланезийскими австралоидами. Генетический дрейф и естественный отбор сильно затрудняют изучение древних миграций на основе одних только генетических данных, но исследование этих процессов у ныне живущего населения способно многое сказать о человеческой эволюции и о том, как могут резко различные наборы генов происходить от единой первичной популяции. Несмотря на многообещающее начало изучения генетических дистанций, историческая картина остается все же фрагментарной, и ее следует дополнить исследованием палеоантропологических материалов.

Находки останков доисторических людей в Юго-Восточной Азии и Океании

Человек — единственный живой представитель семейства гоминид, так как человекообразные обезьяны относятся уже к другому семейству — понгид. Происхождение гоминид может быть прослежено от обезьяноподобного вида рамапитека (жившего 14 млн. лет назад), фрагменты челюстей которого найдены в Восточной Африке и на северо-западе Индии [1102; 129, с. 209]. Около 6 млн. лет назад в Южной и Восточной Африке появились представители рода австралопитековых. По-видимому, первые группы рода Homo, начавшие изготавливать орудия, происходили от одной из его ветвей. Точный ход эволюции человеческих предков в этот период еще неясен, но в Восточной Африке были найдены ранние останки гоминид, живших там около 2 млн. лет назад. А вместе с ними появились и первые грубые галечные орудия. Некоторые авторы называют этих самых ранних гоминид, изготовлявших орудия, Homo habilis. 1,5 млн. лет назад Homo habilis эволюционировали в Homo erectus, мозг которых был большего размера. К последним относятся самые ранние из ископаемых людей на Яве и в Китае, останки которых впервые были найдены в 1890 г.

В этом кратком обзоре важны два момента. Во-первых, поскольку древнейшие стадии человеческой эволюции зафиксированы лишь в Африке, она и представляется прародиной; откуда около 2 млн. лет назад человек начал расселяться в Азии. Разумеется, будущие открытия могут привести к пересмотру этой интерпретации, особенно если на Яве и в Китае будут встречены останки Homo habilis. Во-вторых, теперь уже общеизвестно, что обезьяны могут делать и в определенных условиях делают орудия, но человек на протяжении 2 млн. лет усложнял изготовление орудий. Ни одна обезьяна в диком состоянии не обработает даже галечное орудие (хотя в лабораторных условиях она способна на это), и африканский Homo habilis был, видимо, первым, кто перешагнул этот критический рубеж.

На Яве наиболее ранние гоминиды были найдены вместе с фауной джетис, относящейся к верхнему плиоцену или нижнему плейстоцену. Слой, в котором залегали фауна и останки гоминид, сформировался 3–1 млн. лет назад, но более точная их датировка неясна [819; 767]. Древнейшей находкой, возраст которой более 1,5 млн. лет, является череп ребенка из Моджокерто на Восточной Яве, отнесенный к виду Homo erectus. К несколько более позднему времени относятся три (а возможно, и четыре) обломка нижней челюсти особи с массивными челюстями, которую вначале назвали мегантроп яванский. Эти обломки были обнаружены на Центральной Яве, в Сангиране, причем по крайней мере один из них относится к верхней части слоя с фауной джетис Находка мегантропа усложняет проблему классификации.

Эволюция рода Homo происходила, видимо, без резких скачков. Это значит, что границы между Homo habilis и Homo erectus, а также между Homo erectus и Homo sapiens определяются больше договоренностью между специалистами, чем разрывами постепенности. Мегантропа, обладавшего массивными челюстями, сопоставляли с африканскими австралопитеками, а в 1964 г. П. Тобайяс и Г. фон Кенигсвальд сопоставили его с Homo habilis из Олдовайского ущелья в Танзании, возраст которого насчитывал 1,5–2 млн. лет [1376]. Но позже было высказано предположение, что эти челюсти, несмотря на массивность, укладываются в рамки вариативности яванского Homo erectus [906], чем дело и кончилось. Решить проблему можно будет только после новых открытий, однако следует отметить, что в Сангиране имелись и другие останки гоминид из верхней части слоя с фауной джетис, которые, несомненно, принадлежат к Homo erectus, так что к этой категории, возможно, относятся и все находки, связанные с фауной джетис.

Вместе с тем одно свидетельство позволяет предполагать появление гоминид на Яве еще до стадии Homo erectus. На верхней челюсти из Сангирана, относящейся ко времени джетис и, безусловно, к Homo erectus, сохранилась специфическая симиальная особенность в виде промежутка (диастемы) между каждым из верхних боковых резцов и клыками. У всех африканских австралопитеков диастема отсутствует, а поскольку она не является африканской чертой, можно предположить, что на Яве Homo erectus мог возникнуть независимо из австралопитековых Юго-Восточной Азии. Но пока что это лишь слабый намек на решение вопроса.

Юго-Восточная Азия с зоогеографическими границами и археологическими памятниками эпохи плейстоцена

На Яве большинство бесспорных находок Homo erectus происходят из отложений, содержащих фауну среднеплейстоценового комплекса триниль, имеющего возраст 1 млн. — 300 тыс. лет. К наиболее интересным останкам относятся почти целый череп из Сангирана (питекантроп 8), две черепные крышки, множество-зубов и других фрагментов [334; 149]. Для всей этой группы объем мозга варьирует в пределах от 750 до 1125 куб. см (включая находки зоны джетис), и, судя по реконструкции, ее признаками были вытянутый череп, наиболее широкий у основания, уплощение черепного свода, продольный гребень, массивные надглазничные валики, заглазничное сужение черепа, довольно прогнатное лицо с тяжелой нижней челюстью без подбородка. Зубной свод параболический, а зубы, особенно моляры, значительно крупнее, чем у современного человека, хотя морфологически с ними сходны.

В сравнении с современным человеком череп Homo erectus очень архаичен, но положение большого затылочного отверстия в основании черепа говорит о почти вертикальной осанке. В 1892 г. Е. Дюбуа обнаружил в Триниле бедренную кость современного облика с паталогическим разрастанием костного вещества (экзостоз). Многие годы считалось, что эта кость и несколько других фрагментов бедер принадлежали Homo erectus, и опубликованные в 1952 г. датировки по фтору как будто бы это подтверждали [105]. Однако последующие исследования заставили усомниться в происхождении этих костей [335]. Подозрителен хотя бы тот факт, что бедренные кости из Олдовайского ущелья в Танзании и из Чжоукоудяня под Пекином, принадлежащие, безусловно, Homo erectus, отличаются гораздо большей архаичностью. Но если даже проигнорировать яванское бедро, все равно останется несомненным, что и австралопитеки, и Homo erectus были почти прямоходящими существами. Безусловно, эволюция черепа до этого времени шла в-ином, замедленном темпе в отличие от эволюции осанки и зубной системы.

Другим интересным фактом, связанным с яванским человеком, является то, что он или его материковые родственники могли жить одновременно с гигантскими (трехметрового роста) понгидами, названными Gigantopithecus blacki [1260]. Первые останки гигантопитека были обнаружены в Гонконге, а в 1956–1958 гг. на юге Гуанси-Чжуанского автономного района в Китае было найдено более 1 тыс. зубов и три нижние челюсти. Останков пост-краниального скелета пока не обнаружено, однако огромные зубы указывают на человекообразную обезьяну, питавшуюся семенами растений и обитавшую в открытой местности в Юго-Восточной Азии в период между плиоценом и средним плейстоценом. В 1946 г. Ф. Вайденрайх опубликовал интересную книгу, в которой высказал предположение, что эти гиганты являлись предками человека и он развился из них через ряд промежуточных — форм уменьшающихся размеров, представленных мегантропами и питекантропами (Homo erectus) [1437]. Некоторые гоминидные черты в зубной системе гигантопитека говорят о том, что в глубочайшей древности линии эволюции его предков и предков человека могли быть связаны, но сам он представлял, как теперь видно, высокоспециализированный вид, полностью вымерший.

Ископаемые останки доисторических людей в Китае в целом аналогичны яванским. В Ланьтяне, в провинции Шэньси, в 1963 г. обнаружена нижняя челюсть, а в 1964 г. — черепная коробка [1472; 4]. Черепная коробка столь же архаична, как находки периода джетис с Явы, и ее объем равен 780 куб. см. Вместе с ней были найдены орудия из отщепов и останки фауны нижнего или начала среднего плейстоцена. Поэтому возраст черепной коробки может достигать 700 тыс. лет и более. Нижняя челюсть, видимо, моложе, ее возраст — около 300 тыс. лет[3]. На ней отсутствует третий моляр, что сейчас характерно для 30 % монголоидов [757].

Наиболее известные находки Homo erectus (или синантропа) были сделаны начиная с 1921 г. в нижней пещере (местонахождение 1) Чжоукоудянь, в 42 км юго-западнее Пекина. Большинство этих останков во время второй мировой войны было утрачено, но, к счастью, с них успели сделать слепки. Основные находки — это 14 черепов различной степени сохранности, 12 нижних челюстей со множеством утерянных зубов и несколько костей посткраниального скелета. Эти формы прогрессивнее яванских. Объем их черепа варьирует от 850 до 1300 куб. см, составляя в среднем 1075 куб. см [871, с. 105]. Черепа еще имеют большую ширину основания, но свод черепов выше и более округлый, чем у яванских людей, а надглазничные валики и зубы меньших размеров. В Чжоукоудяне были найдены семь бедренных костей, две плечевые и одна ключица. Их сходство с современными формами говорит о почти вертикальном положении тела при хождении. Таким образом, по физическим особенностям местное население было более развитым, чем яванское, и, судя по фаунистическим и пыльцевым данным, обитало в лесостепи с умеренным климатом, что, видимо, коррелирует со вторым интерстадиалом в Гималаях [756; 830]. Последний не имеет четких дат, но, по оценке, возраст пекинского человека составляет 300–200 тыс. лет [1030; 222, с. 50][4].

На Яве имеется лишь одна группа останков, заполняющая лакуну между Homo erectus и современным человеком. Это 11 черепных крышек и две большие берцовые кости, найденные в 1931–1933 гг. на предположительно верхнеплейстоценовой террасе на р. Соло в Нгандонге в центральной части Явы. Найденная с этими останками фауна состоит из 25 тыс. костей млекопитающих, в том числе пантеры, носорога, гиппопотама, кабана, оленя, буйвола, а также современного и ископаемого слонов. Все это предполагает степную среду. Четкой датировки местонахождения пет; предположение о верхнеплейстоценовом облике фауны не меняет дела. Т. Джекоб определяет возраст находки в 100 и 60 тыс. лет [766, с. 39]. Лицевой скелет и основания черепов отсутствуют, поэтому некоторые авторы видят в солоском и пекинском людях каннибалов. Изучив черепа людей, подвергшихся каннибализму, из Новой Гвинеи, Джекоб довольно убедительно оспаривает положение о том, что солоский человек был каннибалом; Г. фон Кенигсвальд первоначально предполагал, что солоские черепа могли служить чашами [1438; 768].

Многие современные авторы рассматривают солоского человека как развитую форму Homo erectus, лишь немногим более архаичную, чем европейские неандертальцы. Промежуточное положение солоского человека привело к терминологическим спорам, его называют то Homo erectus soloensis, то Homo sapiens soloensis, то Pithecanthropus soloensis. К. Кун считает, что средний объем мужских черепов солоского человека составлял 1150 куб. см. Кун относит солоского человека к Homo erectus, т. е. к тому же этапу эволюции, что и пекинского человека, хотя первый датируется более поздним временем. Я, основываясь на интуиции, склонен считать, что солоский человек жил, как минимум, 100 тыс. лет назад, но, возможно, и гораздо раньше. Так как в настоящий момент эта проблема неразрешима, можно лишь прибегнуть к гипотезам. Две из них заслуживают особого внимания. В соответствии с первой, древность солоского человека — не более 60 тыс. лет. В этом случае он скорее всего представлял вымершую ветвь [129, с. 319], так как люди современного вида жили в Индонезии уже 40 тыс. лет назад, а 20 тыс. лет слишком короткий период для эволюции на месте. Вымереть могли и более ранние представители рода Homo erectus на Яве, но тогда неясно, как эта линия соотносилась с другими линиями развития в других местах. Согласно второй гипотезе, которая кажется довольно правдоподобной, солоский человек, будучи гораздо более древним, мог являться одним из прямых предков современного человека, в особенности австралоидов в Юго-Восточной Азии. Так как в плейстоцене Ява была островом, местное население, находившееся в изоляции, конечно, могло иметь много архаических черт. Но маловероятно, что оно вымерло, не оставив потомков. Видимо, современные австралоиды Юго-Восточной Азии до некоторой степени — потомки солоской линии, в которую вливалось достаточно материковых генов, чтобы она избежала превращения в особый вид.

Homo erectus и человек современного вида в Восточной Азии

Чтобы отличить современного человека от более архаичных представителей того же вида, таких, как Homo sapiens neanderthalensis и Homo sapiens soloensis, его классифицируют как подвид Homo sapiens sapiens. Древнейшие ископаемые останки человека современного вида имеют возраст 60 тыс. лет, а 40 тыс. лет назад он уже широко распространен в Старом Свете. Происхождение человека современного вида неясно; неандертальские и солоские формы обычно не считаются его основными предками, хотя некоторыми из своих генов он, несомненно, обязан им. Развитие Homo sapiens от Homo erectus началось, видимо, 200–300 тыс. лет назад, когда объем мозга превысил 1300 куб. см, но исследователям об этом ничего не известно[5].

Попробуем проанализировать, как Homo erectus соотносится с современными австралоидами и монголоидами. Гипотеза о частичной преемственности кажется более приемлемой, чем гипотеза о полной смене, потому что частичная преемственность реальнее полного вымирания более ранних форм. В пользу первой гипотезы говорят некоторые палеоантропологические данные, о чем речь пойдет ниже.

Монголоиды Восточной Азии и Америки — широко распространенная и очень вариативная группа. Антропологические признаки, объединяющие большинство монголоидных народов, — это темные глаза, прямые волосы и широкое, плоское лицо [757, с. 2]. Эти признаки выработались, видимо, на протяжении длительного времени в результате естественного отбора среди довольно вариативного населения, обитавшего где-то в Восточной Азии. Уже говорилось о том, что в желтоватой коже монголоидов содержится мало меланина, но зато эпидермис насыщен кератином. Такая кожа хорошо отражает прямой солнечный свет и препятствует проникновению ультрафиолетовой радиации в большей мере, чем кожа европейцев [280, с. 234]. Однако Восточная Азия, за исключением территории, примыкающей к Тонкинскому заливу, не является районом высокой солнечной радиации. Поэтому сопротивляемость ультрафиолетовому излучению не могла быть единственным действующим фактором отбора. К. Брейс предложил другую причину относительной светлокожести монголоидов. По его мнению, она была вызвана употреблением одежды в северных широтах во время последнего оледенения, что снизило адаптивное значение темной кожи [280, с. 219, 148]. По современным палеоантропологическим данным, вероятный район происхождения монголоидов — Северный и Центральный Китай, где употребление одежды могло возникнуть очень давно.

Конечно, очень трудно проследить происхождение монголоидов по антропологическим останкам. Однако в ископаемых материалах можно выявить несколько характерных особенностей. Это лопатообразность верхних резцов, врожденное отсутствие третьих моляров, подбородочный бугор, сагиттальный валик, кость инков, широкие носовые кости и платимерия (относительная уплощенность диафиза бедра) [757, с. 3]. Далеко не у всех монголоидов есть эти особенности, к тому же и они свойственны не только монголоидам. Таким образом, можно говорить только о тенденции: у монголоидов эти черты встречаются чаще, чем у представителей других рас.

Ф. Вайденрайх, хорошо знакомый с палеоантропологическими материалами, вначале предполагал, что по крайней мере некоторые группы монголоидов были прямыми потомками пекинского человека, о чем, в частности, свидетельствовали лопатообразные резцы и подбородочный бугор [1437, с. 84]. К. Кун решил, что нашел подтверждение этому предположению, когда в 1962 г. насчитал 17 общих для этих групп антропологических особенностей [279]. Он заявил также, что смог проследить эволюцию монголоидов от пекинского человека через серию средне- и верхнеплейстоценовых находок в Китае. Ранние формы человека современного монголоидного вида представлены верхнеплейстоценовыми черепами из Цзыяна в провинции Сычуань и Люцзяна в Гуанси-Чжуанском автономном районе [1471; 216, с. 752–754]. Обе эти находки плохо датированы, но Д. Хьюз согласился с предположением К. Куна о том, что они представляют начало выделения монголоидной расы [757, с. 7]. Более поздние останки человека в Китае, например из верхней пещеры Чжоукоудянь, все нынешние авторы связывают с монголоидами[6].

Эти данные, конечно, довольно уязвимы, особенно когда речь идет о датировках, но все же сейчас можно, видимо, говорить, что современные монголоиды по крайней мере в определенной степени происходят от пекинского человека. Нет никаких данных в пользу предположения о его истреблении и смене какими-либо мигрантами современного вида. Однако нельзя утверждать и того, что пекинский человек был главным источником эволюции монголоидов. Видимо, антропологическая ситуация в Восточной Азии в среднем или позднем плейстоцене была столь же разнообразна, как и сейчас, и многие гетерогенные популяции передали свои гены нынешней гетерогенной группе монголоидов. «Если бы даже мы могли реконструировать запутанную картину сменяемости смешанных групп, участвовавших в формировании современных популяций, в окончательном виде она скорее напоминала бы сетку, чем дерево», — пишет Ж. Йерно [989, с. 42].

Если обратиться к Юго-Восточной Азии, то картина будет еще более сложной, чем в Китае, так как здесь монголоиды и австралоиды долгое время развивались бок о бок и гибридизировались. В районах от Центрального Китая до Юго-Восточной Азии не было существенных барьеров для локальных передвижений в меридиональном направлении, и, видимо, человек современного вида формировался здесь в обстановке клинальной изменчивости. Возможно, на севере шла аккумуляция монголоидных черт, а на юге — австралоидных, но вряд ли между этими Двумя регионами пролегала резкая граница.

Зная современное распространение фенотипов в Юго-Восточной Азии, Западной Меланезии и Австралии, проще всего предположить, что монголоиды двинулись на юг и сменили там австралоидов, которые первоначально занимали территорию от Юго-Восточной Азии до Новой Гвинеи и Австралии, а теперь сохранились в Юго-Восточной Азии лишь в виде небольших изолированных групп негритосов. Но к подобным идеям следует относиться с осторожностью, учитывая сложную ситуацию обмена генами между двумя весьма вариативными расами, которые могли входить в единый ареал клинальной изменчивости. Было бы наивно предполагать массовую миграцию однородного монголоидного населения, истребившего своих австралоидных предшественников.

Гипотеза Ф. Вайденрайха, поддержанная К. Куном, сводится к следующему: австралоиды формировались параллельно монголоидам и прямо происходили от юго-восточноазиатской популяции Homo erectus, представленной яванскими находками. Эта линия эволюции включала солоского человека и две плохо документированные находки останков черепов, сделанные Е. Дюбуа в 1890 г. в Ваджаке на Центральной Яве. Эти черепа, относящиеся к верхнему плейстоцену или голоцену [766, с. 51], принадлежали Homo sapiens sapiens, хотя один череп сохранил довольно выраженные надглазничные валики и до некоторой степени развитой сагиттальный валик. Кроме того, имеется известный череп Homo sapiens sapiens из пещеры Ниа в Сараваке, который Д. Бросуелл сопоставлял с тасманийскими черепами [157]. Полагают, что древность этого черепа — 40 тыс. лет, но есть основания сомневаться в правильности такой датировки. Если же она верна, то череп из Ниа принадлежал древнейшему из известных сейчас австралоидов.

В настоящий момент гипотеза Вайденрайха — Куна о непрерывном развитии в Юго-Восточной Азии кажется наиболее приемлемой для объяснения эволюции австралоидов. Но недавние открытия в Австралии снова подняли вопрос о смене населения, пусть только на локальном уровне. Древнейшие останки людей в Австралии представлены кремацией женщины на стоянке у оз. Мунго на западе Нового Южного Уэльса [146; 147][7]. Нет оснований сомневаться, что у Мунго найдены останки прямого предка современных аборигенов. Однако в связи с открытием нескольких погребений людей очень грубого архаичного типа в болоте Кау в Северной Виктории [1370; 1371] возникли новые вопросы. Эти люди жили 10 тыс. лет назад и, таким образом, синхронны австралоидам типа Мунго, но они сохраняют так много особенностей Homo erectus, что не могут относиться к населению тога же физического облика. Нижние челюсти у некоторых из них еще массивнее, чем у Homo erectus с Явы, а толщина черепного свода достигает 2 см. По общему облику они не выходят за рамки вариативности Homo sapiens, но их, безусловно, нельзя объединять с современными австралоидами.

Хотя находки в болоте Кау относятся к довольно позднему времени, они свидетельствуют о возможности очень раннего заселения Австралии солоскими людьми, которые позже на протяжении длительного периода были сменены и частично поглощены пришелицами-австралоидами[8]. Но и в этом случае трудна объяснить, почему первые сохранились в течение 15 тыс. лет — ведь женщина из Мунго жила 25 тыс. лет назад, а самое позднее из погребений в болоте Кау имеет древность всего в 9 тыс. лет. Австралия остается за пределами этой книги, поэтому здесь достаточно отметить, что она была заселена австралоидами по крайней мере 25 тыс. лет назад[9], позже здесь могла произойти смена населения. Теории заселения Австралии актуальны вообще, а в последнее время в особенности. Находки в болоте Кау, безусловно, доказывают, что заселение Австралии происходило неоднократно, однако скольким именно миграциям аборигены обязаны вариативностью своего современного антропологического типа, остается неясным [128; 1369; 1754].

Однако вернемся к австралоидам Юго-Восточной Азии конца плейстоцена и голоцена. Картина очень осложнена из-за малочисленности раскопок и отсутствия датировок. Преобладает мнение, что одна из главных волн распространения монголоидного фенотипа, в Индонезии и на Филиппинах в особенности, восходит к неолитическому времени [1171; 815]. По современным данным, это началось до 3000 г. до н. э. Донеолитическое население Индонезии и Филиппин было, видимо, в основном австралоидным, а создатели донеолитического хоабиньского технокомплекса на материковой части Юго-Восточной Азии обладали, очевидно, смешанными австралоидно-монголоидными чертами. Эта упрощенная схема, возможно, сильно отличается от реальной, но пока лучше ничего нельзя предложить. Во всяком случае, ясно, что речь не может идти о быстром «поглощении» австралоидов монголоидами.

По мнению К. Куна, уже к началу неолита в Юго-Восточной Азии распространилось значительное число монголоидных генов. Но он все же считал, что основная волна монголоидов распространилась в результате ханьской экспансии на рубеже новой эры [279, с. 416]. В таком случае еще 2000 лет назад в материковой части Юго-Восточной Азии могла сохраниться довольно крупная австралоидная популяция. По-видимому, так оно и было. Даже в китайском описании населения индианизированного царства Фунань в Камбодже (250 г. н. э.) содержится много упоминаний о темной коже и вьющихся волосах [1043, с. 254], хотя современное население Кампучии почти целиком относится к монголоидному фенотипу. Приведенная реконструкция опирается на малочисленные палеоантропологические данные, но в целом вырисовывается довольно связная картина. Многие скелеты хоабиньского времени из Северного Вьетнама, Таиланда и с Малаккского полуострова имеют смешанный монголоидно-австралоидный облик [947; 946; 378; 1181, с. 31; 1070; 1166; 1395, с. 16–18; 1383; 766]. По-видимому, речь может идти о клинальной изменчивости с вероятным преобладанием австралоидных черт на полуострове. Однако, за исключением факта появления монголоидного населения в Западном Таиланде к 2000 г. до н. э. [1166], у нас почти нет палеоантропологических данных о монголоидной экспансии на материке в неолите. Таким образом, остается вернуться к предположениям, высказанным в предыдущем абзаце.

В Индонезии и на Филиппинах монголоиды распространились в ареале, который прежде был австралоидным. Выше уже упоминался австралоидный череп из пещеры Ниа в Сараваке. Помимо него в той же пещере было найдено несколько донеолитических погребений, возраст которых — 17—6 тыс. лет; зубная система останков отличалась «меланезоидными» чертами [817; 666; 648]. Погребенные из вышележащих неолитических слоев имели уже монголоидную зубную систему. Они датируются концом II–I тысячелетием до н. э.

Т. Джекоб детально проанализировал много палеоантропологических останков с о-вов Ява, Сулавеси и Флорес [766], хотя только некоторые из них были увязаны с надежным археологическим контекстом. К меланезийскому и австромеланезийскому типу Джекоб отнес скелеты и другие останки со стоянок Восточной Явы и Флореса. Стоянки относятся, видимо, к раннему неолиту, а палеоантропологические останки в целом — к австралоидной группе. Методом радиоуглеродного анализа было установлено, что возраст одной из стоянок Флореса — 1600 лет до н. э., но это не решает вопроса о монголоидной волне, ибо на Флоресе до сих пор обитает население с австралоидными чертами. Большее значение имеют находки в пещере Гуа-Лава около Сампунга на Яве, так как в этом районе сейчас преобладают монголоиды, однако отсутствие датировки не позволяет делать какие-либо выводы. Зато мы можем дополнить наши данные серией из 2682 зубов, найденных в пещере Леангкаданг на юге Сулавеси. Джекоб назвал их безусловно монголоидными. В Леангкаданге был найден комплекс тоалских отщепов и пластин, которые датируются примерно 5000 г. до н. э., однако, учитывая аналогичные находки с других местных стоянок, можно предположить, что зубы относятся к периоду не ранее I тысячелетия до н. э. Данные Т. Джекоба позволяют считать, что в донеолитическую эпоху индонезийское население в своей основе было австралоидным, но уже в ранние периоды голоцена, вероятно, через Филиппины сюда начали проникать монголоиды.

На Филиппинах древнейшие человеческие останки представлены передней частью черепа, найденной в одной из пещер Та-бон на Палаване, заселенной 22–24 тыс. лет назад [475, с. 40–44]. Данные об этой находке полностью еще не опубликованы. В том же слое позже была найдена нижняя челюсть, которую Н. Макинтош назвал австралоидной [925, L]. На Палаване в пещере Дуйонг обнаружено неолитическое погребение, относящееся к началу III тысячелетия до н. э. [475, с. 60], но и эти палеоантропологические данные еще не опубликованы. В пещерах Табон удалось вскрыть серию погребений в сосудах, относящихся ко второй половине II тысячелетия и I тысячелетию до н. э. По ярко выраженной скуластости и лопатообразным резцам Н. Уинтерс определил их как монголоидные [1486][10].

Таким образом, в островной части Юго-Восточной Азии останки монголоидов доисторической эпохи пока найдены только на Филиппинах, Сулавеси и в Сараваке. Конечно, по этим случайным находкам трудно судить о реальной картине. Однако описанные материалы хорошо увязываются с лингвистическими и археологическими данными, свидетельствующими о том, что предки полинезийцев и микронезийцев пришли с Филиппин или из северо-восточной части Индонезии примерно 4 тыс. лет назад. В их жилах текла преимущественно монголоидная кровь.

Итак, данные, полученные на островной части Юго-Восточной Азии, могут свидетельствовать о длительном проживании австралоидов на о-вах Сунды по крайней мере до 1000 г. до н. э. или еще позже. Однако к 3000 г. до н. э. или еще раньше сюда начали проникать монголоиды, пришедшие через Филиппины на север Калимантана и на Сулавеси. Последняя значительная волна монголоидов, вполне вероятно, могла распространиться на западе Индонезии за последние 2500 лет. Что касается причины распространения монголоидов в островной части Юго-Восточной Азии, то предположительно его можно связывать с общим ростом народонаселения в неолите вследствие развития земледелия и оседлости. Более поздние хозяйственные успехи индианизированных царств, несомненно, ускорили этот Процесс.

Антропологическая история Океании

Новая Гвинея была заселена более 30 тыс. лет назад, но до сих пор там не обнаружено человеческих останков эпохи плейстоцена. Генетические и фенотипические данные позволяют предполагать, что население Новой Гвинеи находится в тесном родстве с австралийскими аборигенами. Но если австралийские аборигены развивались в длительной изоляции, то папуасы смешивались с людьми, имевшими монголоидные черты и заселившими Меланезию, Микронезию и Полинезию в последние 5 тыс. лет.

Таким образом, в истории формирования антропологического типа в Меланезии можно выделить два основных этапа. Более длительный первый этап, начавшийся 30 тыс. лет назад, — это заселение Новой Гвинеи и соседних островов и первоначальное развитие здесь австралоидов. Второй этап, который охватывает последние 5 тыс. лет, совпал с распространением австронезийских языков и расселением клинальных групп с более выраженным монголоидным фенотипом. Эти группы отличались от классических материковых монголоидов и скорее были переходным типом (встречается сейчас на востоке Индонезии).

В целом эта эволюционная модель основывается на идеях К. Куна. Но в прошлом высказывались иные точки зрения. В 1937 г. У. Хауэлле попытался объяснить разнообразие антропологических типов в Меланезии четырьмя миграциями. Первыми были австралийские аборигены, заселившие Новую Гвинею, о-ва Бисмарка и Новую Каледонию. За ними пришли негритосы, затем негры, последними были небольшие миграции из Полинезии и Микронезии. В 1949 г. Дж. Бердселл выдвинул свою теорию, сходную с гипотезой Хауэллса. По мнению Бердселла, первыми пришли негритосы, с которыми связаны многие черты папуасов, обитающих в Нагорьях Новой Гвинеи. За ними последовали две другие группы, названные исследователем муррайями (архаические кавказоиды) и Карпентариями (австралоиды). Большого влияния на Новую Гвинею они не оказали, но муррайи оставили глубокий след в истории севера Новой Каледонии. Последняя, поздняя группа состояла из монголоидов. И Хауэлле, и Бердселл считали, что антропологическая картина в Меланезии — результат гибридизации этих четырех групп.

Хауэлле и Бердселл были единодушны в том, что монголоиды пришли последними, но в вопросе о первых трех миграциях их мнения разошлись. Однако ни то, ни другое не подтверждается современными данными. Если не пытаться отделить негритос-скую миграцию от австралоидной, то почти нет оснований говорить о более чем двух миграциях. Некоторые антропологи, негативно относящиеся к теориям миграционизма, впали в другую крайность. «Современное меланезийское население является продуктом длительных сложных изменений, — пишет Д. Суиндлер, — причем его крайнее разнообразие, так бросающееся в глаза, было вызвано в первую очередь такими процессами, как мутация, миграция, естественный отбор, генетический дрейф и предпочтительные браки… Первичные компоненты, позже смешавшиеся, могли быть представлены, многочисленными разнотипными группами, медленно проникавшими в Меланезию из Азии и заселявшими местные острова. Они смешивались с некоторыми соседними группами, но по отношению к другим сохраняли эндогамию. Что представлял собой этот процесс: три-четыре отдельные миграции или медленную инфильтрацию различных мелких групп? Последнее кажется более правдоподобным» [1352, с. 48–49].

Суиндлер не прав, отказываясь от идеи нескольких миграций. Археологические и лингвистические данные позволяют предполагать, что в Меланезии наблюдалось два основных периода миграций, а в промежутке между ними могла происходить инфильтрация мелких групп. Этими двумя крупными группами были австралоиды и более монголоидное население. В Меланезии это население широко смешивалось с ранее пришедшими австралоидами, но в Полинезии и Микронезии оно сохранило свой облик. Две последние области были заселены исключительно австронезийцами, носителями значительного монголоидного наследия.

Сходство полинезийцев по антропологическим признакам (по М. Петрусевски)

Сколько миграций было необходимо для возникновения современной картины в Полинезии и Микронезии? В Полинезии, как показывают археологические и лингвистические исследования, была лишь одна крупная миграция, в Микронезии, видимо, две: одна с запада, другая с юга, но их нельзя расчленить исходя из современного антропологического типа, распространенного здесь. Вот почти все, что можно пока сказать о Микронезии. Что касается Полинезии, то ранние авторы писали о миграциях двух и более отдельных групп. Так, в 1924 г. Л. Салливен высказал мысль о четырех компонентах формирования полинезийцев: двух кавказоидных, одном негромеланезоидном и одном негромонголоидном. В прошлом представители этих антропологических типов в разной пропорции комбинировались на разных островах. В 1943 г. Г. Шапиро высказал предположение, что вначале мигрировало долихокефальное население, которое в окраинных районах Полинезии сохранялось вплоть до появления европейцев, а затем происходила миграция брахикефального населения, ставшего основным в Центральной Полинезии и на Гавайях. Выводы Г. Шапиро хорошо аргументированы и до сих пор не потеряли своей значимости. «В основе полинезийского населения, — писал он, — лежит единый антропологический тип, что свидетельствует о происхождении последовательных волн пришельцев из одного источника. Принадлежность разных волн мигрантов к различным антропологическим типам представляется весьма сомнительной» [1208]. Этот вывод приемлем и сейчас, однако мнение о том, что в Полинезии наблюдалось более одной миграции, теперь можно поставить под сомнение, хотя на основе одних только антропологических данных опровергнуть его невозможно.

Недавно М. Петрусевски, используя многомерные статистические методы, провел исследование множества фиджийских и полинезийских черепов и выделил три основные группы. В первую вошли черепа с Фиджи, Тонга и Самоа, для которых характерны промежуточные (меланезийско-полинезийские) черты, во

вторую — черепа с о-вов Общества и Туамоту (Центральная Полинезия), а также, видимо, с Маркизских островов, в третью — черепа с Гавайских островов, Новой Зеландии, о-вов Чатем, Пасхи (Окраинная Полинезия) и, возможно, с Маркизских островов. Место последних в этой классификации определяется применяемой статистической методикой, но в целом группы различаются довольно четко, однако эти различия вовсе не обязательно связаны с отдельными миграциями извне. Более правдоподобно предположение о локальной дифференциации, сочетавшейся с небольшими передвижениями населения.

Выводы Петрусевского не неожиданны, так как в течение длительного периода между фиджийцами, тонганцами и самоанцами иногда заключались браки, как и между островитянами о-вов Общества и Туамоту. Острова Окраинной Полинезии были более изолированы, и, возможно, население сохранило черты общего древнего полинезийского фенотипа. Что касается происхождения полинезийцев в целом, то лингвистами и археологами сейчас доказано, что полинезийский треугольник был заселен выходцами из одной или нескольких изолированных общин, обитавших скорее всего где-то в районе Тонга или Футуны. Это произошло на рубеже II–I тысячелетий до н. э. или чуть ранее. Ниже мы остановимся на этом подробнее, однако следует подчеркнуть, что данные антропологии и генетики не противоречат гипотезе происхождения полинезийцев от единого, монголоидного в своей основе населения, которое в предшествующий период имело в Меланезии контакты с австралоидами. Как отмечал К. Кун, «полинезийцы являются такой же частью монголоидно-австралоидной клинальной цепи, как формозцы, филиппинцы и балийцы, но у них отмечается больше австралоидности, чем у некоторых из последних» [280, с. 184]. То же относится и к микронезийцам. Теория об одной основной миграции в Полинезию не исключает вероятности нерегулярного прилива генов из Америки. Однако трудно избавиться от впечатления, что Полинезия заселялась только единожды и заселение шло с запада.

Как случилось, что полинезийцы и восточные микронезийцы достигли своих островов, не оказав более существенного влияния на Западную и Центральную Меланезию и, в свою очередь, избежав более сильного воздействия оттуда? Для ответа на этот вопрос следует привлекать данные не только антропологии, но и других наук, о чем речь пойдет ниже. Здесь же отметим, что полинезийцы и восточные микронезийцы распространялись через Меланезию и не входили в очень тесные генетические контакты с меланезийцами, которые ко II тысячелетию до н. э. уже расселились на восток вплоть до Новых Гебрид и Новой Каледонии, Переселившиеся в Полинезию и Микронезию австронезийские по языку группы в основном сохранили свою монголоидность, а те, которые остались в Меланезии, частично, но не полностью смешались с окружающими меланезийцами.

Глава II

Истоки культуры

Последние открытия на Африканском континенте произвели революцию в знаниях о физической и культурной эволюции человека. Юго-Восточная Азия и Китай, которые до второй мировой войны были главным ареалом изучения ископаемого человека, отходят на второй план. Это, конечно, не значит, что в период плейстоцена данный ареал был изолированным. Замедление темпов исследования, возможно, в большей степени определяется политическими факторами, чем отсутствием потенциала для дальнейших поисков. Ископаемые останки, обнаруженные в значительных количествах на Яве и в Китае, до сих пор плохо датированы и лишь изредка непосредственно связаны с комплексами каменных орудий. Как было показано в предыдущей главе, гоминиды населяли Юго-Восточную Азию не менее чем 1,5 млн. лет; там открыты комплексы каменных орудий, возникшие по крайней мере еще 700 тыс. лет назад. Будущие исследования, возможно, позволят значительно отодвинуть эту дату, приблизив ее к африканской. В Африке, как теперь установлено, род Homo появился в процессе развивающегося производства орудий около 2 млн. лет назад.

Производство каменных орудий, описываемое в первой части этой главы, относится к геологической эпохе плейстоцена. Эпоха голоцена началась 10 тыс. лет назад. Эти две эпохи с трудом различаются стратиграфически или по фаунистическим остаткам, поэтому такая периодизация весьма условна.

Не может быть точно определена и граница между плейстоценом и предшествующей эпохой плиоцена, хотя в соответствии с господствующей ныне точкой зрения эпоха плиоцена закончилась 2–3 млн. лет назад, когда в океане появилась холоднолюбивая фауна (моллюски) [452, с. 382]. Плейстоцен не считается теперь эпохой оледенения, так как оледенения происходили и за несколько миллионов лет до него. Тем не менее темпы наступления и отступления ледников, видимо, возросли на протяжении последнего миллиона лет [234; 434]. В Юго-Восточной Азии следов оледенения мало, и для установления возраста ископаемых людей и каменных орудий наиболее важен метод относительной датировки на основании останков млекопитающих.

Развитие фауны европейского плейстоцена началось в виллафранкскую эпоху, три миллиона лет назад с появления слонов, быков и настоящих непарнокопытных лошадей [734; 739]. Виллафранкская эпоха, приходившаяся на верхний плиоцен и нижний плейстоцен, окончилась миллион лет назад. В Северной Евразии фауна среднего плейстоцена появилась во время обширного оледенения в низменностях около 1 млн. лет назад, и многие из возникших тогда видов арктических животных продолжали существовать в верхнем плейстоцене 150—10 тыс. лет назад, до окончания эпохи последнего оледенения. В Индонезии выявлены виды фауны, соответствующие виллафранкскому времени, а также среднему и верхнему плейстоцену, но датировка их остается предметом догадок. Более того, современная фауна могла появиться в Индонезии уже 30 тыс. лет назад, — так что здесь не существует фаунистических критериев, по которым можно было бы точно определить границу плейстоцена и голоцена.

О фауне Юго-Восточной Азии речь пойдет ниже, а в этой главе нельзя не упомянуть о последствии оледенения, имевшем всемирное значение. Поскольку ледники в периоды пиков их распространения поглощали огромные количества воды, уровень морей падал, и обнажались, превращаясь в сушу, расположенные на мелководье прибрежные отмели, такие, как большой шельф Сунды в Юго-Восточной Азии. В периоды ледниковой активности уровень морей, возможно, был на 100–140 м ниже, чем в наши дни [984; 457, с. 318; 134, с. 376; 403, с. 389; 235], а поскольку таких периодов за прошедший миллион лет было много, велики и возможные обнажения почвы. Может быть, в течение последнего пика ледниковой активности — 16–18 тыс. лет назад — площадь суши на шельфе Сунды более чем удвоилась. В XII–VI тысячелетиях до н. э. уровень моря постепенно повышался и 5–8 тыс. лет назад, возможно, даже превысил современный уровень (хотя это и спорно) [1375; 28; 462]. Тем не менее кучи морских раковин, очевидно датирующиеся этим периодом, найдены во внутренних районах Вьетнама и о-ва Суматра [265; 1068]. Ситуация во внутренних областях, конечно, может определиться скорее заиливаниями или подъемами побережья, чем высоким уровнем моря. Имеются данные о теплом периоде, который, возможно, коррелирует с высоким уровнем моря в период среднего голоцена на Тайване [1390; 225].

Эпоха плейстоцена в Юго-Восточной Азии

В Юго-Восточной Азии, расположенной в тропиках, оледенению были подвержены только вершины гор на Калимантане и Новой Гвинее. Тем не менее последствия оледенения на континенте не следует преуменьшать, так как не только наблюдались сильные колебания уровня моря, но и упали на 8 °C по сравнению с современными средние годовые температуры даже в низ-ценных тропических районах. Поэтому раньше археологи пытались связывать сравнительно хорошо изученную историю плейстоцена на Яве с четырьмя ледниковыми периодами, зафиксированными в Гималаях [999], но пересмотр истории плейстоцена в связи с появлением радиометрических датировок показал ненадежность этого подхода [434]. Для нас основой хронологии будет смена фауны и небольшое число калиево-аргоновых датировок. Более надежной представляется корреляция с ледниковым периодом на Малаккском полуострове и в Центральном Китае; стратиграфия Явы, геологически нестабильного острова, возникшего в позднем плиоцене или в раннем плейстоцене, лучше всего увязывается при помощи фаунистических звеньев с материковой Азией.

История человека и других млекопитающих в Юго-Восточной Азии тесно связана с чередующимися процессами затопления и осушения континентальных шельфов Сунды и Сахула. Вследствие осушения Сунды при отступлении моря значительная часть Индонезии соединилась с материковой частью Юго-Восточной Азии, и, возможно, этот район в течение плейстоцена несколько раз становился доступным для заселения людьми. Между Калимантаном, Явой и Суматрой на глубине до 130 м ниже уровня моря сохранились разветвляющиеся русла двух основных речных систем [828; 313, с. 489]. Это свидетельствует о том, что некогда существовал, а затем затонул огромный субконтинент, больший, чем Индостан. Что касается шельфа Сахула, то нас интересует наличие сухопутного моста в период оледенения в позднем плейстоцене, так как нет данных о появлении здесь человека ранее чем 35–40 тыс. лет назад.

Богатый и разнообразный мир млекопитающих Сунды тесно связан с фауной материковой Юго-Восточной Азии, хотя в течение последних тысячелетий раздельного существования на некоторых островах возникли своеобразные фаунистические комплексы. Наиболее бедна фауна Бали и Палавана, так как оба они лежат на восточной границе Сунды у самой линии Уоллеса [963; 313, с. 462—72]. Представление о линии Уоллеса разработано Хаксли. Эта линия — одна из известнейших в мире биогеографических границ — проходит через пролив Ломбок, Макасарский пролив, далее между Палаваном и центральными островами Филиппинского архипелага, между Тайванем и Лусоном. Предполагают, что она очерчивала морскую впадину, существовавшую в течение большей части плейстоцена. Если это так, она была серьезным барьером для животных, которые не могли плавать, и для человека, пока он не начал пользоваться плотами.

Линия Уоллеса составляет западную границу фаунистической зоны Уоллесии, включающей Сулавеси, Молуккские острова и Нусатенггара. В этой зоне по мере продвижения на восток уменьшается число плацентарных млекопитающих Юго-Восточной Азии, на Новой Гвинее появляется сумчатая фауна Австралазии. Только один род сумчатых — кускус (Phalanger) — распространился за пределы Новой Гвинеи на запад до Сулавеси до появления человека, а на некоторые острова, например на Тимор, он мог быть интродуцирован человеком. На Сулавеси была высокоэндемичная плейстоценовая фауна: маленькие слоны, два рода слоноподобных стегодонов, кабаны, маленькие быки; большая часть этих видов попала на острова в течение плиоцена или в период между нижним и средним плейстоценом с Сунды, возможно, по перешейкам. Особенно интересны в этом отношении стегодоны, так как на Флоресе и Тиморе также существовали два рода, родственные родам Сулавеси. Исходя из этого, М. Одли-Чарльз и Д. Хойер недавно высказали предположение, что Ява, Сулавеси, Флорес и Тимор в эпоху верхнего плиоцена или нижнего плейстоцена были связаны перешейками. Если это так, значение линии Уоллеса, естественно, падает и делается вполне вероятным наличие в Восточной Индонезии Homo erectus [30; 733; 736; 738, 624].

Эволюция человека и каменных орудий в плейстоцене в Юго-Восточной Азии

Что касается Молуккских островов, то их фауна, возможно, происходит с Сулавеси и Новой Гвинеи. Сухопутные мосты в период кайнозоя никогда не пересекали линию Уоллеса, единственными плацентарными млекопитающими, достигшими Австралии и Новой Гвинеи без помощи человека, были летучие мыши и грызуны.

К северу от линии Уоллеса, на Филиппинском архипелаге, фауна включает некоторые из видов, встречающихся на Калимантане и в Южном Китае [733; 313, с. 504, 505, 519; 816]. Эта фауна могла появиться в островной части Юго-Восточной Азии в ледниковое время. Ч. Лин считает, что Лусон во время второго оледенения был соединен с Тайванем [887]. Г. фон Кенигсвальд полагает, что перешейки суши во время второго оледенения — миндель — обеспечили проникновение карликовых стегодонов на Флорес, Тайвань и Филиппины [819]. Острова Филиппинского архипелага, за исключением Палавана, окружены глубокими проливами. Если последние когда-то и были сушей, то, очевидно, подвергались тектоническим опусканиям. Вероятно, Филиппины в течение большей части плейстоцена были отрезаны от материка, но не настолько, чтобы крупные животные, такие, как слоны, носороги и олени, не могли их достигнуть. Нет надежных данных о том, что человек появился на Сулавеси и островах Филиппинского архипелага раньше чем 40 тыс. лет назад[11]. Нет данных и о появлении человека в плейстоцене на Тайване, который, возможно, в эту эпоху неоднократно соединялся с материковой Азией.

Свидетельства заселения человеком Юго-Восточной Азии были впервые обнаружены на Яве. Развитие фауны Центральной Явы прошло пять периодов [999, с. 108; 734; 457, с. 674; 973]. Оно начиналось в плиоцене и продолжалось в течение всего плейстоцена. Древнейшие ископаемые Homo erectus обнаружены с фауной джетис, включающей некоторые виды, существующие и ныне (более 20 %), такие, как орангутан, гиббон, тигр, пантера, буйвол, а также большое число вымерших (например, стегодон). Так как средняя стадия развития этой фауны, как выяснилось недавно, имеет возраст почти 2 млн. лет [767], она, видимо, относится к верхнему плиоцену и нижнему плейстоцену и, таким образом, может быть соотнесена с поздней виллафранкской фауной Евразии. Д. Хойер предположил, что фауна джетис может датироваться средним плейстоценом, но даты, полученные для нее ранее, делают это маловероятным [734; 737]. С фауной джетис каменные орудия обнаружены не были, останки ископаемого человека, связанные с ней, описаны в гл. I.

Археологические комплексы среднего плейстоцена

Тринильская фауна, сменившая джетис, относится, по мнению специалистов, к среднему плейстоцену; с ней связана и большая часть обнаруженных на Яве останков Homo erectus.

В тринильской фауне процент современных форм больше, чем в фауне джетис (до 50). Такие виды, как стегодон и гигантская панда (Ailuropoda), сближают ее с синхронной фауной Южного Китая. С помощью калиево-аргонового анализа установлено, что около 1 млн. лет назад закончился период фауны джетис и началась эпоха тринильской фауны: тринильская фауна существовала на Яве еще 500 тыс. лет назад [819], но когда она сменилась нгандонгской фауной верхнего плейстоцена, неизвестно.

Останки яванского Homo erectus вместе с каменными орудиями не обнаружены, что несколько затрудняет датировку последних. Древнейшие, хорошо идентифицируемые орудия эпохи плейстоцена обнаружены в галечнике и на террасах речных систем Баксока, Серикан, Сунглон и Гедех на юге Центральной Явы; они относятся к так называемой патжитанской индустрии [999; 1000; 1001; 1002; 684; 1008; 514; 66], датировка которой не так надежна, как хотелось бы [692]. По фауне эта индустрия может быть отнесена к концу среднего и началу верхнего плейстоцена [64; 65; 738; 821; 999; 1291].

К сожалению, при изучении патжитанской и других палеолитических индустрий не использовались строго статистические методы, полные комплексы находок никогда детально не описывались. Типология, введенная X. Мовиусом в 1944 г., не была усовершенствована, хотя сам Мовиус указывал на ее субъективность. Основные типы орудий из гальки, реже из отщепов, обладающие диагностическими признаками, следующие: чоппер — крупное орудие из гальки, обработанное техникой сколов с одной стороны, или из отщепа с закругленным либо почти прямым режущим краем; чоппинг — орудие, как правило, из гальки, обработанное техникой сколов с обеих сторон (вариант чоппера); ручное скребло — плоское, оббитое техникой сколов с одной стороны орудие типа долота; ручное проторубило — оббитое техникой сколов с одной стороны овальное или заостренное орудие из гальки или отщепа; ручное рубило — более развитая форма ручного проторубила с двусторонней оббивкой.

В 1936 г. в галечниках р. Баксока в Патжитане было собрано 2419 изделий, выполненных по большей части из кремнистого туфа [1001, с. 355]. Свыше 50 % были отщепами, некоторые очень больших размеров, некоторые удлиненные, напоминающие пластины. Довольно значительное количество отщепов свидетельствует о предварительной обработке нуклеуса, хотя эта техника и не так развита, как леваллуазская техника эпохи среднего плейстоцена в Европе и Африке. Большая часть остальных орудий — из гальки; имеются все типы, описанные Мовиусом; чаще всего встречаются чопперы (18 % общего числа орудий). Однако наиболее интересным типом орудий являются, видимо, ручные рубила (6 %). Мовиус, исходя из того что их производили техникой продольных сколов и они отсутствовали в материковой Восточной Азии, первоначально предположил, что ручные рубила представляют собой независимую местную яванскую линию развития орудий. Шелльские и ашельские ручные рубила, зафиксированные в Европе и Африке, обычно оббиты боковыми сколами. Недавно Г. Дж. Барстра как будто бы обнаружил в Патжитане ручные рубила с боковыми сколами. Мовиус попытался доказать, что ручные рубила Запада и чопперы Востока — два основных, самостоятельных типа палеолитических орудий. Хотя последние находки ручных рубил в материковой Юго-Восточной Азии не подтверждают гипотезу о строгой границе между ареалами этих типов, концепция Мовиуса об относительной изоляции Востока и Запада в эпоху среднего плейстоцена до сих пор представляется оправданной.

Патжитанская индустрия является наиболее известной в технологическом комплексе отщепов и галечных орудий, широка распространенном в Восточной Азии в среднем плейстоцене. По сравнению с некоторыми комплексами ручных рубил Запада они выглядят более примитивными. Но эта примитивность, пожалуй, обманчива, так как обитатели восточных тропиков могли обладать большим набором достаточно эффективных деревянных орудий, которые не сохранились. Поэтому, вероятно, неправомерно предположение, что на Востоке Homo erectus находился на более низкой стадии развития, чем его родственные западные формы. Однако, поскольку археология располагает данными только о каменных орудиях, эти проблемы, видимо, никогда не будут разрешены. Во всей Юго-Восточной Азии найдено множество каменных орудий эпохи среднего плейстоцена. Орудия, типологически соответствующие патжитанским, обнаружены на о-вах Флорес и Тимор, в обоих случаях вместе с костями стегодонов, что делает датировку плейстоценом почти бесспорной [534; 950; 951; 952]. Однако находки датируются лишь приблизительно, стегодон в восточной части о-вов Нусатеиггара мог существовать в изоляции долгое время, так что до сих пор нет бесспорных данных о том, что человек пересек линию Уоллеса раньше чем 40 тыс. лет назад.

Проблемы, аналогичные тем, которые были выдвинуты в связи с находками на Флоресе и Тиморе, встают и в связи с филиппинским островом Лусон. Там в долине Кагайян обнаружены гальки и отщепы [818]. В выветривающемся отложении Авиден Меса, датируемом средним плейстоценом, орудия найдены вместе с ископаемой фауной, включающей слонов и стегодонов, а также носорогов, быков, гигантских черепах, крокодилов, кабанов и оленей; 93 % орудий, обнаруженных на поверхности, — отщепы, большая часть их (в одном случае — до 40 %) ретуширована. Остальные орудия — из гальки или больших булыжников. Они оббиты с одной стороны и, подобно патжитанским ручным проторубилам, заострены. Зафиксировано также некоторое количество нуклеусов, имеющих форму лошадиного копыта, которые очень типичны для наиболее ранних комплексов Австралии, появившихся там около 40 тыс. лет назад. Недавно во время раскопок на одной стоянке в долине Кагайян каменные орудия обнаружены с остатками бивня ископаемого слона. Это может означать, что обитатели стоянок в долине Кагайян по крайней мере в среднем или позднем плейстоцене вели охоту на крупных животных. Находка на Филиппинах останков человека эпохи среднего плейстоцена не будет неожиданной, хотя на основе предварительных сообщений не стоит делать излишне оптимистических выводов.

Из материковых индустрий, подобных патжитанской, следует выделить тампанскую, обнаруженную на террасе р. Перак на северо-западе Малаккского полуострова [1417; 1002]. По поводу этой индустрии сейчас ведутся бурные дискуссии. Исследователь этого памятника пользуется несколько иной терминологией, чем Мовиус, однако данная индустрия также в основном включает орудия из гальки и отщепан (из кварцитовых). На некоторых небольших отщепах вдоль рабочего края обнаружена вторичная ретушь. Мовиус сообщает о нескольких ручных рубилах, оббитых с обеих сторон. Типологически тампанская индустрия может считаться несколько более ранней, чем патжитанская; однако Т. Харрисон недавно высказал сомнение в том, что она относится к среднему плейстоцену. По его мнению, возраст тампанской индустрии не достигает 40 тыс. лет [669]. Таким образом, она могла существовать одновременно с материковой хоабиньской культурой, которая будет описана ниже. Позиция Харрисона представляется вполне убедительной, и, возможно, тампанской индустрии приписывают значение, которого она не имела.

За последнее десятилетие повсюду на материке были сделаны важные открытия. Новые находки на севере и на юге Вьетнама, в Кампучии заполнили пробел в знаниях об индустриях среднего плейстоцена, существовавших между Малаккским полуостровом и Южным Китаем. На горе До возле Тханьхоа на севере Вьетнама были собраны орудия, к сожалению не связанные с остатками фауны и представляющие преимущественно базальтовые отщепы (95 % описанных орудий). 4 % отщепов имеют вторичную ретушь, есть два ручных рубила, чопперы, чоппинги, кливеры (колуны). Из 810 орудий описаны только 30 [141; 142, ч. 3]. П. И. Борисковский считает, что эта индустрия родственна шелльской и предшествует патжитанской. Мне представляется, что лучше повременить с анализом материалов с горы До, пока не будут получены новые данные[12].

В Кампучии к северо-востоку от Пномпеня на трех последовательных террасах р. Меконг обнаружены палеолитические орудия [1176]. На верхней, наиболее ранней террасе на уровне 40–45 м над поверхностью современной реки найдены орудия из кварца, кварцита, риорита и окаменевшего дерева, в основном из гальки и отщепов с односторонней оббивкой краев. Поскольку двусторонняя оббивка режущих краев рубящих орудий очень редка, Э. Сорен предполагает общность этих орудий с тампанской индустрией Малаккского полуострова и африканскими культурами галек типа олдовайской. На этих террасах не было обнаружено никаких остатков фауны, но Э. Сорен считает, что терраса на уровне 40–45 м связана со вторым оледенением, т. е. началом среднего плейстоцена. Таким образом, эта индустрия может оказаться древнее патжитанской. Терраса на уровне 40–45 м содержит также тектиты — маленькие оплавленные метеориты неправильной сферической формы, возможно, лунного происхождения, которые остались от метеоритного дождя, поразившего Австралию и Юго-Восточную Азию 600–700 тыс. лет назад (датируется на основе калиево-аргонового анализа и скорости ядерного распада [455; 231]). По мнению Сорена, тектиты обнаружены in situ; если это так, то культура сорокаметровой террасы является первой культурой среднего плейстоцена в Юго-Восточной Азии, имеющей приблизительную абсолютную датировку. Есть сообщения о каменных орудиях на стоянках Банданчумпол и Амфоемаетха в Северном Таиланде, возраст которых, видимо, 0,5–1 млн. лет; датировка основана на исследовании базальтовых потоков. Тектиты также встречаются в тринильской фаунистической зоне Явы, столь же древней, что и поздние останки Homo erectus, хотя связь здесь неявная.

Небольшое количество орудий было найдено на нижней и поздней террасах Меконга на уровне 20 и 25 м, однако они мало отличаются от более ранних, хотя, возможно, и датируются верхним плейстоценом. На террасе на уровне 35–40 м в Нхангеа, приблизительно в 60 км к северо-востоку от Хошимина в Южном Вьетнаме, Э. Сорен обнаружил галечные орудия, геологически относящиеся к тому же времени, что и орудия, найденные на сорокапятиметровой террасе Меконга [1181]. Эта индустрия особенно интересна: она включает грубые ручные рубила с двусторонней оббивкой; Э. Сорен считает, что они связаны с ашельскими ручными рубилами Индии. Поскольку он ссылается также на ручные рубила из двух других недатированных стоянок Южного Вьетнама и Лаоса [1179], старые концепции об изолированности Восточной Азии придется, пожалуй, несколько переработать. В материковой Юго-Восточной Азии, в Кампучии, также найдены костяные орудия, возможно, эпохи среднего плейстоцена [204]; много лет назад появилось сообщение о находке орудий эпохи плейстоцена вместе с остатками Homo erectus в пещерах Тамханг в Северо-Восточном Лаосе, хотя Мовиус и оспаривает аутентичность этой находки [494; 1002, с. 536].

Последующие свидетельства развития Homo erectus в Восточной Азии — находки в Центральном Китае. Сообщение о каменных орудиях из слоев нижнего плейстоцена в Сихоуду на юге провинции Шаньси позволяет предположить, что это — самая ранняя стоянка из обнаруженных до сих пор в Восточной Азии. Комплексы среднего плейстоцена найдены в Ланьтяне на востоке центральной части провинции Шэньси, в Кэхэ на юго-западе провинции Шаньси и в знаменитом ущелье Чжоукоудянь, приблизительно в 42 км к юго-востоку от Пекина [1002; 222, с. 40–56]. На стоянке Чжоукоудянь I в большой обвалившейся пещере с более чем пятидесятиметровыми напластованиями обнаружено огромное количество неиспользованных отщепов. Видимо, орудия производились на стоянке преимущественно контрударным методом, поэтому отщеп, полученный при скалывании ударником нуклеуса на каменной наковальне, имел по два ударных бугорка. Орудия, как в материковой части Юго-Восточной Азии и на Яве, делались из галек и отщепов, но рубила-бифасы неизвестны. Пекинский человек не только делал орудия, но и мог добывать огонь и, возможно, был очень умелым охотником. Около 70 % обнаруженных костей животных принадлежат двум видам оленя — Euryceros pachyostus и Pseudaxis grayi; найдены также кости леопарда, пещерного медведя, саблезубого тигра, гиены, слона, носорога, кабана, лошади, косули, антилопы, овцы и овцебыка. Однако полной уверенности, что человек охотился на этих животных, нет, некоторые из этих видов были очень опасны. Звери могли бывать в пещере, когда там не жили люди. Пищей для пекинского человека служили семена древесного лотоса (Celtis barbouri); дерево багряника (Cercis blackii) он использовал в качестве топлива.

Подводя итоги вышесказанному, следует отметить, что, во-первых, орудия, действительно относящиеся к среднему плейстоцену, по-видимому, произведены Homo erectus, хотя эта связь со всей очевидностью прослеживается только на стоянке Чжоукоудянь, во-вторых, комплексы Юго-Восточной Азии имеют весьма неясный стратиграфический контекст и некоторые из них, особенно тампанский, а возможно, и патжитанский, теперь могут быть датированы скорее верхним, чем средним, плейстоценом. Индустрии Юго-Восточной Азии содержат в основном гальки и отщепы, в большинстве своем грубо оббитые только с одной стороны и очень редко несущие следы вторичной ретуши. Вся область к востоку от Гималаев не имела тесных связей с ашельской и леваллуазской техникой Запада, но не совсем ясно, можно ли рассматривать эту изоляцию как «отсталость». Кстати, П. И. Борисковский предполагает, что такие связи все же существовали [142, ч. 2, с. 8, 10]. До сих пор наиболее полный комплекс, отличающийся от всех других слабо стратифицированных комплексов каменных орудий, найден на стоянке Чжоукоудянь, но даже здесь раскопки производились тогда, когда методика археологических раскопок была не такой, как ныне.

Эпоха верхнего плейстоцена (около 150 — 10 тыс. лет назад)

Черты культуры этой эпохи довольно неопределенны вплоть до периода, начавшегося около 40 тыс. лет назад. К этому периоду относятся памятники, датируемые радиоуглеродным методом. В Северном Китае и Японии производство каменных орудий развивалось под очевидным влиянием мустьерского и орииьякского технокомплексов Северной Евразии, однако достижения этого рода ограничены районом к северу от горного хребта Циньлин. В Южном Китае, в Люцзяне, был найден упоминавшийся выше череп человека эпохи верхнего плейстоцена; возможно, он относится к ранней популяции Homo sapiens sapiens с некоторыми монголоидными признаками. Черепная крышка, обнаруженная в Маба, в Гуандуне, по всей вероятности, относится к позднему среднему плейстоцену и аналогична находке солоского человека на Яве. Некоторые памятники Южного Китая содержат отщепы, датируемые верхним плейстоценом [3], но тяжелые орудия из нуклеусов, имевшиеся на более ранних стоянках Юго-Восточной Азии, видимо, отсутствуют. В общем же в материковой части Юго-Восточной Азии рассматриваемый период (до возникновения хоабиньского технокомплекса в XII тысячелетии до н. э., который будет описан ниже) изучен слабо.

Наиболее важные открытия, относящиеся к эпохе верхнего плейстоцена, сделаны в островной Юго-Восточной Азии. Черепа солоского человека, найденные в Нгандонге, к сожалению, не связаны с какими-либо орудиями, однако коллекции, собранные в этом районе, включают отщепы и обработанные рога вымершего оленя Axis Lydekkeri.

Другая индустрия, возможно относящаяся к верхнему плейстоцену, — в Сангиране, в центральной части Явы, — представляет собой комплекс небольших отщепов из халцедона и яшмы [684, с. 49]. Впрочем, датировка комплекса в Сангиране спорна [65; 821]. Это скребки, острия, сверла, имеется также несколько грубых пластин с параллельными сторонами, которые, возможно, получены случайно, а не в результате специальной подготовки нуклеуса. В Менгеруде в западной части Флореса и на пятидесятиметровой террасе р. Валланер, в Кабенге на юго-западе Сулавеси [1002, с. 530; 681; 684, с. 71] были обнаружены сходные орудия вместе с костями стегодона [950; 951; 16]. X. Ван Геекерен датирует Кабенге на основании фауны поздней фазы среднего плейстоцена. На двух названных стоянках также обнаружены галечные орудия; в целом перед нами, вероятно, непрерывная линия развития, начинающаяся с индонезийских индустрий среднего плейстоцена. Все памятники датированы слабо, однако общепризнана их увязка с верхним плейстоценом.

На островах Филиппинского архипелага отщепы, подобные тем, которые были найдены в Кабенге и Сангиране, обнаружены в слоях, относящихся к позднему плейстоцену, на о-ве Лусон около Манилы и возле Давао на о-ве Минданао, ручные рубила — на юге Центрального Лусона [115, с. 246]. Значимость этих находок снижается слишком общей датировкой. Поэтому последние открытия в пещере Табон на о-ве Палаван и в пещере Ниа в Сараваке (на Калимантане) имеют фундаментальное значение: судя по радиоуглеродным датам, люди в пещерах Табон и Ниа Жили около 40 тыс. лет назад.

Большая пещера в Ниа, занимающая 10,5 га, расположена в известняковом холме приблизительно в 16 км от моря; раскопки проводились в 1954–1967 гг. под руководством Т. Харрисона [652; 653; 656; 658; 661; 662; 971; 669]. Каменные орудия обнаружены на глубине до 3 м, но остатки костей и раковин ниже 2,5 м не сохранились. Кости животных, найденные вместе с орудиями, относятся к фауне низменных вечнозеленых лесов современной Юго-Восточной Азии, единственное вымершее животное — гигантский ящер (Manis palaeojavanica), обнаруженный только в нижних слоях, имеющих возраст более 30 тыс. лет [668]. Уже в самых ранних слоях встречаются кости орангутана, ящера, дикобраза, дикой кошки, тигра, тапира, кабана, крупного вида оленька, диких быков [735]. Считается, что на Калимантане во время последнего ледникового максимума климат был холоднее и суше, чем сейчас, однако совершенно неясно, какое воздействие на фауну региона оказывали эти климатические изменения [1095]. Поэтому очень важно, что современная фауна на Калимантане полностью оформилась 30 тыс. лет назад.

Если считать остатки животных в пещере свидетельством того, что ее обитатели употребляли в пищу их мясо, то наиболее частой добычей людей были кабан, орангутан и другие обезьяны. Кости быков, оленей и носорогов встречаются реже; иногда находят даже кости крокодилов. Свидетельств существования собаки нет вплоть до эпохи неолита (до 2500 лет до н. э.) [261]. Полное отсутствие в Юго-Восточной Азии этого животного до неолита позволяет предположить сознательную интродукцию его человеком. Помимо млекопитающих пищей древним обитателям пещеры Ниа служили рыба, птица, пресмыкающиеся, моллюски. Очевидно, эти древние охотники употребляли в пищу все, что могли добыть. Такое использование ресурсов характерно, видимо, для всего периода донеолитических культур в восточных тропиках. Зачем человеку было ограничивать себя при таком разнообразии пищевых ресурсов?

Последовательность индустрий в Ниа, датированная радиоуглеродным методом, составлена на основании одного из последних отчетов Т. Харрисона [661]:

Находки — Приблизительная датировка

Небольшие отщепы, почти без следов использования. Череп человека современного вида — 40 тыс. лет до н. э.

Оббитые с одной стороны чопперы из гальки, по крайней мере один чопиинг-бифас, большие отщепы без ретуши, а также костяные острия и лопаточки — 40 тыс. лет до н. э.

Кварцитовые отщепы без ретуши, большое число костяных острий, шильев и лопаточек (чопперы из гальки не обнаружены) — 30 тыс. лет до н. э.

Скорченные, сидячие и неполные погребения — 15 тыс. лет до н. э.

Топоры и тесла со шлифованным лезвием из уплощенной гальки, ретушированные орудия из отщепов — 13–10 тыс. лет до н. э.

Полированные тесла линзовидные или округлые в сечении — 6–4 тыс. лет до н. э.

Подквадратные тесла, керамика, циновки, сети, «монголоидные» зубы, вытянутые погребения (некоторые в деревянных гробах) — 2500 лет до н. э.

Медные и бронзовые орудия — 250 г. до н. э.

Железные орудия, китайская керамика, стеклянные бусины — 700 г. н. э.

Отсутствие галечных орудий в комплексах последних 30 тыс. лет представляет особый интерес, так как эта тенденция отличает Ниа от относящихся к тому же времени хоабиньских стоянок в материковой Юго-Восточной Азии, где нуклеусы и галечные орудия сохраняют свое значение. В Индонезии и на Филиппинах в этот период явно преобладали отщепы; возможно, это связано с появлением Homo sapiens sapiens, хотя еще требует объяснения, почему свидетельства о нем в основном ограничены островами. Надо иметь в виду, что в Ниа, далеко от материка, найден древнейший череп современного облика, возраст которого — приблизительно 40 тыс. лет. Помимо этого в Ниа обнаружена серия человеческих погребений, древность которых, судя по стратиграфии, — не более 20 тыс. лет. Скорченные, сидячие и несколько неполных захоронений без керамики относятся к XV–IV тысячелетиям до н. э. Вытянутые погребения, кремации и «обожженные». захоронения были распространены в течение всего неолитического периода, т. е. с XII в. до н. э. и до I в. н. э. 1648, 666, с. 17]. Неолитические погребения будут описаны ниже Докерамические погребения в некоторых случаях присыпаны порошком из гематита или частично обожжены до захоронения, но полных кремаций нет — большая часть скелетов сохранилась целиком. Погребальные ямы стратиграфически не прослежены, с одним погребением найдено галечное орудие со шлифованным краем, а другое, сильно скорченное, имело под головой «подушку» — бедро носорога. К докерамическому периоду принадлежат 22 полных погребения, из которых 18 скорченных и 4 сидячих, с пятками под ягодицами. С некоторой степенью уверенности можно Предполагать каннибализм и человеческие жертвоприношения. С XIII тысячелетия до н. э. в Ниа последовательно появлялись четыре типа изделий особой важности — галечные топоры, или тесла со шлифованным лезвием, целиком шлифованные топоры и тесла, двояковыпуклые или квадратные в сечении, а также керамика.

Другая пещера, где последовательность находок аналогична последовательности в Ниа, — Табон. Она расположена в известняковом массиве западного берега о-ва Палаван, входящего в состав Филиппинского архипелага. Эта пещера значительно меньше Ниа, и возраст индустрий каменных орудий там — 30—9 тыс. лет [474; 475]. Ныне пещера находится у моря, но в период, когда здесь жили люди, уровень моря был ниже; во время максимального оледенения пещера могла отстоять от моря на 35 км. В отчетах о раскопках нет сведений о находках моллюсков или рыбьих костей. В последнем отчете руководитель раскопок Р. Фокс сообщает о пяти последовательных комплексах отщепов, которые разграничиваются стратиграфически, но тем не менее обнаруживают определенное сходство. Только один комплекс из 332 отщепов кремнистого сланца, возраст которого около 23 тыс. лет, описан статистически Фоксом [475]:

Орудия из пещеры Табон: базальтовые чопперы — а, b; отбойник из кварцита — с; вверху и в центре — сланцевые отщепы из комплекса XXI тысячелетия до н. э.

Находки — Процент к общему числу находок

Необработанные куски кремнистого сланца — 2

Нуклеусы, видимо неиспользованные — 22

Сколы, оставшиеся от производства орудий — 53

Неретушированные отщепы (потенциальные орудия без следов использования) — 6

Орудия из отщепов (без ретуши, но со сработанным краем) — 16

Орудия из отщепов с вторичной ретушью — 1

Лицевая часть человеческого черепа, видимо связанного с этим комплексом, описана в главе I.

Судя по наличию нуклеусов и остаткам производства, ясно, что орудия производились в пещере. Нуклеусы, однако, не подготовлены должным образом для того, чтобы получать отщепы, и по этому критерию, равно как и по отсутствию настоящих пластин и редкой вторичной ретуши, комплексы Табона технологически мало отличаются от других комплексов верхнего плейстоцена в островной Юго-Восточной Азии. Процентные соотношения даны только для артефактов из кремнистого сланца. В отчете Р. Фокса упомянуты обработанные с одной стороны базальтовые чопперы, но встречаются они очень редко.

В пещере Табон совсем не найдено костяных орудий, хотя во всех слоях встречаются кости животных в основном малых размеров — птичьи, летучих мышей, кабаньи и некоторых ныне вымерших видов оленей. Остатков крупных млекопитающих нет, но, возможно, в плейстоцене этой фауны на Палаване не было из-за его относительной изолированности.

Исследование четырех комплексов верхнего плейстоцена островной Юго-Восточной Азии — Сангирана, Кабенге, Ниа и Табона — показало, что в качестве орудий использовались преимущественно отщепы, а не нуклеусы и гальки. Отщепы редко скалывались со специально приготовленных нуклеусов, поэтому настоящие пластины, видимо, случайны. Ретушь встречается редко, частично потому, что отщепы невелики по размерам (намного мельче, чем, например, отщепы среднего плейстоцена) и, возможно, предназначались для немедленного (после отделения от нуклеусов) использования. Нет основания связывать технологические инновации в районах Филиппин и Индонезии в целом с каким-либо сильным внешним влиянием; сомнительно по крайней мере, что это могло наблюдаться 10 тыс. лет назад. По существу, нет ничего невозможного в том, что индустрии отщепов сформировались на основе более ранних культур, таких, как патжитанская, хотя в настоящее время это лишь гипотеза. Конечно, индустрии отщепов Юго-Восточной Азии имеют мало общего с индустриями пластин и отщепов Северного Китая и Японии, существовавшими одновременно с ними, хотя какие-то параллели с индустриями Южного Китая провести все же можно.

Прежде чем перейти к рассмотрению развития материковой и островной Юго-Восточной Азии в период раннего голоцена, необходимо остановиться на двух важных событиях, датируемых совершенно определенно верхним плейстоценом, — на заселении Австралии и Новой Гвинеи.

Австралия

Доистория Австралии не является непосредственно темой данной книги, однако некоторые ее аспекты требуют рассмотрения, так как в эпоху позднего плейстоцена Австралия и Новая Гвинея неоднократно составляли единый материк, пока приблизительно 6500–8000 лет назад не сформировался окончательно мелководный Торресов пролив. В Австралии обнаружено наиболее раннее из датированных свидетельств пересечения человеком линии Уоллеса. Неизвестно и, возможно, никогда не будет известно, как люди попали на новый континент, но в периоды понижения уровня моря маршруты могли проходить через Сулавеси и Серам на Новую Гвинею или вдоль цепи о-вов Нусатенггара на Тимор и в Австралию. Наиболее ранний датированный археологический памятник Австралии — кремированные останки с оз. Мунго в Новом Южном Уэльсе, возможно насчитывающие 32 тыс. лет; древнейшие каменные орудия из Мунго могут иметь древность 40 тыс. лет. Теперь в Австралии известно несколько памятников древностью более чем 20 тыс. лет [1009; 779; 39]. Эти памятники представляют индустрию, содержащую в основном односторонне или двусторонне оббитые гальки, сильно выпуклые, ретушированные нуклеусы с гранями, образующими угол приблизительно в 90° (нуклеусы в форме лошадиного копыта), возможно служившие тяжелыми скреблами, разнообразные, часто ретушированные отщепы, определяемые в общем как скребла. Р. Джонс называет эту индустрию, преобладавшую в Австралии до III тысячелетия до н. э., а в Тасмании — до контакта с европейцами, «австралийской традицией нуклеусов и скребел» [146]. Место зарождения этой культуры в Юго-Восточной Азии еще не установлено и, возможно, никогда не будет установлено, ибо несколько миграционных групп могли происходить из различных регионов. Как было показано выше, нуклеусы в форма лошадиного копыта были обнаружены в долине Кагайян на Лусоне, в пещере Табон, а также в Восточной Индонезии среди разрозненных находок, сделанных на поверхности. Каменные орудия, имеющие сходство с австралийскими, были обнаружены недавно в южной части Сулавеси; их возраст — конец плейстоцена, так что ныне вопрос о происхождении австралийской культуры не решен [532]. Интересно, что между Индонезией и Северной Австралией имеется сходство в использовании населением съедобных растений [551].

Обращает на себя внимание одна аномалия — маленькие топоры со шлифованными лезвиями древностью примерно в 22 тыс. лет, найденные под тремя скальными выступами около Оэнпелли на территории Арнемленда [1443]. Эти топоры делались или из необбитых галек, или из двусторонне оббитых булыжников, у некоторых есть «талия», или неглубокие желобки, выдолбленные вокруг торца, возможно, для того, чтобы легче было приделать ручку. Эти топоры со шлифованными лезвиями по крайней мере на 7 тыс. лет древнее сопоставимых с ними орудий из Ниа или Нагорий Новой Гвинеи, хотя возраст этой техники в Японии может достигать 25 тыс. лет [993, с. 201; 135]. В остальной части Австралии данная техника, характерная только для Арнемленда, распространилась после 5000 г. до н. э. Описанные орудия настолько древние, что возникает искушение считать Арнемленд центром первоначального возникновения этой техники, а не районом, воспринявшим ее извне.

Новая Гвинея

На Новой Гвинее не обнаружено памятников возрастом свыше 30 тыс. лет. Древнейшая стоянка расположена в местности Косипе в Центральном Нагорье (2000 м над уровнем моря) [1450]. Между прослойками пепла, имеющими возраст 19–26 тыс. лет, обнаружено два основных типа каменных орудий на Новой Гвинее. Один — так называемая черешковая пластина (строго говоря, совсем не пластина) — мотыгоподобное орудие, обычно делавшееся из отщепов или гальки. Другой — топор-тесло из отщепа двояковыпуклого сечения, отдаленный предшественник шлифованных меланезийских тесел типа валиковых топоров, по терминологии Р. Хайне-Гельдерна. Как уже отмечалось, шлифованные топоры с «талией» обнаружены на п-ове Арнемленд; что касается новогвинейских находок, то, возможно, это древнейший в мире комплекс предположительно земледельческого характера. Столь древние топоры-тесла нигде больше не встречаются, черешковые пластины иногда находят в хоабиньских памятниках материковой Юго-Восточной Азии. На основании имеющихся данных неправомерно утверждать, что земледелие распространилось на Новой Гвинее ранее чем 20 тыс. лет назад, поскольку для подтверждения датировки стоянки Косипе требуются дополнительные материалы, относящиеся к другим, более ранним памятникам; топоры же с п-ова Арнемленд, учитывая данные австралийской этнографии, конечно, не использовались для земледелия.

Черешковые пластины из Юго-Восточной Азии (а, b) и Нагорий Новой Гвинеи (g — i): а — Дафук, северная часть Вьетнама (пластина со шлифованным лезвием); b — Саийок, Таиланд; с — Ниобе (пластина со шлифованным лезвием); d, е — Косине; f — Киова; g, h, i — Юку

Расселение человека на Новой Гвинее 20 тыс. лет назад, как и его хозяйственная деятельность, в значительной мере представляет еще загадку. Заселение Косипе происходило тогда, когда в более высоких широтах наступил пик оледенения. Не избежали оледенения и Нагорья Новой Гвинеи. Льдом было покрыто около 2 тыс. кв. км (по сравнению с 10 кв. км в настоящее время) [743]. Температура в этой части Новой Гвинеи, видимо, была приблизительно на 5° ниже современной среднегодовой температуры. Нет очевидных свидетельств того, что основная часть Нагорий была заселена ранее 15 тыс. лет назад. Первые следы человеческой деятельности на открытой стоянке Ванлек в долине р. Кайронк датируются XIII тысячелетием до н. э., топоры со шлифованным лезвием из скального выступа Кафьявана в Восточном Нагорье относятся к IX тысячелетию до н. э. (личное сообщение С. Булмер, а также [1447; 1448]). Дж. и Г. Хоуп выдвинули предположение, что обширные высокогорные луга Новой Гвинеи в период позднего плейстоцена могли обеспечить пищей значительное население. Не исключено, что основная часть Нагорий была впервые заселена в это время людьми, обладавшими орудиями, приспособленными для расчистки лесов, а возможно и для зачаточного земледелия. Говорили ли они на древнейших языках трансновогвинейской филы? Пусть эту проблему решают будущие исследователи. Нам остается лишь добавить, что прямых данных о наличии земледелия ранее IV тысячелетия до н. э. не имеется.

Хоабиньский технокомплекс материковой Юго-Восточной Азии

Вернемся к проблеме лакуны в верхнем плейстоцене в материковой Юго-Восточной Азии. Хоабиньские стоянки (в широком понимании этого термина), занимающие огромное пространство от Южного Китая до Восточной Суматры, содержат орудия развитой индустрии галек и отщепов, которая имеет возраст от 13 тыс. до 4 тыс. лет. Однако есть основание предполагать, что этот технокомплекс [258; 561] сложился гораздо раньше, чем может показаться на первый взгляд, и его возраст — 30 тыс. лет. Трудно себе представить, чтобы к верхнему плейстоцену относились еще какие-нибудь памятники[13]. Хотя на этих стоянках обнаружены следы современной фауны, фаунистические остатки в Ниа, имеющие возраст 30 тыс. лег, дают основание относить эти стоянки тоже к эпохе плейстоцена.

Материалы хоабиньской культуры позволяют решить проблему раннего появления земледелия, керамики и шлифовки рабочей части орудий. Несмотря на полвека исследований, правда спорадических, картина остается не вполне ясной, впрочем, как и во всей археологии Юго-Восточной Азии. Действительно, основные раскопки проводились в 1920–1930 гг., когда было открыто более 70 известняковых гротов в области Тонкин на севере Вьетнама, а также в центральной и северной частях Малаккского полуострова. С самого начала уровень раскопок был весьма посредственным, описания материалов были запутаны недопустимым разнообразием типологических терминов для каменных орудий (см., например, [265; 312]). В 1964 г. эти материалы были несколько упорядочены в докторской диссертации Дж. М. Мэттьюза [960]; с тех пор исследователи разрабатывали эту тему уже на современном археологическом уровне.

Хоабиньские орудия из северной части Вьетнама: а — суматралит; d — короткое рубильце; f — топор бакшонского типа со шлифованным лезвием

В наши дни хоабиньские стоянки известны практически только в известняковых массивах с пещерами и навесами. В Северном Вьетнаме и на Малаккском полуострове, где имеется несколько таких массивов, сосредоточено большинство памятников. В Южном Китае, Таиланде и Кампучии памятников хоабиньской культуры обнаружено пока мало, в Южном Вьетнаме и Лаосе практически нет ни одного, а на островах Юго-Восточной Азии хоабиньские стоянки найдены только в одном месте — на северо-востоке Суматры[14]. Карта распространения хоабиньской культуры далеко не полностью отражает реальную картину в древности. Многие стоянки плохо сохранились или не сохранились вовсе: большое количество прибрежных раковинных куч могло быть затоплено при поднятии уровня моря 14—7 тыс. лет назад. Прибрежные кучи (например, на Суматре) представляют собой основной побочный продукт хоабиньского хозяйства, отсутствие этих памятников на большинстве пологих прибрежных склонов позволяет предположить, что 7 тыс. лет назад хоабиньский период уже близился к завершению. Их отсутствие может означать также то, что после этого рубежа образование раковинных куч сокращалось, возможно, потому, что источником белка вместо моллюсков стало мясо одомашненных свиней, появившихся одновременно с ранним земледелием.

Хоабиньский технокомплекс, определяемый только по типам орудий, включает галечные орудия, отщепы, небольшое количество орудий со шлифованным рабочим краем и костяных орудий. Поздние материковые стоянки содержат керамику и целиком шлифованные топоры и тесла и, таким образом, заполняют лакуну между хоабинем и периодом неолита. Пластины довольно редки, и в этом отношении технокомплекс отличается от существовавших в одно время с пим индонезийского и филиппинского, где отщепы и пластины преобладают.

Пока не проведен полный статистический анализ хоабииьских орудий со стоянок всего ареала, невозможно детально классифицировать орудия в пространстве и во времени. Во всяком случае, дискретные признаки не выделяются [561, с. 312]. Как и на Новой Гвинее до недавнего времени [1445; 1446], главное значение придавалось лишь режущему краю орудий, поэтому их формы не были четко дифференцированы. Ведь орудия и так были пригодны для работы. В этом отношении многообещающими являются последние трасологические исследования хоабиньских орудий [142, ч. IV, с. 236—8; 561]; можно ожидать, что обнаружатся следы от выкапывания корней и клубней, обработки бамбука.

Тем не менее недавно было предпринято несколько попыток классификации хоабиньских орудий, и большая часть авторов признала следующую [960; 961; 685]:

1. Галечные орудия, оббитые с одной стороны и в разной мере сохраняющие первоначальную корку. В эту категорию входят миндалевидные, треугольные, дисковидные и овальные орудия. Последние, оббитые целиком с одной стороны, часто называют суматралитами.

2. Галечные орудия — бифасы, по форме сходные с предыдущим типом.

3. Усеченные галечные орудия (короткие топоры), обычно сделанные из половины овальной гальки, расколотой поперек.

4. Топоры со шлифованным лезвием.

5. Другие формы, в том числе каменные отбойники и несколько редко встречающихся пластин, а также нуклеусы, отщепы, большей частью не упоминаемые в отчетах.

От общих замечаний о хоабиньской культуре перейдем к краткому рассмотрению районов ее распространения.

Северный Вьетнам

В 1927 г. М. Колани, опубликовав сообщение о раскопках девяти скальных навесов в провинции Хоабинь к юго-западу от Ханоя, ввела в археологическую литературу термин «хоабиньский» [265; 120, с. 25–53]. Ни для одного памятника стратиграфия не была установлена, но в пещере Шаодонг на основании типологии орудий были выделены три фазы. Самая нижняя — на глубине около 2 м — содержала большие, грубо оббитые орудия, средняя — меньшие по размерам и лучше обработанные орудия со шлифованным режущим краем и, возможно, керамику (в сообщении указывается, что она найдена «довольно глубоко»); верхняя фаза на глубине выше 80 см — орудия, свидетельствующие о дальнейшем развитии шлифовки краев и техники отщепов. Трудно сказать, насколько ценны данные, полученные М. Ко лани, так как ее терминология отличается от общепринятой, лишь некоторые орудия описаны и показаны на иллюстрациях. Отщепы, которые, должно быть, встречались так же часто, как нуклеусы и галечные орудия, почти совсем проигнорированы.

В 1927–1930 гг. М. Колани исследовала еще ряд пещер и навесов в соседних провинциях Ниньбинь и Тханьхоа [268]; на Первом конгрессе археологических исследований Дальнего Востока, состоявшемся в Ханое в 1932 г., было принято деление хоабиньской культуры на три периода:

хоабинь I (древнейший): исключительно орудия-отщепы, довольно большие и грубые;

хоабинь II: орудия меньших размеров, лучшей выделки, а также орудия со шлифованным краем;

хоабинь III (поздний): еще меньшие орудия, отщепы со вторичной обработкой; за немногим исключением (например, находки в пещере Шаодонг), шлифованные орудия отсутствуют [1114].

Дж. М. Мэттьюз отметил несколько слабых мест этой схемы. Наименее вероятным он считал исчезновение орудий со шлифованным краем в конце хоабиня, как раз накануне развитого неолита [961].

Типологическое разделение хоабиня на три периода, видимо, уже предано забвению, в настоящее время основными показателями его развития в Юго-Восточной Азии считаются шлифовка рабочего края, появление керамики и, возможно, зарождение земледелия. Наличие первых двух признаков характеризует памятники позднего хоабиня, отсутствие их — довольно неопределенную фазу, называемую ранним хоабинем.

На стоянках, исследованных Колани, шлифовка рабочего края встречается редко (у 1–2 % всех орудий) и обнаружена, как правило, только в верхних слоях. Керамика (в основном не описанная) также обычно встречается в верхних слоях (в соответствии с классификацией, предложенной упоминавшимся выше конгрессом, она относится к хоабиню II); первоначально предполагалось, что она должна быть ниже, но теперь ясно, что керамика непосредственно связана по крайней мере с поздней стадией хоабиня. Кроме того, на стоянках, раскопанных Колани, обнаружены костяные острия и лопаточки, каменные пестики и выдолбленные ступки, морские раковины, а в пещере Чиенгсен — камни с углублением и следами гематита, а также человеческие кости, окрашенные им же [265, с. 25].

Недавно были опубликованы отчеты П. И. Борисковского об исследованиях хоабиньских памятников Северного Вьетнама [142, ч. IV], однако полученные им результаты мало добавили к тому, что было известно с 1932 г. Для хоабиньских памятников Северного Вьетнама не установлено никаких абсолютных дат[15], поэтому мы не знаем, когда впервые появились шлифовка краев и керамика, хотя орудия со шлифованным краем обнаружены непосредственно у материка в некоторых скальных укрытиях. Не датировано также появление орудия с «талией» и шлифованным рабочим краем по крайней мере на двух стоянках: Дафук в провинции Тханьхоа [267] и Хунгмуой в провинции Хоабинь [142, ч. IV], сходных с памятниками эпохи позднего плейстоцена в Северной Австралии. Положение осложняется тем, что в хоабине есть, видимо, региональный вариант — бакшонский, открытый в известняковой пещере в горном массиве Бакшон А. Мансюи и М. Колани [945; 947]. В целом бакшонские памятники характеризуются, с одной стороны, весьма малым количеством орудий, а с другой — очень высокой долей орудий со шлифованным краем, некоторые из них перед шлифовкой были оббиты, другие сделаны из необбитых галек. Вдобавок многие галечные орудия имеют параллельные продольные бороздки — следы затачивания костяных или бамбуковых долот с закругленным рабочим краем [143, с. 105]. Фрагменты керамики с оттисками, сделанными лопаткой, обмотанной шнуром или оплетенной какими-то волокнами, были обнаружены на большинстве стоянок, но на некоторых, с неизученной стратиграфией, выявлены целиком шлифованные неолитические тесла; это может свидетельствовать о том, что бакшон в значительной мере совпадает с развитым неолитом[16]. В Дабуте, в 30 км от морского побережья, в провинции Тханьхоа, в раковинной куче размером 50×32 м и высотой 5 м были найдены бакшонские орудия со шлифованным краем, а также окрашенные охрой скорченные и вторичные погребения, керамика, кости животных, в том числе собаки [1068; 142, ч. IV]. Однако наличие неолитических тесел опять-таки позволяет предположить, что памятник относительно поздний[17]. В настоящее время складывается впечатление, что бакшон — это поздняя фаза хоабиньской культуры, во время которой по каким-то причинам особое развитие получила практика шлифовки рабочих краев. Из-за отсутствия абсолютных датировок невозможно связать хоабиньскую (бакшонскую) культуру с недавним открытием в Куиньване[18] прибрежной раковинной кучи, покрывающей площадь 7400 кв м и, как и в Дабуте, содержащей наслоения морских раковин мощностью до 5 м [142, ч. V].

Уже после написания этой главы была опубликована дата бакшонской стоянки Болум — 8040±200 гг. до н. э. [1027, с. 36], но мне мало известны указанные материалы. Орудия, обнаруженные в Куиньване, сделаны из оббитого базальта; хоабиньские галечные орудия и орудия со шлифованным краем там практически отсутствуют. Доминируют отщепы, найдены также пестики и ступки, черепки с отпечатками плетенки или шнура, 12 скорченных сидячих погребений. П. И. Борисковский предполагает, что памятник в Куиньване относится к тому же времени, что и поздний хоабинь; если это так, то он представляет до сих пор неизвестную культуру.

Изучение развития хоабиньской культуры в Северном Вьетнаме до сих пор находится в неудовлетворительном состоянии[19]. Бакшон, как уже говорилось, может представлять позднюю фазу хоабиня, но А. Дани высказал предположение, что он во многом хронологически совпадает с хоабинем и что техника шлифовки рабочего края распространилась из района Бакшон [312, с. 146]. Эту проблему невозможно решить на основании имеющихся данных, при отсутствии абсолютных датировок. Все фаунистические находки по своему облику — современные, а поскольку на Калимантане современная фауна встречалась еще 30 тыс. лет назад, вряд ли можно относить весь хоабиньский технокомплекс Северного Вьетнама к голоцену, как уже отметил Дж. Голсон [550, с. 130]. Высказывалось предположение о наличии в хоабине прочерченных рисунков на кальках и стенах пещер, однако данные о них скудны и нет полной уверенности, что имеющиеся образцы созданы человеком.

Малаккский полуостров

На Малаккском полуострове исследовано по крайней мере 16 памятников, относящихся к хоабиньской культуре, по большей части в известняковых пещерах и навесах на холмах центральной и северной частей Малайзии, особенно в штатах Кедах, Перак, Келантан и Паханг. Только два значительных памятника расположены около побережья: пещера в Букит-Чупинге в штате Перлис и раковинная куча в Гуа-Кепахе. К большому огорчению археологов, многие памятники повреждены или разрушены собирателями гуано [1083].

Археологам известна в основном только поздняя фаза хоабиня на Малаккском полуострове; есть данные о появлении керамики и шлифовании рабочего края, но датировки остаются предметом догадок. В гроте Кота-Тонгкат в штате Паханг в результате раскопок в 1967 г. открыты хоабиньские орудия в слое мощностью 1,5 м [1084]. Керамика, как правило шнуровая, встречалась в верхнем слое мощностью 50 см, для которого характерно значительное уменьшение числа хоабиньских орудий. Более того, количество раковин, костей и каменных отщепов в верхних слоях, начиная с уровня более раннего, чем тот, где появляется керамика, уменьшается; это может свидетельствовать о росте числа поселений под открытым небом еще до повсеместного появления керамики в ареале. Все перечисленные культурные изменения вполне могли быть вызваны появлением земледелия.

Другая недавно раскопанная стоянка поздней хоабиньской культуры — пещера Гуа-Кечил в штате Паханг — дала более подробную информацию [373; 374]. Слои там достигают мощности 1 м; нижний, в 25 см, содержит лишь кости и раковины без орудий. На глубине 75–55 см обнаружены хоабиньские галечные орудия, отщепы и шнуровая керамика с простыми венчиками, причем в орнаменте сетчатый узор встречается чаще, чем параллельные линии. Шнуровая керамика, иногда изготовленная на круге медленного вращения, попадается и на глубине 55–35 см. в этом же слое найдены первые шлифованные тесла, которые Р. Дафф относит к типу 2 (см. главу VI). В верхних слоях появляются красноглиняные открытые чаши на круглой ножке, преобладают полированные каменные орудия, хоабиньские орудия исчезают. Начало этой фазы (Гуа-Кечил III) имеет радиокарбонную дату 2850±800 лет до н. э. (максимальная Древность — 3600 лет до н. э.). Эта датировка связывается Ф. Данном с концом хоабиньской культуры и началом развитого неолита. В фазе III значительно уменьшается количество костей и раковин, поэтому можно почти уверенно говорить о том, что люди в это время покидали пещеры и основывали земледельческие поселения в долинах.

На Малаккском полуострове обнаружена еще одна стоянка — пещера Гуа-Кха, где тщательно изготовленные хоабиньские орудия и погребения без керамики располагаются в слое, расположенном под вытянутыми неолитическими погребениями с керамикой. Некоторые хоабиньские орудия из Гуа-Кха хорошо ретушированы, часто встречаются бифасы прямоугольной и овальной формы [1236]. Среди хоабиньских погребений есть как скорченные, так и вытянутые. На некоторых неполных погребениях — следы огня, что, возможно, указывает на каннибализм. В хоабиньском слое найдено не менее 25 скоплений (диаметром до 1,3 м) костей свиней, большая часть фаунистических остатков — черепа и нижние челюсти молодых особей. Этот факт можно было бы принять за свидетельство доместикации свиньи, но известно, что стада диких свиней вида бабируса до сих пор мигрируют в определенное время года и сейчас у речных бродов возможен их массовый забой [972, с. 203].

Более ранние раскопки несколько дополняют картину, полученную при исследовании вышеупомянутых стоянок. В двух гротах в штате Перак — Гол-Байт и Гуа-Кербау — обнаружены хоабиньские орудия, причем по мере приближения к нижним слоям количество керамики и орудий со шлифованным рабочим краем уменьшается [194; 195]. Керамика из Гол-Баита орнаментирована преимущественно лопаткой, обмотанной шнуром; на шаровидных сосудах и открытых чашах — следы починки [275]. Обе стоянки содержат также сильно или слабо скорченные погребения, характерные не только для хоабиньской культуры, но также и для донеолитических слоев в Ниа и Гуа-Лава. Вместе с тем преобладание вытянутых погребений, видимо, характерно для последующих неолитических культур Юго-Восточной Азии, но они иногда встречаются и в хоабиньскую эпоху.

В общем, формы орудий из стоянок, обнаруженных на Малаккском полуострове, близки северовьетнамским, но короткие топоры встречаются лишь изредка. На некоторых стоянках много отходов производства, — видимо, там орудия изготовлялись на месте [1082]. Типы орудий имеют некоторые региональные различия; например, односторонне обработанный суматралит часто встречается в комплексах, обнаруженных в штате Перак (эти комплексы географически ближе других к суматранским стоянкам, где данная форма доминирует), а в штатах Паханг, Келантап и Кедах более часты двусторонне обработанные орудия [1395, с. 12, 74]. Неясно, связано ли это с хронологическими различиями, хотя на многих стоянках Малаккского полуострова наблюдается тенденция к переходу от односторонне оббитых орудий к бифасам. Оббитые мелкими сколами и шлифованные камни, костяные орудия и красная охра также встречаются довольно часто. Ныне разрушенные раковинные кучи в Гуа-Кепахе (высотой до 7 м) содержали массу раковин, хоабиньские орудия, шнуровую керамику, каменные терочники с углублениями, погребения, в которых передняя часть черепа окрашена охрой, большое количество уникальных топоров с «талией» и полированных [1395, с. 65—691. Топоры напоминают северовьетнамские, австралийские и новогвинейские, но стратиграфических данных о них нет.

Таиланд

В Таиланде изучены два больших хоабиньских памятника, крупнейший из которых — грог Саийок на р. Кваи-Ной в провинции Канчанабури. Стоянка была раскопана в 1960–1962 гг. таиландско-датской экспедицией, ценность отчета которой [685] снижается из-за отсутствия датировок: видимо, у археологов не было для этого данных.

Орудия из Саийока сделаны из речной кварцитовой гальки, а многочисленные отбойники и отбросы свидетельствуют о производстве орудий прямо в гроте. X. ван Геекерен и Э. Кнут выделили в напластованиях три фазы. Нижняя, максимальной глубиной до 4,75 м, содержала преимущественно большие, оббитые с одной стороны чопперы и нуклевидные орудия в форме лошадиного копыта или утюга, а также единственный двусторонне обработанный топор с «талией» в слое на глубине 3–3,9 м. Для средней фазы характерен большой процент типично хоабиньских орудий — суматралитов, коротких топоров и чопперов, переслоенных остатками четырех неровных полов — каменных вымосток. В верхних слоях средней фазы (1,4–1,7 м) обнаружены грубые каменные пластины, костяные орудия и скребки из раковин. В этом слое найдено единственное погребение. Оно вытянутое, на уровне груди — длинная кость млекопитающего, у правого предплечья — две морские раковины явно не местного происхождения. Земля вокруг погребения окрашена красной охрой, которой, видимо, было осыпано и тело.

Хоабиньские орудия использовались в течение всего среднего периода интенсивного заселения грота, но исчезли в верхней фазе, где найдены фрагменты керамики и тесла неолитической культуры банкао, возникшей, видимо, в III тысячелетии до н. э. В Саийоке не выявлено культуры, переходной от хоабиня к неолиту, как на стоянке Гуа-Кечил на Малаккском полуострове, и, возможно, неолитические слои здесь свидетельствуют о миграции. Ниже неолитических слоев нет даже галечных орудий со шлифованным краем.

Несмотря на отсутствие абсолютных дат, Саийок — важный памятник, ибо он позволяет выявить процессы эволюции хоабиньской культуры. Каменные орудия из нижних слоев явно крупнее и грубее, чем из верхних. Можно ожидать, что нижняя дата этой стоянки — около 40 тыс. лет. Необходимо упомянуть другой памятник — Пещеру Духов на северо-западе Таиланда [560; 561].

Ч. Горман, раскопавший ее, обнаружил в нижних слоях хоабиньский комплекс с несколькими покрытыми охрой терочниками и немногочисленными пластинами из кальцита, изготовленными техникой отжима. Зазубрины на краях некоторых каменных орудий предполагают наличие деревянной рукоятки небольшого диаметра, а большое количество обугленного бамбука может свидетельствовать о том, что значительная часть хоабиньских орудий делалась из этого растения. Слои, содержащие этот материал, определенно датируются 12 000 — 6800 гг. до н. э. Верхние слои стоянки, датируемые примерно 6000 г. до н. э., содержат наиболее ранний в Юго-Восточной Азии неолитический комплекс, который включает керамику, шнуровую и с нарезным орнаментом, тесла и сланцевые ножи. Хоабиньские орудия сосуществуют с этим комплексом вплоть до запустения стоянки около 5700 г. до II. э.

Таким образом, Пещера Духов дает пока древнейшие в Юго-Восточной Азии даты для хоабиньской культуры и неолитических комплексов. Датировка 9500–7000 лет до н. э. была получена радиоуглеродным методом также для хоабиньского комплекса в пещере Онгба на западе Центрального Таиланда (см. [1356]). Поскольку мощность слоев в пещере относительно невелика, дата 12 000 лет, возможно, относится к вершине того «айсберга», который представляет собой хоабиньская культура.

Лаос и Кампучия

Отдельные сообщения позволяют предположить, что пещеры в известняковом массиве в провинции Луангпрабанг (северо-восточная часть Лаоса) имеют большое значение для археологии. Изданы краткие описания этих пещер — Тамханг северной, Тамханг южной и Тампонг [455, с. 68; 1177]. В пещере Тамханг южной хоабиньские слои достигают мощности 3 м, в них содержатся преимущественно односторонне обработанные отщепы с большим количеством просверленных галек. Кстати, Дж. Уотсон упоминает о наличии просверленных галек в хоабиньских слоях пещеры Нгуангчанг в северо-западной части Таиланда [1431]. Галечные орудия со шлифованными рабочими краями обнаружены в верхних слоях, а квадратные в сечении полированные тесла — в самых верхних; и в том и в другом случае встречается керамика со шнуровым орнаментом и с отпечатками плетения. В пещере Тампонг в промежуточном слое найдены хоабиньские орудия, скорченное погребение, топор со шлифованным краем, в верхнем — круглодонная шнуровая керамика. При такой четкой последовательности напластований остается лишь пожалеть, что стоянки были раскопаны до появления современной методики археологических исследований.

Гораздо более показательны результаты раскопок пещеры Лаангспеан в провинции Баттамбанг в западной части Кампучии [997]. Здесь в нижних слоях обнаружены только отщепы кремнистого сланца и роговика, хотя уверенности, что они сделаны человеком, нет. Выше этих слоев встречаются хоабиньские орудия и фрагменты керамики, шнуровой или с резным орнаментом. С помощью радиоуглеродного анализа они датированы 4300 г. до н. э. (калибрированная дата — около 5300 г. до н. э.) — 830 г. н. э., хотя хоабиньские орудия приблизительно после 2000 г. до н. э. встречаются реже. В слое, датируемом 5000–4000 гг. до н. э., был обнаружен также обломок каменного шлифованного орудия; таким образом, Лаангспеан можно считать еще одной стоянкой позднего хоабиня, когда уже появились керамика и техника шлифовки рабочего края. До сих пор это единственная раскопанная в Кампучии хоабиньская стоянка; можно надеяться, что в будущем в Кампучии и Лаосе будут сделаны новые открытия.

Суматра

Давно известно, что в северо-восточной части Суматры найден очевидный компонент хоабиньской культуры — раковинные кучи (многие из которых разрушены), протянувшиеся на 130 км вдоль берега 1684, с. 82–92]. Подобные раковинные кучи, возможно, существуют также на Андаманских островах [693, с. 164]. Многие из этих куч были значительных размеров; сообщается, например, что диаметр одной из них — 30 м, а высота — 4 м; несомненно, они связаны с тем же типом хозяйства, что и Гуа-Кепах и Куиньван. Теперь все раковинные кучи расположены в 10–15 км от побережья; это позволяет предположить, либо, что они относятся к ранней фазе голоцена, характеризующейся высоким уровнем моря, либо, что суша впоследствии поднялась или ее площадь увеличилась за счет заиливания побережья. Исследованные кучи состоят из четко выделяющихся слоев раковин, пепла и земли; орудия в основном галечные, односторонне обработанные (по X. ван Геекерену — до 90 % всех орудий [684]). Часто встречаются песты, ступки, красная охра, по керамики и орудий со шлифованными краями нет. Термин «суматралит» относится, конечно, к орудиям с этих памятников, но в общем хоабиньском контексте он применяется только к овальным орудиям. В действительности суматранские орудия довольно разнообразны по форме: наряду с овальными встречаются дисковидные, треугольные и плоские.

Южный Китай и Тайвань

В опубликованных работах северным ареалам хоабиньского технокомплекса уделено мало внимания. В Монголии, Северном Китае и Японии ранний голоцен представлен комплексами пластин и микролитов. Теперь очевидно, что в Китае ареал хоабиньских галечных орудий ограничен зоной, расположенной южнее горного хребта Циньлин. В среднем течении Янцзы в провинции

Сычуань на поверхности обнаружено много орудий хоабиньского типа, часть которых с «талией». Таким образом, это самый северный из засвидетельствованных ареалов хоабиньской культуры [240; 241, с. 47]. В провинциях Юньнань, а также в Гуанси-Чжуанском автономном районе имеется большое количество памятников с хоабиньскими орудиями, которые в некоторых случаях обнаружены вместе со шнуровой керамикой [241, с. 47–51; 241а, с. 14–15; 222, с. 73–77].

На востоке Тайваня у Тайдуна в трех пещерах недавно были обнаружены стратифицированные комплексы, содержащие галечные чопперы и отщепы; их начальная дата неизвестна, конечная — приблизительно 3000 г. до н. э. [224]. Исследователи называют эту индустрию чжанбинской и предполагают, что она может восходить к эпохе плейстоцена. Керамика не была найдена; в общем, эта культура относится в равной мере к хоабиню и к табонской индустрии галечных орудий на Палаване. Есть все основания предполагать, что Тайвань был заселен в докерамическую эпоху и это первые раскопанные памятники такого рода. Поэтому позволительно сделать следующее очень важное предположение. Если бы ранние исследователи хоабиньских комплексов в Юго-Восточной Азии детально описали не только галечные орудия, но и все отщепы, то между хоабинем, с одной стороны, и индустриями галечных орудий и отщепов, обнаруженных в Ниа, Табоне и Кабенге, — с другой, не было бы резкой границы, а имелись бы лишь локальные различия в рамках единой традиции.

Некоторые итоги

Как было сказано выше, памятники хоабиньской культуры обнаружены на огромном пространстве от Южного Китая до Суматры. Время зарождения технокомплекса не установлено, наиболее вероятно, что хоабинь сливался с технокомплексом галечных орудий и отщепов среднего плейстоцена. Хоабиньские орудия не исчезли в какой-то определенный момент, а хоабинь — это не хронологический период, а разрастающаяся традиция производства каменных орудий. К 6000 г. до н. э., возможно, широко распространилось изготовление керамики; техника шлифовки рабочих частей орудий почти наверняка восходит к эпохе позднего плейстоцена. Поэтому хоабинь может рассматриваться как технокомплекс с последовательными усовершенствованиями; его развитие, достигшее вершины примерно к 6000 г. до н. э. (о чем свидетельствуют находки в Таиланде), относится к эпохе неолита Юго-Восточной Азии (о неолите см. главы VI и VII). Когда речь идет о неолите, можно уже рассматривать региональные культуры, а не общие технокомплексы. В это время быстро нарастает темп культурных сдвигов, что связано, в частности, с развитием земледелия, и в первую очередь с культивированием риса; корни этих явлений, конечно, обнаруживаются в хоабине.

Чтобы избежать путаницы, я свел все данные о хозяйстве хоабиня воедино.

Хоабиньцы, несомненно, широко использовали ресурсы моря и суши: они занимались охотой, собирательством и рыбной ловлей. Какова их роль в развитии земледелия? На этот вопрос ответить трудно. Единственное свидетельство о растениях — находки в докерамических слоях Пещеры Духов в Таиланде остатков индийского миндаля, орехов бетеля, перца, тыквы-горлянки, водяного ореха, мадука, плодов тунга, бобов, гороха и других съедобных растений[20]. Список впечатляющий! Можно предполагать, что уже существовал обычай жевания бетеля. Однако неизвестно, было разведение растений преднамеренным или растения просто давали генетические отклонения от диких форм. К сожалению, нет следов таких важнейших видов, как рис, ямс и таро. На Тайване был проведен пыльцевой анализ, который показал нарастание количества угля и видов, связанных с вторичным растительным покровом [1390, 225]. Это единственный факт, который можно рассматривать как свидетельство того, что техника культивации, возможно, получила развитие к 9000 г. до н. э.[21] В настоящее время, однако, недостает данных для каких-либо заключений.

Общий обзор хозяйства показывает, что большинство сохранившихся хоабиньских стоянок находится во внутренних районах вблизи водных источников, хотя некогда, несомненно, существовал и приморский компонент. Ч. Горман в результате тщательных исследований обнаружил на различных стоянках фауну, в том числе таких млекопитающих, как носороги и дикие быки и, что особенно важно, олени и свиньи. Выше уже упоминалось о скоплениях костей молодых особей свиней в пещере Гуа-Кха; в пещере Гуа-Кечил тоже найдено много костей свиней вида бабируса [972]. Из приматов на стоянках найдены кости макак и лангуров, а также гиббонов. Морские, виды, особенно моллюски, — обычное явление на прибрежных стоянках, но они довольно часто встречаются и во внутренних районах. Некоторые из пещер во внутренних районах могли служить людям сезонными укрытиями, хотя анализ пресноводных моллюсков из Пещеры Духов, сделанный Ч. Горманом, показал, что она использовалась круглый год. Идет ли речь об обособленных группах, хозяйство которых было ориентировано только на прибрежные или только на внутренние районы, либо все группы хоабиньцев использовали в равной мере и те и другие районы? Этого мы не знаем.

Ранний голоцен в островной части Юго-Восточной Азии. Технокомплекс отщепов и пластин

Развитие технологии каменных орудий на островах, входящих ныне в состав Индонезии и Филиппин, отличалось от развития хоабиньской технологии. Выше уже говорилось, что в эпоху верхнего плейстоцена во многих островных комплексах преобладали отщепы, эта тенденция сохранялась и в эпоху раннего голоцена, причем в некоторых районах важным дополнением к ней стало производство пластин. Индустрии отщепов и пластин, которые будут описаны, датируются в основном голоценом; в Австралии в некоторых районах они сохранялись до эпохи этнографических наблюдений, а на островах Юго-Восточной Азии их производство в течение неолита и эпохи металла постепенно сокращалось. Таким образом, в целом производство отщепов и пластин относится, видимо, к периоду между VI–V тысячелетиями до н. э. и I тысячелетием н. э. Представляется маловероятным, чтобы эти культуры были продуктом только местного развития; возможные источники внешних влияний будут рассмотрены ниже.

Вначале, пожалуй, следует уточнить значение термина «пластины», иногда употребляемого неправильно. В превосходной статье В. Дж. Морлана, посвященной доисторической Японии, они определяются как «удлиненные отщепы с параллельными сторонами и параллельными концами или параллельными гранями на спинке» [994, с. 143]. Пластины отделялись от подготовленных призматических нуклеусов, иногда правильно ограненных. Орудия этого типа широко распространены в культурах позднего плейстоцена в Европе, Северной Азии и Северной Японии, где они представляют основной компонент исследованных комплексов. Преобладание таких пластин в северных памятниках очень важно, так как культуры отщепов и пластин в Юго-Восточной Азии и Австралии имеют совершенно иной характер. Здесь преобладают отщепы, орудий в форме пластин встречается меньше; более того, настоящие пластины типа тех, которые производились на севере, чрезвычайно редки. Многие пластины из найденных на юге Морлан включает в категорию «пластинообразных отщепов», которые менее симметричны, чем настоящие пластины, и не имеют параллельных граней. Поэтому вообще-то нельзя говорить об индустрии пластин, ведь многие из них, вероятно, получались случайно из простых нуклеусов. К сожалению, в сообщениях об археологических памятниках островной части Юго-Восточной Азии детальные описания пластин редки. Употребляемый в этом разделе термин «пластина» объединяет категории «пластины» и «пластинообразные отщепы», выделенные Морланом, так как в настоящее время дифференцировать пластины, особенно найденное в Индонезии и на Филиппинах, трудно.

Другой важный момент, касающийся южных индустрий пластин и отщепов, состоит в том, что иногда эти орудия имеют очень малые размеры. В южной части Японии, на юге Сулавеси и в Австралии часто встречаются настоящие микропластины (ширина некоторых — до 5 мм) [811]. В общем, складывается впечатление, что техника пластин происходила из одного или нескольких внешних источников, откуда она попала в район, где ранее господствовала технология отщепов. К этому интересному обстоятельству мы вернемся позже.

Обзор технокомнлексов отщепов и пластин островной части Юго-Восточной Азии можно начать с о-ва Палаван, где приблизительно после 7000 г. до н. э., когда люди покинули пещеру Та-бон, в расположенных недалеко от нее пещерах Гури и Дуйонг жизнь еще продолжалась. Уровень моря тогда был в общем таким же, как в наши дни, и в последних двух пещерах найдены раковины моллюсков; можно напомнить, что в позднем плейстоцене пещера Табон отстояла от побережья примерно на 35 км и при ее раскопках совсем не обнаружено раковин. Пещера Гури расположена в таком же известняковом массиве, что и Табон, в ней производство отщепов велось приблизительно до 2000 г. до н. э., постепенно совершенствуясь (усилилась ретушь). В Гури пластины отсутствуют, но в пещере Дуйонг, расположенной в 11 км к северу от Табона, обнаружено производство как отщепов, так и пластин, датирующееся 5000–2000 гг. до н. э. Пластины здесь маленькие и грубые, на них отсутствует ретушь, но Р. Фокс сообщает о находке нескольких нуклеусов для производства пластин. Отщепы и пластины Дуйонга синхронны позднетабонским отщепам Гури, однако неясно, каково различие между ними — культурное или только функциональное. Фокс полагает, что здесь существовали две обособленные культуры [475, с. 59], а это позволяет предположить новые миграции на острова Филиппинского архипелага.

Пластинчатые орудия находят на Филиппинах повсюду, но, как правило, они не датированы. В провинциях Рисаль и Булакан на Лусоне отщепы и пластины из обсидиана (2 % даже из тектита) были в больших количествах найдены в стратиграфических контекстах, возможно, позднего плейстоцена и раннего голоцена; производство пластин недавно было обнаружено на мелких островах около о-ва Самар [115; 116, с. 14; 56; 1185]. На о-вах Талауд, расположенных южнее Минданао и входящих в состав Республики Индонезия, объединенная австралийско-индонезийская экспедиция, возглавлявшаяся мною и доктором И. Сутаясой, в 1947 г. провела раскопки, в ходе которых были обнаружены отщепы и пластины из кремнистого сланца, датирующиеся но меньшей мере 3500 г. до н. э., а возможно, и более ранним временем. Во всех этих комплексах пластин и отщепов отсутствуют микролиты и орудия с притупленной спинкой; видимо, их вообще нет на островах Филиппинского архипелага. У северной оконечности о-ва Сулавеси, в районе Минахаса, на берегу оз. Тондано, образовавшегося в вулканическом кратере, австралийско-индонезийская экспедиция обнаружила раковинную кучу. Этот комплекс, найденный в поселке Пасо, включает озерные и морские раковины, образующие стратифицированную куну диаметром приблизительно 30 м, высотой около 1,5 м; обнаружено много отщепов (но не пластин) из грубого пористого обсидиана, костяные наконечники, гематит, большое количество костей животных, в том числе костей свиней. Этот материал еще детально не проанализирован, но стоянка надежно датирована: она относится приблизительно к 6000 г. до н. э. Отсутствие пластин, возможно, объясняется специфическими особенностями используемого сырья. Как было показано выше, раковинных куч раннего голоцена в Юго-Восточной Азии сохранилось мало; когда кости животных будут проанализированы более детально, стоянка в Пасо, возможно, даст ключ к разрешению многих проблем, касающихся раннеголоценового хозяйства этого района.

Приблизительно в 20 пещерах и скальных укрытиях на юго-западе Сулавеси обнаружены, возможно, наиболее интересные в Юго-Восточной Азии отщепы и пластины. Это так называемая тоалская индустрия [676; 677; 678; 684], для которой характерны очень специфические формы орудий, такие, как пластинообразные отщепы с притупленной спинкой и грубой ретушью, зазубренные треугольные наконечники с выемкой в основании, так называемые наконечники марос, костяные наконечники, сегментовидные и трапециевидные микролиты, но здесь в отличие от Европы техника получения микрорезцовых сколов не получила распространения. Упомянутые типы микролитов встречаются вместе с более многочисленными сколами, оставшимися от производства орудий. Примечательная черта тоалской индустрии заключается в том, что ее пластины и микролиты подобны формам, существовавшим в то же время в Австралии, особенно на юге континента. Опираясь в основном на результаты раскопок П. ван Стейн Калленфелса в пещере Панганреангтудеа, X. Ван Геекерен выделил три последовательные стадии в развитии тоалской индустрии [192; 684, с. 113, 114]. Грубые отщепы и неретушированные пластины, иногда с плечиками, по его мнению, характеризуют раннюю стадию (нижний тоал), тогда как микролиты — среднюю, а наконечники марос, обоюдоострые костяные наконечники и керамика — позднюю стадию (верхний тоал). Хотя в ходе последующих исследований не обнаружено каких-либо следов наконечников с плечиками (которые могли быть просто результатом случайности), раскопки Я. Главера в пещере Улулеанг [533] частично подтвердили подобную последовательность стадий. Например, фрагменты гладкостенных и неангобированных сосудов, геометрические микролиты и наконечники марос встречаются лишь в верхних слоях, датирующихся временем после 3000 г. до н. э., а в средних слоях, которые, возможно, восходят приблизительно к 5000 г. до н. э., содержится более высокий процент пластинообразных отщепов с притупленной спинкой и скребков, сделанных из отщепов. Костяные наконечники и каменные орудия с блестящим краем встречаются во всех наслоениях. Однако выделение среднего тоала Ван Геекереном не получило подтверждения: результаты раскопок, предпринятых Д. Дж. Малаани и Р. П. Соеджоно на других тоалских стоянках [1010; 1011], вносят дополнительные сомнения относительно общей последовательности стадий.

Таким образом, в тоалской культуре выделяется ранняя фаза с простыми отщепами и пластинами и поздняя фаза, в которой начиная с 3000 г. до н. э. появляются геометрические микролиты, наконечники марос и керамика. В нижних слоях стоянки Улулеанг Я. Главер обнаружил также высокие и крутые скребки, сходные с орудиями ранних индустрий Австралии. Такие же орудия, а также несколько пластин были обнаружены в соседней пещере Леангбурунг II, слои которой начали накапливаться, возможно, с позднего плейстоцена. В настоящее время начало тоалской культуры само по себе неясно; ранние индустрии из Леангбурунга II и нижних слоев Улулеанга, несомненно, довольно сильно отличаются от нее; видимо, следует считать, что пластины с притупленной спинкой и настоящие тоалские орудия появились в V тысячелетии до н. э. Более ранние индустрии — это первые найденные в Восточной Индонезии комплексы, имеющие реальное родство с австралийской традицией нуклевидных орудий и скребков (хотя таким сходством обладают также орудия из раковинной кучи в Пасо). Можно ожидать, что будущие исследователи обнаружат гораздо более ранние комплексы этого типа.

Что касается хозяйства, то все остатки фауны, найденные на тоалских стоянках, принадлежат к современным видам. Много раковин пресноводных моллюсков, из млекопитающих два вида сумчатых кускусов (Phalanger sp.), макаки, циветты, крысы, летучие мыши, эндемический карликовый бык (Anoa), два вида свиней (Sus celebensis и Babyrousa sp.). Все эти виды, встречающиеся в наши дни, со временем уменьшились в размерах по сравнению с тоалскими формами, и только свиньи вида Sus celebensis увеличились [730]. Видимо, этот факт может служить свидетельством одомашнивания свиней[22], которое почти наверняка произошло в Юго-Восточной Азии и на Новой Гвинее к 3000 г. до н. э., хотя по этнографическим наблюдениям Sus celebensis не одомашнен.

Искусство тоала представлено немногочисленными образцами пещерной живописи. В основном это обведенные красным кисти рук; вокруг кисти (обычно левой), плотно прижатой к стене, выдували толченый гематит. Этот начальный способ самовыражения распространен по всему миру и насчитывает свыше 30 тыс. лет. Контуры кистей и рук встречаются, в частности, на о-вах Тимор, Серам, Кай, Новая Гвинея и в Австралии, в трех тоалских пещерах имеются также изображения кабана [678; 684].

Поскольку тоалские индустрии имеют параллели в Австралии, сделаем краткий обзор производства орудий на этом континенте. Пластины с притупленной спинкой, микролиты, нуклеусы, подготовленные для производства пластин, появились в рамках австралийской традиции изготовления нуклевидных орудий и скребков в основном в Южной и Восточной Австралии приблизительно с 4000 г. до н. э. [1009][23]. Динго, видимо, были завезены туда примерно тогда же либо из Юго-Восточной Азии, либо из Индии. Сходство орудий тоала и Австралии общепризнано археологами (в частности, X. ван Геекерен предположил, что геометрические микролиты и наскальная живопись проникли в Индонезию из Австралии [684, с. 125]), а вот то, что пластины и микролиты встречаются в Северной Австралии довольно редко, создает некоторую проблему. Тщательно обработанные наконечники копий, иногда сделанные из пластин, производились на севере, но австралийские комплексы как на севере, так и на юге не настолько близки к тоалу, чтобы можно было с уверенностью говорить о прямом контакте. Поэтому неясно, откуда происходили технология пластин и динго — из Индии или из Индонезии; географическая близость с Индонезией говорит в пользу последней.

Возвращаясь к Индонезии, отметим еще один интересный комплекс с орудиями из пластин, который был недавно обнаружен Я. Главером в четырех пещерах в восточной части Тимора [527; 528; 529]. Его древность — по крайней мере 10 тыс. лет. В одной из пещер — Лиесири — около 95 % находок из камня представляют собой отходы от производства орудий, которые делались как из отщепов, так и из пластин. Основные формы — ретушированные скребки и острые неретушированные ножи с блеском по краю; блеск мог возникнуть в результате рубки или строгания бамбука (сходный блеск по краям маленьких пластин был недавно зафиксирован на востоке центральной части Филиппинского архипелага [1185] и в северной части Лусона, входящего в этот архипелаг [1096]). У многих ретушированных орудий рабочие края сильно вогнуты; видимо, это определяющая черта всех комплексов, открытых Главером. Орудия сделаны из кремня или кремнистого сланца; нуклеусов, подготовленных для производства пластин, нет, хотя на некоторых сохранившихся нуклеусах попадаются следы отделения пластин. Как отмечалось выше, пластины этого типа лучше определять как пластинообразные отщепы; они составляют только около 2 % всех орудий. Главер обнаружил очень мало нуклеусов и галечных орудий и совсем не нашел пластин с притупленной спинкой, характерных для тоала и индустрий, распространенных на юго-востоке Австралии. Это свидетельствует о том, что Тимор в период голоцена вряд ли был источником прямых контактов с Австралией.

Остатки фауны, обнаруженные в пещерах Тимора и датирующиеся временем не позднее 3000 лет до н. э., — это только кости летучих мышей и вымерших гигантских крыс. Предполагают, что стегодон вымер к концу плейстоцена. Что касается флоры, то орехи бетеля и канариум употреблялись обитателями пещер Тимора, как и Пещеры Духов, в раннем голоцене; основные же изменения на Тиморе произошли около 3000 г. до н. э., в частности появились одомашненные животные и керамика. К этому мы еще вернемся в главе VII.

К западу от Тимора, на Калимантане, находок, относящихся к этому времени, нет. Исключение составляет пещера Ниа, которая, по-видимому, не входила в зону распространения технологии пластин. Однако на Яве обнаружено несколько слабо документированных докерамических индустрий отщепов и пластин. В восточной части этого острова имеется 19 пещер и гротов, видимо принадлежавших к довольно загадочной «костяной индустрии Сампунга», впервые открытой в пещере Гуа-Лава около Сампунга в 1926 г. Методы раскопок, проводившихся в этой пещере, были довольно примитивными, по П. ван Стейн Калленфелс добросовестно описал места находок важнейших орудий [190; 692]. Из его описания явствует, что нижний слой содержал докерамический комплекс из тщательно ретушированных каменных наконечников стрел с выемкой в основании, в том числе несколько экземпляров с округлым основанием, корытообразных зернотерок и шаровидных терочников-курантов, а также следы красной охры. В верхнем слое обнаружен совершенно иной комплекс, включавший фрагменты шнуровой керамики, тесла типа 2А (по классификации Р. Даффа), зернотерки и песты и в самой верхней части — несколько кусочков металла.

Основная проблема, вставшая перед археологами, — это интерпретация большой линзы, пролегавшей между верхним и нижним слоями и включавшей только орудия из кости и рога, но необычайно разнообразные: лопатки (возможно, долота или скребки), наконечники и шилья. Это — «костяная индустрия Сампунга». На стоянке обнаружены также костяные рыболовные крючки, но они не связаны непосредственно с линзой. Так как линза не содержит керамики и каменных орудий (кроме зернотерок и пестов), она может представлять собой только место интенсивного производства орудий из кости. П. ван Стейн Калленфелс склонен считать линзу самостоятельным «средним» периодом культурных напластований, но мне кажется, что она — не более чем прослойка в верхнем слое пещеры, и можно, пожалуй, признать там две фазы развития [684, с. 94]: нижний докерамический слой с наконечниками стрел и верхние неолитические комплексы с теслами, костяными орудиями и керамикой. Неясно, были в пещере орудия из отщепов или нет, так как их, видимо, не брали во время раскопок.

В других пещерах Восточной Явы зафиксированы сходные костяные орудия, наконечники стрел с выемкой в основании или с округлым основанием, скребки из раковин, грубые отщепы и пластины. Интересны просверленные диски из раковин, обычно встречающиеся и на неолитических стоянках Тимора и Флореса, вследствие чего многие из яванских стоянок не могут быть датированы временем более ранним, чем 2000 г. до н. э. Наконечники стрел с выемками в основании на многих открытых стоянках возле Патжитана и Пунунга в южной части Явы встречаются, как это ни странно, в комплексе с каменными теслами, от которых они были явно отделены в слоях пещеры Гуа-Лава. Фауна всех этих яванских стоянок современная, пещера Гунунгкантдлан к югу от Мадиуна отличается таким преобладанием костей яванских макаков-крабоедов, что Д. Эрдбринк отнес их к следам тотемического культа [427]. Фауна Гуа-Лава включала бантенга, свинью, оленя, обезьяну, носорога и слона. Вдобавок было обнаружено несколько скорченных погребений с костяками преимущественно австралоидной или меланезийской принадлежности, включая одно детское с ожерельем из просверленных раковин в среднем слое пещеры Гуа-Лава [690; 554]. Керамика была найдена только в этой пещере, так что часть «костяной индустрии Сампунга», возможно, была докерамической. Что-либо более определенное сказать трудно. Весь комплекс до сих пор остается одной из основных проблем археологии Явы.

По-видимому, индустрия обсидиановых отщепов и редких пластин на открытых стоянках плато Бандунг на западе Явы не связана с вышеописанными [38; 684, с. 133–137]. В целом она считается докерамической и включает небольшое количество редко встречающихся пластин с притупленной спинкой, треугольных и листовидных наконечников, резцов, но зафиксированный в тоале тип зубчатой ретуши отсутствует. На Суматре древние обсидиановые индустрии обнаружены в районе оз. Керинчи, в пещерах Улутьянко и Тьянкопанджанг около Джамби. Раскопки, предпринятые в 1974 г. под руководством Б. Бронсона, показали, что обсидиановая индустрия в пещере Тьянкопанджанг докерамическая (анализ материалов еще продолжается). В верхних слоях этой пещеры выявлена шнуровая керамика, но она еще не датирована. О суматранских индустриях обсидиана будет упомянуто и ниже, так как выяснилось, что они продолжали существовать в эпоху неолита. К северо-западу от Суматры — на Андаманских островах обнаружена другая индустрия отщепов и пластин, но описавший ее П. Дутта приводит мало подробностей и лишь сообщает, что она напоминает тоал [376, с. 183–184]. Решение проблемы, связанной с индустриями отщепов и пластин в Западной Индонезии, несомненно, имело бы очень большое значение, но при скудости современных данных об этом пока не может идти речи.

Обзор технокомплексов отщепов и пластин в Юго-Восточной Азии, несмотря на все указанные оговорки, позволяет, хотя и с большой долей осторожности, сделать несколько заключений. В настоящее время технокомплекс отщепов и пластин эпохи голоцена обнаружен на Филиппинах, в некоторых районах Восточной и Южной Индонезии, в Австралии. Микропластины и геометрические микролиты найдены только в Южной Австралии и на юго-западе Сулавеси, но можно ожидать, что подобные находки будут сделаны и на Яве. Такой широкий ареал этих находок позволяет предположить, что комплекс отщепов и пластин распространился уже в эпоху раннего голоцена; с ним каким-то образом может быть связано распространение одомашненной собаки. Самое раннее свидетельство о существовании собаки зафиксировано в Австралии; возможно, оно относится к IV тысячелетию до н. э. или ранее [1971, с. 10][24].

Если зарождение технокомплекса сопровождалось диффузией технологии, следует считать, что он оказал влияние на основную технологию островной части Юго-Восточной Азии, несомненно местную по происхождению. Как было показано выше, технология пластин не получила повсеместного распространения в хоабиньской культуре материковой Юго-Восточной Азии, возможно, потому, что там развивалось производство более тяжелых каменных орудий для создания орудий из дерева. Имеется ряд очень существенных различий между технокомплексами хоабиня и технокомплексом отщепов и пластин; одно из них — отсутствие в последнем топоров со шлифованным краем (это не относится к Австралии). Следовательно, можно предположить, что топоры и тесла возникли в неолите на материке, а не на островах, а также что носители хоабиньской культуры занимались расчисткой леса для земледелия, видимо, больше, чем их современники-островитяне. На островах надежные свидетельства о земледелии и одомашнивании животных относятся к IV–III тысячелетиям до н. э.; ранний период технокомплекса отщепов и пластин, возможно, был доземледельческим.

Последним звеном в цепи наших рассуждений будет поиск внешних аналогий пластин и микролитов. Индустрии, которые содержат микролиты, сходные до некоторой степени с тоалской индустрией, комплексами, найденными в Австралии, а может быть, и с яванской индустрией, распространены на всем Индостане и в некоторых случаях датируются уже V тысячелетием до н. э. [435, гл. 3; 531; 986]. Индийские пластины и микролиты более разнообразны по форме, чем в Юго-Восточной Азии. У. Ферсервис считает, что формы, распространенные в Индостане, пришли из Западной Азии и Европы; если это не совпадение, евразийское влияние, видимо, действительно способствовало широкому распространению мелких орудий этого типа в период голоцена. Миграции морем из Индии на Андаманские острова, Суматру и обратно были, конечно, возможны, но никаких определенных заключений на этот счет без дальнейшего скрупулезного изучения проблемы сделать нельзя.

Пластиновидные отщепы и наконечники с двусторонней обработкой, аналогичные некоторым австралийским образцам, существовали в Южной и Центральной Японии приблизительно с 30 000 г. до н. э., индустрии микропластин появились в Южной Японии после 15 000 г. до н. э. [994], а в последующем, керамическом периоде дзёмон встречаются наконечники с выемкой в основании, подобные тоалским и яванским. Микролиты в Японии не найдены, но это не имеет существенного значения; здесь отмечаются наиболее близкие параллели технокомплексу отщепов и пластин островной Юго-Восточной Азии. В настоящее время нельзя сказать ничего определенного о характере связей Японии с Юго-Восточной Азией; возможности контактов, видимо, заслуживают дальнейшего изучения.

Некоторые итоги

Итак, производство каменных орудий в Юго-Восточной Азии началось приблизительно 700 тыс. лет назад с изготовления галечных орудий и отщепов в эпоху среднего плейстоцена. К сожалению, везде, кроме Китая, эти орудия до сих пор обнаруживались вне связи с останками человека, но по косвенным данным они почти наверняка принадлежали Homo erectus. Индустрии этого типа встречаются также к востоку от линии Уоллеса, на Филиппинах и на о-вах Нусатенггара, однако в этих районах их возраст не превышает 40 тыс. лет.

Культурное развитие в Юго-Восточной Азии в позднем плейстоцене и раннем голоцене

В материковой Юго-Восточной Азии технокомплекс хоабиня, важным элементом которого были орудия из гальки, видимо, развивался, начиная с ранних индустрий галечных орудий и отщепов, без перерывов; поэтому время его возникновения невозможно определить точно. К концу плейстоцена стала практиковаться шлифовка рабочего края каменных топоров и, по утверждению ряда авторов, появилась тенденция к возникновению земледелия. На северо-западе Таиланда керамика производилась уже в 7000 г. до н. э., хотя, как и в Японии, наличие керамики еще не означает появления земледелия. Дальнейшее изучение хоабиня, возможно, будет зависеть от исследования современными археологическими методами прибрежных раковинных куч, которые могут больше сказать о человеческой деятельности, чем пещеры и гроты, на которых до сих пор было сосредоточено внимание археологов.

В верхнем плейстоцене индустрии галек и отщепов в островной части Юго-Восточной Азии сменились индустриями, в которых большую роль играло производство маленьких отщепов; 40 тыс. лет назад галечные орудия начали терять свое значение. В эпоху раннего голоцена от Филиппин и Восточной Индонезии до Австралии распространился более прогрессивный технокомплекс отщепов и пластин, но серьезной смены населения не было. Не исключено, что в указанных районах в это время появилась домашняя собака, однако земледелие до начала расселения австронезийцев (5000–3000 гг. до н. э.) неизвестно. Наиболее вероятное место возникновения технологии пластин — Япония, где их документированный возраст — свыше 15 тыс. лет. Хоабинь и технокомплекс отщепов и пластин очень различаются технологически, орудия со шлифованными краями в последнем до сих пор не обнаружены нигде, кроме Австралии. Переходные черты зафиксированы в таких «промежуточных» районах, как Суматра и Тайвань. Причины этих различий, экологические или культурные, в настоящее время выделить трудно. Хоабиньцы, возможно, жили в условиях тропического леса, но индустрии отщепов и пластин обнаружены в таких разнообразных средах — на больших и малых островах, в лесах, саваннах и пустынях, — что обобщение невозможно. Видимо, техника производства пластин распространилась в ходе расселения монголоидов в Юго-Восточной Азии; это, конечно, не относится к Австралии. Впрочем, остается еще много проблем, которые требуют дальнейшего изучения.

Глава III

Культура Юго-Восточной Азии и Океании

За последние 450 лет европейским путешественникам и исследователям довелось познакомиться с подавляющим большинством этнических групп, населяющих Юго-Восточную Азию и Океанию. Если допустить, что этническая группа совпадает с языковой (хотя и не абсолютно), то в этом ареале насчитывается около 2 тыс. этнических групп. В настоящее время этнографическая литература только по Океании охватывает почти 20 тыс. книг и статей; лишь в Папуа-Новой Гвинее сейчас ежемесячно публикуется около 300 страниц этнографических исследований. Конечно, сделать обзор всего этого материала невозможно. Мы попытаемся осветить наиболее существенные аспекты современной этнографии: ведь рассмотрение древней истории такого региона, как Тихоокеанский, вне контекста современной этнической ситуации — довольно бессмысленное занятие. Все тихоокеанские общества, за исключением тех, которые развились на базе исторически известных цивилизаций Юго-Восточной Азии и Индонезии, — прямые наследники первобытных.

При описании любой культуры и любого общества необходимо иметь четкое представление о системах родства, механизмах формирования локальных групп и характере ареальной интеграции, которые находят свое выражение в системе социальных рангов (статусов), в политической организации общества, в действии механизмов обмена и данничества, в системе расселения. Археолог не в состоянии абсолютно достоверно восстановить эти элементы структуры исчезнувших обществ. Но уже одно только сопоставление заметок, сделанных первыми европейцами, может многое дать для изучения общей культурной истории региона.

Не всегда, правда, удается найти даже сведения о том, каким было то или иное общество на заре колонизации. А ведь между временем появления первых европейцев на тихоокеанских островах и периодом интенсивной колонизации (XIX–XX вв.) произошло немало существенных изменений. Так, при изучении многих полинезийских обществ, остававшихся не описанными до 20-х годов нашего века (когда начались крупномасштабные исследования, организованные Музеем Б. Бишоп), оказалось крайне трудно отделить заимствования от черт древней, исконной культуры. (Некоторое исключение пока составляют недавно открытые Нагорья Новой Гвинеи, где в течение некоторого времени, видимо, еще можно будет наблюдать жизнь обществ, не испытавших сильного европейского влияния.) Да и первым путешественникам не всегда удавалось увидеть обыденную жизнь островитян: в XVIII в. появление европейского корабля уже было событием, которое сопровождалось множеством необычных, нерутинных действий. Самый наблюдательный исследователь XVIII в., капитан Дж. Кук, писал в) 1777 г. о посещении Тонга: «И для гостей, и для хозяев земли это было великим событием, так что возможности увидеть обычный образ жизни туземцев нам почти не представлялось» [76, с. 166].

Прежде чем перейти к описанию самих обществ, необходимо остановиться на некоторых терминологических вопросах, в первую очередь связанных с системами родства. Родственные связи индивида зависят, по крайней мере в некоторой степени, от того, где он живет, как наследует (или приобретает каким-то иным образом) земельные участки, социальный статус, имущество, с кем вступает в брак, и от многого другого. В большинстве океанийских обществ родство определяется но некоторому особому принципу, хотя этот принцип следует воспринимать как норму — поведения, а не как строгое правило. С точки зрения терминологии общества могут быть поделены на унилинейные и неунилинейные. В первых, преобладающих в большинстве районов Меланезии и Микронезии, люди обоего пола прослеживают свое родство либо по мужской (патрилинейность), либо по женской (матрилинейность) линии. Группа унилинейных родственников, способных проследить свое родство генеалогически, называется линиджем, несколько линиджей связываются узами, закрепленными традицией, в сиб; т. е. сибы также строятся по унилинейному принципу, однако унилинейные связи в них не прослеживаются генеалогически. Два сиба, а иногда и несколько могут объединяться в группировку более высокого порядка, называемую фратрией, а если в обществе две фратрии, они называются (экзогамными) половинами. Линидж — группа кровных родственников — обычно является экзогамным объединением, т. е. члены линиджа не могут вступать в брак друг с другом. В группировках более высокого порядка кровные связи не играют такой роли, как в линиджах, но и они, как правило, экзогамны.

Экзогамия обязательно указывает на то, что локальная территориальная группа состоит более чем из одного линиджа или сиба, поскольку супруги всегда относятся к разным группировкам. Таким образом, в принципе локальная группа в унилинейном обществе состоит из членов линиджа или сиба, их супругов и детей. Такая территориальная родственная группа называется кланом. Клан не следует путать с линиджем, представляющим собой кровнородственную группу[25]. Однако и клан, и линидж — это скорее этнографические модели, нежели реальность; на деле, как будет показано ниже, отклонения от этих идеальных структур дают в конкретных обществах весьма сложные системы.

Неунилинейные общества преобладают в Полинезии и в Юго-Восточной Азии. В Полинезии и в отдельных районах Тайваня родство амбилинейно: каждый человек обладает правом выбора считать свое происхождение по отцу, по матери или но обоим родителям сразу. Соответственно варьирует и право на получение земельного надела и вхождение в ту или иную социальную группу. Принадлежность ребенка к определенной социальной группе обусловливается в какой-то мере местожительством его родителей. Так, если родители живут в группе матери, ребенок также принадлежит к этой группе. Локальная группа в таких обществах в идеале представляет собой не клан, а группу родствен-ников-когнатов, т. е. лиц, связанных кровным родством, как по мужской, так и по женской линии, и свойственников — лиц, родственных по браку.

Другой тип неунилинейного родства, распространенный в Индонезии и на Филиппинах, называется билатеральным, или билинейным (обычно используют первый термин); при установлении происхождения в равной степени учитывается родственная принадлежность обоих родителей. Дж. Мердок считает, что билатеральные общества не имеют ни функционально значимых наследственных групп как таковых (в этом их главное отличие от амбилинейных обществ), ни экзогамных групп [1013, гл. 1]. Относительно независимой единицей является малая семья, сохраняющая из поколения в поколение корпоративную функцию. Когда человек меняет место обитания либо после вступления в брак, либо по каким-то иным причинам, он попросту становится членом той семьи, в которую уходит жить, или создает новую семью, поселяясь на участке впервые расчищенной земли.

Таким образом, системы родства в Тихоокеанском регионе существенно варьируют. Есть системы, которые можно квалифицировать как ранговые, иерархические, причем ранг прямо не коррелирует с родством. В Меланезии кланы нередко делятся на автономные подразделения, не имеющие своих вождей, а кое-где в Микронезии такие подразделения могут образовывать сложную иерархическую систему во главе с верховным вождем. Иными словами, даже между Микронезией и Меланезией, где действует общий принцип унилинейного родства, существуют немаловажные различия. Амбилинейные группы в Полинезии называются рэмэджами; статус индивида в рамках рэмэджа в какой-то мере определяется первородством и старшинством. Лица, занимающие особо высокое положение в обществе, имеют индивидуальные генеалогии: они прослеживают свое происхождение на двадцать поколений и более. Следовательно, можно говорить о том, что в Полинезии получила развитие аристократическая система, не известная ни в Меланезии, ни в Индонезии, ни на Филиппинах. Что касается Микронезии, то там, по-видимому, исходно была известна структура, подобная полинезийской.

В этой главе кратко описываются некоторые общества Тихоокеанского региона. В первых двух разделах, посвященных материковой и островной Юго-Восточной Азии, нам пришлось пойти на существенные обобщения, чтобы как-то сгладить те различия, которые объясняются индийским, китайским, европейским влиянием, а также воздействием ислама на местные общества за истекшие 2 тыс. лет.

Материковая Юго-Восточная Азия

В материковой Юго-Восточной Азии, к которой здесь причисляются южные районы Китая, но не причисляется Бирма, размещается восемь крупных этнолингвистических группировок: народы, говорящие на языках мяо-яо (южные районы Китая, северные районы Лаоса, Вьетнама и Таиланда); народы, говорящие на тайских и кадайских языках; кхмерские народы; народы, говорящие на вьет-мыонгских языках (Вьетнам); тямы (южные районы Вьетнама и Кампучии); малайцы; семанти; сенои.

Пять из этих группировок описываются в данном разделе, а три — в разделе, посвященном народам Индонезии и Филиппин.

На приведенное этнолингвистическое деление накладывается противопоставление горных и равнинных народов [186], которое обусловлено и ареальными особенностями, и самой историей. На пологих морских побережьях и речных равнинах в течение двух последних тысячелетий обитали народы с развитой культурой, хозяйство которых основано на выращивании заливного риса. У индийцев они заимствовали религию, институт царской власти, санскритское письмо и литературную традицию, у китайцев — политическую организацию, систему обмена и торговли. Горные же народы долгое время жили в изоляции, не смешиваясь даже друг с другом. Они занимались подсечно-огневым земледелием, основной их культурой был суходольный рис. В политическом отношении их общества были устроены весьма несложно. Вероятно, противопоставление равнинных и горных народов уходит своими корнями в древнюю историю.

Государства Юго-Восточной Азии, находившиеся под индийским влиянием, не оказали прямого воздействия на общества тихоокеанских островов, и мы упомянем о них лишь вскользь. В начале I тысячелетия н. э. их влияние едва ли распространялось за пределы Сулавеси. На Филиппинах до VII в. китайское и индонезийское влияние было крайне незначительным. Высказывались предположения, что выращивание заливного риса, раз-ведение крупного рогатого скота и обработка металлов — не заимствованные, а архаические, исконные черты культур материковой Юго-Восточной Азии. Это во многом подтверждается новейшими археологическими данными. Что касается образования городов или введения письменности, то оснований относить эти процессы к доиндийскому периоду пока нет.

Основные этнолингвистические группировки на территории Юго-Восточной Азии

Современные народы, говорящие на языках мяо-яо, расселены небольшими обособленными земледельческими группами на Юге Китая, севере Вьетнама, Лаоса и Таиланда. В наши дни культурная общность этих народов практически утрачена, что явилось следствием их разделения на мелкие группы, вызванного китайской и тайской экспансией двух последних тысячелетий. До эпохи династии Хань в Китае (202 г. до н. э. — 220 г. н. э.) мяо и яо жили в нижней части среднего течения Янцзы; все исторически засвидетельствованные перемещения их на север Лаоса, Таиланда и в Хайнань произошли в течение последних 500 лет. Мяо и яо говорят на языках, отдаленно родственных китайскому и, возможно, каким-то бирманским[26]. Вероятно, в период, предшествовавший восточночжоуской экспансии в I тысячелетии до н. э., народы мяо-яо составляли немаловажный компонент этнической структуры Южного Китая. Вообще в истории Юго-Восточной Азии они сыграли далеко не последнюю роль.

Народы, говорящие на тайских и кадайских языках, представляют интерес в связи с австро-тайской гипотезой П. Бенедикта. Обнаружение исторических оснований этого родства было бы существенным вкладом в историю региона. На тайских языках говорят шаны в Бирме, тайцы[27] в Таиланде, лаосцы (лао) в Лаосе и ряд других народов, расселенных на территории вплоть до Южного Китая. История этих народов пока не вполне ясна. Важнейшим периодом экспансии тайцев на юг, в пределы современного Таиланда, был, по-видимому, XIII в. — время наступления монголов с севера. Область наибольшего культурного и языкового расхождения тайских народов — север Вьетнама, а также Гуанси-Чжуанский автономный район и провинция Гуйчжоу в Китае. Возможно, в первобытный период здесь как раз и находился центр расселения — из него в течение нескольких тысячелетий тайцы постепенно, небольшими группами, переселялись на юг [263, с. 4; 841]. Если так, то они действительно ареально близки народам кадай, говорящим на родственных языках и включающим хайнаньских ли и гэлао провинции Гуйчжоу. Из китайских источников следует, что эти народы восходят к лао, жившим, согласно китайской традиции, на территории современных провинций Гуйчжоу, Хунань и современного Гуанси-Чжуанского автономного района около 110 г. до н. э. Лао строили свайные жилища, изготавливали бронзовые барабаны и практиковали пещерные погребения [79].

К народам, говорящим на мон-кхмерских языках, относятся современные моны, которые живут на небольшой территории в устье р. Салуин в Бирме. Родственные им кхмеры подразделяются на равнинных и горных. Равнинные кхмеры Кампучии — потомки носителей культуры заливного риса, расселившихся на обширной территории после падения древнего государства Фунань (это государство возникло, по-видимому, в I в. н. э. и просуществовало до начала VII в., когда его поглотило более крупное королевство кхмеров; наибольших размеров Фунаньское царство достигло, вероятно, к 350 г.). Неизвестно, на каком языке говорили жители Фунаня, но весьма вероятно, что на кхмерском. Любопытно, что в одном из китайских текстов жители Фунаня описываются как чернокожие курчавые люди, живущие в укрепленных городах со свайными жилищами, занимающиеся обработкой земли и выделкой драгоценных металлов (эти наблюдения относятся примерно к 250 г. н. э.).

Горные кхмеры, занимающиеся подсечно-огневым земледелием, обитают на территории Бирмы, Северного Таиланда и Лаоса; кое-где их расселение заходит и на территорию обитания народов, говорящих на вьет-мыонгских языках; эта территория протянулась цепью между долиной р. Меконг и прибрежными районами на юге Вьетнама. Многие горные кхмеры более темнокожи, чем жители равнин, однако неясно, является ли это результатом приспособления к условиям окружающей среды или ассимиляции австралоидного субстрата.

Вьет-мыонгские языки, как и родственные им мон-кхмерские, входят наряду с языками мунда, никобарскими, семанг и сенои в аустроазиатскую семью. По оценке Ж. Дифло, вьет-мыонгские и мон-кхмерские языки разошлись во II тысячелетии до н. э. Прародиной вьетов была, вероятно, долина Красной реки на севере современного Вьетнама; живя там, они со 111 г. до н. о. по 939 г. н. э. находились под властью китайцев. Затем следует период продвижения на юг, заканчивающийся изгнанием тямов из дельты Меконга в XVII в. (государство Тямпа было разгромлено еще в 1471 г.).

Современные тямы населяют часть областей вьет-мыонгской цепи на юге Вьетнама, а также ряд горных районов на юге Кампучии. Тямские языки относятся к огромной австронезийской семье; вероятно, они разошлись с языками народов Индонезии и Малайзии до 1000 г. до н. э. [1362]. Во II в. н. э. на юге современного Вьетнама возникло индианизированное тямское государство Тямпа, которое упоминалось выше. Согласно китайскому источнику конца VI в., жители государства Тямпа строили дома из обожженного кирпича и штукатурили их, кремировали тела умерших и сбрасывали пепел в морские или речные воды. Во главе государства стоял король.

Помимо равнинных тямов существуют еще и горные — тьру, джарай (джараи), раде, Они живут на юге Вьетнама и Кампучии. Некоторые из них сооружают длинные дома на сваях и занимаются подсечно-огневым земледелием. Политические объединения редко выходят за пределы отдельного поселения; во главе поселений в большинстве случаев стоит выборный глава и совет старейшин. У тямов отмечается матрилинейность; вообще в социальном отношении они сильно отличаются от других австронезийцев.

Что касается лингвистической истории материковой Юго-Восточной Азии, то уже с начала нашей эры и вплоть до индийской и китайской экспансий большая часть территории к югу от современной китайской границы была заселена носителями языков — предков современных мон-кхмерских и вьет-мыонгских. В современной Малайзии негритосы-семанги говорят на языке, родственном мон-кхмерским; экспансия тайцев и малайцев отрезала их от носителей других аустроазиатских языков. Австронезийские языки попали на Малаккский полуостров и на юг Вьетнама около 3000 лет назад; в это же время на юге Китая преобладали, по-видимому, языки, родственные тайским, кадайским и мяо-яо [386]. П. Бенедикт предполагает, что тайские и австронезийские языки состоят в отдаленном родстве, однако его гипотеза принимается далеко не всеми лингвистами. На юге современного Китая австронезийских языков нет, равно как нет и никаких исторических свидетельств об их распространении здесь в древности. И все же семь или более тысячелетий назад да юге Китая вполне могли жить носители языков, отдаленно родственных австронезийским. Естественно, что от этих языков, вытесненных впоследствии китайским и тайскими, ничего не сохранилось. Поэтому можно, правда без конкретных доказательств, говорить об австронезийской прародине на юге Китая. А пока научные данные позволяют локализовать прародину австронезийцев в пределах островной Юго-Восточной Азии.

Островная Юго-Восточная Азия

Народы Индонезии, Филиппин и Тайваня в большинстве своем монголоиды; они говорят на австронезийских языках, ведут оседлый образ жизни и занимаются земледелием или рыболовством. Прежде чем перейти к описанию этих народов, следует остановиться на трех этнических группах, несхожих между собой, но восходящих тем не менее прямо к древним австралоидам — охотникам и собирателям. Речь идет, во-первых, об андаманцах, во-вторых, о семангах, которые живут в джунглях Малаккского полуострова, и, в-третьих, о филиппинских негритосах, обитающих на о-вах Лусон, Папай, Негрос и на северо-востоке о-ва Минданао.

Никаких связей между языками названных народов не прослеживается: андаманцы говорят на изолированных языках, семанги — на языке, родственном мон-кхмерским, а филиппинские негритосы — на австронезийских языках. Говорили ли все эти народы некогда на едином языке, неизвестно.

Все негритосы — охотники и собиратели, а андаманцы занимаются, кроме того, и рыболовством. Негритосы живут локальными экзогамными охотничьими общинами, объединяющими 5—10 семей. Жилищем им служат крытые листьями навесы, расположенные вокруг центральной площадки. Стоянки легко переносятся на новое место; причины при этом могут быть самыми различными: экономическая необходимость, ссоры, междоусобицы, несчастные случаи, различные неудачи. Подчас причиной может быть даже поимка какого-нибудь крупного животного: легче перенести стоянку к месту его разделки, чем наоборот.

Охотничьи общины управляются либо по старшинству, либо коллегиально; все группы автономны. Пользование территорией и землей обычно общинное, но некоторые особо ценные деревья могут составлять личную собственность.

В прошлом все негритосы охотились при помощи лука и стрел; семанги относительно недавно заимствовали у соседей стрелометательную трубку. Андаманцы не знают собак[28]. Считалось, что они не умели разводить огонь, но ведь из всех негритосов только андаманцы издавна знали гончарное дело. В наши дни некоторые группы негритосов в Малайзии и на Филиппинах приобретают примитивнейшие навыки обработки земли — они засаживают расчищенные участки земли, но затем до самого сбора урожая оставляют их без присмотра. И хотя все земледельческие приемы, несомненно, заимствуются негритосами у соседних народов, это — любопытный пример перехода от собирательства к систематической обработке земли.

Рядом с семангами в центральной гористой части Малаккского полуострова живут сенои, или сакаи, в антропологическом отношении занимающие промежуточное положение между негритосами и малайцами. Как и семанги, они говорят на языке, родственном мон-кхмерским языкам. Сенои обитают в поселках из длинных свайных домов, где размещаются родственные группы, состоящие из билатеральных малых семей; во главе поселений стоят старейшины. Сенои выращивают суходольный рис и просо [342].

За исключением негритосов, все жители Индонезии, Филиппин и побережья Малаккского полуострова — по языку австронезийцы (естественно, речь не идет о народах, появившихся на этой территории в последние два тысячелетия, и о небольших группах папуасов на востоке Индонезии). Население побережья Малаккского полуострова в настоящее время исламизировано, но джакуны, живущие в южных внутренних районах, сохраняют традиционные верования.

Особенно сложна этническая ситуация в Индонезии — более трехсот этнических групп, населяющих архипелаг, говорят, согласно данным X. Герц, на более чем 250 языках [511, с. 24]. X. Герц различает здесь три типа обществ: 1) земледельческие народы, испытавшие сильное индийское влияние; они занимаются выращиванием заливного риса на внутренних территориях островов; 2) мусульманские народы, обитающие в прибрежных районах; 3) преимущественно языческие племенные группы, населяющие горные районы крупных островов и восточные острова. Наибольший интерес для нас представляют последние. Эти народы живут в центральных районах Сулавеси, на Хальмахере, во внутренних районах Серама, в ряде областей о-вов Нусатеиггара, во внутренних районах Калимантана и некоторых районах Суматры. Если не рассматривать исламизированные народы прибрежных областей, а сравнивать только народы, испытавшие сильное индийское влияние, и язычников, то их противопоставление будет примерно соответствовать делению Индонезии К. Герцом на Внутреннюю и Внешнюю [510, с. 14]. Внутренняя Индонезия — это густонаселенные области на Яве, юге Бали, западе Ломбока; здесь преобладает выращивание заливного риса. Внешняя Индонезия — это территории, на которых практикуется подсечно-огневое земледелие. На Яве, по-видимому, уже в VIII в. была введена ирригация; и сегодня этот плодородный вулканический остров кормит огромное население (в противоположность куда менее густо населенным островам Внешней Индонезии). Население Внешней Индонезии делится на множество мелких разнородных групп [271; 898; 655; 824; 1144; 1420]. До интенсивных контактов с внешним миром все эти группы занимались выращиванием суходольного риса или клубневых и жили небольшими, довольно обособленными поселениями. До начала XIX в. горные и болотистые местности островов были заселены охотниками и собирателями — кубу. Пунаны внутренних районов Калимантана до сих пор объединяются в небольшие охотничьи группы и используют в пищу продукты леса, в частности крахмал диких саговых пальм.

Веранда длинного дома у даяков суши (о-в Саравак)

У народов Внешней Индонезии преобладает билатеральность; лишь на востоке о-вов Нусатенггара и Молуккских островах общества патрилинейны, а на Тиморе и близлежащих островах — матрилинейны. Во главе относительно автономных общин стоят старейшины или вожди, власть которых передается по наследству. Дж. Мердок считает, что в этих обществах фактически нет унилинейности, отсутствуют большие семьи, преобладает моногамный брак с амбилокальным или неолокальным поселением. Подобные же билатеральные общества характерны для ибанов, сухопутных даяков и других народов Калимантана, большинства филиппинских народов, включая негритосов, андаманцев, никобарцев, ями с о-ва Ботель-Тобаго.

Примером может служить общество саравакских улу-ай-ибанов, описанных Д. Фрименом [1013, гл. 5]. Основной единицей социальной организации у них является семья — билек, которая обычно состоит из супружеской пары с детьми, а также бабки и деда — всего шесть-семь человек. Билек является субъектом собственности (в том числе и на землю), которая передается из поколения в поколение. Семья занимает отсек в длинном доме. Один такой свайный дом до 200 м длиной способен вместить до 50 семей. Вдоль одной стороны здания расположены жилые отсеки, а вдоль другой проходят коридор и открытая веранда, на которой в основном и проводят время обитатели дома. Строго говоря, община, располагающаяся в одном длинном доме, не составляет единого целого, поскольку все семьи независимы; тем не менее многие из них связаны узами отдаленного родства, и всеми ими руководит один выборный глава.

Подобное расселение в длинных домах распространено в Индонезии повсеместно, но наиболее типично оно для унилинейных обществ, для которых вообще характерны большие семьи. В билатеральных же индонезийских и филиппинских обществах преобладают небольшие дома для одной семейной пары или большой семьи, хотя, как можно видеть на примере ибанов, длинные дома в таких обществах тоже известны (особенно на Калимантане).

Не подвергшиеся христианизации и исламизации народы Филиппин, так же как и народы Внешней Индонезии, выращивают суходольный рис и клубневые. На всем архипелаге преобладает билатеральность. До испанской колонизации народы Филиппинского архипелага жили маленькими поселками или отдельными хуторами. Так, у субанонов о-ва Минданао отдельные дома до сих пор разделены участками обрабатываемой земли: с освоением новых полей люди перемещаются на новое место. Живут субаноны билатеральными малыми семьями. Эти семьи достаточно автономны и нестабильны. Никаких более крупных родственных групп у субанонов, видимо, нет.

Другой пример — иснеги о-ва Лусон. Их поселки состоят из 2—25 свайных домов; каждый дом принадлежит одной семейной паре. Поселок представляет собой автономную единицу, управляемую главой, статус которого определяется прежде всего богатством, а в прошлом нередко зависел и от преуспеяния в охоте за головами. Индивид может жить в таком поселке или вообще в любом месте, где у него имеются свойственники или родственники.

Подобные же хутора и относительно открытые социальные группы характерны для горных районов в северной части Лусона [387]. Местные жители занимаются поливным земледелием. Ифугао, наиболее полно описанные этнографами, известны своими великолепными террасами по склонам холмов, на которых они выращивают рис (некоторые террасы находятся на высоте 15 м). Плотность населения здесь достигает 250 человек на 1 кв. км, но поселки все равно невелики — несколько свайных домов, в которых живут семейные пары, и хранилища для риса на сваях. Политическая и социальная организация развиты крайне слабо; лидерство основывается прежде всего на богатстве и личных заслугах.

Представить себе, как жили народы Филиппинского архипелага до испанской колонизации, нелегко: испанское влияние за прошедшие века оказалось весьма значительным. Когда в 1571 г. испанцы высадились на северо-западном берегу Лусона, они увидели большие поселки, окруженные полями заливного риса. Испанцы обнаружили, что местные жители владеют письменностью, основанной на индийском письме, заимствованном через Индонезию. Ф. Кисинг полагает, что большинство поселков в глубине островов Филиппинского архипелага возникло именно под влиянием испанского вторжения на побережье, хотя и до 1571 г. небольшие группы уже занимались добычей меди для китайских торговцев во внутренних районах островов. Предположение Кисинга не согласуется, однако, с результатами недавних раскопок на территории расселения ифугао: террасы существовали здесь задолго до прихода испанцев. По мнению О. Бейера, террасы относятся к I тысячелетию до н. э. [118].

На Тайване автохтоны, говорящие на австронезийских языках, живут ныне в центральной и восточной частях острова — западное побережье с XVII в. принадлежит в основном китайцам. Жители Тайваня занимаются подсечно-огневым земледелием: выращивают рис, просо, клубневые. У атаяльцев, обитающих в северной части Тайваня, и у пайванцев, живущих на юге острова, отмечена амбилинейность: ребенка включают либо в материнскую, либо в отцовскую группу, но в течение жизни человек может, если захочет, перейти в другую группу. Жилищами атаяльцам служат дома-полуземлянки. Власть сосредоточена в руках главы патрилинейной группы, таких групп в каждом поселке несколько. Пайванцы живут в крупных поселках. Они до сих пор сохраняют пространные и длинные генеалогии, напоминающие полинезийские. Для всех других автохтонов Тайваня характерна унилатеральность — патрилинейность у бунунов и цоу, матрилинейность у ами. Социальная стратификация крайне слаба, за исключением разве что пайванцев, у которых она, видимо, относительно недавняя.

Многочисленные изменения, происшедшие за последние 1500 лет под влиянием различных цивилизаций, затрудняют реконструкцию исконного, древнего образа жизни западных австронезийцев. Тем не менее американская исследовательница Ф. Купер-Коул считает возможным выделить ряд признаков, которые, по ее мнению, характеризовали древние общества Филиппинского архипелага: вера в могущественных духов, знамения и магию, человеческие жертвоприношения в связи со смертью и погребением важного лица, ритуальный каннибализм, имеющий Целью обретение силы и достоинств жертвы, татуировка (у вои-нов-победителей), шаманизм [271, с. 291]. В 1932 г. австрийский этнограф Р. Хайне-Гельдерн опубликовал результаты своей реконструкции раннеавстронезийской культуры Юго-Восточной Азии и Индонезии, основанной на данных археологии и этнографии. По мнению Р. Хайне-Гельдерна, австронезийцы сооружали свайные дома, выращивали рис и просо, разводили крупный рогатый скот, занимались охотой за головами, строили лодки с балансиром и, возможно, изготавливали лубяную материю. У них могла существовать когнатная система родства, видимо, отсутствовало жесткое наследование социальных статусов, т. е. не было аристократии [690].

Конечно, ко всему сказанному следует подходить с некоторой долей скепсиса — ведь нередко трудно понять, чем обусловлена та или иная распространенная черта культуры: общностью происхождения или позднейшими заимствованиями.

Народы Океании

В Океании большой интерес для историка представляет даже современная ситуация. Занавес над событиями древней истории Океании стал медленно подниматься, начиная с открытия о-ва Гуам Ф. Магелланом в 1521 г. Заключительные географические открытия были сделаны уже в начале XIX в. Однако и при описании древней истории Океании, особенно островов Полинезии и западной части Микронезии, где влияние европейцев стало сказываться очень рано, возникает немало трудностей.

Меланезия

Говоря о Меланезии — области наибольшего этнического разнообразия во всей Океании, — мы будем различать Нагорья Новой Гвинеи и островную Меланезию (в нее включаются и побережья Новой Гвинеи). Такое противопоставление, обусловленное географическими и экологическими факторами, не соотносится, строго говоря, с культурным делением. Правда, горные общества Новой Гвинеи имеют ряд общих отличительных черт, но это связано со спецификой окружающей среды и с тем, что здесь не было австронезийского внешнего влияния. Иначе говоря, население Нагорий Новой Гвинеи состоит из потомков древнейших папуасских групп. Вопрос о том, можно ли в Меланезии четко разграничить папуасов и австронезийцев, весьма важен, но пока на него нет однозначного ответа. В ряде местностей, например на юго-восточном побережье Новой Гвинеи, различия прослеживаются довольно отчетливо. Первые европейцы, побывавшие здесь, отмечали, что австронезийцы светлее папуасов и что женщины у них окружены большим почетом, нежели у папуасов. В других районах, где австронезийцы и папуасы тысячелетиями жили бок о бок и смешивались друг с другом (например, на архипелаге Бисмарка, на Соломоновых островах), различия выявить крайне трудно. Так, на о-ве Бугенвиль папуасы и австронезийцы не противопоставлены ни культурно, ни антропологически [1034, с. 42–43].

Для большинства обществ Западной Меланезии, и австронезийских, и папуасских, характерно социальное равенство, А. Фордж отмечает, что в Западной Меланезии община объединяет в среднем 250 человек [464]. Действительно, при укрупнении общин сразу же усложняются межличностные отношения и легко могут возникнуть иерархические структуры. На Новой Гвинее есть, правда, крупные поселения, но они, как правило, делятся на два (или более) клана, сохраняющих относительную независимость. В ряде местностей по течению рек существуют поселки, насчитывающие и более 1000 человек (например, на р. Сепик или в болотистых местностях на юге Новой Гвинеи), но здесь их образование диктовалось оборонительными соображениями[29].

Нагорья Новой Гвинеи. В Нагорьях, протянувшихся на 1000 км от оз. Паниаи до Каинанту, большинство населения живет в долинах или по склонам гор, поднимающихся на высоту 1300–2300 м [153]. До 30-х годов XX в. о горных народах не было известно почти ничего, хотя они составляют большую часть населения всей Новой Гвинеи и живут в местностях с наиболее благоприятными природными условиями, что способствует развитию интенсивного земледелия. Здесь и самая высокая в Океании плотность населения. Но как ни парадоксально, все это сочетается с крайне неразвитыми в политическом отношении мелкими и нецентрализованными обществами.

В местных обществах счет родства ведется по отцу, преобладают патри- и вирилокальные поселения, а также патрилинейные родственные группы, имеющие особые наименования [1023, с. 204]. Однако эти общества весьма гибки, индивид волен выбирать, к какой группе ему принадлежать. В идеале основная единица здесь — клан, ядром которого является группа мужчин — родственников по мужской линии. Клан включает также незамужних женщин — родственниц по мужской линии, пока они не покидают его, вступив в брак, и жен членов клана, принадлежащих к другим экзогамным линиджам. На деле же многие кланы включают до 50 % мужчин, не связанных родством по мужской линии, а вошедших в состав клана благодаря брачным узам и т. п. [796]. В результате, как пишет М. де Леперванш, образуется группа, объединенная скорее совместным обитанием и трудом, нежели родством [873].

Кланы Нагорий принято описывать как сегментированные группы: в большинстве обществ они подразделяются на более мелкие единицы, члены которых могут жить локально, но могут быть и рассеяны по всей клановой территории. Патрилинейные сибы, составляющие ядро клана, могут, в свою очередь, группироваться в половины или фратрии. У чимбу, обитающих в Восточном Нагорье, несколько фратрий объединяются в территориальные или военные союзы, которые П. Браун называет «племенами» [161; 154]. Правда, примеров такой широкой интеграции Довольно мало. Обычно в общине выделяется человек, обладающий выдающимися способностями. Его называют «большим человеком». Состав отдельных общин, как правило, не полностью соответствует принципу агнатного родства — в гораздо большей мере он определяется перемещениями «больших людей» и их окружения. Таким образом, в основе сегментированной иерархии лежит не генеалогический принцип, и, хотя фратриальные сибы могут восходить к единому мифическому предку, подразделения сибов, за некоторыми исключениями, редко сохраняют родственные связи глубиной более пяти поколений.

Этнолингвистическая карта Новой Гвинеи

«Большие люди» не являются ни выборными главами общин, ни наследственными вождями; при накоплении богатств и завоевании авторитета они опираются на всевозможные связи, как родственные, так и неродственные. «Большие люди» устраивают пышные потлачевидные пиры, на которых присутствующих угощают свининой, помогают бедным юношам уплатить брачный выкуп. «Большой человек» может позволить себе иметь нескольких жен — они ухаживают за принадлежащими ему свиньями, возделывают его поля и самим фактом своего существования умножают его престиж [1164]. В то же время «большой человек» не может чрезмерно эксплуатировать людей из своего окружения, иначе он потеряет авторитет и даже может быть убит. Главное для «больших людей» не накопление богатств, а общественное положение; практически все общества в Нагорьях допускают лишь такое, не очень значительное, отклонение от принципов равноправия. Кое-где, например у маринг, обитающих в районе хребта Бисмарка, нет даже «больших людей» и все решения принимаются коллегиально [1120, с. 286][30].

С точки зрения социальной структуры в целом рассматриваемые новогвинейские общества однотипны. Тем не менее в столь многообразном в экологическом отношении регионе неизбежны и некоторые различия. Так, меланезийцы, живущие восточнее чимбу, строят преимущественно крупные поселки, а у западных народов (расселенных от территории чимбу до Стриклендского ущелья) преобладают хутора[31].

Широкое распространение имеют общинные мужские дома; женатые мужчины ночуют в этих домах, а женщины и дети занимают отдельные жилища, в которых нередко держат и свиней. Примером двух разных типов поселения, где действует принцип разделения мужчин и женщин на время сна, могут служить поселки вабаг в Западном Нагорье и гахуку-гама в Восточном Нагорье, близ Горока [154]. У гахуку-гама все мужчины поселка делятся на два родственных патрилинейных подклана. Жены членов одного подклана и их дети живут на одной половине обнесенной забором прямоугольной территории поселка, семьи второго подклана — на другой. Мужчины, и женатые, и холостые, почуют в одном общинном доме, отгороженном от всей остальной Территории и недоступном для женщин и детей, каждая женщина со своими детьми занимает отдельный дом, и муж остается в этом доме на ночь, когда захочет.

Вабаг живут хуторами. Жилища членов четырех подкланов, локализованных на одной территории, расположены чересполосно. Рядом находятся огороды и церемониальная площадка. Женские дома размещены особенно «беспорядочно», что вызвано требованиями безопасности и необходимостью иметь поблизости корм для свиней, за которыми ухаживают именно женщины. Среди местного населения повсеместно бытует поверье, что постоянные контакты с женщинами оскверняют мужчину, и это, видимо, тоже способствует раздельному размещению полов.

Конечно, возможные варианты расселения в Нагорьях не исчерпываются приведенными примерами, но по ним по крайней мере можно судить о двух диаметрально противоположных принципах организации поселков.

Характерная и повсеместно распространенная черта обществ в Нагорьях, равно как и в островной Меланезии, — организация пышных, хотя и редких, пиров с угощением из свинины. Свинина — главный источник животного белка, в особенности для жителей гор, но свиней забивают редко, и это превращается в сложный ритуал. Так, у цембага (этническая группа, входящая в состав маринг и обитающая в районе хребта Бисмарка) 40 % собранных клубней уходит на откорм свиней, а забивают свиней лишь раз в 8—12 лет по случаю пышных церемоний в честь предков, которым таким образом возносится благодарность за блага, дарованные ими ныне живущим. Следовательно, в течение длительного времени количество свиней растет, а затем резко падает. Главный забой свиней обычно приходится на конец годичного торжества «каико», на которое собирается до 1000 человек.

Многие этнические группы в Нагорьях живут на небольших, четко ограниченных участках; такая территориальная изоляция означает, что в прошлом лишь немногие пути связывали эти народы с народами побережья. Один из важнейших путей проходил, по-видимому, по долине р. Маркхэм. И хотя многосторонний обмен в целом способствовал проникновению товаров с побережья в горы и наоборот, австронезийским поселенцам, постепенно появлявшимся на побережье, не удалось существенным образом повлиять на образ жизни горцев. Гончарство известно лишь на востоке Нагорий; искусство горцев сводится исключительно к раскраске тела — в отличие от этнических групп, живущих по течению р. Сепик, в восточных прибрежных районах Новой Гвинеи, и от массим, которым известна резьба по дереву и изготовление масок.

Различные модели расселения, известные в Нагорьях Новой Гвинеи

Важнейшей культурой в Нагорьях является батат; лишь в ряде районов на границе с индонезийской провинцией Ириан-Джая преобладает таро. Дж. Уотсон, разделяющий общее мнение о том, что батат появился в этих местах после введения его испанцами на островах Филиппинского архипелага и в Индонезии в XVI–XVII вв., полагает, что раньше Нагорья были заселены патрилокальными охотничьими группами, которые, возможно, разводили в небольшом количестве таро и другие менее существенные для них культурные растения. Введение батата, дающего богатые урожаи на высоте 1500–2000 м, где уже не свирепствует малярия и где не приживается таро, привело к настоящему демографическому взрыву, который Дж. Уотсон называет «бататовой революцией». Нынешняя тенденция к патрилинейности и некоторая неустойчивость социальной организации обществ связаны, возможно, с тем, что времени на адаптацию после «бататовой революции» у жителей Нагорий было очень мало [1427; 1428; 1023; 687].

Гипотеза Дж. Уотсона кажется вполне убедительной, но недавно X. Брукфилд и П. Уайт подвергли ее не менее убедительному критическому разбору [156]. Следствием введения батата было, в частности, перемещение населения из малярийных районов в горы и соответственно рост населения. Однако уже после опубликования гипотезы Уотсона археологи обнаружили в долине р. Ваги около горы Хаген свидетельства интенсивного ведения земледелия, относящиеся примерно к 4000 г. до н. э. Об этом речь пойдет ниже, здесь же важно отметить, что культивирование батата, навыки интенсивного земледелия и, возможно, высокая плотность населения уходят в более далекое, нежели сейчас принято считать, прошлое.

В связи с археологическими исследованиями Нагорий также встает ряд вопросов. Археологическая реконструкция гипотетических группировок, которые могли бы соотноситься с современными этническими Группами, в таком районе, как Нагорья, крайне затруднена. Локальные группы могут легко ассимилироваться, менять язык и культуру. Многочисленные территориальные изменения и миграции, даже относительно недавние, подчас остаются невыясненными. Политические объединения необязательно совпадают с языковыми или культурными группировками. Археологи могут авторитетно говорить о бытовавших некогда механизмах обмена, но и эти механизмы не соотносятся прямо с культурными подразделениями. Например, гахуку-гама, по мнению К. Рида, вообще не образуют четко очерченной языковой или социальной группы, нет у них и политического единства [1122]. Они рассматривают себя как обособленную группу постольку, поскольку имеется ряд очевидных различий между ними и соседними народами: эти различия существеннее, чем внутренние расхождения, которыми гахуку-гама позволяют себе пренебречь. Рид замечает: «Можно говорить о том, что единство, характеризующее племена гахуку-гама, — это единство в пределах социально-географической территории, на которой сведены вместе люди, чувствующие, что их связывает между собой нечто большее, чем то, что связывает соседей с ними. Таким образом, группа может быть определена как относительная и динамическая, а не как абсолютная или статическая» [1122, с. 42].

Островная Меланезия. В островной Меланезии по сравнению с Нагорьями Новой Гвинеи наблюдается гораздо большее этническое разнообразие. Это особенно заметно на западе, где небольшие политические группировки концентрируются вокруг «больших людей», реже — вокруг наследственных вождей, а разветвленная сеть обменных связей соединяет многие общины церемониально или экономически. На Новых Гебридах, на о-вах Банкс, Санта-Крус, Соломоновых островах и в архипелаге Бисмарка сосуществуют матрилинейные, патрилинейные и когнатные родственные группы; многообразие подчас просто поразительно. На востоке Меланезии — на Новой Каледонии и Фиджи — напротив, выдерживается патрилинейность, а политическая интеграция более развита и достигает больших масштабов. Ее основой является наследование титулов и статусов.

Культурное многообразие островной Меланезии объясняется как тем, что здесь повсеместно преобладают небольшие изолированные социальные группы, так и историческими факторами — ведь примерно в течение пяти тысячелетий здесь шло взаимодействие австронезийцев и папуасов. Попытки привести все это многообразие к общему знаменателю едва ли могут увенчаться успехом, поэтому мы откажемся здесь от обобщений, а приведем лишь отдельные иллюстрации. На примере нескольких описанных в литературе обществ и районов покажем гетерогенность островной Меланезии и постараемся выявить некоторые закономерности. При этом мы как бы будем двигаться с запада на восток.

Одним из самых влажных районов расселения меланезийцев являются обширные болотистые территории на южном побережье в провинции Ириан-Джая. Здесь живут гордые и независимые асмат, описанные в 60-е годы голландским этнографом А. Гербрандсом [513]. На болотистом острове Коленом обитают кимам [1207]. Большую часть года этот низкий остров бывает затоплен дождевыми потоками, поэтому свои поселки кимам сооружают на искусственных насыпях, поднимающихся прямо из болота. Поселки вмещают до 700 человек, живущих в открытых дневных и закрытых, защищенных от москитов ночных домах. Каждая деревня делится на два ритуально противопоставленных друг другу сектора; каждый сектор включает две экзогамные единицы кланового типа, называющиеся кванда. Кванда объединяет несколько агнатных семейств, каждое из которых селится на отдельном «клочке» суши. Лидерство принадлежит «большим людям»; их престиж во многом определяется периодическими празднествами, которые они, состязаясь друг с другом в щедрости, устраивают для своего окружения. Общество кимам напоминает общества Нагорий Новой Гвинеи. Говорят кимам на папуасском языке. Деление поселков уже описывалось, когда речь шла о гахуку-гама; примеры такого деления будут приводиться и ниже — оно типично для тех районов Западной Меланезии, где вообще есть поселки.

Еще одна иллюстрация — великолепные поселки (на побережье провинции Сепик (Папуа-Новая Гвинея), вмещающие до тысячи человек. Эти поселки состоят из двух рядов длинных большесемейных домов; каждый ряд образует патрилинейную половину [1034, с. 52–56]. Здесь, как и в ряде районов Индонезии, сооружаются свайные жилища; фасадами они обращены на площадку для плясок, на которой ставится один или несколько мужских общинных домов. Дома эти, с высокими остроконечными крышами, красиво украшенные, являются замечательным образцом искусства тихоокеанских мастеров.

Внутреннее деление поселков представляет большой теоретический интерес для археологов; может быть, со временем удастся обнаружить древние истоки этого явления. Заслуживает внимания и разнообразие функций отдельных поселков в ряде районов Западной Меланезии. Так, жители долины р. Тор устраивают не только постоянные, но и временные поселки (последние рядом с участками саговых пальм), а также специальные «гостевые» поселки на границе с соседними племенами и поселения-убежища, в которых люди укрываются от колдовства и магии [1039, с. 18]. Многие народы Нагорий Новой Гвинеи сооружают также специальные поселки для торжеств, связанных с забоем свиней.

До сих пор речь шла о папуасоязычных жителях Новой Гвинеи. Австронезийцы, населяющие отдельные местности по побережьям Новой Гвинеи, с точки зрения социальной организации не выделяются из общей массы новогвинейского населения; вообще, ничто, кроме языковой принадлежности, не отличает их от соседей. Что касается восточного побережья Новой Гвинеи, то некоторые различия между папуасами и австронезийцами были отмечены еще У. Гиллом, но, как бы ни были важны эти наблюдения, различия не всегда четки.

Рассмотрим социальную организацию новогвинейских австронезийцев на примере двух этнических групп, обитающих на юге Новой Гвинеи. Одна из групп патрилинейна, другая — матрилинейна.

Патрилинейная организация общества типична для австронезийцев, населяющих западную часть юго-восточного побережья, матрилинейная — для этнических групп восточной части этого побережья и островов, населенных массим. Наиболее известная патрилинейная этническая группа здесь — моту (район Порт-Морсби). Моту сооружают свайные дома над водой. Поселки моту делятся на несколько кварталов, каждый из которых занимает один патрилинейный клан (идуху). Такие локальные идуху группируются в более крупные нелокальные единицы, также называющиеся идуху. Последние рассеяны по нескольким поселкам. Общей генеалогии они не имеют, тем не менее восходят к одному из кварталов легендарного поселка, из которого вышли предки моту. Идуху возглавляются наследственными вождями, но стать главой всего поселка может человек, обладающий выдающимися личными качествами [625].

Агнатные группы типа идуху известны и у австронезийцев восточных районов Новой Гвинеи [672]; структурно эти группы соответствуют патрилинейным кланам Нагорий Новой Гвинеи. Как и в Нагорьях, родство по мужской линии не является здесь незыблемым принципом. У моту, например, земля может передаваться по наследству и когнатным родственникам (правда, при наследовании особо ценных предметов и дефицитных материальных ресурсов принцип родства по мужской линии соблюдается строго). Такое положение, видимо, вообще характерно для Меланезии, несмотря на очевидное преобладание унилатеральности в целом. Это свидетельствует об определенном практицизме, подразумевающем учет конкретных обстоятельств.

Восточнее ареала расселения массим лежат о-ва Тробриан, широко известные благодаря классическим трудам Б. Малиновского, который работал здесь в годы первой мировой войны. Эти острова сохранили удивительную, пусть внешнюю, первозданность, которая не оставляет равнодушным даже случайного посетителя.

Поселки на Тробрианах состоят из прямоугольных односемейных домов, расположенных вокруг крытых хранилищ для ямса. Поселки делятся на кварталы, в каждом из которых живут со своими семьями мужчины — родственники по женской линии. Локальные матрилинейные линиджи принадлежат, в свою очередь, к четырем нелокализованным экзогамным фратриям. Следует заметить, что, хотя линиджи и другие более крупные социальные группы экзогамны, в пределах поселка экзогамия необязательна: обычно каждый поселок включает два и более неродственных линиджа, между членами которых возможны браки. Это относится не только к о-вам Тробриан, но и ко всей Меланезии. Таким образом, меланезийское общество характеризуется экзогамией в пределах родственных групп и нередко эндогамией в пределах территориальных групп. Это — еще один фактор, способствующий обособленному положению поселков (если только они не столь малы, что заключение браков с жителями других поселков становится необходимостью). Генетическая изоляция, вытекающая из такой ситуации, описана в главе I.

На о-вах Тробриан распространено авункулокальное брачное поселение. Юноша по достижении зрелости должен переселиться из того поселка, в котором он родился, в поселок родственников его матери по женской линии; туда же он приводит затем свою жену. В основном линидже поселка статус главы обычно передается по наследству, и старейшина линиджа становится главой всего поселка. Чем больше у него жен, тем больше его богатство и выше престиж — ведь каждая женщина имеет право на часть Урожая, собираемого ее родственниками на землях родного поселка. Однако власть вождя, или старейшины, редко распространяется за пределы его поселка, даже если несколько поселков и образуют нежесткую иерархию (по имущественному критерию и относительному статусу в системе обмена). Такая локализация власти в пределах однородных социальных группировок типична Для Меланезии (за исключением Новой Каледонии и Фиджи), в отличие от Полинезии и Микронезии с их иерархически устроенными обществами.

В Центральной Меланезии (Соломоновы острова, о-ва Санта-Крус, Банкс и Новые Гебриды) социальное устройство столь же многообразно, как и на Новой Гвинее. Большинство жителей Центральной Меланезии говорят на австронезийских языках, хотя на Соломоновых островах и о-вах Санта-Крус имеются анклавы папуасоязычного населения. Уже в 1891 г. появился фундаментальный труд по этнографии Центральной Меланезии — автор его, миссионер Р. Кодрингтон, описал матрилинейные общества на севере и на юге Новых Гебрид, на о-вах Банкс и Санта-Крус, в ряде местностей южных Соломоновых островов и патрилинейные общества в центральной части Новых Гебрид, на о-вах Малаита, Гуадалканал, Сан-Кристобаль, Уги и Улава (южные Соломоновы острова) [262]. Большинство обществ здесь, как и в Западной Меланезии, невелики и обходятся без верховной власти; правда, у некоторых народов, например у лау, обитающих на северо-востоке о-ва Малаита, существует институт мелких вождей, происходящих из наиболее привилегированных патрилинейных линиджей [763; 262]. Лау устраивают свои поселки на искусственных островках, насыпанных близ берега в большой лагуне острова; аналогичные островки, встречающиеся, хотя и нечасто, в Центральной Меланезии, навели Дж. Парсонсона на мысль о том, что их сооружали полинезийские и микронезийские иммигранты, спасаясь от малярийных комаров [1064; 1065]. У этой гипотезы есть свои сильные стороны, но недавно Э. Чаунинг подвергла ее весьма убедительной критике [248].

Из этнических групп с матрилинейной организацией общества лучше всего описаны, пожалуй, сиуаи, населяющие юго-восточную часть о-ва Бугенвиль. Д. Оливер пишет, что сиуаи живут в поселках, где жилища концентрируются вокруг мужских общинных домов [1033]. Этими поселками управляют «большие люди», постоянно соперничающие друг с другом. В жизни сиуаи, как и многих других меланезийцев, для которых характерна матрилинейность, существенную роль играет вирилокальное поселение после брака. Это означает, что матрилинейные единицы, как правило, не локализованы и принадлежность к такой единице определяет не место поселения после брака (как у тробрианцев), а систему запретов, которым должен следовать человек, место захоронения, тотемные связи и в определенной степени выбор супругов.

Такая ситуация очень типична для Центральной Меланезии, что отмечал еще в 1891 г. Р. Кодрингтон; ясно, что в подобных обществах локальные корпоративные группы не соответствуют описанным выше кланам. Состав локальной группы детерминирован когнатным родством, и нередко право собственности и земельный участок переходят от отца к сыну, хотя они принадлежат к разным линиджам.

Аналогичные процессы могут происходить и в патрилинейных обществах. Это показал X. Шеффлер в своем анализе структуры общества на о-ве Шуазёль. Население этого острова живет в хуторах, которые в прежнее время обносились рвом и частоколом для защиты от внешних врагов. Ядро общины составляют мужчины — родственники по женской линии. Поселение после брака, как правило, вирилокальное. Однако многие мужчины получают земельные участки именно благодаря вступлению в брак, а дети могут становиться полноправными членами материнской родственной группы. Исходя из этого, X. Шеффлер считает общество на о-ве Шуазёль амбилинейным: ребенок может входить как в родственную группу отца, так и в группу матери, но не в обе сразу (правда, в большинстве случаев дети живут с отцовскими родичами) [1187]. Очевидно, многие из меланезийских обществ, квалифицируемых как унилинейные, устроены именно таким образом; этнографам просто не удалось пока выявить этого. Что же касается жителей о-ва Шуазёль, то на вопрос Шеффлера, как у них определяется родство, отвечали: «Наши правила не слишком жестки. Главное — найти способ жить хорошо, а все остальное — просто слова» [1187, с. 299]. Это дало основание Шеффлеру утверждать, что нормы поведения жителей о-ва Шуазёль — всего лишь риторические приемы, с помощью которых люди оправдывают свои собственные действия и одобряют или осуждают действия других. Если это так, то трудно себе представить, как принципу матрилинейности в будущем удастся вообще устоять против правил патрилинейного общества.

Жители о-вов Санта-Крус связаны между собой сложной и не совсем обычной системой обмена. В этом обмене участвуют и полинезийцы с о-ва Таумако, входящего в группу о-вов Дафф, и меланезийцы с о-вов Риф, Утупуа и Ваникоро [315][32]. На о-вах Санта-Крус большинство обществ — матрилинейные, однако имеются также патрилинейные и когнатные группы. В матрилинейных обществах поселение после брака вирилокальное, как у сиуаи; поселки делятся на кварталы, в каждом из которых живет группа мужчин — родственников по мужской линии и имеется собственный мужской дом. Лидером становится сильнейший из нескольких постоянно соперничающих претендентов. Заключение браков регулируется нелокализованными экзогамными матрилинейными родственными группами (половинами или фратриями). Во главе общин стоят «большие люди», что типично для Меланезии вообще. Пояса из красных птичьих перьев служат здесь универсальным эквивалентом. Накопление таких поясов считается не только способом приобретения престижных предметов, но и весьма прибыльным делом. В прежние времена статус «большого человека» определялся также тем, сколько наложниц он мог привести в общинный мужской дом; женщины, обычно с о-вов Риф, выменивались па те же самые пояса из красных перьев.

С точки зрения социальной структуры общества о-вов Банкс и Новых Гебрид в целом очень напоминают общества Соломоновых островов и о-вов Санта-Крус. В северной группе этих островов на основе института мужских домов возникают иерархические мужские общества, такие, например, как сукве на о-вах Банкс. Члены общества сукве и других подобных обществ повышают свой престиж по мере продвижения с низших ступеней на более высокие. Повысить свой статус член общества может также с помощью подарков или примитивных денег (в качестве денег нередко выступают туго закрученные свиные нижние клыки), которые он вручает членам общества, находящимся на той ступени, на которую сам хочет подняться, или еще выше. В подобных обществах люди, которые занимают высокое положение, умножают свое богатство, постоянно получая подарки и примитивные деньги от членов, стремящихся подняться по иерархической лестнице. Дома, в которых живут члены сукве, называются гамаль; они сооружаются на облицованных камнем платформах, а внутри разбиты на отдельные помещения — для каждой ступени общества. Женщины и дети не могут входить в подобные общества. У матанават, обитающих на севере о-ва Малекула, член иерархического общества, поднявшийся на более высокую ступень, приносит в жертву до 1000 свиней. У некоторых свиней матанават удаляют верхние клыки, чтобы они не мешали росту нижних; нижние же, вырастая, могут трижды закручиваться кольцами. В прошлом при продвижении члена общества на более высокую ступень матанават приносили в жертву незаконнорожденного мальчика [651, гл. 1].

Подобные иерархические общества с их сложными ритуалами фактически представляют собой осознанный способ регулирования тех материальных средств, с помощью которых у других народов приходят к власти «большие люди»; богатство и личные достоинства человека остаются и здесь важными факторами успеха.

На Новой Британии, о-вах Банкс, на севере Новых Гебрид и кое-где на Новой Каледонии до христианизации существовали так называемые тайные общества (тайными они были только для женщин и детей). Посвященные собирались в уединенных местах, и совершали особые ритуалы; надев затейливые головные уборы и громко крича, члены общества делали вид, что в них вошли духи, чем наводили ужас на женщин и детей. Обряд инициации нередко был весьма жестоким. Если же какая-нибудь женщина имела несчастье случайно увидеть этот обряд, ее могли заживо зарыть в землю. Функции подобных тайных обществ остаются неясными. Религиозной мотивации они практически не имели, и, по-по-видимомуих можно рассматривать как специальный институт для соблюдения общественного порядка и укрепления статуса мужчин в обществе. В таких обществах, как тамате и кват на о-вах Банкс и на севере Новых Гебрид, продвинуться от низших рангов к высшим могли только лица, обладавшие достаточным состоянием, и, таким образом, высокому положению в тайном обществе соответствовало столь же высокое положение в социальной структуре в целом.

На Новой Каледонии и на Фиджи родство почти везде патри-линейное. Новая Каледония в прошлом никогда не имела интенсивных контактов с внешним миром, в связи с чем представляет особый интерес для историков. Некоторыми чертами внешнего облика новокаледонцы близки австралийским аборигенам; 2–3 тыс. лет назад Новая Каледония, несомненно, была связана с Фиджи и Новыми Гебридами, однако загадочное отсутствие собак и свиней, бросившееся в глаза первым европейцам, которые побывали здесь, указывает на длительную изоляцию. Языки, на которых говорит население Новой Каледонии, и языки о-вов Луайоте (полинезийский язык о-ва Увеа в данной главе не рассматривается) — явно австронезийские, однако никаких внешних генетических связей для этих языков установить пока не удалось.

В центральной части восточного побережья Новой Каледонии в первой половине нашего века работал М. Ленхардт. Вот как он описывал поселки новокаледонцев. К круглому мужскому дому (для мужчин одного линиджа) примыкали дом вождя и прямоугольные дома-мастерские. Вокруг этого центрального комплекса построек группировались небольшие круглые семейные жилища. Центром поселка являлась расчищенная церемониальная площадка прямоугольной формы, по ее краям росли кокосовые пальмы и разные декоративные деревья. Середину церемониальной площадки во время ритуала занимали члены патрилинейного линиджа (сиба) данного поселка, а по краям площадки располагались группы, связанные матрилинейными узами с землевладеющей патрилинейной группой [870, гл. 1].

Патрилинейные группы были экзогамными; их внутренняя иерархия определялась старшинством, которое устанавливалось не обязательно генеалогически: в ряде случаев в одну группу объединялись неродственные линии.

Разросшиеся кланы могли делиться на части, и новые линии норой расселялись на новой территории; узы кровного родства в этих случаях сохранялись благодаря распространенному здесь членению общества на половины и фратрии. Вождем клана становился обычно самый старший мужчина (старшинство определялось возрастом, а не первородством) старшей ветви клана. В ряде мест, особенно на о-вах Луайоте, возникали и иерархии политических рангов. Однако обычно при вожде имелся и совет старейшин. Многие обязанности вождя носили ритуальный характер, считалось, что они направлены на поддержание благополучия всего клана [629]. Проблемы землепользования находились в ведении отдельного лица, так называемого «хозяина земли», военными действиями руководили жрецы и специально выдвигавшиеся военные вожди. Некоторым вождям удавалось завоевать реальную власть. Так, в 1842 г. Тоуру, вождь с о-ва Иль-де-Пен, подчинил себе юго-восток Новой Каледонии и заставил местных жителей платить ему дань. Подданные должны были приближаться к Тоуру на четвереньках — подобный способ воздаяния почестей напоминает традиции тонганского и других стратифицированных полинезийских обществ [30, с. 27]. Таким образом, кое-где на Новой Каледонии политическая интеграция достигала уровня, промежуточного между западномеланезийским и полинезийским.

На Фиджи, как и на Новой Каледонии, преобладали и продолжают преобладать компактные поселки. Каждый поселок состоит из одного или нескольких предельно крупных линиджей (явуса), обычно включающих около 100 человек, во главе с наследственным вождем, принадлежащим к старшей ветви линиджа. Явуса — землевладельческая единица; в явуса входят несколько матангали, иерархизованных по старшинству происхождения (по мужской линии); каждая матангали, в свою очередь, состоит из нескольких токатока разного ранга — объединений нескольких патрилинейно связанных больших семей [1019; 1020].

Наиболее подробно социальная организация фиджийцев описана М. Салинзом [1163], работавшим на о-ве Моала, расположенном между о-вом Вити-Леву и группой островов Лау. Традиционно о-в Моала делился на три территориально разграниченных вождества; в каждое вождество входило несколько поселков; патрилинейно связанные большие семьи занимали отдельные кварталы поселка, расположенные вокруг центральной церемониальной площадки, на которой находились мужской дом и дом вождя. Одна большая семья была расселена в нескольких домах (каждый — для малой семьи) с одним общим кухонным домом. Несколько больших семей составляли локальную единицу (тока-тока) с общим правом на землю. Токатока объединялись в матангали, а последние — в явуса. Один из явуса мог включать всех патрилинейно родственных мужчин поселка, однако генеалогические связи соблюдались не особенно тщательно, и порой отдельные родственные группы формировали более крупные объединения уже не на основе родства, а на основе единого места обитания. Все локальные явуса объединялись затем в четыре нелокализованные единицы, также называвшиеся явуса, которые охватывали уже весь остров Моала. Кроме того, население острова делилось на две экзогамные половины. На Фиджи, как и в Полинезии, система генеалогических статусов способствовала складыванию в XIX в. института централизованной власти вождей и развитию более высокой, нежели в Западной Меланезии, степени политической интеграции.

Деление общества на явуса и статус этих последних на всех островах Фиджи поражает своим единообразием — по крайней мере если сравнивать фиджийскую ситуацию с западномеланезийской. На о-ве Вити-Леву насчитывается более 600 явуса; некоторые, по преданию, происходят из легендарной местности в горах Каувадра на северо-востоке Вити-Леву, о происхождении других сведений нет. Э. Гиффорд считает, что явуса, не имеющие преданий о своем происхождении, ведут начало от первопоселенцев острова, а явуса, считающие своей родиной горы Каувадра, — потомки тех, кто пришел на остров примерно в 1600 г. н. э. г 517]. Пока трудно оценить, насколько верно это предположение (мы вернемся к этому вопросу в главе VIII).

Меланезийские общества, за исключением фиджийского и новокалендонского, характеризуются необычайным разнообразием «типов (при очень небольших размерах занимаемой ими территории) и крайней неразвитостью политических объединений, выходящих за рамки отдельных общин. Меланезийские общины структурно однотипны и относительно независимы, в то время как структура поселков и территориальная организация населения островов явно варьируют от местности к местности. Во всей Меланезии, за исключением Фиджи и Новой Каледонии, у власти стоят «большие люди», однако кое-где существует и институт наследственных вождей (кстати, недавно была описана весьма сложная система вождества на уровне поселка у мекео, живущих в восточных районах Новой Гвинеи [672]). При этом ни одному из западномеланезийских вождей никогда не удавалось стать во главе таких крупных объединений, какие известны в Полинезии или Микронезии. Это не значит, что «большие люди» и мелкие вожди — правители одного и того же типа или что, например, общество сиуаи на о-ве Бугенвиль с его постоянно соперничающими между собой «большими людьми» может быть сопоставлено с эгалитарными обществами Нагорий Новой Гвинеи.

Меланезийские системы обмена. Меланезийский обмен — совершенно необычное явление. Во-первых, во многих районах Меланезии существует специализация по труду: одни этнические группы занимаются преимущественно рыболовством, другие — гончарством, третьи — выращиванием таро и т. д. Для того чтобы обеспечить себя всем необходимым, общине нередко приходится вступать в обмен с другой, подчас совершенно чуждой.

Во-вторых, меланезийский обмен — это в большой степени индивидуальное дело; нередко он осуществляется между двумя партнерами непосредственно или с отсрочкой во времени, причем партнеры могут быть, а могут и не быть в родстве между собой. Разумеется, из этого не следует, что обмен совершается только индивидуально, известны и большие торговые партии, но в Целом меланезийский обмен, по крайней мере на западе, отличается, скажем, от полинезийского. На небольших островах Полинезии с их этнически однородным населением все общины имеют, как правило, доступ ко всем необходимым материальным ресурсам; внутриплеменное подобие обмена идет путем периодического сбора и последующего перераспределения продуктов; этим обычно ведает вождь. Единственное исключение составляла Новая Зеландия, где обменом были охвачены большие территории и система характеризовалась наличием промежуточных звеньев, столь типичных для Меланезии.

В целом же в Полинезии преобладает перераспределение продукта (в наиболее стратифицированных обществах — гавайском, возможно, таитянском — оно приближается к чему-то вроде сбора дани в пользу вождя). В Меланезии же перераспределение, всегда осуществлявшееся особым центром, не выходит за сферы влияния «больших людей»; в Западной Меланезии обмен основан, как правило, на «партикуляристской, концентрирующейся вокруг предприимчивых людей, но не строго централизованной сети контактов» [1198, с. 68, 89]. Несомненно, прибыль является в Меланезии важным мотивом обмена; идея прибыли определяет и поведение «больших людей», и наличие первобытных денег, также контролируемых «большими, людьми»[33].

Наиболее известный обменный цикл в Меланезии — система кула в районе расселения массим. Кула очень подробно описана в этнографической литературе, поэтому ограничимся лишь краткими обобщениями. Кула основывается на системе партнерства, при которой группа жителей одного острова на лодках добирается на другой, соседний (при этом перемещения с острова на остров никогда не происходят одновременно по всей группе, включенной в обменный цикл). Партнеры обмениваются предметами как повседневного употребления, так и неутилитарными, например браслетами и ожерельями из раковин. Последние переходят с острова на остров строго регламентировано, что и обеспечивает единство системы обмена. Обычно наибольшее число партнеров по обмену имеют «большие люди», которые чаще получают во временное пользование наиболее ценные и престижные предметы. Многие из обществ, участвующих в обменном цикле, живут в бедной природной среде и специализируются на каком-то одном занятии. Например, на о-вах Амфлетт, где запасы пищи всегда очень скудны, необходимые продукты вымениваются на горшки, которые местные жители изготавливают из глины, получаемой, в свою очередь, с о-ва Фергюсон. Кула служит тому, чтобы необходимые предметы попадали туда, где они больше всего нужны, но эта система выполняет еще важную и сложную общественно-регулирующую функцию[34]. В целом кулу можно рассматривать как весьма сложный ритуал, связанный с магическими представлениями и учитывающий индивидуальные статусы.

Еще один пример меланезийского обмена — большие торговые экспедиции лакатои[35], организуемые западными моту [1203]. Моту — рыболовы и гончары, живущие, как уже говорилось, в районе Порт-Морсби. В прошлом один раз в год они совершали плавание в залив Папуа, где выменивали свои гончарные изделия на саго и новые корпусы лодок. Инициаторами таких экспедиций бывали обычно простые общинники[36]. Каждый год в конце сезона юго-восточных пассатов (сентябрь — октябрь) моту снаряжали несколько лакатои — огромных катамаранов до 20 м в длину и 16 м в ширину, с закрытыми постройками на палубе. Катамараны вмещали до 1600 глиняных горшков или до 30 т саго. Суда двигались вдоль берега на северо-запад. Примерно через три месяца они возвращались, подгоняемые северо-западным муссоном.

Поскольку в этом обмене участвовало несколько языковых групп, существовал особый торговый язык. Моту не только устраивали экспедиции лакатои, но и активно обменивались с папуасоязычными группами коита и коиари, жившими в некотором отдалении от побережья; со временем многие коита переселились в поселки моту [626].

В Меланезии существует также система обмена, сочетающая далекие экспедиции, как это было принято у моту, и передачу предметов на небольшие расстояния (как в системе кула); эта система обмена охватывает сотни поселений, расположенных на огромном пространстве — от западной оконечности Новой Британии, через острова пролива Витязя, до северо-восточного побережья Новой Гвинеи, между районами Маданг и Моробе. В этой системе механизмы обмена очень сложны: в нем участвуют сотни общин, каждая из которых имеет свою культуру и обитает в разных природных условиях; выращенные на внутриостровных территориях клубневые вымениваются на рыбу, кокосовые орехи, гончарные изделия. Посредниками в обмене выступают три группы «купцов»-мореходов: жители о-ва Билибили (в заливе Астролябия), о-вов Сиасси (к югу от о-ва Умбой в проливе Витязя) и о-вов Тами (в северной части залива Хьюон). Эти мореходы делят всю территорию, на которой осуществляется обмен, на три сферы. Языки сиасси и тами некогда служили лингва-франка большинству этнических групп, участвующих в обмене. Хотя ни одна этническая группа и не контролировала всей системы обмена в целом, нередко получалось, что обсидиан из наиболее удаленной от побережья части п-ова Виллаумез Новой Британии, постепенно поднимаясь в цене, переходил с острова на остров и, наконец, оказывался на Новой Гвинее. Обсидиан был лишь одним из немногих предметов обмена; Т. Хардинг писал, что жители Новой Гвинеи обменивались живыми свиньями, собачьими зубами, луками и стрелами, плетеными мешками, гончарными изделиями, таро [644]; жители островов в проливе Витязя, со своей стороны, доставляли для обмена свиные клыки, живых собак, циновки, дисковидные бусы, бетель, красную охру и саго. В основе системы лежал уже описанный выше общемеланезийский механизм партнерства с обменом, опосредованным во времени. Каждая группа, включенная в обмен, получала недоступные ей иным образом вещи.

Как и в системе кула, в обменном цикле жителей островов пролива Витязя обмен не только способствует более равномерному распределению материальных ресурсов, но и выполняет регулирующую функцию. Так, у сиасси «большие люди» для укрепления своего престижа устраивают пышные потлачевидные пиры, но их острова очень бедны, и только обмен дает им возможность получить необходимое количество свиней и таро. Учитывая, что сиасси в качестве посредников играют значительную роль в системе обмена, можно предположить, что именно они были инициаторами создания этой системы в своем районе — ведь сиасси выгадывают от обмена больше, чем жители основной территории Новой Гвинеи. Кроме того, лодки у сиасси и тами гораздо лучше, чем у их соседей. Ко времени первых контактов с европейцами описываемая система уже успела выйти за рамки чисто потребительского обмена, служившего своеобразным экологическим рычагом, поэтому сейчас перемещения обмениваемых продуктов не всегда можно объяснить только экономическими и экологическими причинами. Например, занятие гончарным делом не находится в прямой зависимости от наличия запасов глины; при острой необходимости многие группы, участвующие в обмене, могли бы сами изготавливать глиняную посуду, но этого не происходит потому, что проще ввозить, чем производить. К тому же некоторые группы, специализирующиеся на гончарстве, приобрели репутацию людей, посвященных в тайны ремесла, что обеспечивает соблюдение их интересов: они могут, например, запретить женщинам, уезжающим после замужества в другое место, заниматься гончарством там. Жители других поселений хорошо знают, что нарушение монополии на гончарство может повлечь за собой неприятные последствия и стать поводом для конфликтов.

Системы обмена, объединяющие большое число равноправных общин, члены которых зачастую и не подозревают о масштабах этого процесса, — одна из характернейших черт меланезийского образа жизни. Помимо, описанных выше, в Меланезии есть и другие системы, например на Соломоновых островах и Санта-Крус [1325; 968; 315], на южном побережье Новой Гвинеи [723], на севере Новых Гебрид [651]. Сложная система обмена существует на о-вах Адмиралтейства: в ней участвуют три совершенно разные этнические группы, живущие одна в глубине острова, другая — в прибрежной зоне и третья — у самого моря [1198]. Широко распространен обмен и в Нагорьях Новой Гвинеи: вымениваются каменные топоры, свиньи, соль, раковины, перья и даже женщины. У цембага, например, внешние браки нередко способствуют укреплению и родственных, и обменных связей: цембага обменивают соль на свиней, раковины, рабочие и свадебные каменные топоры.

Говоря об обмене, необходимо коротко остановиться на денежных эквивалентах. В Меланезии, в частности в ее западной части, вещи и услуги могут «оплачиваться» различного рода деньгами. Примитивные деньги, как правило, изготовляются из дефицитных материалов, поэтому их массовое производство невозможно. Такие деньги имеют хождение не только в сфере обмена. Ими может быть внесен выкуп за невесту, возмещен тот или иной ущерб, даже убийство человека, они используются в различных односторонних платежах, даются в залог под проценты (последнее практикуют «большие люди» как один из способов увеличения своего богатства)[37].

Деньгами в Меланезии могут служить и раковинные диски, нанизанные на веревку, которые хранят свернутыми в моток (например, у толаи, живущих на Новой Британии), и пояса из алых перьев (на о-вах Санта-Крус), и раковины каури (в Нагорьях Новой Гвинеи). Валютой Новых Гебрид были свиньи, ценность которых определялась степенью закручивания нижних клыков. Да о-ве Маэво в специальных курных домах хранились закоптелые циновки — чем больше был слой копоти, тем выше ценность циновок. Циновки оставались на одном и том же месте, менялись лишь их владельцы. Как показывают специальные исследования, многие меланезийские денежные системы основываются на сложных представлениях о ценности и прибыли.

Материальная культура Меланезии. С точки зрения различий в материальной культуре Меланезия может быть разделена на три области — Нагорья Новой Гвинеи, побережья Новой Гвинеи и островная Меланезия (до Новых Гебрид, Новой Каледонии и о-вов Фиджи). Конечно, эти области, реально образующие непрерывную цепь, трудно четко разграничить. Ряд характерных черт присущ культурам и новогвинейских побережий, и островной Меланезии (за исключением о-вов Фиджи, материальная культура которых во многом схожа с западнополинезийской). Это охота за головами со всеми ее атрибутами и ритуалами, производство и хождение примитивных денег, изготовление сложных масок, обычай деформации черепа (на юге Новой Британии я на юге Малекулы), изготовление трещоток из рога, барабанов, обтянутых кожей, боевых щитов, обычай жевания перца бетеля с орехом арека[38]. Конечно, многие из перечисленных черт обнаруживаются лишь в отдельных местностях побережий Новой Гвинеи и островной Меланезии; кроме того, известно большое число локальных особенностей — например, использование стрелометательных трубок на юго-западе Новой Британии или применение простого ткацкого станка (типа юго-восточноазиатского) на о-вах Санта-Крус, Банкс и некоторых ближайших островах из группы Каролинских (Микронезия).

Гончарство также распространено не повсеместно, а лишь в отдельных районах. Варьируют и типы жилищ: круглые в ряде местностей Нагорий Новой Гвинеи и на Новой Каледонии, прямоугольные, преобладающие почти везде, и, наконец, длинные, до 50 м, на побережье Новой Гвинеи в районе дельты р. Флай. Предпринимались попытки объяснить разнообразие материальной культуры и художественных стилей перемещениями групп населения, происходившими в разное время. Некоторые аспекты этнической истории Меланезии будут рассмотрены в главе VIII.

В материальной культуре о-вов Фиджи меланезийские черты сочетаются с полинезийскими. Так, в фиджийской деревянной скульптуре предпочтение отдается не раскраске дерева (как в искусстве меланезийцев), а более тщательному выполнению отдельных элементов резьбы и обработке поверхности; фиджийские антропоморфные изображения, сосуды и палицы более всего напоминают полинезийские. Восточнее Новой Каледонии и Новых Гебрид едва ли можно увидеть что-либо, хотя бы отдаленно напоминающее живую, выразительную деревянную резьбу и сложные маски Западной Меланезии; фиджийское и полинезийское искусство менее экспрессивно и броско.

Мы не будем подробнее останавливаться на материальной культуре. Отсутствие исчерпывающих археологических данных не позволяет интерпретировать наблюдаемое распределение черт материальной культуры, так как сложные механизмы заимствования, сохранения и утраты одних и тех же культурных черт делают диахроническое описание миграций и взаимных влияний практически невозможным. К тому же материальная культура отдельных районов и областей Меланезии описана не всегда адекватно; в нашу задачу входит лишь общий ее обзор.

Микронезия

Микронезия [8; 10; 957; 1034] включает 2500 островов, общая площадь которых составляет всего 2000 кв. км. В Микронезии можно выделить восемь взаимосвязанных этнолингвистических групп: 1) чаморро (Марианские острова); 2) палауанцы; 3) япцы; 4) население восточных Каролинских островов (Понапе, Кусаие и соседних островов); 5) население западных Каролинских островов (от Улити до Трука); 6) население островов, лежащих в юго-западной части Микронезии (Тоби, Сонсорол, Пуло-Анна, Мерир); 7), маршалльцы; 8) гилбертцы.

Большинство островов, населенных этими народами, представляет собой атоллы, за исключением Марианских островов, Палау, островов Яп, Трук, Понапе и Кусаие. В группе Маршалловых островов и о-вов Гилберта расположено несколько приподнятых атоллов.

Многие микронезийские общества матрилинейны; патрилинейность бытует на о-ве Яп и на юго-западе Каролинских островов; гилбертцы живут когнатными родственными группами, аналогичными полинезийским [556]. Дж. Мердок и У. Гудэнаф описали матрилинейное общество, существующее на о-ве Трук и близлежащих островах в центральной части Каролин [1016]. 16 вулканических островов расположены здесь в лагуне диаметром около 65 км. На о-ве Трук — до 40 матрилинейных экзогамных сибов; сибы не локализованы: они представлены также на соседних островах — вплоть до о-ва Лукунор на востоке и о-ва Пулуват на западе. Поселки концентрируются вокруг локализованных матрилинейных уксорилокальных линиджей и объединяются в районы, находящиеся под властью вождей, которые происходят из наиболее знатных линиджей (обычно это линиджи, обладающие самыми большими земельными угодьями).

Матрилинейные общества характерны для большинства Каролинских островов, известны они и на Палау, причем брачное поселение здесь может и не быть уксорилокальным. В прошлом на некоторых островах имелись различия в статусе вождей; на многих островах устанавливались иерархические вождества, подобные полинезийским [875].

Центром наиболее четко оформленной социальной и политической системы в Микронезии был и до определенной степени остается о-в Яп. Остров делится на 8 районов, в каждом из которых живет по нескольку неродственных и фактически автономных патрилинейных линиджей. Существует иерархия этих линиджей; вожди района происходят из самого высокопоставленного линиджа. Уникальность ситуации на Япе состоит в том, что на острове есть две касты; линиджи и поселки различаются по принадлежности к той или другой. Браки между представителями этих каст строго запрещены [84]. Люди низшей касты, занимающиеся ремеслами, строят свои поселки в глубине острова; высшая каста живет в прибрежных районах, пользуясь трудом и продуктами труда населения внутриостровных поселков. Вся земля принадлежит высшей касте, в жизни которой относительно меньше общественных и религиозных ограничений. Итак, на о-ве Яп существует не только иерархия патрилинейных линиджей, но и их четкое бинарное противопоставление и территориальное разделение. На патрилинейную организацию на Япе накладывается система матрилинейных сибов, которые, по-видимому, не ограничены кастовыми рамками. Роль сибов в общественной жизни не очень значительна — они лишь в некоторой мере могут влиять на избрание вождей в каждом из восьми районов острова. Такое положение противоречит гипотезе о том, что две касты острова возникли вследствие двух сепаратных миграций; пока решить проблему происхождения каст трудно.

Цепь островов в западной части Каролин (на всех этих островах общества матрилинейны), протянувшаяся на 1100 км от Япа до Намонуито, в прошлом была одной из самых крупных во всей Океании систем ареальной интеграции (некоторые черты этой интеграции сохранились до наших дней). Центром системы являлся район Гагиль на Япе; действие всей системы регулировал верховный вождь этого района. Раз в два-три года с островов Намонуито, Пулусук и других через Волеаи и Улити посылались в Гагиль дары и дань. Оттуда отправлялись ответные дары. Таким образом, можно говорить о существовании дарообмена, который контролировался вождем Гагиля. Некоторые исследователи называют интегральную систему на этих островах «япской империей». Каждый матрилинейный линидж на о-ве Улити подчинялся патрилинейному линиджу из района Гагиль, матрилинейный линидж на Волеаи — линиджу на Улити, и так далее по всей цепи островов до о-ва Намонуито. Приказания с Япа передавались с острова на остров, а в обратном направлении таким же способом передавалась дань: кокосовое масло, плетеные веревки и шнур, паруса и циновки, плетенные из волокон пандануса (в качестве даров и подношений духам посылались и другие вещи). Все острова, с запада на восток, образовывали непрерывную иерархию, вершиной которой был Яп. Браки между представителями высшей касты Япа и жителями других островов были строго запрещены; когда жители других островов попадали на Яп, они причислялись к низшей касте. Однако на всех островах, кроме Япа, не было эндогамной кастовой организации.

Почему именно Яп занимал такое исключительное положение? Это остается загадкой. Ведь в культурном отношении указанные острова гораздо ближе к о-ву Трук, откуда, по-видимому, и шло их заселение. Поддержанию описанной системы способствовали также религиозные представления и страх перед колдовством, причем на Япе явно были все возможности для раздувания этих чувств и, таким образом, укрепления «империи».

По-видимому, первичной функцией этой системы (как и цикла кула в Меланезии) было обеспечение островов, бедных растительными и животными ресурсами, всем необходимым. Эту экономическую функцию система выполняла вполне успешно, и. возможно, положение того или иного острова в существовавшей иерархии отражало степень его экономической зависимости от соседей [9; 874; 876]. Однако происхождение «япской империи», так же как и цикла кула, остается неясным. Представляется значительным тот факт, что основная часть Микронезии (Маршалловы острова, о-ва Гилберта и Каролинские острова восточнее Япа) в языковом отношении тесно связаны с Новыми Гебридами — самыми восточными из островов Меланезии, на которых известна матрилинейная организация общества. Иерархические системы в Микронезии сложнее, новогебридских, однако исторически связи между Микронезией и этой частью Меланезии могли существовать.

Острова Гилберта с точки зрения социальной структуры близки полинезийским, а Марианские острова и Палау ближе к Индонезии и Филиппинам — по крайней мере в языковом отношении. На Палау в прошлом имели хождение примитивные деньги из стеклянных бус и фрагментов стеклянных колец [1044]; стекло, служившее материалом для этих денег, по-видимому, тоже было филиппинского или индонезийского происхождения. Аналогичные примитивные деньги были известны и на Япе. А необычные деньги в виде больших арагонитовых дисков с отверстием посередине существовали только на Япе. Камни для этих дисков, достигавших 4 м в диаметре, добывались на о-вах Палау и затем на лодках доставлялись на Яп [80][39].

Полинезия

Полинезия считается самой однородной в культурном отношении областью Океании. Это в общем верно, но с оговорками. Ведь полинезийские острова в большинстве своем невелики и географически изолированы, что создает идеальные условия для развития местных специфических черт. В полинезийских обществах, описанных этнографами, нет выдержанной унилинейности в наследовании, хотя отмечается тенденция к патрилинейности, наиболее ощутимая на о-ве Тикопиа. Если в Западной Меланезии локализованный клан или его подразделения в идеале представляют собой экзогамную группу, состоящую из членов линиджа и свойственников, то полинезийский рэмэдж или его части неэкзогамны, а локальные группы концентрируются вокруг ядра когнатных родственников обоего пола. В Меланезии, как уже говорилось, члены многих общин связаны когнатным родством, однако этот факт не снимает принципиальных различий между Меланезией и Полинезией.

Наиболее полное представление об идеальном рэмэдже дают родственные группы, бытовавшие на Новой Зеландии; на прочих вулканических островах представлены его варианты, хотя на некоторых из них, например на Гавайях или Самоа, от рэмэджей уже почти ничего не осталось. Идеальный рэмэдж, как его описывает М. Салинз [1162], — это неэкзогамная, внутренне стратифицированная патрилинейная группа, положение индивида в которой определяется первородством, а место локальных подразделений в иерархии — положением их родоначальника в существующей генеалогии. Полинезийские генеалогии зачастую прослеживают с большой степенью точности историю 25 и более поколений. С помощью генеалогий конкурирующие группы и отдельные лица могут отстаивать свои права и интересы.

М. Салинз и Р. Ферст указывают, что рэмэдж — это не просто патрилинейная структура [1162, с. 146]. Установление родства в Полинезии, пишет Р. Ферс, осуществляется произвольно (за исключением о-ва Тикопиа и атолла Пукапука), т. е. индивид может, например, наследовать земельный надел либо по отцовской, либо по материнской линии, либо — очень редко — по линиям обоих родителей. Описывая такую систему родства, Р. Ферс использует термин «амбилинейный», подчеркивая тем самым, что это родство отличается от билатерального, при котором индивид наследует обоим родителям. Таким образом, рэмэдж правильнее называть амбилинейной неэкзогамной группой с иерархической внутренней структурой. Хотя первородство и являлось определяющим фактором при возведении в тот или иной ранг, при этом обязательно учитывались также разнообразные Умения и воинская доблесть, так что старший сын далеко не всегда наследовал отцу.

Иерархическая полинезийская система в упрощенном виде может быть представлена как пирамида. Верховный вождь (арики) избирался обычно из ветви, ближайшей к легендарному первенцу мужского пола, возводившемуся, в свою очередь, к единому предку, стоящему в вершине пирамиды. Полинезийские вожди внушали своим подданным гораздо больше трепета, нежели западномеланезийские. Полинезийский вождь считался вместилищем необычайной силы (маны) и был окружен системой табу и почетом. Первородство и старшинство при наследовании наиболее тщательно соблюдались на о-ве Тикопиа [449] и на Новой Зеландии, в других местах эти принципы были более гибкими. В традиционной иерархической системе новозеландского общества вторым после арики был рангатира. Статус рангатира наследовали представители младших ветвей рэмэджа, стоявшие во главе подразделений рэмэджа (хану).

Структура полинезийского вождества

В тропической же Полинезии, например на о-ве Раротонга и в особенности на Самоа, центр тяжести иерархической системы был перенесен с отдельных лиц и личных генеалогий на относительно фиксированную систему самих титулов. Так, на о-ве Раротонга из поколения в поколение передавались именно титулы верховных вождей (арики): макеа, па, каинуку и тиномана. Эти титулы приписывались людям с подходящими генеалогиями. Таким образом, на Раротонга акценты по сравнению с традиционной новозеландской системой были несколько смещены. Как будет показано ниже, еще более совершенной была система титулов на Самоа. Как пишет М. Мид, «имя и иерархия имен, а не отдельные люди составляют систему на этих островах» [966, с. 11].

Остановимся подробнее на типичном рэмэдже, а для этого обратимся снова к Новой Зеландии. Племя, или рэмэдж (иви), здесь в принципе являлось территориальной единицей (если только войны или переселения не нарушали его целостности), во главе которой стоял арики. Территория рэмэджа делилась на отдельные районы, заселенные хапу. Хану в основе своей — патрилинейная вирилокальная группа, внутри которой учитывались родственные связи до 10 поколений. Любой ребенок в хапу имел права как на земли своего отца, так и на земли матери, даже если мать происходила из другой, территориально удаленной хапу. Обычно одной хапу принадлежали земли, расположенные в нескольких экологических зонах, так что в целом хапу была самообеспечивающейся единицей. В тропической Полинезии (на Таити, раротонга, Гавайях) острова делились на секторы — от берега к вершине гор (на таких больших островах, как новозеландские, подобное деление, естественно, не могло строго выдерживаться). Территория хапу (и соответственно, центральнополинезийской нгати) распределялась между составляющими ее семьями, все вопросы, связанные с землепользованием, решались верховным вождем, который в этом и в некоторых других отношениях выступал как управляющий общественным имуществом.

Таким образом, рэмэдж — удобная идеальная модель, которая, возможно, была характерна для праполинезийского общества и которая в наиболее чистом виде сохранилась на больших новозеландских островах, где рэмэджи могли расселяться и на незанятых соседних территориях, сохраняя при этом генеалогические связи.

В прошлом на многих полинезийских островах удачливым военачальникам удавалось нередко захватить власть, на которую они не имели права по своей генеалогии, поэтому территориальные войны были очень часты. Конечно, так было и на Новой Зеландии, где в результате войн многие локальные группы становились рабами победителей. Но поскольку Новая Зеландия достаточно велика, подобные явления, равно как переселения и переход собственности из рук в руки, в принципе подрывающие систему рэмэджей, происходили здесь медленнее, чем на крохотных островах тропической Полинезии.

На ряде островов, в особенности на атоллах Пукапука, Онтонг-Джава и о-вах Токелау, ситуация была совершенно иной. Так, на Токелау положение в обществе и власть наследуются в идеале по патрилинейному принципу, наследование же участков для жилищ матрилинейное, а брачное поселение — уксорилокальное [742]. На двух указанных атоллах наследование билатеральное. На атоллах обычно не было сильных верховных вождей, а общее руководство нередко осуществлял совет старейшин. М. Салинз считает, что жители этих коралловых островов, располагавшие весьма скудными материальными ресурсами, просто не могли позволить себе, чтобы все эти ресурсы распределялись через ограниченное число узлов в социальной структуре. Таким образом, каждый человек мог полагаться на самые разнообразные связи: кровнородственные, брачные, связи в своем поколении — ото помогало ему выжить в трудных условиях. Видимо, аналогичным образом можно объяснить и складывание «япской империи»;

к такому же заключению в отношении Токелау приходит Э. Хупер [742]. Тем не менее атоллы Манихики, Ракаханга и Тонга, рева, входящие в группу о-вов Кука, ко времени появления там первых европейцев традиционно делились на рэмэджи, так что делать какие-то общие заключения о социальной организации на всех коралловых атоллах пока трудно.

В последние годы вышли в свет два теоретических исследования, посвященные полинезийским обществам. Автором первою является М. Салинз, который предпринял попытку связать различный уровень стратификации полинезийских обществ с экологическими факторами и соответственно с ролью вождей в распределении и перераспределении продуктов и материальных ресурсов. Идея М. Салинза сводится к тому, что, чем больше масштабы перераспределения и чем чаще оно происходит, тем выше социальная стратификация общества[40]. По степени стратификации он делит полинезийские общества на следующие группы: 1) максимально стратифицированные (Тонга, Гавайи, Самоа, Таити); 2а) Мангарева, Мангаиа, Пасхи, Увеа (о-ва Уоллис); 2б) Маркизские острова, Тикопиа, Футуна (о-ва Хорн); 3) минимально стратифицированные (Пукапука, Онтонг-Джава, Токелау) [1162]. Эта гипотеза вызвала немало критических замечаний, которые сводились к тому, что степень социальной стратификации трудно оценить объективно [485]. Тем не менее теоретические предположения М. Салинза вполне правдоподобны. Другая его гипотеза — о том, что деление на рэмэджи типично для областей с рассредоточенными материальными ресурсами и что оно призвано обеспечивать распределение материальных благ среди большого числа людей, связанных родственными узами, — на первый взгляд кажется вполне логичной, но не находит подтверждения на практике: материальные ресурсы могут (как, например, на Мангаиа или на Маркизских островах) быть локализованы так, что население некоторой территориальной группы будет самообеспечивающимся, но при этом все равно существует система рэмэджей [89].

Еще более подробный анализ полинезийских обществ был проделан И. Голдменом, исследовавшим вопрос об аристократии в Полинезии и об изменениях в статусе первоначальной генеалогической верхушки, переосмысляемом в результате упорной борьбы за власть и ранг [535]. По мнению Голдмена, общественное развитие Полинезии определяется соперничеством между вождями, а не спецификой окружающей среды.

В зависимости от того, как соотносятся в полинезийских обществах наследуемый и приобретенный благодаря личным заслугам статусы, а также в зависимости от степени классового расслоения И. Голдмен делит эти общества на три группы.

Первая группа — традиционные общества, в которых положение индивида в значительной степени определяется статусом, приписываемым ему генеалогией, а сама генеалогия учитывает старшинство происхождения по мужской линии. К традиционным относятся общества, существовавшие на Новой Зеландии, на атоллах Тонгарева, Манихики, Ракаханга и о-ве Тикопиа. Они ближе всего к идеальному рэмэджу; статусы в генеалогических континуумах распределены равномерно, резкие классовые различия отсутствуют, территория рэмэджа относительно едина.

Вторая группа — открытые общества. В них по сравнению с традиционными выше удельный вес личных заслуг в приобретении политической власти. На островах Мангаиа, Пасхи и Ниуэ традиционные наследственные вожди сохраняли свой сакральный статус, в) то время как политическая власть и право распределения земельных наделов сосредоточивались в руках преуспевающих военачальников. На о-ве Мангаиа такой военачальник мог быть провозглашен правителем. Это сопровождалось особой церемонией, проведение которой зависело от влиятельного на тот момент жреца; такой правитель получал возможность перераспределять земельные угодья, выделяя лучшие своим родственникам и сторонникам. В результате этого рэмэджи теряли свою территориальную целостность и рассеивались по острову [535]. В открытых обществах Маркизских островов, где локализация племен определялась особенностями рельефа, система социальных статусов осталась более стабильной (американскому капитану Д. Портеру, заходившему в 1813 г. на о-в Нука-Хива, не показалось, что местные вожди обладают значительными привилегиями [1108, с. 98]). У маркизцев была известна нехарактерная в целом для Полинезии полиандрия [890], и вообще положение женщин было здесь особенно высоким. Несмотря на отдельные местные различия, все открытые общества существовали на островах с весьма неблагоприятными условиями, где материальные ресурсы, были четко локализованы и являлись предметом споров и борьбы. Едва ли это можно считать случайным совпадением; по-видимому, недостаток ресурсов в таких обществах был главной причиной постоянных междоусобиц и конфликтов.

Третья группа — стратифицированные общества. Они характеризуются сильной централизованной властью, подчас распространяющейся не на отдельные рэмэджи, а на целый остров, и четким классовым расслоением (аристократия, общинники-землевладельцы, безземельные, нередко и рабы). Полинезийские классы нельзя, однако, сопоставлять, скажем, с кастами, в которых неуклонно соблюдается принцип эндогамии: в Полинезии всякий, кто обладает необходимыми личными качествами, может изменить свое классовое положение[41]. Внутри рэмэджа в большинстве стратифицированных обществ связи, объединяющие в традиционных обществах рядовых, общинников и вождей, нарушаются, в результате возникают верхушечные правящие рэмэджи, стоящие над локальными когнатными группами родственников-общинников. Такой тип классового расслоения характеризовал общества на Таити, Мангарева и Тонга. На Гавайях формирование при дворе вождя сложной бюрократической верхушки, а также появление мобильных когнатных родственных групп в среде общинников, земельные права которых зависели от воли их правителя, привели к тому, что ко — времени прибытия первых европейцев здесь начали складываться ранние государства. Если определять государство как политически централизованную территориальную единицу с классовой структурой общества, характеризуемую гетерогенностью родственных связей по горизонтали и по вертикали, то Гавайи — лучший, если не единственный, пример ранней государственности в доисторической Океании.

Время покажет, прав Голдмен или нет, ведь этнография славится своей способностью находить новые и новые поводы для разногласий. По мнению М. Салинза, главным фактором общественного развития Полинезии были природные условия островов, по мнению И. Голдмена — борьба за положение в обществе. Возможно, будущим исследователям удастся объединить обе эти точки зрения[42].

Остановимся еще на одном полинезийском обществе — самоанском. Ряд специфических черт выделяет его среди всех обществ Полинезии. Сейчас большинство самоанцев живет в больших поселках, состоящих из нескольких относительно автономных земледельческих групп — аинга. В каждой аинга людям, занимающим высокое положение (как правило, главам семей), дается, обычно пожизненно, некоторый титул. Носители титулов (матаи) имеют право сидеть на определенном месте в круглом общинном доме (фале-теле), где собираются советы (фоно) поселка или района, управляющие всеми местными делами. В каждой аинга — свои титулы; титулы разных аинга образуют определенную иерархию, при этом могущественные и влиятельные аинга могут различными способами укреплять и повышать престиж своих титулов.

Титулы делятся на две взаимозависимые функциональные категории — титулы вождей али’и и титулы тулафале. Первые традиционно носили наиболее священные вожди, вторые — люди, выступавшие при них в качестве ораторов и выполнявшие различные церемониальные функции. На фоно заседали и те и другие [524, гл. 1; 727].

В прошлом самоанские поселки объединялись в районы, в которых, как пишут Ф. и М. Кисинг, «наибольшую роль играли конкретные общины или местности, с которыми были территориально связаны старшие генеалогические ветви и высшие аристократические титулы. Так сформировались общепризнанные районные и подрайонные объединения, включавшиеся в сложную иерархию политических, церемониальных и прочих отношений» [792, о. 18]. Несмотря на то что поселки и местные советы были достаточно автономны, носители высших титулов али’и могли получить власть над очень крупными районами, причем переход власти от одного вождя к другому нередко сопровождался вооруженными столкновениями.

Традиционный рэмэдж, некогда существовавший на Самоа, претерпел большие изменения, хотя, конечно, происхождение и право первородства всегда играли значительную роль при получении титула. Ведущие самоанские фоно дублируются советами, на которых собираются жены матаи, и советами холостых мужчин, вся система в целом основана на сложных взаимных проверках и разнообразных приемах поддержания общественного равновесия, в частности между священными вождями и вождями-ораторами, между патрилинейными и матрилинейными родственными группировками, между параллельно существующими фоно [966]. Этнографы продолжают спорить о природе самоанских аинга, о политических взаимоотношениях и распределении политической власти между ними. Реконструировать состояние самоанского общества к началу контактов с европейцами довольно трудно. Ведь большие поселки могли возникнуть уже после начала контактов из отдельных хуторов, подобных тем, которые встречаются на большинстве полинезийских островов [321]. Некоторые ученые сомневаются в существовании социальных иерархий на Самоа в настоящее время [401]. Но есть все основания полагать, что в прошлом на Самоа иерархия по типу той, которая соблюдалась в рэмэджах, играла существенную роль — в особенности иерархия, которую возглавлял верховный вождь Туи Ману’а (486; 1394; 1459].

Разветвленные полинезийские вождества нехарактерны для остальной Океании. Скорее всего исходная форма рэмэджа развилась до начала сплошного заселения Полинезии. О ранней истории этого типа общества можно только строить догадки, поскольку никаких аналогий исходной форме рэмэджа не обнаружено ни в современной Индонезии, ни в Меланезии. Трудно даже с уверенностью сказать, где зародилась эта форма общественной организации — в Восточной Океании или еще за ее пределами.

Этническая история островной Юго-Восточной Азии и Океании

В рассматриваемом регионе (если продвигаться с запада на восток) крупные, расположенные близко друг от друга западные острова постепенно сменяются мелкими и обособленными, и соответственно, этнические группы, разрабатывающие обширные однородные природные зоны, специализирующиеся на каком-то отдельном производстве и получающие избыток продукции, идущей на обмен, сменяются этническими группами, живущими в экологически более гетерогенной среде и нуждающимися только в распределении и перераспределении локальных материальных ресурсов. Соответственно в Меланезии существует система обмена, а в тропической Полинезии обмен отсутствует, но это компенсируется наличием перераспределения продуктов[43]. Чем дальше на восток, тем заметнее тенденция к политической интеграции — от «больших людей» к вождям, от унилинейных сегментированных Кланов к разветвленным амбилинейным вождествам, к значительной роли генеалогического статуса индивида. В Полинезии нет потлачевидных пиров и первобытных денег, поддерживающих престиж западномеланезийской верхушки, подобных земных доказательств превосходства здесь не требуется: полинезийские вожди наследуют и приобретают ману.

Объяснить все эти различия исторически очень трудно. Большинство ученых считают, что общества австралийских аборигенов и новогвинейских горцев все без исключения унилинейны и патрилинейны. Скорее всего именно такими были и общества первых неавстронезийских поселенцев в западной части Тихого океана. С австронезийцами дело обстоит сложнее. Как свести воедино билатеральные индонезийские общества, унилинейную организацию меланезийцев и микронезийцев, амбилинейные системы Тайваня и Полинезии? Может быть, попытаться реконструировать современные австронезийские общества путем сравнительных исследований?

В этой главе уже говорилось о некоторых чертах, реконструируемых для раннего западноавстронезийского общества. Конечно, эти черты нельзя признать праавстронезийскими без дальнейших доказательств, поскольку они явно развились в западной Австронезии уже после начала заселения Океании. Кроме того, имеется большой список праавстронезийских языковых реконструкций (см. главу IV), в который входят названия таро, ямса, риса, хлебного дерева, банана, кокоса, свиньи, лодок с балансиром и гончарных изделий (названия металлов отсутствуют). К этому списку на основании данных сравнительной этнографии можно прибавить такие понятия, как «копье», «праща», «палица», «культ предков», «духи природы» и «духи местности», а возможно, и понятие «табу» У. Гудэнаф предполагает, что реконструируемое общество не имело унилинейных родственных групп и в нем преобладали когнатные (билатеральные) территориальные группы [556]. Дж. Мердок считает, что это общество пользовалось гавайской терминологией родства, в которой большинство связей людей одного пола в одном поколении обозначаются единым термином, независимо от патрилинейности и матрилинейности. Такая система терминов родства типична для обществ с билатеральным наследованием [1012, с. 230–231]. С. Фрейк полагает, что у праавстронезийцев земельные участки не были распределены между территориальными земледельческими группами, как сейчас во многих районах Океании [479].

Если праавстронезийское общество действительно было билатеральным, то почему в современной Меланезии и Микронезии преобладает унилинейная организация? Несомненно, немаловажную роль в этом сыграли длительные контакты между австронезийцами и неавстронезийцами-папуасами, общества которых устроены по унилинейному принципу. Однако это не объясняет, почему многие общества Меланезии и Микронезии матрилинейны, а не патрилинейны. Пока ни одному этнографу не удалось убедительно истолковать этот факт.

Унилинейность можно также считать следствием высокой плотности населения на относительно небольших островах: она диктуется необходимостью сохранить земельные участки в руках одной родственной группы, принадлежность к которой строже регулируется при унилинейной организации. В связи с этим можно заметить, что в полинезийских обществах при амбилинейности когнатного происхождения нередко особый упор делается именно на происхождение по мужской линии. До конца неясно, действительно ли это связано с плотностью населения. Например, на о-вах Токелау при дефиците земельных участков постоянно растет удельный вес когнатных связей.

Итак, однозначного ответа все еще нет, а в качестве рабочей гипотезы можно выдвинуть следующие положения.

1. Заселение островной Юго-Восточной Азии, Австралии и Западной Меланезии неавстронезийскими народами с патрилинейной организацией общества. Это заселение, видимо, происходило около 30 тыс. лет назад.

2. Присутствие около 5 тыс. лет назад в островной Юго-Восточной Азии австронезийцев с билатеральной формой устройства общества.

3. Экспансия австронезийцев в Океанию, где стал развиваться ряд унилинейных и амбилинейных форм общественного устройства. Их развитие могло быть результатом контактов с неавстронезийскими обществами, а могло быть связано с природными условиями, повлиявшими на механизмы наследования земельных участков и на распределение ресурсов. На вопрос о том, как возникли полинезийские системы амбилинейного родства и генеалогических иерархий, т. е. были ли они унаследованы полинезийцами от австронезийского общества дополинезийского периода или явились результатом независимого развития в праполинезийском состоянии (до расселения по всем островам Полинезии), ответа пока нет.

Глава IV

История языков Тихоокеанского региона

По целому ряду причин (в том числе вследствие необходимости выделить только главное в имеющемся материале) мы рассмотрим более или менее подробно лишь австронезийские языки Океании и островной Юго-Восточной Азии и неавстронезийские языки, локализованные в Меланезии, — папуасские. Некоторые аспекты языковой истории материковой Юго-Восточной Азии были затронуты в предыдущей главе. Останавливаться на них подробнее значило бы углубляться в слишком специальный вопрос, не имеющий прямого отношения к теме этой книги.

В настоящее время насчитывается около 1400 языков, на которых говорят народы Океании и островной Юго-Восточной Азии. Это примерно четверть всех языков мира. Наличие такого большого числа языков в данном регионе объясняется в какой-то степени его географическими особенностями: народы, живущие на изолированных островах, относительно мало контактируют друг с другом. Особенно ярко это проявляется в Океании.

Что касается общей численности носителей языков, то их немногим больше 150 млн.[44] и, значит, народы данного региона составляют значительно меньшую долю человечества, чем их языки среди языков всего мира. Подавляющее большинство из этих 150 млн. живет на крупных островах Западной Индонезии и говорит лишь на нескольких языках. В Восточной Индонезии и в Меланезии нередки случаи, когда жители соседних поселков или небольших групп из нескольких поселков говорят на совершенно разных языках, настолько непохожих друг на друга, что взаимопонимание либо затруднено, либо просто невозможно.

В этой главе дается краткий обзор истории языков Тихоокеанского региона в свете последних лингвистических гипотез. Гипотезы о прошлом языков Тихоокеанского региона разноречивы, особенно это касается истории меланезийских языков. Но каковы бы ни были разногласия между отдельными лингвистами, ясно, что в настоящее время уже есть возможность строить предположения о языковой ситуации в этом регионе 10 тыс. лет назад. Несомненно, нелегко согласовывать и соотносить данные сравнительно-исторического языкознания, археологии и антропологии, но ведь именно эта проблема является для нас существенной и именно к ней мы будем возвращаться на протяжении всей книги.

Локализация основных группировок австронезийской семьи языков

Заключения об истории языков данного региона делались и делаются на основании сравнительного исследования черт современного языкового состояния и состояния, зафиксированного в период первых контактов между европейцами и туземцами. До появления европейцев ни на одном острове своей письменности не было — разве что когда-нибудь удастся доказать, что значки с о-ва Пасхи являются именно письмом и восходят ко времени до 1722 г. — времени, когда Я. Роггевеном была открыта новая страница истории острова. В государствах Юго-Восточной Азии, находившихся под сильным влиянием индийской культуры, письменность была известна с середины I тысячелетия н. э., но дошедшая до нас эпиграфика скудна и не позволяет получить надежных лингвистических данных.

Остановимся на некоторых теоретических проблемах языкознания, и прежде всего на проблеме выделения и классификации языков.

В Океании, где до недавнего времени существовали мелкие, дробные социальные и этнические группы, лингвистам подчас не удается четко разграничить отдельные языки, так, как, скажем, индоевропеистам удается разграничить английский и французский. Конечно, на изолированных островах население чаще всего говорит на одном отдельном языке, и установление границ такого языка не составляет особой проблемы. Такова, например, ситуация в Полинезии. Однако в Западной Меланезии и в Индонезии положение было и остается иным. На крупных островах контакты между поселками носили довольно ограниченный характер. В таких случаях нередко возникали так называемые диалектные цепи.

Рассмотрим цепочку поселков А — Я. Житель каждого отдельного поселка регулярно общается с жителями соседних поселков, но не контактирует с жителями поселков, более удаленных от его родного селения. Жители поселков А и Б, говорящие на несколько различающихся диалектах (говорах), будут достаточно хорошо понимать друг друга. Жители поселка А смогут общаться и с жителями поселков В и Г, но уже с большим трудом, а вот жителей поселка Я они совершенно не будут понимать. В ситуации, обрисованной здесь, взаимопонимание между жителями соседних поселков будет непрерывным, а значит, нелегко выделить дискретные языки и очертить область их распространения.

В языкознании предпринимались попытки решить эту проблему: были разработаны статистические методы количественной оценки подобных сложных языковых «скоплений» [377; 920], но, как того и следовало ожидать, разные лингвисты используют разные методы и соответственно приходят к разным выводам. Из этого, в частности, следует, что приведенное здесь число языков Индонезии и Океании — 1400 — всегда останется приблизительным и будет зависеть от того, насколько четко лингвистам удается разделить языки и диалекты.

Такова проблема выделения конкретных языков и разграничения языков и диалектов. Перейдем теперь к вопросу о генетической классификации языков. Языки, так же как народы и культуры, неминуемо меняются с течением времени: происходят изменения в их звуковом составе, в грамматике и лексике, g языках развиваются новые черты, что-то утрачивается, что-то заимствуется. При этом два коллектива, говорящие на одном языке и находящиеся в тесном контакте, обычно переживают сходные изменения в языке, обнаруживают одинаковые приобретения и утраты. С ослаблением контактов различия между языками нарастают. Так, если какие-то жители поселка А уйдут оттуда и образуют два новых поселка Б и В, а контакты между А, Б и В будут ограниченными (а именно такова ситуация в Океании), то через некоторое время диалекты А, Б и В разойдутся и постепенно могут превратиться в три различных языка. Так развились из латыни современные романские языки. Конечно, степень и скорость дивергенции диалектов некогда единого языка зависят от интенсивности контактов между носителями этих диалектов. Реально возникает множество промежуточных случаев. Языковая дивергенция вообще очень сложное явление, равно как и языковая конвергенция[45]: генетически неродственные языки могут заимствовать друг у друга различные черты и вследствие этого казаться более схожими и близкими, чем на самом деле.

Несмотря на перечисленные трудности, место большинства изученных языковых групп Тихоокеанского региона в генетической классификации уже определено. Реальная же ситуация, осложненная, кроме всего прочего, межъязыковыми заимствованиями и множественным взаимным влиянием языков, делает генеалогическое древо языков этого региона скорее похожим на сетку, моделирующую эволюционный процесс, чем на привычное дерево.

Генетическая классификация языков, выделение языковых групп и семей основаны на сравнении и установлении соответствий. Сравнение звуковых, грамматических и лексических систем генетически родственных языков позволяет реконструировать язык-предок, из которого они развились, — праязык. Реконструируют праязыки разных периодов, разной временной глубины и соответственно разных по объему языковых объединений. Нередко реконструкцию праязыков удается довести до предела, т. е. До реконструкции праязыка всей существующей языковой семьи, в нашем случае — праавстронезийского. Употребление термина «праязык» в единственном числе — условность, хотя все лингвисты и идут на нее. Наивно полагать, будто такую огромную языковую семью, как австронезийская, можно возвести к одному-единственному языку, локализованному некогда в одной точке земного шара. Вполне вероятно, что 5—10 тыс. лет назад языки имели диалектное членение, как и современные языки. В таком случае то, что лингвисты называют единым праязыком, на деле представляло собой протяженную диалектную цепь.

Лексика праязыка реконструируется на основании имеющихся лексических соответствий в двух или нескольких языках-потомках внутри одной языковой группировки. Сходные по звучанию и значению слова двух или нескольких языков, унаследованные от одного праязыкового состояния, а не заимствованные из каких-то иных языков, образуют слой совпадающей лексики. Возраст совпадающих слов зависит от степени расхождения тех языков, в которых они присутствуют. Так, для праавстронезийского с высокой степенью надежности можно реконструировать лексические единицы, соответствия которым обнаруживаются и современных филиппинских, индонезийских и полинезийских языках. При этом, естественно, должна быть исключена возможность заимствования.

Принципы сравнительно-исторического языкознания достаточно сложны, и мы не будем касаться их здесь. Остановимся лишь на одном методе, который широко применялся к языкам Тихоокеанского региона и который весьма прост. Речь идет о лексико-статистическом методе. Он основан на сравнении только лексических (и никаких иных) языковых единиц и исходит из того, что, чем больше совпадающей лексики содержится в любых двух языках, тем больше между этими языками общего. При сравнительно-историческом исследовании каждый из языков сравнивается поочередно со всеми остальными и для каждой пары языков устанавливается количество совпадений. Лексические единицы выбираются из списка в сто-двести слов. В такой список входит так называемая общая лексика, не зависящая от культуры; это такие слова, как ‘мужчина’, ‘женщина’, ‘небо’, ‘солнце’, существующие в языке независимо от типа общества, его социального устройства, природных условий, в которых живут носители языка. Вычисляется доля лексических совпадений двух языков, и полученные процентные данные используются при построении генеалогического древа языков.

Лексико-статистическим методом пользуется глоттохронология, которая, как показывает само название, занимается хронологией языкового развития. Одним из главных положений глоттохронологии является допущение, что во всех естественных языках скорость замещения слов из «основного списка»[46] другими, новыми словами постоянна. Эту постоянную скорость можно вычислить и применить к каждому конкретному языку. К сожалению, как признают многие лингвисты, скорость замещения лексических единиц на деле непостоянна. Она может варьировать от языка к языку и от одних конкретных лексических единиц к другим.

Ряд лингвистов высказывают серьезные сомнения в адекватности и точности данного метода. Тем не менее для получения грубой прикидки он все же может быть использован; ниже будет показано, что для Полинезии данные глоттохронологии поразительно совпадают с данными археологии, полученными методом радиоуглеродного анализа.

Как правило, лингвисты склонны предполагать, что прародина языковой семьи локализована там, где в настоящее время наблюдается самое большое расхождение между отдельными языками этой семьи. Иными словами, те районы, где говорят на небольшом числе близкородственных языков (такова, например, Полинезия), были заселены относительно недавно, а районы, где распространено множество языков с весьма отдаленной степенью родства, заселены раньше (например, Меланезия)[47]. Наиболее последовательным сторонником такой точки зрения является И. Дайен, который считает, что все миграции шли из районов со сложной языковой ситуацией в районы с более простой [380]. Как будет показано ниже, такой учет сложности или простоты языковой ситуации и мультилингвизма чрезвычайно важен.

Языковые семьи Тихоокеанского региона

В островной Юго-Восточной Азии и в Океании говорят на языках двух важнейших группировок: на австронезийских языках (раньше их было принято называть малайско-полинезийскими) и на папуасских (иногда их называют неавстронезийскими). Австронезийские языки составляют единую семью и восходят к праязыку, существовавшему, по-видимому, 5–7 тыс. лет назад. С папуасскими языками дело обстоит сложнее: они составляют, большое число отдельных семей, находящихся в отдаленном родстве друг с другом.

I. Папуасские языки

На папуасских языках говорит 2,7 млн. человек. Общее число папуасских языков — 700–800, в зависимости от того, насколько четко различаются языки и диалекты[48]. Подавляющее большинство папуасских языков локализовано на территории Новой Гвинеи, но папуасские анклавы имеются на севере Хальмахеры, во внутренних районах Тимора, Алора и Пантара (Восточная Индонезия). Кроме того, вкрапления папуасских языков имеются на о-вах Новая Британия, Новая Ирландия, Бугенвиль, Россел (последний в архипелаге Луизиада), на о-вах Велья-Лавелья, Рендова, Нью-Джорджия, о-ве Сауа и па о-вах Санта-Крус (в группе Соломоновых островов).

Значительные расхождения между папуасскими языками позволяют предположить, что они — по крайней мере некоторые из них — происходят от языков, на которых говорили австралоиды, заселившие Западную Меланезию 30 тыс. лет назад или ранее. Однако расхождение между языками, многие из которых существуют на небольших изолированных территориях, началось позднее: если бы папуасские языки разделились уже 30 тыс. лет назад, то сейчас между ними нельзя было бы установить уже никаких соответствий. Но соответствия имеются, и на их основании выясняется, что взаимосвязанные процессы расселения и переселения носителей этих языков в большинстве своем происходили в последние 10 тыс. лет[49].

Папуасские языки

Прежде чем рассматривать эти языки, обратимся к некоторым лингвистическим понятиям. За прошедшие 15 лет сравнительно-историческое изучение языков Новой Гвинеи сделало большой шаг вперед. В основном исследования велись лексико-статистическим методом, хотя, как указывают специалисты, для Новой Гвинеи его одного недостаточно: надежная классификация языков может быть получена лишь с привлечением более тонких методов анализа. Тем не менее в существующих классификациях языков Новой Гвинеи используются таксоны, принятые там, где лингвисты опираются именно на лексикостатистику, — в отличие, например, от классификаций австронезийских языков, где широко используются термины «семья» и «подгруппа». Группировкой самого высокого ранга считается фила. Языки, входящие в филу, имеют 5—12 % общих лексических единиц. Вслед за филой идет сток (stock), или ствол[50]. Языки, входящие в ствол, имеют 12–18 % общей лексики. За стволом следует семья, языки которой имеют 28–45 % лексических совпадений. Процентные требования при этом устанавливаются нежестко, поскольку группировка языков основывается не только на лексико-статистических данных.

Наиболее существенным понятием здесь является «фила». Интересно, что практически все австронезийские языки могли бы составить одну-единственную филу, тогда как языки Новой Гвинеи принадлежат к нескольким филам. Родство языков Новой Гвинеи устанавливается на глубине до 10 тыс. лет; на большей временной глубине установление связей становится весьма проблематичным[51].

Что касается языков Новой Гвинеи и связей между ними, то лингвисты в последнее время работали прежде всего над тем, чтобы как-то классифицировать все известные языки. В результате рассматриваемые языки были разбиты на 18 группировок — шесть фил и двенадцать изолированных стволов и семей. Десять важнейших группировок занимают большую часть Новой Гвинеи. Из остальных восьми, локализованных на небольшой территории, шесть расположены между филой залива Гелвинк и филой сепик-раму, а две находятся в восточной части Новой Гвинеи. Самая крупная группировка — это трансновогвинейская фила, на языках которой говорит 84 % всех носителей папуасских языков. Языки трансновогвинейской филы составляют 67 % общего числа папуасских языков. Некоторые языки этой филы локализованы на Тиморе, Алоре и Пантаре (Восточная Индонезия). Другие крупные филы — западнопапуасская, фила залива Гелвинк, фила сепик-раму и восточнопапуасская. К последней относятся все папуасские языки, распространенные на островах к востоку от Новой Гвинеи. i

С. Вурм считает, что наиболее укоренившимися группировками являются фила Торичелли, ствол-фила ско, ствол-фила квом-тари, семья-фила араи (район р. Лефт-Мэй), фила залива Гелвинк и восточный вогелкопский ствол-фила [1479; 1480]. Возможно, что развитие языков названных объединений шло in situ со времени заселения Новой Гвинеи. Западнопапуасская фила развилась, по-видимому, несколько позже, а трансновогвинейская фила сложилась вследствие ряда миграций (возможно, шедших тремя последовательными фазами) с запада на восток, начавшихся около 10 тыс. лет назад. За этими передвижениями последовали миграции в обратном направлении — из района долины р. Маркхэм в Нагорья. По мнению С. Вурма, в процессе этих миграций, происходивших после III тысячелетия до н. э., папуасские языки приобрели австронезийские заимствования. Языки восточнопапуасской филы могли распространиться с юго-востока Новой Гвинеи в результате экспансии носителей языков, трансновогвинейской филы. По-видимому, время происхождения трансновогвинейской филы и время образования филы сепик-раму совпадают.

В целом при чтении последних обзорных работ С. Вурма по языковой истории Новой Гвинеи складывается впечатление, что многие идеи еще не устоялись и ряд выводов может оказаться слишком поспешным. С. Вурм высказывает предположение, что все папуасские языки пережили сложные процессы смешения и взаимовлияния[52], но остается неясным, откуда шли предполагаемые миграции — с самой же Новой Гвинеи или из более отдаленных районов, например из Западной Индонезии. К сожалению, археологических данных крайне мало и они не могут быть использованы для верификации лингвистических гипотез.

Кроме того, пока нельзя объяснить поразительное распространение языков трансновогвинейской филы, разве что оно каким-то образом связано с развитием земледелия: ведь известно, что в Нагорьях земледелие возникло 4 тыс. лет до н. э., если не раньше. Очевидно только, что экспансия трансновогвинейских языков не распространилась лишь на некоторые прибрежные районы. Что же касается населения Нагорий, то в начале голоцена оно. вероятно, было невелико и рассеяно по всей территории, так что легко принимало чужой язык.

В Тихоокеанском регионе есть и другие языки, не относящиеся к австронезийским. Это языки Австралии, тасманийские и андаманские языки. Мы не будем на них останавливаться, упомянем только смелую гипотезу Дж. Гринберга[53], в соответствии с которой андаманские, тасманийские и папуасские языки находятся в отдаленном родстве [606]. Как должен поступать с этой гипотезой историк? Дж. Гринберг, например, исключает из родственных связей языки Австралии. Что же касается австралийских языков, то большинство их (за исключением языков, распространенных на севере Австралии западнее залива Карпентария), по данным глоттохронологии, восходит на временную глубину примерно 5 тыс. лет, но не более. Возможно, это доказательство миграций населения Австралии, происходивших в период, когда на континенте возникла техника изготовления орудий из пластин и появились собаки (см. главу II).

II. Австронезийские языки

Над папуасскими языками, прочно лежащими в основании Западной Меланезии, могучим сводом нависают австронезийские языки. Все они получили распространение в течение последних 5–7 тыс. лет. Сейчас их насчитывается от 700 до 800, и на них говорит чуть меньше 150 млн. человек, преобладающее большинство которых пользуется тремя сотнями языков и живет в Индонезии, на Филиппинах, на части территории Тайваня, на Малаккском полуострове, на юге Вьетнама и на Мадагаскаре. На остальных 400–500 языках говорит лишь около миллиона человек — океанийцев. Ареал распространения австронезийских языков ограничен о-вом Пасхи на востоке и Мадагаскаром на западе и занимает более половины окружности земного шара.

Важнейшие группы в рамках австронезийской семьи языков

В настоящее время невозможно построить полное и подробное генеалогическое древо австронезийских языков в целом, несмотря на то что генетические связи между языками отдельных ареалов прослеживаются достаточно четко. В рамках семьи австронезийских языков можно, видимо, выделить три важнейших подразделения. Первое — это языки Тайваня. Второе (в последнее время его стали называть восточноавстронезийским) — языки южной части о-ва Хальмахера и языки Океании (за исключением ряда языков Западной Микронезии). Третье (известное под названием западноавстронезийского) — языки Филиппин, большей части территории Индонезии, юга Вьетнама, Малаккского полуострова, о-ва Мадагаскар, о-ва Палау (Белау) и Марианских островов. Ныне лингвисты уже не считают, что западноавстронезийские языки образуют реальную группировку, восходящую к единому праязыку, так что это понятие надо воспринимать как преимущественно географическое. Тем не менее между большинством западноавстронезийских языков существуют тесные связи, что позволяет в общих чертах проследить их историю[54].

Восточноавстронезийские языки, образующие четкую группировку, представлены прежде всего большим объединением океанийских языков. В это объединение входят все языки Океании восточнее р. Мамберамо в индонезийской провинции Ириан-Джая. Кроме того, восточноавстронезийские языки есть в западной части провинции Ириан-Джая и на юге Хальмахеры. Возможно, к ним можно отнести и некоторые другие языки Молуккских островов. Наибольшие различия между отдельными восточноавстронезийскими языками наблюдаются в Восточной Индонезии и в Западной Меланезии (последняя вообще характеризуется чрезвычайно сложной языковой ситуацией).

Гипотетическое генеалогическое древо австронезийской семьи языков

Язык, который мы называем праавстронезийским, независимо от того, был это действительно один язык или несколько родственных, существовал 5–7 тыс. лет назад; такую датировку дает глоттохронология. Областью распространения праязыка была обширная территория, включавшая Тайвань, Филиппины, Восточную Индонезию, Новую Гвинею, архипелаг Бисмарка и Соломоновы острова. Локализовать праавстронезийский язык на территории материковой Юго-Восточной Азии скорее всего не удастся, поскольку на юге Китая, по-видимому, австронезийских языков нет, а языки Малаккского полуострова и юга Вьетнама— островного происхождения. Из большого числа островов, которые могли бы считаться прародиной австронезийцев, разные ученые выбирают разные географические точки. Наиболее противоречивым представляется нам взгляд И. Дайена, который, основываясь на лексико-статистических данных, высказывает предположение, что прародина австронезийцев находилась в Западной Меланезии [381; 382]. Эта точка зрения будет рассмотрена ниже; я ее не разделяю. В целом данные сравнительно-исторического языкознания позволяют говорить о том, что прародина австронезийцев находилась к западу от Меланезии [567, с. 366; 1477, с. 30–31]. Существуют несомненные свидетельства антропологического характера, которыми нельзя пренебрегать: большинство носителей австронезийских языков — монголоидного происхождения, что противоречит идее И. Дайена о меланезийской прародине, поскольку меланезийцы относятся к австралоидному типу. Конечно, проблема еще далека от разрешения, но есть немало оснований считать австронезийской прародиной Тайвань, о чем речь пойдет ниже. Как бы то ни было, местонахождение прародины не влияет на решение вопроса о последующих миграциях; основной поток носителей австронезийских языков, двинувшихся вглубь Индонезии и в Океанию, мог хлынуть из районов, расположенных к югу от Тайваня, и прежде всего с Филиппин и из Восточной Индонезии.

При изучении древней истории огромную роль играет реконструкция праавстронезийской лексики. Несомненно, носители австронезийских языков жили в области тропиков. Э. Поли и р. Грин считают, что их образ жизни характеризовался следующими чертами. Экономика носила смешанный характер, основываясь как на земледелии, так и на рыболовстве. Охота и культивирование плодовых деревьев играли вспомогательную роль. Древние австронезийцы выращивали таро, ямс, бананы, сахарный тростник, хлебное дерево, кокосовые пальмы, ароиды Cyrtosperma и Alocasia, саговые пальмы, возможно, рис; держали свиней, а может быть, также собак и кур, делали глиняную посуду. Эти люди собирали моллюсков и раковины, знали различные способы рыбной ловли: пользовались сетями, вершами, крючками, ядом Derris, а в море выходили на лодках с балансиром. Орудия они изготовляли из камня, дерева и раковин [1077, с. 36]. Предполагать, что праавстронезийцы знали металлы, вряд ли правомерно: термины, связанные с обработкой железа, распространены далеко не везде.

Значение такой реконструкции образа жизни людей, населявших какую-то область островной Юго-Восточной Азии примерно 5 тыс лет назад, несомненно. И все же остается вопрос: если на праавстронезийском языке говорили где-то в пределах островной Юго-Восточной Азии, то кто были предки — носители этого языка? Пусть реконструировать состояния, предшествующие праавстронезийскому, невозможно, но существовал же когда-то язык, который можно назвать ранним праавстронезийским[55]. Очевидно, есть только две логические возможности: этот «предавстронезийский» либо был, либо не был автохтонным языком островной Юго-Восточной Азии. Не исключено, что носители этого языка пришли на острова Юго-Восточной Азии с юга Китая или из Японии.

Гипотеза о расселении с юга Китая вытекает из исследований П. Бенедикта, высказавшего в 1942 г. предположение, что индонезийские языки находятся в отдаленном родстве с тайскими и с языками мелких этнических групп на юге Китая и на севере Вьетнама; эти языки П. Бенедикт назвал кадайскими [101]. По его мнению, тайские, кадайские и австронезийские языки могут быть объединены в австро-тайскую семью [102; 103]. Большинство лингвистов не разделяют эту точку зрения. Одной из самых серьезных проблем здесь является то, что современные тайские и кадайские языки — односложные и тоновые, тогда как австронезийские — многосложные и тонов не имеют. До сих пор существование австро-тайской семьи не получило доказательств, но все же, если II. Бенедикт прав, можно предполагать, что общие языки-предки названных современных языков существовали более 5 тыс. лет назад[56].

Может быть, носители языка-предка пришли из Японии. Здесь уже вступают в силу соображения археологического, а не лингвистического порядка. Они основаны на японских параллелях филиппинских и индонезийских орудий периода раннего голоцена, о которых говорилось выше. Хотя современный японский язык не обнаруживает явных генетических связей с австронезийскими языками, нельзя совершенно исключать возможность того, что на островах современной Японии существовал некогда и какой-то другой язык[57].

Западноавстронезийские языки. Самой обширной (с географической точки зрения) подгруппой западноавстронезийских языков является гесперонезийская. Состав ее не вызывает больших разногласий между лингвистами — за исключением разве что языков Тайваня, где языковая ситуация действительно очень сложна. Хотя на современном Тайване главный язык — китайский (в особенности это касается западной части острова), воцарился он там лишь в начале XVII в. Автохтонные австронезийские языки Тайваня подразделяются на три группы: атаяльскую (атаяльский и се(е)дик на севере острова), цоу (несколько языков в центральной части Тайваня) и пайванскую (несколько языков на востоке и юге острова). Многие авторы указывают на существенные отличия языков Тайваня, и прежде всего атаяльских, от других австронезийских языков [383; 385; 440]. Данные компаративистики и лексикостатистики позволяют предположить, что именно на Тайване находилась прародина австронезийцев, и если это действительно так, то атаяльские языки, стоящие особняком в классификации австронезийских языков, могут просто представлять собой группировку, которая первой отошла от прочих языков семьи. Пайванские языки и языки цоу также могли достаточно рано отойти от прочих австронезийских. Кроме того, существует вероятность того, что они — результат более поздних переселений гесперонезийцев на Тайвань. В главе VII проблемы прошлого Тайваня будут рассматриваться в свете археологических данных: этот остров, о котором мы знаем столь мало, представляет собой одну из важнейших вех в культурной истории островной Юго-Восточной Азии.

Восточноиндонезийские языки о-вов Нусатенггара, Молуккских и Сулавеси весьма различны. Возможно, область их распространения могла быть важным источником дальнейших миграций австронезийцев. Связи между отдельными языками указанных островов до сих пор неясны (на одном только Сулавеси выявлено около 40 языков); видимо, некоторые из этих языков, распространенные на севере (минахасское подразделение), очень близки филиппинским языкам. Языки о-ва Сулавеси, распространенные южнее, во многом сходны с гесперонезийскими, что и объясняет их положение в генеалогическом древе. В целом многообразие и соответственно значимость этой географической области несомненны и подтверждаются археологическими данными: уже в III тысячелетии до н. э. здесь жили люди, знавшие гончарство, изготавливавшие керамику и занимавшиеся земледелием.

Севернее, на Филиппинах, локализовано около 70 языков. Их классификация на основании лексико-статистических данных была проведена Д. Томасом и А. Хили [1362]. Временные рамки, установленные ими с помощью глоттохронологии, позволяют предположить, что австронезийские языки появились на Филиппинах относительно недавно. Степень сходства между ними выше, чем между языками Тайваня или Восточной Индонезии. Тем не менее нельзя утверждать, что Филиппины были заселены австронезийцами на тысячу лет позже, чем острова, непосредственно прилегающие к ним с севера и с юга. Скорее передвижения языков, происходившие на протяжении последних 3 тыс. лет, стерли прежние различия. Такое объяснение было выдвинуто Дж. Гройсом [567, с. 367]. Из этого, в частности, следует, что языковые различия надо искать прежде всего там, где есть на то исторические основания. Совершенно очевидно, что локализовать прародину австронезийцев очень трудно, и Тайвань может претендовать на роль прародины именно за неимением ничего более определенного.

Филиппинские языки, а также языки Западной Индонезии (о-вов Суматра, Ява, Мадура, Бали, Ломбок, Южного Калимантана) принадлежат к гесперонезийской подгруппе. Близкородственны им языки Малайзии (за исключением языков сенои и семанг, состоящих в отдаленном родстве с мон-кхмерскими языками), юга Вьетнама, востока Кампучии (тямские языки) и Мадагаскара. Все эти гесперонезийские языки близки друг другу, и можно полагать, что они разошлись в течение последних 3–5 тыс. лет. Малайский язык близок языкам Южной Суматры и западной части Калимантана; видимо, он вытеснил ряд мон-кхмерских языков в процессе своего распространения на материке. Тямский язык, по-видимому, сходен с малайским и языками юго-запада Калимантана. Д. Томас и А. Хили считают, что тямский праязык обособился примерно в 1300 г. до н. э. Археологические данные (см. главу VI) свидетельствуют о том, что тямы появились на юге Вьетнама самое позднее в 600 г. до н. э., а может быть, и раньше.

Что касается Южного Калимантана, то носители языка ма-аньян, несомненно, были первыми мигрантами на Мадагаскар. Это произошло в самом начале I тысячелетия н. э. В это время в Индонезию уже проникали индийские купцы; в мальгашском языке есть ряд санскритских заимствований, попавших в него через индонезийские источники, а не прямым путем. В связи с этим О. Даль предложил считать, что австронезийское заселение Мадагаскара произошло между самым началом нашей эры и 400 Г. Н. э. [308].

Крайне неопределенным в классификациях остается положение западноиндонезийского языка энгано, носители которого живут на небольшом островке к югу от Суматры. Исследование И. Дайена показало, что энгано не имеет тесных связей ни с одним из рассмотренных выше языков. Если это верно, то энгано может быть реликтом более ранней языковой ситуации в Западной Индонезии. Вследствие экспансии гесперонезийских языков за последние 3 тыс. лет прежнее положение коренным образом изменилось. Поэтому встает та же проблема, что и в связи с языковой ситуацией на Филиппинах. По-видимому, Индонезия тоже может считаться прародиной австронезийцев, хотя это и маловероятно[58].

Наконец следует упомянуть еще два западноавстронезийских языка, распространенных в Западной Микронезии: палау и чаморро (язык жителей Марианских островов). Они обнаруживают отдаленное сходство с филиппинскими языками и языками северо-восточной части Индонезии, от которых, видимо, далеко отошли за несколько тысячелетий относительной изоляции.

Восточноавстронезийские и океанийские языки. Группировка океанийских языков (всего их 400–500) включает языки Меланезии, Полинезии и Микронезии (за исключением палау, чаморро и, возможно, япского). Языки западной части провинции Ириан-Джая ранее не поддавались классификации, но не так давно Р. Власт включил их в более крупное объединение — группу восточноавстронезийских языков [136][59].

Гипотетическое генеалогическое древо океанийских языков

В Меланезии говорят более чем на 300 языках[60]. Эта область характеризуется наибольшей языковой дивергенцией и наиболее сложной языковой ситуацией, что порождает массу споров между специалистами. На островах Меланезии нередки диалектные цепи или сети диалектов, что затрудняет разграничение языков. Значительная лингвистическая дивергенция может быть следствием не только давнего разделения языков, но и длительного заимствования из папуасских языков, равно как и чрезвычайной социальной и политической раздробленности, которая привела к образованию локальных языковых групп и к билингвизму. Как будет показано ниже, И. Дайен без каких-либо коррективов воспринял языковую ситуацию в Меланезии и пришел вследствие этого к заключению, что прародина австронезийцев находилась именно здесь. Однако скорее всего в Меланезии была необычайно высокой скорость расхождения языков.

Поскольку океанийские языки четко выделяются среди других австронезийских фонетически и грамматически, можно предположить, что меланезийские языки сложились в основном в эпоху распада праокеанийского языка, на котором, видимо, говорили в районе Новой Гвинеи примерно в III тысячелетии до н. э.

В. Мильке считает, что носители праокеанийского долгое время сохраняли контакты с носителями языков — предков филиппинских, сулавесийских и восточноиндонезийских языков [982]; с исторической точки зрения это немаловажно. Но едва ли меланезийские языки развивались после распада праокеанийского в полной изоляции.

В 1943 г. А. Капелл выдвинул идею о более поздних последовательных миграциях в Западную Меланезию (в особенности на юго-восток Новой Гвинеи) жителей Калимантана, центральной части Сулавеси, а также Явы или Суматры. В период между 400 и 1200 гг. н. э., как считает А. Капелл, произошли три последовательные миграции [198].

В. Мильке вообще отвергает гипотезу А. Капелла [983], К. Кретьен полагает, что была всего одна миграция [251].

Не будем выяснять, кто из этих ученых прав; сейчас имеются надежные археологические данные, подтверждающие относительно поздние миграции из Индонезии в Меланезию. По всей вероятности, эти миграции оказали влияние на языковую ситуацию в Меланезии.

Некоторые лингвисты высказывали предположение, что папуасские языки Меланезии вследствие своего воздействия на соответствующие австронезийские также способствовали их расхождению [199; 201; 202; 293]. Хотя у этой теории, получившей название «теория пиджинизации», немало противников, доводы А. Капелла, показавшего, что австронезийские языки восточной пасти Новой Гвинеи и островов, входящих в состав современной провинции Папуа-Новой Гвинеи — Милн-Бей, переняли порядок слов папуасских языков, а многие из них — и подавляющее большинство папуасской лексики, кажутся весьма убедительными. Этим австронезийским языкам противопоставляются языки архипелага Бисмарка и Восточной Меланезии, испытавшие, естественно, меньшее влияние со стороны папуасских языков и сохранившие австронезийский порядок слов[61]. Похоже, что значительные расхождения между меланезийскими языками действительно отчасти обусловлены гетерогенностью папуасского субстрата и рядом последовательных австронезийских миграций из островной Юго-Восточной Азии. Одни лингвисты поддерживают эту точку зрения, а другие яростно опровергают ее, но истина лежит где-то посередине — так же как и во многих других вопросах древней истории Тихого океана.

На Новой Гвинее австронезийские языки существуют разрозненно на небольших участках северного и юго-восточного побережья. Отсутствие австронезийских языков на юго-западе и на островах Торресова пролива является убедительным доказательством того, что австронезийцы проникли в Меланезию через северное побережье Новой Гвинеи. За исключением языков восточно-океанийской группировки, которые будут описаны ниже, языки большей части Меланезии не поддаются какой-либо классификации, и поэтому их генеалогическое древо не представляет особого интереса. Распад праокеанийского языка, как установлено глоттохронологией, произошел примерно в III тысячелетии до н. э., а распад правосточноокеанийского — примерно во II тысячелетии до н. э. Небольшая группа родственных языков, локализованных на востоке Новой Гвинеи, по-видимому, восходит к праязыку такой же временной глубины, что и правосточноокеанийский, хотя связи между восточноокеанийскими и восточноновогвинейскимн языками весьма слабы.

Существование восточноокеанийской группировки, представляющей несомненный интерес, доказано работами Дж. Грейса, Б. Биггза, И. Дайена и Э. Поли [566; 122; 382; 1074]. Э. Поли включает в эту группировку 30 языков (все полинезийские языки он рассматривает как единый язык): 1) несколько языков, распространенных на юго-востоке Соломоновых островов: на о-вах Сан-та-Исабель, Флорида, Гуадалканал, Сан-Кристобаль, Малаита; 2) языки о-вов Банкс; 3) несколько языков в центре и на севере Новых Гебрид; 4) фиджийский, делящийся на две крупные диалектные цепи; 5) полинезийские языки, составляющие закрытую и весьма однородную группу и состоящие в тесном родстве с фиджийским.

Первоначальный распад правосточноокеанийской языковой общности произошел на юго-востоке области, охватывающей Соломоновы острова, Новые Гебриды, о-ва Банкс, примерно во II тысячелетии до н. э. Ни одному из названных районов пока нельзя отдать предпочтение. Фиджийский и тонганский языки разделились, по-видимому, около 1500 г. до н. э., что хорошо согласуется с археологическими данными (см. главу VIII). Возможно, к восточноокеанийским следует отнести еще один язык, стоящий особняком, — ротуманский, носители которого живут на маленьком острове Ротума, расположенном к северу от Фиджи[62]. Попытки дополнить данный список другими меланезийскими языками пока не увенчались успехом. Дж. Грейс считает, что языки основной части Микронезии (Nuclear Micronesia), т. е. языки Каролинских, Маршалловых островов и о-вов Гилберта, близкородственны языкам Новых Гебрид [567, с. 367], но Э. Поли не считает возможным включать их в состав восточноокеанийской группировки [1074, с. 135].

Фиджийский, дробящийся на две диалектные цепи, — самый близкий меланезийский «родственник» полинезийских языков[63]. Примерно в 1500 г. до н. э. язык (цепь диалектов) — предок фиджийского и полинезийских — был локализован где-то на о-вах Фиджи, а вскоре после указанного времени произошли первые миграции в Полинезию, целью которых было, по-видимому, освоение о-вов Тонга. Незадолго до начала новой эры на Фиджи стали складываться две отдельные диалектные цепи — соответственно западные и восточные фиджийские диалекты. В настоящее время совпадения основного словарного фонда между двумя цепями составляют 58–68 % [1073, с. 313; 1078]. Даже в рамках одной диалектной цепи носители территориально удаленных диалектов могут практически не понимать друг друга. Для больших островов Меланезии такая картина вообще очень характерна[64]. В ситуации, сложившейся на Фиджи, естественным барьером в общении между носителями разных диалектов стали высокие горы, протянувшиеся с севера на юг главного острова всей группы — Вити-Леву. Это и явилось важнейшим фактором в образовании диалектных цепей. Цепь западнофиджийских диалектов включает диалект о-вов Ясава, диалекты западной части о-ва Вити-Леву и, возможно, западной части о-ва Кандаву. К восточнофиджийским относятся диалекты восточной части о-ва Кандаву, восточной части о-ва Вити-Леву, о-ва Вануа-Леву и о-вов Лау. В прибрежных районах Вити-Леву различие между двумя диалектными цепями очевидно, но тем не менее отмечаются и переходные формы, т. е. здесь существуют скорее полюсы континуума, чем отдельные самостоятельные языковые единства.

Языки Полинезии. Полинезийские острова невелики, все они были заселены относительно недавно — позже, чем острова Меланезии, поэтому диалектные цепи отсутствуют. Полинезия — это область высокой языковой однородности, с четко выделяемыми языками, чрезвычайно удобными как материал для сравнительного анализа. Классификация полинезийских языков разработана С. Элбертом, К. Эмори, И. Дайеном, Э. Поли и Р. Грином [394; 416; 382; 1071; 579].

Выше уже говорилось, что язык — предок фиджийского и полинезийских был локализован на Фиджи около 1500 г. до н. э. Видимо, приблизительно в 1300 г. до н. э. единый язык, который Принято называть ранним праполинезийским, уже имел хождение в самой Полинезии, судя по всему — на островах Тонга.

К началу I тысячелетия до н. э. носители этого языка могли переселиться с Тонга на Самоа; затем в течение нескольких столетий эти полинезийские колонии поддерживали взаимные контакты но никак не общались с фиджийцами и другими меланезийцами Период изоляции, предшествовавший дальнейшему продвижению на восток, мог длиться 500—1000 лет. Именно за это время в древних полинезийских языках появился ряд инноваций, которые теперь столь четко характеризуют современные полинезийские языки и позволяют легко выделять их среди других языков Океании. Современные полинезийские языки представлены 16 языками «полинезийского треугольника» и 14 языками так называемое Внешней Полинезии.

Прежде чем перейти к подробному рассмотрению семьи[65] полинезийских языков, остановимся на некоторых праполинезийских реконструкциях, которые позволяют судить об образе жизни ранних полинезийцев. Праполинезийский — это язык, на котором говорили люди, составившие первый миграционный поток, исходной точкой которого была локализация раннего праполинезийского языка. Как будет показано ниже, праполинезийский с достаточной степенью вероятности может быть локализован на Тонга около I тысячелетия до н. э., т. е. непосредственно перед первым заселением Самоа. В настоящее время реконструировано около 2 тыс. слов праполинезийского словаря [1422; 1076]. Несомненно, носители праполинезийского жили на вулканическом острове, окруженном коралловым рифом. Они держали собак, свиней, домашнюю птицу, выращивали хлебное дерево, бананы, кокосовые пальмы, таро, бумажную шелковицу (Brussonetia papyrifera), из луба которой изготавливали тапу. Эти люди были искусными рыболовами, плавали на лодках с балансиром, пользовались луком со стрелами, пращой и копьем, возможно, умели строить укрепления. Они ставили свои дома и святилища на земляных насыпях и каменных платформах, но еще не жили поселками. Это лишь несколько фактов, явствующих из реконструированной праполинезийской лексики, которая позволяет также судить о географической среде, характере земледелия, навигационных и метеорологических, астрономических и бытовых знаниях древних полинезийцев.

Генеалогическое древо полинезийских языков свидетельствует о том, что ранее всего были заселены о-ва Тонга; именно с них шла затем колонизация Самоа и изолированного острова Ниуэ (последний, согласно глоттохронологическим оценкам, заселен в начале I тысячелетия н. э.)[66]. К этому времени праполинезийский распался на две дочерние ветви — тонгическую и центрально-полинезийскую[67]. Развитие последней началось на Самоа, заселенном как раз в этот период. Дальнейшие миграции полинезийцев с Самоа положили начало развитию языков самоическо-внешней подгруппы, включающей, по-видимому, языки всех полинезийских анклавов в Микронезии и Меланезии (см. о них ниже).

Заселение Восточной Полинезии относится к I тысячелетию н. э. Носители правосточнополинезийского существовали изолированно в течение нескольких столетий на одной компактной территории — за это время, по-видимому, и произошли многие существенные изменения, характерные для языков Восточной Полинезии. Локализовать правосточнополинезийский с уверенностью пока не удается; по-видимому, он бытовал на Маркизских островах или на о-вах Общества. Э. Поли отмечает, что наличие в маркизском языке двух четко разграниченных диалектов может быть свидетельством относительно давнего заселения островов [1073, с. 311]; согласно археологическим данным, Маркизы обитаемы около 2 тыс. лет. Вместе с тем Маркизы, как указывает Б. Биггз, географически слишком изолированы, чтобы быть колыбелью правосточнополинезийского [125]. Еще одна проблема связана с названием жемчужницы (Pinctada margaritifera). Э. Поли и Р. Грин реконструируют это название в праполинезийском, но не в правосточнополинезийском [1076, с. 22–23]. Следовательно, первые жители Восточной Полинезии населяли остров, у берегов которого не было жемчужниц; в таком случае придется исключать из списка «претендентов» о-ва Общества и Маркизские и остановиться на о-ве Пасхи, где жемчужницы действительно неизвестны. Вряд ли, однако, столь удаленная географически точка Океании могла быть центром формирования правосточнополинезийского; скорее всего праполинезийское название жемчужницы было утрачено на раннем этапе развития языков Восточной Полинезии.

Несмотря на все спорные моменты, Маркизские острова пока можно считать наиболее вероятной прародиной восточнополинезийских языков. Полагают, что первая волна переселенцев направилась оттуда на о-в Пасхи. Данные глоттохронологии и археологии показывают, что этот остров был заселен до 500 г. н. э., т. е. удивительно рано, если учесть его географическую удаленность. Около 700 г. н. э. (а может быть, и несколько раньше) восточнополинезийские языки разбились на две группы — маркизские и таитические; в это же время были заселены о-ва Общества. Острова Мангарева и Гавайские, по мнению Р. Грина, были заселены носителями маркизских языков (диалектов) [579, с. 24], но это утверждение вызывает некоторые сомнения. Основания для выделения группировки таитических языков более серьезны; сюда входят языки о-вов Общества, Кука (за исключением языка пукапука), Тубуаи, Туамоту и язык маори (Новая Зеландия)[68]. Все эти острова были заселены к концу I тысячелетия н. э. Р. Грин предполагает также, что Гавайские острова были вторично заселены (после первого миграционного потока с Маркизских островов) жителями о-вов Общества; кроме того, по его мнению, язык маори и язык мориори[69] (о-ва Чатем), Ходящие в таитическую группировку, испытали и маркизское влияние.

Есть все основания считать, что полинезийские языки восходят к одному праязыку (праполинезийскому) и что они практически не испытали никакого внешнего влияния — ни из Океании, ни из Америки. Нет нужды объяснять, сколь интересна для науки такая полная и длительная изоляция группы языков. Существенно также, что глоттохронологическое датирование дает результаты, которые совпадают с данными археологии, и в этом отношении Полинезия оказывается прекрасной лабораторией: здесь можно оценить различные методы (ведь в областях, более сложных в языковом отношении, лингвисты склонны подвергать сомнению и глоттохронологические данные). То, что в Полинезии глоттохронология «работает», не доказывает, конечно, ее применимости в других ареалах, где ситуация усложнена большим числом межъязыковых заимствований. Даже в Полинезии языки ряда мелких островов претерпели, по мнению Э. Поли, слишком быстрые изменения (это, правда, не повлияло существенным образом на общее адекватное соотношение между глоттохронологическими и археологическими датировками) [1074, с. 354].

Внешняя Полинезия. Жители 19 островов Внешней Полинезии, не связанных непосредственно друг с другом, говорят на 14 полинезийских языках. Большинство островов Внешней Полинезии невелики, лежат они к востоку от крупных островов, входящих в Соломоновы острова, архипелаги Новые Гебриды и Новая Каледония. Эти полинезийские языки практически не повлияли на меланезийские языки, существующие на соседних крупных островах; только на Новой Каледонии [726] отмечены полинезийские заимствования (вероятно, из языка западном части о-ва Увеа), восходящие к доколониальному времени. Веч языки Внешней Полинезии включаются, по современной классификации, в самоическо-внешнюю группировку центральнополинезийских языков — вместе с языками западной части «полинезийского треугольника» (самоанским, тувалу, токелау, восточноувеанским, восточнофутунанским и пукапука).

Включение языков Внешней Полинезии в самоическую группировку подразумевает, что эти языки сложились в результате заселения соответствующих островов переселенцами из Западном Полинезии, двигавшимися «назад». Ранее многие ученые считали, что острова Внешней Полинезии были заселены в самом начал с основного продвижения полинезийцев на восток, но лингвистические исследования последнего времени не подтверждают этой гипотезы.

Основываясь только на языковых данных, Э. Поли выделяет три подгруппы языков Внешней Полинезии: 1) нукуоро и капингамаранги (на севере Внешней Полинезии); 2) сиккиана, такуу, луангиуа (Онтонг-Джава), распространенные к северу от Соломоновых островов; 3) мелефила, западнофутунанский и анива (Новые Гебриды) [1072]. В более поздней работе он гипотетически объединяет первую и вторую группы и добавляет к ним языки о-вов Нанумеа и Ваитупу из группы о-вов Тувалу (1073, с. 36). Остальные языки он не включает в группы. По мнению Р. Грина, в третью группу входят также все языки более южных островов: анута, тикопиа, западнофутуанский, западноувеанский, маэ, меле-фила, реннельский (о-ва Реннелл и Беллона) [590].

Полинезийские анклавы в Меланезии и Микронезии

Д. Байярд сопоставил эти языки, использовав 200-словный список М. Свадеша, дополненный 22 терминами родства и 58 отраслевыми терминами [68]. Таким образом, результаты его основаны на более обширных данных. Если исключить то немногое, что опровергается недавними исследованиями Э. Поли и Р. Грина, они сводятся к следующему.

1. Большинство островов Внешней Полинезии заселено в результате нескольких последовательных миграций; некоторые острова Внешней Полинезии находились в постоянном контакте друг с другом.

2. Хронологически — заселение Внешней Полинезии шло, вероятно, в таком порядке: а) о-вов Хорн — с Самоа; о-вов Тувалу — с Самоа и с о-вов Хорн; б) о-ва Тикопиа — с о-вов Хорн и/или с о-вов Тувалу, атолла Нукуро — пока неизвестно откуда; в) полинезийских анклавов на севере Соломоновых островов — вероятно с о-вов Тувалу; г) большинства островов юга Внешней Полинезии — с о-вов Хорн (прямым или косвенным путем).

С. Элберт считает, что Миграции с о-вов Хорн (точнее, из восточной части о-ва Футуна) сыграли большую роль в заселении островов юга Внешней Полинезии, а также о-вов Реннелл и Белтона [395]. Д. Байярд полагает, что восточная часть о-ва Футуна была заселена около 2 тыс. лет назад, а большинство остронос Внешней Полинезии — в конце I тысячелетия н. э. Кроме тою эти и другие исследования позволяют предполагать, что заселенно островов на севере Внешней Полинезии шло с о-вов Тувалу. Источник заселения о-вов Пилени и Таумако (в центральной части Внешней Полинезии) остается неизвестным. Необходимо дальнейшее изучение языков этой области; пока мы можем лини, утверждать, что заселение шло, вероятнее всего, с о-вов Тувалу и Хорн, а не прямо с Самоа[70].

Языки основной части Микронезии. В основной части Микронезии (под которой понимается Микронезия без о-вов Палау и Марианских) локализованы языки, более далекие друг от друга, чем полинезийские. По грамматическому строю они близки к меланезийским. Как уже говорилось, Дж. Грейс указал на их сходство с языками Новых Гебрид, о-вов Банкс и возможную связь, с восточноокеанийскими языками [565; 567]; правда, характер этой связи пока неясен. Б. Бендер выделяет в Микронезии 13 языков, из них 8 центральномикропезийских (улити, Каролинский и трукский, образующие так называемую «трукскую цепь», или трукский континуум, пауру, понапе, косраэ (кусаие), маршалльский, кирибати) и 5 периферийных (чаморро и палау, относящиеся к западноавстронезийским языкам, япский и два полинезийских — нукуоро и капингамаранги) [100].

Хотя Б. Бендер не включает япский в число языков из основной части Микронезии, внешние связи этого языка неясны. По мнению И. Дайена, япский составляет отдельную ветвь австронезийской семьи и занимает в ней такое же место, как атаяльский и энгано. Через Каролинские острова — от о-ва Тоби до о-ва Трук — протянулась непрерывная цепь языков и диалектов трукского континуума. В этой цепи нет ни одной пары диалектов, в которой процент совпадающей лексики был бы менее 70. Б. Бендер делит эту цепь на западную диалектную группу (улити), центральную каролинскую группу и восточную группу, сконцентрированную вокруг о-ва Трук, в которой отмечаются наибольшие расхождения между диалектами. К востоку от этой цени локализованы понапе, косраэ, маршалльский, кирибати и изолированный науру. В кирибати очевидны заимствования из полинезийских языков, проникшие, по-видимому, через о-ва Тувалу.

Лексико-статистические данные позволяют предположить, что працентральномикронезийский (предок языков основной части Микронезии) был локализован к востоку от Каролинских островов. По данным глоттохронологии, он может быть отнесен к I тысячелетию до н. э. или еще более раннему времени. Но почти полное отсутствие археологических данных не позволяет сопоставить датировки, полученные разными методами, как в случае с полинезийскими языками[71].

Лингвистика против антропологии. Австронезийские языки Меланезии, Полинезии и основной части Микронезии объединяются в лингвистической классификации в единую группировку океанийских языков, восходящих к единому праязыку. Антропологи же считают, что носители всех этих языков не восходят к одному народу. Иначе говоря, полинезийский и микронезийский типы сложились не в Меланезии, хотя там и возник праязык нынешних полинезийцев и микронезийцев.

С. Вурм высказал предположение, что первые австронезийцы в Меланезии были относительно светлокожими (такими, как нынешние полинезийцы и микронезийцы), а более темнокожие меланезийцы продвинулись на восток вплоть до Фиджи позже, возможно после того, как они переняли у насельников Западной Меланезии искусство мореплавания [1477]. Недавние археологические изыскания показывают, что Вурм скорее всего ошибается м что меланезийцы успели достичь Новых Гебрид к тому времени, когда предки полинезийцев и народов основной части Микронезии попали в Океанию (более подробно об этом см. в главе VIII).

Квалифицируя полинезийские и центральномикронезийские языки как океанийские, лингвисты должны исходить из того, что они имеют именно океанийское происхождение. Однако ряд ученых отмечают, что эти языки связаны не только с языками Меланезии, но и с языками островной Юго-Восточной Азии [784; 382]. Возможно, полинезийские и центральномикронезийские языки испытали на раннем этапе своего развития сильное влияние как других океанийских, так и западноавстронезийских языков; ныне же, естественно, «океанийское начало» в них наиболее очевидно. Это наблюдение позволяет в значительной мере примирить данные лингвистики и антропологии. Можно полагать, что далекий источник и языков, и антропологических типов, существующих в Полинезии и центральной части Микронезии, — островная Юго-Восточная Азия.

Лексико-статистическая классификация австронезийских языков. Основательная лексико-статистическая классификация австронезийских языков была предложена И. Дайеном в 1965 г. [382]. Многие заключения Дайена расходятся с выводами других лингвистов. Работа основана на попарном сближении 245 языков (с применением 196-словного базового списка). При помощи ЭВМ было обработано 7 млн. пословных сопоставлений. Основные заключения Дайена таковы: 1) носители праавстронезийского языка жили в Западной Меланезии (на Новой Гвинее, в архипелаге Бисмарка и на Соломоновых островах); 2) нет оснований постулировать для австронезийских языков четкое, диахронически мотивированное разделение на западные и восточные; 3) никак нельзя локализовать праавстронезийский на территории материковой или островной Юго-Восточной Азии (за исключением Тайваня или Молуккских островов).

По классификации И. Дайена, австронезийские языки делятся на 40 ветвей, 34 из которых относятся к Меланезии — области Необыкновенного языкового разнообразия. Четыре языка — япский, науру, энгано и атаяльский — образуют отдельные ветви.

Хотя каролинский тоже образует отдельную ветвь, но есть все основания включать его в геонезийскую группировку. Объединение, которое Дайен называет малайско-полинезийским, включает 129 языков, огромной дугой огибающих языки Меланезии — от островной Юго-Восточной Азии до Микронезии д Полинезии.

В малайско-полинезийское объединение входит 6 больших языковых группировок: геонезийская (совпадающая, за небольшими исключениями, с уже упоминавшейся восточноокеанийской), палау, чаморро, тайваньские (за исключением агаяльского), молуккская и гесперонезийская (языки Сулавеси, Филиппин, Западной Индонезии и Мадагаскара)[72].

И. Дайен отмечает существенные расхождения между языками Восточной Индонезии и Ириан-Джая; но в соответствии с его же гипотезой о том, что область наибольших языковых расхождений является прародиной языковой семьи, признать такой прародиной можно Меланезию. Однако, как уже говорилось, меланезийские языки претерпели чрезвычайно быстрые позднейшие изменения, поэтому вряд ли именно Меланезия могла быть прародиной австронезийских языков.

Как бы то ни было, несомненный интерес представляют следующие выводы И. Дайена: 1) прародина австронезийских языков может быть локализована в Западной Меланезии, в районе архипелага Бисмарка; 2) первое продвижение австронезийцев в Океании шло в направлении Северной и Восточной Новой Гвинеи, Новой Каледонии, о-вов Луайоте и Новых Гебрид; 3) язык — предок малайско-полинезийских языков был распространен на Новых Гебридах или на Новой Британии; новые Гебриды — наиболее вероятная прародина геонезийских языков; 4) носители малайско-полинезийских языков, по-видимому, двигались из Меланезии в Индонезию двумя отдельными потоками: а) через Восточную Индонезию, б) через Палау или Гуам на север Сулавеси, на Калимантан и на юг Минданао; Тайвань, вероятно, был заселен через Филиппины, а Западная Индонезия и районы распространения тямских языков — через Калимантан.

В 1964 г. Дж. Мердок, использовав выводы И. Дайена, выдвинул довольно сомнительную гипотезу о культурном прошлом австронезийцев. Ее суть сводится к тому, что до появления в Индонезии австронезийцев, прибывших из Меланезии, территория Индонезии была заселена негритосами, не знавшими земледелия и говорившими на мон-кхмерских или родственных им языках; первыми из Меланезии прибыли торговцы-мореплаватели, также не занимавшиеся земледелием; земледельческие навыки были привнесены в Индонезию азиатскими мигрантами монголоидного типа, которые стали затем говорить на малайско-полинезийских языках и существенным образом повлияли на фенотип жителей островной Юго-Восточной Азии. Гипотеза Дж. Мердока не согласуется с известными фактами, и мы не будем подробно разбирать ее здесь.

Нам осталось рассмотреть еще один вопрос — об абсолютном преобладании австронезийских языков в Индонезии.

На побережьях Новой Гвинеи австронезийцам удалось буквально «зацепиться», повиснув на самом краю. Основные успехи в колонизации нынешней Меланезии были связаны с островами, которые до этого, по-видимому, были необитаемыми. Что касается Индонезии, то австронезийские языки с временной глубиной, вероятно, от 3 до 5 тыс. лет распространены повсеместно, за исключением крайних восточных островов, которые соседствуют с Меланезией. Даже негритосы Филиппин говорят на австронезийских языках. Поэтому утверждение о том, что австронезийцы полностью овладели всей островной Юго-Восточной Азией, абсолютно верно. Здесь мы не будем останавливаться на том, как и почему это произошло. Ответ на этот вопрос читатель найдет в следующих главах.

Глава V

Хозяйственные типы и их место в доисторический период

Ранние обитатели Западной Океании, которые заселили Австралию и Новую Гвинею более 30 тыс. лет назад, по всей вероятности, были охотниками и собирателями. Использование природных ресурсов земли и моря в хозяйстве. этого населения в большой степени определялось как средой обитания, так и культурными традициями и технологией. Насколько можно судить, во влажных тропиках плотность населения была очень мала; небольшие изолированные общины бродили по обширным территориям побережий и влажных лесов. Негритосы Юго-Восточной Азии, видимо, сохранили некоторые черты этого образа жизни, тогда как австралийские аборигены в большинстве своем приспособились, очевидно, к иным, гораздо более сухим природным условиям.

В этой главе будут рассмотрены не древние хозяйственные типы охотников и собирателей Юго-Восточной Азии и Океании, а в основном земледельческие и животноводческие системы, преобладающие здесь почти повсеместно в настоящее время. В прошлом именно эти хозяйственные направления давали океанийцам основную пищу, и именно они обусловили быстрый рост народонаселения. Исходя из этого, можно предположить, что не случайно заселение большинства безлюдных прежде районов Океании, за исключением Западной Меланезии, началось в III тысячелетии до н. э., вскоре после того, как в Юго-Восточной Азии появились первые четкие данные о доместикации растений и животных. Поэтому в настоящей главе речь пойдет о главных культурных растениях индо-океанийского региона и их происхождении, о земледельческих системах и их происхождении, а также об одомашненных животных [96].

Как в Юго-Восточной Азии, так и в Океании характер использования растений и животных, видимо, варьировал в зависимости от историко-культурных и экологических факторов. Наиболее важными и широко распространенными видами традиционной хозяйственной деятельности, возникшими в древности, в настоящее время являются выращивание риса и клубнеплодов способами подсечно-огневого или поливного земледелия, использование плодовых деревьев, свиноводство, охота, собирательство и рыболовство. В Юго-Восточной Азии заливное рисоводство преобладает р районах с аллювиальными и вулканическими почвами (здесь наиболее высокая плотность населения), а выращивание суходольного риса и проса — в областях с малоплодородными почвами. В Меланезии разводят преимущественно клубнеплоды, а в хозяйстве полинезийцев и микронезийцев главное место занимают клубнеплоды и плодовые деревья.

Самым распространенным традиционным домашним животным, безусловно, была свинья, но океанийцы разводили также собак и кур. Козы, крупный рогатый скот и болотные буйволы были одомашнены в Юго-Восточной Азии в доисторический период, но 5 Океанию эти травоядные не были завезены. В древности определенную роль в хозяйстве играли сухопутные охота и собирательство, но, как установлено, доземледельческий образ жизни господствовал только у населения юга Новой Зеландии, о-вов Чатем, местами на Суматре и Калимантане, а также у негритосов Малаккского полуострова, Филиппинского архипелага и Андаманских островов. Многие народы побережья Новой Гвинеи в значительной степени зависят от использования дикого саго, но в большинстве описанных случаев они занимались также земледелием, хотя и в незначительных масштабах. В рассматриваемом районе наблюдается последовательный переход от неземледельческих хозяйственных систем к интенсивному земледелию, и в этой последовательности (за исключением заливного рисоводства) не отмечается каких-либо резких разрывов.

Происхождение земледелия

Происхождение земледелия — это одна из тех проблем, которые наиболее интенсивно изучаются современной археологией. Становится очевидным, что дикие предки пшеницы и ячменя распространялись в некоторых экологических зонах Западной Азии в конце ледникового периода и что человек занимался искусственным отбором видов, которые к VIII тысячелетию до н. э. морфологически уже отличались от своих диких предков. Там, где в основе хозяйства лежала сознательная доместикация, а также обработка земли, посадка растений и уборка урожая, люди стали получать достаточно обильные и надежные запасы пищи, благодаря чему к началу VII тысячелетия до н. э. возникли постоянные компактные поселения, а к III тысячелетию До н. э. появились экономические предпосылки для становления первых мировых цивилизаций в Египте, Месопотамии и долине Инда. Еще один центр цивилизации появился в северной части Центрального Китая, в бассейне Хуанхэ, на основе разведения чумизы, которое скорее всего началось еще до VI тысячелетия До н. э. Сейчас имеются данные, на основании которых можно считать, что в Южном Китае и Таиланде культивация риса и Крупные поселки появились в IV тысячелетии до н. э. По другую сторону Тихого океана — в Мексике, а несколько позже и в

Перу — культивация местных растений возникла в VIII–VI тысячелетиях до н. э., причем эти американские достижения, видимо, никак не были связаны с импульсами из Старого Света.

Культивация растений и постоянные поселки в основном от-носятся к эпохе голоцена. Причины этого еще неясны, хотя в Западной Азии климатические изменения конца плейстоцена, видимо, способствовали благоприятному для людей расширению ареала злаков. Что касается других районов, то пока нет данных для объяснения указанных явлений; возможно, все дело в комбинации изменявшихся экологических и демографических факторов. Маловероятно, что культивация когда-то была «изобретена». Несомненно, прежде чем зародилась культивация растений, прослеживаемая археологами, охотникам и собирателям в течение тысячелетий были известны принципы размножения растений.

В Юго-Восточной Азии методы культивации клубнеплодов, плодовых деревьев и злаков были известны до III тысячелетия до н. э., а в зачаточной форме они могли существовать еще в конце последнего оледенения. На этот счет есть достаточно надежные свидетельства. Нет причин считать, что земледелие возникло здесь под внешним влиянием. Отметим, что многие местные растения размножаются вегетативным путем и методы их выращивания в этом регионе имеют свою специфику. Американский географ К. Сауер, исходя из того что в Юго-Восточной Азии большое разнообразие флоры и значительные климатические перепады, предположил, что этот регион мог быть древнейшим в мире центром доместикации растений. Здесь известно огромное количество полезных для людей растений, причем многие из них не только идут в пищу, но и дают годные для употребления волокна и листья. Теоретически у рыболовов и собирателей, живших в долинах рек и на морских побережьях, были идеальные условия для того, чтобы заняться разведением таких растений, которые можно было использовать по-разному. Расчистка лесов и обогащение почвы вокруг поселков также способствовали произрастанию многих полезных светолюбивых растений, которые привлекали внимание человека [1169]. Однако американский ботаник Э. Меррил выступил с резкой критикой построений К. Сауера [976, с. 271–287]. Действительно, общие выводы Сауера основывались на диффузиоиизме, который сейчас для большинства ученых неприемлем. Хотя теория Сауера основывается больше на рассуждениях, чем на фактах, главные его предположения и сейчас многим ученым кажутся правомерными.

Можно ли считать, что в Юго-Восточной Азии возник древнейший в мире очаг земледелия? К этому вопросу мы вернемся ниже.

Основные местные съедобные растения Юго-Восточной Азии и Океании

Культурные растения Океании, их роль в местных хозяйственных системах и происхождение издавна привлекали внимание исследователей (см., например, [51; 958]).

Многие растения Юго-Восточной Азии и Океании, как и большинства других районов мира, сейчас морфологически значительно отличаются от своих диких прародителей вследствие отбора, производившегося человеком в течение нескольких тысячелетий. Плоды и клубни отбирались по размеру; некоторые виды растений, особенно хлебное дерево и банан, утеряли способность давать семена и могут размножаться только вегетативно. Такие наблюдения свидетельствуют о значительной древности земледелия в Юго-Восточной Азии и Океании, что соответствует лингвистическим данным. В праавстронезийской лексике имелись термины для таро, ямса, хлебного дерева, банана, кокоса и, возможно, риса; поэтому вполне вероятно, что каждое из перечисленных жизненно важных растений было известно в островной части Юго-Восточной Азии примерно 5 тыс. лет назад, возможно, в культурной форме.

Кокосовая пальма (Cocos nucifera) — культурное растение, повсеместно распространенное в тропических районах Юго-Восточной Азии и Океании, — широко используется человеком. До контактов океанийцев с европейцами она имела, видимо, ограниченное распространение на Тихоокеанском побережье Центральной Америки — от Панамы до залива Гуаякиль. Т. Хейердал собрал кое-какие ботанические данные, свидетельствующие об американском происхождении культурного вида [708]. Но поскольку дикий предок кокосовой пальмы неизвестен, вопрос остается открытым. Вместе с тем на Новой Зеландии найдены ископаемые растения из рода кокосовых, в Аитапе на севере Новой Гвинеи обнаружены фрагменты обугленной скорлупы кокосового ореха, надежно датированные по радиокарбону в пределах III тысячелетия до н. э. [748]. В индо-океанийском регионе известно множество насекомых, паразитирующих на кокосе, а также кокосовый краб [245]. Довольно любопытно, что данные о насекомых позволяют предполагать меланезийское происхождение кокоса; и вообще, происхождение его из индо-океанийского региона кажется более вероятным, чем происхождение из Америки [976, с. 241; 51, с. 70; 1142, с. 309–319]. Способность кокоса размножаться после долгого пребывания в море также могла благоприятствовать его распространению, но привлекать этот аргумент Для объяснения распространения кокоса в доисторический период нет необходимости.

Хлебное дерево (Artocarpus altilis) встречается в Океании повсюду, но его нет в Америке. Дикие сородичи этого дерева найдены в Индонезии, на Филиппинах, Новой Гвинее и Марианских островах [50, с. 4; 51, с. 67–68], а его культурные разновидности имеют большое значение в хозяйстве населения некоторых мест Микронезии и Полинезии. У хлебного дерева крупные съедобные плоды и волокнистый луб, из которого изготовляют тапу.

Происхождение и ареалы некоторых важнейших растений Океании

Бананы, выращиваемые в Океании, относятся к двум главным видам: Musa troglodytarum (с гроздьями, растущими вверх) и более привычному для европейца Musa sapientum. Последний является гибридом индийского или юго-восточноазиатского происхождения. Имеются свидетельства культивации бананов в доколумбовой Америке, куда они, возможно, были завезены в доисторическую эпоху из Полинезии [708, с. 67–68; 976, с. 272–279].

В болотистых прибрежных районах Новой Гвинеи и Восточной Индонезии огромную роль в хозяйстве населения играет саговая пальма (Metroxylon sp.), ареал использования которой, видимо, когда-то достигал Фиджи. Саговая пальма — не в полном смысле этого слова культурное растение. Человек использует, как правило, его дикие заросли, хотя кое-где встречаются и посадки. Саговая пальма зацветает в возрасте 8—15 лет и, затратив на этот процесс запас крахмала, содержащийся в ее стволе, погибает. Поэтому пальмы рубят до цветения и из раздробленной сердцевины вымывают крахмал. В некоторых случаях незацветшие пальмы могут дать до 400 кг крахмала, но обычно урожайность — 100–160 кг [47, с. 38–39]. Из крахмала готовят кашу, пекут лепешки. Когда-то путем обмена он распространялся морем на огромные расстояния вдоль побережья залива Папуа, g Новой Гвинее и Индонезии саговая пальма эндемична, так же как, видимо, и сахарный тростник (Saccharum officinarum) [51, с. 71], хотя это растение скорее всего не имело большого хозяйственного значения в доисторический период.

Следует назвать еще два растения. Первое — бумажно-шелковичное дерево (Broussonetia papyrifera), луб которого отбивали и получали тапу (в прошлом из нее в Океании повсюду делали одежду). Второе — арековая пальма (Areca catechu), орехи которой смешивают с перцем (Piper betle) и толченой известью и жуют. Эта смесь, представляющая собой вид наркотика, называется бетель. Жевание бетеля распространено от Индии до Западной Микронезии и о-вов Санта-Крус. Восточнее изготовлялся иной наркотик: корень перечного растения (Piper methysticum) жевали, затем жвачку заливали водой и получали напиток, известный на Фиджи как янгона, а в Полинезии как кава. На Фиджи, Тонга и Самоа питье кавы было ритуалом, сопровождавшим многие важные церемонии, в которых участвовали лица высокого статуса [1460, гл. 2–3]. Зоны распространения кавы и бетеля не перекрывают друг друга, хотя кава и используется кое-где на побережье в индонезийской провинции Ириан-Джая. Бумажно-шелковичное дерево, употребление бетеля и кавы почти наверняка имеют индо-океанийское происхождение. В нижних слоях Пещеры Духов в Таиланде, датированных X–VI тысячелетиями до н. э., обнаружены следы употребления орехов арековой пальмы и перца.

Перечислять полезные индо-океанийские деревья и кустарники можно довольно долго. Назовем еще лишь некоторые. У встречающейся в тропиках китайской розы (Hibiscus tiliaceus), распространение которой вряд ли связано с деятельностью человека [976, с. 222; 208, с. 164, 165], — съедобные коренья и волокно, которое используется в хозяйстве. Известны и полукультурные растения, за которыми люди ухаживали, но которые обычно не выращивали, хотя в некоторых случаях, видимо, пересаживали в новые места. Среди них таитянский каштан (Inocarpus edulis), известный от Филиппин до Восточной Полинезии; несколько видов панданусовых пальм (Pandanus), широко распространенного растения со съедобными плодами, которые можно хранить после варки, что очень существенно для населения некоторых атоллов, бедных природными ресурсами [50, с. 61–74]; плоды гигантской Barringtonia asiatica, из которых повсюду в Океании получают яд для рыбной ловли.

Следует упомянуть еще одно, довольно загадочное растение — тыкву-горлянку (Lagenaria siceraria). Это — единственное настоящее культурное растение, распространенное в доисторический период, видимо до VII тысячелетия до н. э., в Азии, Океании и Америке. Это также единственное важное в Океании культурное растение, размножающееся семенами. Оно является монотипическим видом, очевидно, африканского происхождения, которое, возможно, распространялось естественным образом — по морю [1142, с. 320–327; 976, с. 223, 257–258; 561, с. 311].В Океании его выращивали в основном для изготовления сосудов, но молодые тыквы могли идти и в пищу. По мнению В. Г. Чайлда, дунайская керамика из Центральной Европы, относящаяся к V тысячелетию до н. э., также изготовлялась в форме тыквы-горлянки [246].

Ни одно из перечисленных растений, за исключением кокосовой пальмы и хлебного дерева в отдельных районах, не может сравниться по значению с двумя группами съедобных клубнеплодов — ямсами и растениями типа таро (ароидами). И ямс, и аренды — очень древние индо-океанийские культурные растения, хотя в островной части Юго-Восточной Азии ареал распространения обеих групп со временем сильно сократился и их место заняли рис и недавно интродуцированные растения.

Ямс (Dioscorea sp.), представленный в Юго-Восточной Азии и Океании пятью основными видами, был, вероятно, окультурен впервые в муссонных районах на севере Юго-Восточной Азии, а вторично, видимо, на Филиппинах и Сулавеси [51, с. 65–66; 7; 287]. Д. Харрис считает, что чередование времен года способствует увеличению размера клубней [646]. Сейчас ямс сохраняет свое значение как основная культура главным образом в Меланезии. В хозяйстве населения большинства районов Полинезии и Микронезии он, видимо, никогда не играл такой роли, как ароиды. Ямс не приживается в районах с большим количеством осадков, выпадающих в течение всего года; при необходимости его выращивают там на высоких грядах из рыхлой осушенной почвы.

Ароиды входят в семейство Araceae. Наиболее важный из них — таро (Colocasia esculenta), которое выращивается повсюду в Океании, а окультурено оно было, очевидно, в экваториальной Индонезии. Растению постоянно требуется влага, поэтому во многих районах Океании, например на Новой Каледонии, Фиджи, на о-вах Кука, Гавайских островах и о-вах Общества, где дожди выпадают нечасто, используется ирригация. Другой ароид — циртосперма (Cyrtosperma chamissonis) — является главным культурным растением на атоллах Микронезии и Полинезии вплоть до южных островов Кука. Обычно его выращивают в глубоких ямах, вырытых до уровня подпочвенных вод и частично заполняемых гниющими органическими остатками [53, с. 121]. Создание таких ям требует большого труда. На атолле Пукапука они занимали несколько гектаров, а количество вынутой земли достигало, видимо, тысяч тонн. В Индонезии и на Новой Гвинее у циртоспермы есть дикие сородичи, но выращивают ее в основном вне этой зоны. Как отметил Ж. Барро, районы естественного произрастания и культивации многих океанийских культурных растений не совпадают, что относится, в частности, к хлебному дереву и банану Musa troglodytarum [51, с. 68; 54, с. 498–499]. Теперь и ботаники, и археологи осознают важность подобных различий: в этих случаях культурные формы возникли, видимо, вследствие переноса растений из естественного ареала в район, где под воздействием новых селективных факторов появились разновидности, которые сейчас и выращиваются.

К числу съедобных клубнеплодов относится пуэрария (Pueraria lobata), которая выращивается в некоторых районах Восточной Индонезии, в Нагорьях Новой Гвинеи и на Новой Каледонии, а когда-то, возможно, культивировалась и восточнее — до Самоа [1426; 52]. Это растение интересно тем, что его считают реликтом, сохранившимся от древнейшей стадии меланезийского земледелия. Аналогичное предположение высказывалось и относительно других, в настоящее время второстепенных культурных растений, например кордилине (Cordyline fruticosa) и одного вида ямса (Dioscorea nummularia). Однако подобные заключения основываются на широком распространении названных растений и на том, что они вышли из употребления. Поэтому гипотезу о том, что они представляют ранний этап развития земледелия — до введения ямса и ароидов, — следует принимать с оговорками. Нет причины отдавать предпочтение именно этому объяснению.

Среди других растений со съедобными клубнями больше всего споров вызывает сладкий картофель, или батат (Ipomoea batatas). Ботаники как будто пришли теперь к выводу, что это американское растение, происходящее, видимо, из Центральной или Южной Америки [50, с. 119–128; 1142, с. 343–365, 328–342; 1032; 1488]. Батат был обнаружен в археологических материалах, относящихся к VIII тысячелетию до н. э. в Перу[73], а во II тысячелетии до н. э. он уже, безусловно, выращивался здесь [1486, с. 12; 1032]. По-видимому, в Полинезию он мог попасть только с помощью человека; в соответствии с гипотезой Э. Меррила, его рассаду перевезли вместе с землей [976, с. 212], хотя более вероятной представляется перевозка семян [1484; 1142, с. 433–435]. Однако, по мнению Дж. Персглава, семена батата выживают, долго пробыв в морской воде [1117, т. 1, с. 80]. Полинезийскому слову «кумара» (и его вариантам) соответствует термин «кумар» — так называют батат на чинчасуйском диалекте языка кечуа, распространенного в горах к северо-западу от Куско [1142, с. 359–363]. На побережье Перу этот термин не встречается, возможно, из-за языковых изменений, происшедших здесь за последние 2 тыс. лет. Мне кажется, что эти два слова могут указывать на древние связи, хотя на этот счет есть иные точки зрения.

В Полинезии батат появился вначале, видимо, на востоке, вероятно на Маркизских островах, более 1500 лет назад. Оттуда полинезийцы принесли его на Гавайи, о-в Пасхи и Новую Зеландию; некоторое распространение он получил также на о-вах Общества [352]. Ж. Барро считает, что в ранних сообщениях батате на Новой Каледонии и Тонга возможна ошибка: его могли путать с одним из видов ямса [51, с. 66]. В других места Океании батат отсутствовал, несмотря на то что недавно был высказано предположение о его появлении на Новой Гвинее доисторический период [1032], и это ставит, безусловно, интересную проблему. Однако все утверждения, что батат был завезен в Полинезию испанцами и португальцами после 1500 г. н. э. остаются недоказанными.

Имеются некоторые археологические данные о выращивании батата в Полинезии в древности. На Новой Зеландии начина; с XIII в. н. э. стали появляться ограды вокруг полей и ямы хранилища. Есть основания связывать эти находки с культивацией батата. На Новой Зеландии, о-ве Пасхи и Гавайях археологи обнаружили остатки клубней батата, но, к сожалению, их радиокарбонные датировки не позволяют с уверенностью отнеси их ко времени до 1500 г. н. э. [1156]. В Полинезии батат цветет редко, поэтому не приходится ожидать, что анализ пыльцы прояснит этот вопрос. По моему мнению, батат был завезен в Центральную Полинезию из Америки еще в древности, видимо около 1500 лет назад, когда шло заселение полинезийских окраин [1486, с. 12; 747]. Возрастание роли батата на Новой Зеландии и о-ве Пасхи впоследствии почти наверняка было связано с тем что это одно из немногих полинезийских культурных растений хорошо чувствующих себя вне зоны тропиков.

О появлении других, возможно, американских растений в Полинезии было написано много, но более чем скромные результаты этих исследований не заслуживают детального анализа. Т. Хейердал получил такого рода свидетельства относительно некоторых растений американского происхождения на о-ве Пасхи [50, с. 23–35; 708, с. 51–74]. Остается неразрешенной и проблема американского по происхождению дикого хлопка на Гавайях. Семена хлопка могут долго сохраняться в морской воде [1117, т. 1, с. 80]. Более того, гавайский хлопок эндемичен и его происхождение не обязательно связано с деятельностью человека [940].

И все же доисторические земледельческие системы в Океании были основаны на вегетативно размножавшихся юго-восточноазиатских и меланезийских плодовых деревьях и клубневых, а они в этом ареале культивировались по меньшей мере в течение 5 тыс. лет. В развитии океанийской культуры батат и хлопок, эти привнесенные с востока новшества, не сыграли большой роли, поэтому несущественно, попали они в Океанию естественным путем или с помощью человека.

Только два из произрастающих в Юго-Восточной Азии злака сыграли в доисторический период большую роль. Это — просо и рис. В Центральном Китае в эпоху яншао, в V тысячелетии до н. э., была, безусловно, окультурена чумиза (Setaria italica)[74].

В древности ее выращивали в Юго-Восточной Азии, а может быть, и восточнее, в частности на Новой Гвинее. Сейчас она сохраняет хозяйственное значение лишь у некоторых австронезийских народов Тайваня. А в восточной части Тимора в слое, который может быть датирован 1000 г. до н. э., археологи нашли зерно, возможно, Setaria [529, т. 1, с. 320]. Однако, каково бы было значение чумизы в древности, теперь она в Юго-Восточной Азии уступила место рису, и мы пока почти ничего не знали о доисторической культивации проса.

Выращивание риса (Oryza sativa) в древности было ограничено Юго-Восточной Азией. Океанийцы, кроме жителей Марианских островов в Западной Микронезии, этого растения не знали [50, с. 91–92], и даже в Восточной Индонезии и на Филиппинах его роль возросла в основном после начала контактов с европейцами. Рис был впервые окультурен, видимо, в муссонном районе (северо-восток Индии, северная часть Индокитая, юг Китая [50, с. 83–90; 63; 720, 1452]). Древнейшие археологические данные о нем получены при раскопках поселков, относящихся к IV тысячелетию до н. э., в провинциях Цзянсу и Чжэцзян в Китае, а также поселков Нонноктха и Банчиенг (в северо-восточной части Таиланда), обитатели которых использовали шелуху риса для отощения керамического теста уже с 3500 г. до н. э.[75]. На основании того, что рис в Океании отсутствовал, считалось, что он был окультурен в Юго-Восточной Азии позже плодовых деревьев и клубневых, но это не подтверждается археологическими данными. Кроме того, рис особенно чувствителен к температуре, длительности светового дня, облачности и интенсивности освещения; наиболее благоприятен для него муссонный, а не экваториальный климат. Недавно Ч. Горман высказал предположение, что рис мог быть одним из древнейших культурных растений Юго-Восточной Азии [562]. По мнению Дж. Спенсера, рис не прижился в Океании, так как он не мог соперничать с растениями, доминирующими здесь [50, с. 83–90]. Поэтому особенности его распространения объясняются, видимо, не столько поздней доместикацией, сколько экологическими факторами. Вопрос о том, где выращивался первый рис — на заливных полях или на богаре, — будет рассмотрен ниже.

Земледельческие системы и их развитие

В Юго-Восточной Азии и Океании известны разные земледельческие системы — от простейших форм подсечно-огневого земледелия до интенсивных монокультурных ирригационных систем. Сейчас многие общества используют в разном сочетании и то и Другое. Эти хозяйственные модели и будут рассмотрены в данном разделе. Особого внимания заслуживает вопрос о заливном (в отличие от подсечно-огневого) рисоводстве, которое, по имеющимся данным, возникло в Юго-Восточной Азии относительно Недавно и отнюдь не было связано с ранним продвижением австронезийцев в Океанию. Изложение ведется в настоящем времени, но надо иметь в виду, что одни системы хотя и существуют, но претерпели значительные изменения, другие уже исчезли.

Семаи (сенои) внутренних областей Малаккского полуострова и ныне ухаживают за гигантским диким ямсом, клубни которого порой достигают двух метров в длину. Семаи собирают клубни и семена, причем некоторые семена, уроненные возле стоянки, прорастают [342, с. 47; 287]. Возвращаясь на старое место (семаи периодически меняют места стоянок), они часто находят заросли ямса. Хотя теперь эти люди занимаются разведением риса и проса, место ямса в их хозяйстве; возможно, отражает какую-то сторону их охотничье-собирательского прошлого. Охотники и собиратели андаманцы тоже собирают дикий ямс, у них даже существуют специальные ритуалы, призванные обеспечить его защиту в период роста. Теоретическое значение этого более двадцати лет назад подчеркнул ботаник А. Беркилл [185, с. 12]. Дикий ямс широко используется на севере Австралии, а в пустынях на западе континента обнаружены терочники, возраст которых — до 10 тыс. лет [564, с. 171]. В принципе такие находки могут указывать на раннее земледелие, хотя тот факт, что у этих народов оно так и не возникло, сводит на нет любую аналогию.

Наиболее широкое распространение в Юго-Восточной Азии и в Океании получило подсечно-огневое земледелие [484; 47; 1436; 278; 510; 1329; 144; 612], которое исследователи долго рассматривали как первичную универсальную систему, предшествовавшую развитию заливного рисоводства. Этот взгляд в целом правилен: он учитывает, что в простейшей форме подсечно-огневое земледелие может практиковаться только в пределах естественной поросли [645; 646]. Тропические леса образуют самовоспроизводящуюся закрытую систему: питательные вещества здесь не теряются в больших количествах, так как леса сами по себе задерживают выщелачивание и эрозию. Растения получают питание из почвы, развиваются и умирают, возвращая в почву то, что получили из нее. Поскольку влага в этом цикле отчасти теряется, деревья с длинными корнями могут добывать питание из более глубоких слоев, способствуя сохранению всеобщего равновесия.

Земледелец прежде всего расчищает определенный участок и сжигает на нем растительность, ибо многим культурным растениям требуется свет и они не могут выжить под пологом густого леса. Процесс горения высвобождает азот и серу, улетучивающиеся с дымом, а другие питательные вещества, особенно кальцин, остаются на поверхности в виде золы. При простейших методах земледелия растения просто втыкают в золу и верхний слой почвы. При этом землю даже не вскапывают.

Вторжение человека, конечно, нарушает естественный цикл, так как часть питательных веществ из почвы уходит с дымом, часть вымывается дождями, часть поглощается людьми. Через несколько лет урожаи падают, и участок забрасывается для восстановления естественного цикла. Этот процесс занимает много лет. Со временем может восстановиться лес, но при частой расчистке участка он зарастает травой, и земля становится бесплодной. Дж. Фримен, изучавший подсечно-огневое земледелие у ибанов Восточной Малайзии, показал опасность истощения почвы. Ибаны используют землю в основном для монокультурного разведения риса, причем залежи здесь достигают 15 лет [484]. Но ибаны, быстро растущее воинственное племя, часто дают земле слишком мало отдыха, в результате чего появляются пустоши и ощущается нехватка пищи. Обширные пустоши в Восточном Нагорье Папуа-Новой Гвинеи возникли, возможно, в результате такого же истощения почвы вследствие длительного использования, а может быть, и поджогов во время войн [50, с. 45–00; 153, с. 33].

При небольшой плотности населения и длительных периодах залежи система подсечно-огневого земледелия может и не нарушать естественного цикла. Как отметил К. Герц, «с экологической точки зрения наиболее характерная положительная особенность подсечно-огневого земледелия (заметно контрастирующая с заливным рисоводством) состоит в том, что оно вливается в первоначальную естественную экологическую систему и, если она подлинно адаптивна, не нарушает ее общую структуру, т. е. не создает и не поддерживает какую-то организованную по-новому систему, обладающую новой динамикой» [510, с. 16].

При подсечно-огневом земледелии, писал К. Герц, растения, получая питательные вещества из золы, мало зависят от плодородия почв. Зато определенную роль играет топография, так как сложившиеся почвы тропических равнин физически стабильны, а выщелачивание их минерального содержания вызывает образование глины. Молодые почвы склонов больше подходят для подсечно-огневого земледелия, ибо их постоянное, хотя и медленное, сползание вниз ведет к регулярной замене минерального состава верхнего слоя почвы [1436, с. 79–80, 86; 1474]. Поэтому цикл землепользования на склонах короче, чем на равнине. В речных долинах возникает еще проблема дренажа. Видимо, до того как человек начал контролировать разливы рек, что было связано с заливным рисоводством, многие долины крупных рек Юго-Восточной Азии были заселены очень редко [1329, с. 27].

Некоторые черты подсечно-огневого земледелия можно проиллюстрировать множеством примеров. На о-ве Миндоро, входящем в состав Филиппинского архипелага, в районах расселения хануноо, занимающихся подсечно-огневым земледелием, плотность населения составляет 25–35 человек на 1 кв. км [277]. В конце зимнего сухого сезона, выраженного здесь очень четко, люди выбирают участки размером примерно около 0,4 га (такой участок может прокормить трех человек). В девственных лесах обрубают ветви больших деревьев, строят изгороди и выжигают подлесок. В мае сажают маис (недавно интродуцированное растение), а в июне основную культуру — рис, который убирают в октябре— ноябре, получая урожай сам-30 — сам-40. В сентябре — октябре для маиса и батата, которые созревают в сухой сезон, расчищают дополнительные участки на успевших зарасти старых полях. Рядом с главными культурами выращивается много других второстепенных растений, в том числе бобовых, способствующих возвращению азота в почву. Севооборот длится 5–6 лет и часто завершается посадкой бананов. Затем обычно на 10 лет и более участок забрасывается и зарастает бамбуком.

Подсечно-огневое земледелие хануноо почти не изменяет поверхность земли; ныне этот тип земледелия широко распространен в горных районах Юго-Восточной Азии, Индонезии и Филиппин. Сходные системы (но без риса) известны во многих районах Меланезии, например у сиуаи Бугенвиля [1033]. Таро, составляющее почти 80 % пищи сиуаи, выращивается на участках площадью до 0,5 га, освобожденных от вторичной растительности. Эти участки расчищаются последовательно вверх по склону холма или в циклической последовательности в низменностях, урожай таро снимается регулярно до полного истощения земли. Сажают сиуаи и хлебное дерево, плодоносящее, конечно, дольше, чем огородные культуры. Вокруг земледельческих угодий сооружаются изгороди, чтобы уберечь посадки от свиней. Сиуаи забрасывают участки на 6 лет, чтобы дать земле отдохнуть, после чего снова расчищают для новых посевов.

В Юго-Восточной Азии и Океании системы, подобные описанной, были распространены довольно широко, но, разумеется, не повсеместно. На Новой Гвинее, Новой Каледонии, Фиджи, в Полинезии и Микронезии сложились интенсивные земледельческие системы: длительное использование полей сочеталось с короткими промежутками залежи. Это обусловило высокую плотность населения. В Нагорьях Новой Гвинеи наблюдается переход от простых подсечно-огневых систем, как в районе хребта Бисмарка, недавно описанных У. Кларком [260], к более интенсивным и продуктивным, при которых используются дренаж, вскапывание почвы (особенно пустошей), создание грядок и террас [259; 155; 152]. При наиболее сложных системах периоды возделывания земли и залежи могут быть почти равными. Интересно, что на Новой Гвинее такие системы встречаются в двух районах с высокой плотностью населения — на побережье оз. Паниаи и в долине р. Балием в индонезийской провинции Ириан-Джая, а также в долинах рек Ваги и Чимбу в Папуа-Новой Гвинее. В этих районах батат разводится на грядах, разделенных дренажными канавками. У озера Паниаи, в долинах Чимбу и Ваги эти канавки расположены в шахматном порядке, а в долине Балием — параллельными рядами. Землю, вынутую из канав во время их периодических чисток, вместе с выполотой травой насыпают поверх грядок, что также обогащает почву питательными веществами. На хорошо осушенных участках разводят батат, а таро могут выращивать в сырых канавах. В долине р. Чимбу участки размерами около 3–4 кв. м используются в течение нескольких лет при минимальном периоде залежи. Но потом, чтобы дать земле отдых, здесь обычно сажают казуарину, обеспечивающую почву перегноем и азотом [154].

Энга, обитающие в провинции Западное Нагорье Папуа-Новой Гвинеи, выработали иные методы разведения батата: они вскапывают землю и насыпают круглые холмики диаметром 4 м и высотой 60 см, которые оберегают растения от ночных заморозков. Э. Уоддел, изучавший райапу энга в долине р. Лаи, пишет, что таких холмиков может быть до 840 на 1 га; используются они постоянно, так как после сбора урожая в них всякий раз закапывают растительные отбросы [1415]. Видимо, это самая интенсивная система земледелия на Новой Гвинее. В районах ее распространения плотность населения достигает 100 человек на 1 кв. км.

Дж. Голсон и его коллеги, обследовавшие район горы Хаген, утверждают, что в Нагорьях Новой Гвинеи интенсивная культивация с дренажированием почвы началась по крайней мере 4 тыс. лет до н. э. Иными словами, эти интенсивные системы стали развиваться не с появлением батата; вполне возможно, что они первоначально связывались с выращиванием таро. Почему они возникли в отдельных районах Нагорий? Большинство специалистов, стремясь найти ответ на этот интригующий вопрос, обращаются к довольно четкой гипотезе, разработанной экономистом Э. Бусерюп в 1965 г. [144; 155, с. 92; 1415], хотя существуют и иные точки зрения (см., например, [294]). В соответствии с этой гипотезой, рост населения вынуждает общество интенсифицировать методы земледелия. При интенсификации земледелия, например при сокращении периода залежи или при переходе к ирригации, люди поначалу настолько увеличивают вложение труда, что реальное количество пищи, полученное за час работы, уменьшается. Совершенно очевидно, что изменения такого рода, пока они не станут необходимостью, будут непопулярны; это объясняет, почему простейшее подсечно-огневое земледелие с его высоким выходом продукции оказывается в тропиках таким стабильным и долговременным. Технологические новшества типа плуга, очевидно, способны изменить ситуацию, но для обществ, рассматриваемых в этой книге, такое развитие в целом было недоступно. Поэтому, считает Э. Бусерюп, плотность населения является ключевой независимой переменной, и, если люди при увеличении плотности населения хотят сохранить снабжение нищей на прежнем уровне, не расширяя свою территорию и не Мигрируя, они должны интенсифицировать земледелие. Если же население может мигрировать, как было на Калимантане, интенсификация, конечно, не является необходимой.

Эта гипотеза кажется вполне приемлемой для объяснения ситуации в Нагорьях Новой Гвинеи. Там, где земледелие ведется Интенсивными методами, довольно высокая плотность населения.

Э. Бусерюп резко полемизирует с теми, кто считает, что интенсивная культивация обусловлена природными условиями и не зависит от плотности населения. Э. Бусерюп не пытается выяснять причины первичного роста населения. Возможно, ими были такие специфические факторы, как иммиграция, война, экологические трудности или даже отсутствие эффективного контроля за рождаемостью. Мы, вероятно, никогда не узнаем, какой фактор в каждом из случаев доисторической интенсификации был решающим.

На Новой Гвинее интенсивная культивация отмечается не только в горах, но и кое-где на побережье. Например, папуасы кимам, обитающие на о-ве Колепом (юго-западная часть провинции Ириан-Джая), где природные условия неблагоприятны для жизни человека (обилие болот), устраивают искусственные огороды, укладывая слоями тростник, глину и траву. Гряды для ямса и батата, приподнятые над водой выше, чем для таро, часто обновляются: в них в качестве удобрения добавляют гниющие органические остатки. На отдельных насыпях, где стоят жилые дома, обычно выращиваются кокосы, саговые пальмы и бананы. В целом эта система способна обеспечить существование 70 человек, но сильные наводнения, происходящие примерно раз в семь лет, уничтожают искусственные огороды [1207]. На юге Ириан-Джая, на заболоченном побережье, живут папуасы маринд-аним, которые также делают высокие гряды, окруженные дренажными канавами. В течение одного сезона они выращивают на них ямс и таро, а потом сажают бананы, арековые и саговые пальмы. Однако маринд-аним не только земледельцы; во время сухого сезона они переходят во внутренние саванны, где сооружают временные стоянки и охотятся на валлаби, оленей, казуаров и других животных [47, с. 16–17]. У абелам, населяющих долину р. Сепик, принят другой способ выращивания ямса: для каждого клубня они роют яму до 3 м глубиной и наполняют ее почвой, взятой с поверхности.

На о-вах Палау, Марианских островах, в отдельных районах Восточной Меланезии и на ряде полинезийских вулканических островов интенсификация земледелия принимает форму поливного разведения таро [311]. Техника культивации в ямах, о которой говорилось выше, практикуется на многих атоллах, особенно в Микронезии. В целом подсечное земледелие на востоке Океании играет меньшую роль, чем на западе, в том же направлении уменьшаются размеры островов. С этим фактором, возможно, как-то связано то, что на островах Восточной Полинезии в прошлом была высокая плотность населения, в большой степени зависевшего от интенсивной культивации таро и использования плодов деревьев, особенно кокосовой пальмы, хлебного дерева, бананов и пандануса. Подсечное земледелие, преобладавшее на некоторых вулканических островах Микронезии и Полинезии, совершенно не подходило к условиям атоллов.

Наиболее четкие данные о традиционном поливном разведении таро получены на Новой Каледонии. Здесь вдоль крутых склонов строились контурные террасы, вдоль речных русл — ступенчатые, а на болотах возводились гряды, в которых растения росли в ямках, вырытых до уровня воды [46]. Ямс сажали на осушенных серповидных холмиках высотой до 1,5 м, иногда обложенных камнем. Поливное выращивание таро известно также на Соломоновых островах, на Новых Гебридах и Фиджи. Судя по последним работам Л. Граубе, на о-ве Анейтьюм (Новые Гебриды) крупные ирригационные системы существовали по меньшей мере в течение последних 2 тыс. лет [622][76]. Недавние раскопки в долине р. Макаху на Оаху (Гавайские острова) показали, что террасное земледелие было известно, здесь уже в XIV в. н. э., а заливное таро было, очевидно, главной основой мощных вождеств, возникших на Гавайях до появления европейцев.

Б. Эллен описал две земледельческие террасы на о-ве Мангаиа (о-ва Кука), а я недавно изучил ступенчатые террасы на о-ве Раротонга, входящем в эту же островную группу [11; 98].

Террасирование (в отличие от посадок на болотах) в основном характерно для районов с сезонными колебаниями осадков (Новая Каледония и многие полинезийские острова). Там, где уровень осадков высок круглый год, например на Самоа, архипелаге Бисмарка и на севере Соломоновых островов, этот вид земледелия отсутствует, так как здесь хватает дождевой влаги для выращивания таро без искусственного полива. Неизвестно, занимались поливным выращиванием таро самые ранние поселенцы в Восточной Меланезии и Полинезии или нет, но широкое распространение этой техники говорит о ее древности.

В Полинезии, бедной флорой и фауной, выживание доисторических обществ зависело в значительной степени от морских ресурсов и интродуцированных растений [49]. Распространение последних в большинстве случаев происходило беспорядочно; например, на Мангареве до появления здесь европейцев кокосовых пальм, очевидно, не было; на Рапе не росло хлебное дерево, а кокосовые пальмы росли плохо; на о-ве Пасхи не было ни хлебного дерева, ни кокосовых пальм; на Новой Зеландии из-за более холодного климата культурная флора была еще беднее. В Полинезии в отличие от Меланезии ямс по значению уступал таро, но хлебное дерево было очень важным источником питания, в частности на Маркизах и о-вах Общества. На некоторых атоллах единственными бесспорно установленными культурными растениями были кокосовая пальма и панданус; эти атоллы резко контрастировали с высокими вулканическими островами вроде Таити с их пышной растительностью.

У человека, знакомящегося с ранними описаниями некоторых наиболее плодородных островов Полинезии, может сложиться впечатление, что это райские уголки. Кстати, такими их изображают и в современных туристических проспектах. В качестве Примера возьмем описание о-ва Раротонга, сделанное в 20-х годах XIX в. миссионером Дж. Уильямсом. Подобно Таити, Раротонга образован высокими горами, окруженными узкой, но плодородной прибрежной равниной. «Первое, что бросается в глаза, — пишет Уильямс, — это ряды величественных каштанов, протянувшихся от подножия гор до моря; расстояние между рядами — до полумили. Эти промежутки разделены на небольшие участки, здесь в ямах глубиной до четырех футов сажают таро. Почву в случае надобности орошают. Размеры участков — примерно пол-акра. Вокруг них возведены насыпи, сверху оставлены площадки шириной 6–8 футов. В нижней части насыпи выращивают таро, на скошенных склонах — капе, или гигантское таро (Alocasia macrorrhiza), а наверху на равных интервалах сажают невысокие прекрасные хлебные деревья… Остров опоясывает хорошая дорога, которую туземцы называют ара медуа, или дорога предков, обсаженная бананами» [1458, с. 206–207].

На таких небольших, но плодородных полинезийских островах увеличение плотности населения, видимо, также способствовало интенсификации земледелия. Следует, разумеется, иметь в виду, что и растения, и уход за ними на разных островах были различны, что определялось как культурными, так и экологическими факторами.

Земледелие на Новой Зеландии

Новая Зеландия, протянувшаяся на 12° вдоль меридиана, в пределах зоны умеренного климата — уникальный район Океании. Полинезийские переселенцы оказались в условиях, которых они не встречали нигде: здесь совсем не росли хлебное дерево, кокосовая пальма, бананы, а привезенные мигрантами клубнеплоды могли расти лишь в некоторых местах. Ямс и таро давали урожай на севере и в закрытых частях восточного побережья Северного острова (до пролива Куин-Шарлет-Саундз); но таро, чтобы достичь полных размеров, здесь требовалось более года, так как рост его сильно замедлялся вследствие заморозков. Достоверных свидетельств о том, что таро искусственно орошалось, нет. Растение, видимо, сажали в углублениях шириной 60 см и глубиной 20 см в заболоченных местах или на расчищенных из-под леса участках. На Северном острове в небольших масштабах выращивались также тыквы-горлянки и бумажно-шелковичное дерево (последнее ко времени появления европейцев почти полностью исчезло).

Интересно, что из интродуцированных растений в доминирующую культуру на Новой Зеландии превратился батат, который на тропических островах Полинезии играл второстепенную роль. На Новой Зеландии батат сажали весной, урожай собирали осенью, так как его клубни плохо переносят заморозки. Зимой клубни держали в закрытых полуподземных хранилищах, где должна была поддерживаться температура не ниже 5°. Батат разводили на побережье Северного острова, на севере и востоке Южного (южнее п-ова Банкс растение не приживалось). В особенности хорошо он рос на плодородных вулканических или хорошо орошенных аллювиальных почвах теплого севера. Повсюду, в основном на склонах гор, практиковалось подсечное земледелие. Иногда в плодородные, но тяжелые почвы с застаивавшейся водой добавляли гравий. После расчистки участка и выжигания растительности на небольших грядках, взрыхленных заостренными палками, высаживались ростки батата. Посадка сопровождалась пышным ритуалом, в котором участвовали жрецы. По мере надобности строили ветровые заслоны и вырывали дренажные канавы. После сбора урожая клубни тщательно сортировали (одни — для еды, другие — для посадки) и бережно укладывали в хранилища. Для археологов батат представляет большой интерес из-за многочисленности связанных с ним сооружений, которые существуют и до сих пор. Подробно традиционное земледелие на Новой Зеландии рассматривается в главе XI, здесь же следует заметить, что наиболее важную роль в рационе маори, по всей вероятности, играли корни местного папоротника (Pteridium esculentum) [1226], которые почти определенно давали по весу больше пищи, чем все интродуцированные культурные растения, вместе взятые. Из-за климатических условий население юга Южного острова и о-вов Чатем вообще не могло заниматься земледелием.

Разведение заливного риса

До 1500 г. н. э. рис был главным растением материковой части Юго-Восточной Азии и Западной Индонезии. Но на Сулавеси и островах Филиппинского архипелага большое значение имели ямс и таро, и роль рисоводства резко падала по направлению к Молуккским островам. Земледелие было в основном подсечноогневым, и зерна просто бросали в ямки, вырытые в земле. Но в долинах крупных рек на материке, на Яве и Бали, на севере Лусона рис выращивали на орошаемых полях.

При заливном земледелии рассаду, выращенную на особых грядках, пересаживают во влажную почву террас. Потом пускают воду (ее уровень должен достигать 30 см), а перед сбором урожая постепенно спускают ее. Чтобы вода не была застойной, ее брали из рек или дождевых водосборов. Сами террасы могут располагаться либо на склонах, как на севере Лусона, либо на плоских равнинах, где подача воды регулируется системой плотин. При этом плодородие поддерживается постоянным поступлением свежего ила, органики и накоплением азота в некоторых видах водорослей, растущих на полях. Таким образом, эта система фактически самовосстанавливающаяся. К. Герц назвал яванские поля «искусственными, максимально самовоспроизводящимися, непрерывными, открытыми структурами» [510, с. 28]. На террасах урожаи собираются один или даже два раза в год; в сельских районах Явы эта система поддерживает плотность населения до 2000 человек на 1 кв. км.

Совершенно очевидно, что для получения таких урожаев требуется огромный труд. Семья может гарантировать себе пропитание, только если она готова поддерживать террасы в порядке и в первую очередь, конечно, их строить. Итак, мы снова вернулись к гипотезе Э. Бусерюп. Сейчас на Яве занятие земледелием без такой системы почти невозможно и рост населения идет с ее распространением. Но в редконаселенных районах Внешней Индонезии и Меланезии, даже там, где имелись благоприятные условия, достаточное количество воды и растворимых питательных веществ в почве, эта система, и под влиянием европейцев, не получила большого распространения, что неудивительно [47, с. 87].

Довольно странно, что нет никаких археологических данных о заливном рисоводстве в Юго-Восточной Азии[77]. Одна из сложностей состоит в том, что ботаникам до сих пор неясно, в какой форме возникло рисоводство — в заливной или суходольной, а пока это не будет установлено, догадки беспочвенны. Многие годы преобладало мнение о том, что суходольный рис предшествовал заливному, но недавно Хэ Пинди высказал предположение, что древнейший рис выращивался в Южном Китае на болотах или простейших искусственных заливных полях [720]. Археологи, работающие в Таиланде, на основе экологических данных пришли к выводу, что заливной рис выращивался в Банчиенге и Нонноктха в IV тысячелетии до н. э. [562; 714] (о древних террасах см. [1330; 1441]). Но Р. Уайт считает, что заливное рисоводство было невозможно до распространения железа, а последнее (как и буйвол) появилось в Таиланде не ранее 1500 г. до н. э. [1452, с. 144]. В китайских письменных источниках заливное рисоводство в северной части п-ова Индокитай упоминается только после 200 г. до н. э., и мы ничего не знаем достоверно о древности этой системы на севере Лусона[78]. Таким образом, история заливного рисоводства — весьма актуальный вопрос. Мне кажется, что сложные террасные системы, которые и ныне встречаются, в Юго-Восточной Азии, могли возникнуть после начала индианизации 2 тыс. лет назад. Если заливное рисоводство действительно появилось 5 тыс. лет назад, то оно, вероятно, было весьма локализованным и тяготело к заболоченным местностям и речным долинам.

Одомашненные животные

Человек взял с собой в Океанию только трех домашних животных: свинью, собаку и курицу. Крысы, видимо, были завезены на большинство островов случайно. Их здесь часто ели, но, насколько мне известно, никогда не разводили. Это весьма агрессивное и экологически пластичное животное могло распространиться и естественным путем. Крысы были единственными живородящими сухопутными млекопитающими, преодолевшими линию Уоллеса в доисторический период и достигшими Австралии и Новой Гвинеи [313, с. 388–389, 573].

У свиньи, собаки и курицы не было диких предков в Океании; это очень существенно для археологии: находки их остатков в археологических слоях (за пределами их естественного ареала) всегда свидетельствуют о деятельности людей. Меньше всего известно о курице (Gallus gallus), происходящей от дикой курицы из джунглей материковой Юго-Восточной Азии, Суматры и Явы [37; 1142, с. 181–183; 313, с. 294]. Человек использовал мясо и перья одомашненных кур; яйца, видимо, редко шли в пищу. В Индонезии, на Таити и Гавайях хорошо известны петушиные бои; возможно, это развлечение было широко распространено в доисторический период. Обычно курам позволяют самостоятельно добывать себе пищу, и во внутренних лесах большинства океанийских островов встречается много одичавших популяций. Археологических данных о курах мало: куриные кости были найдены в Китае на стоянках, относящихся ко времени до 1700 г. до н. э., в Меланезии на стоянках, возраст которых — около 2500 лет. Археологам известно, что курица достигла о-ва Пасхи — восточного предела австронезийских поселений в Океании (других одомашненных животных на этом острове не было).

Находок останков собак несколько больше [96]. В плейстоценовых отложениях Явы костей животных рода Canis не было, хотя их обнаружили в верхнем плейстоцене в Китае. В Китае и Таиланде собаки были, видимо, одомашнены уже к IV тысячелетию до н. э., имелись ли они в Юго-Восточной Азии до этого времени, неизвестно. В островной части Юго-Восточной Азии до 2000 г. до н. э. о них почти нет свидетельств, но динго, по-видимому, проникли в Австралию к 6000 г. до н. э. [1009, с. 138][79]. Если это так, то они, несомненно, привезены человеком, и логично предположить, что путь лежал через Индонезию.

Роль собак в доисторический период остается неясной, но, очевидно, во многих местах дело не ограничивалось помощью на охоте. Например, на Гавайях мясо собак употребляли в пищу. Животных откармливали растительной пищей и забивали на пирах до 200 особей зараз [1374]. Собак держали также дома для забавы, и женщины иногда кормили щенят своим молоком. Употребление собачьего мяса было обычным явлением в Океании. Широко практиковалось производственное использование собачьих костей и шкур, особенно на Новой Зеландии, где собака была единственным завезенным домашним животным.

Наиболее важным животным была свинья. О ней имеются богатейшие археологические и этнографические данные. Одомашненные свиньи относятся к виду Sus scrofa, а естественный ареал распространения этого животного в доисторический период был, видимо, ограничен материковой Юго-Восточной Азией, Суматрой и Явой. Другие эндемичные виды свиней на Калимантане, Сулавеси, Молукках и Филиппинах никогда не были одомашнены. Кости свиней из археологических памятников восточнее Явы не только связаны с деятельностью человека, но и могут указывать на наличие земледелия. Если свиньи были одомашнены (а для такого предположения есть все основания), то их необходимо было хотя бы частично кормить пищей, производимой человеком, поэтому в хозяйстве, основанном на охоте и собирательстве, держать их было просто невозможно.

Откармливание домашних свиней кокосовыми орехами на Новой Ирландии

Археологических данных о доместикации свиньи в Юго-Восточной Азии довольно много, но, к сожалению, все они имеют косвенный характер. В одной из своих работ я говорил о некоторых, связанных с этим проблемах [96], отмечу здесь лишь, что уже к 3000 г. до н. э. одомашненные свиньи были, видимо, распространены повсюду в Юго-Восточной Азии, а восточнее достигали Новой Гвинеи. В Австралию ни свиней, ни кур не завозили; за пределы Новой Гвинеи они начали проникать, очевидно, с 1500 г. до н. э.

Говоря о доместикации животных в рассмотренных районах, надо иметь в виду особенности этого процесса: описанную триаду нельзя рассматривать так же, как евразийских стадных травоядных животных. Мясо океанийской триады шло в пищу лишь изредка, большей частью на ритуальных пирах. Повседневный рацион на побережье чаще всего состоял из рыбы. Правда, во внутренних районах свиньи могли быть главным источником мяса; лучше всего изучено их экономическое значение в Нагорьях Новой Гвинеи. В уникальном исследовании Р. Раппапорта о социоэкономических функциях свиней у цембага, обитающих в районе хребта Бисмарка на Новой Гвинее, приводятся весьма интересные, хотя и локально ограниченные сведения. 99 % пищи цембага (по весу) составляют растения, выращенные или собранные, и лишь 1 % — мясо, в основном свинина. Свиньи действительно занимают важное место в жизни цембага. Их выхаживают женщины; свиньи пожирают до 40 % растений, выращенных цембага. Свиней убивают изредка: на мясо для больных или для свадебных трапез и трапез по случаю рождения ребенка; большинство же свиней убивают раз в 8—12 лет для престижных пиров, сопровождающих особый ритуальный цикл большого социального значения [1120]. Возможно, пример цембага — крайность, и в доисторический период в Океании многие народы ели свинину гораздо чаще [1407]. Вообще, использование домашних животных в Океании могло быть весьма различным, и в этой связи следует обратить внимание на неодинаковое распространение этих трех видов на разных островах [1399].

В доисторической Юго-Восточной Азии куры, свиньи и собаки не были, конечно, единственными домашними животными. Во всяком случае, в Индонезии еще до индианизации имелся крупный рогатый скот и мелкий (возможно, козы). До сих пор единственные достоверные данные получены Я. Главером в восточной части Тимора. Судя по результатам его раскопок, неопределенного вида козьи и быковые появились, видимо, к 1000 г. до н. э. Существование быковых так далеко на востоке в те времена могло бы удивить, если бы не находка одомашненного крупного рогатого скота (возможно, Bos indicus)[80] в Таиланде на рубеже IV–III тысячелетий до н. э. [715; 713; 714]. Козьи в это время имелись в Индии и Китае, но в Юго-Восточной Азии нигде археологически не зафиксированы. Вопрос о доместикации буйвола пока окончательно не решен, однако последние данные из Таиланда позволяют говорить о том, что эти животные появились там вместе с железом и заливным рисоводством около 1000—500 гг. до н. э. [713].

Итак, рассмотрев вопросы, связанные с культивацией растений и животноводством в Юго-Восточной Азии и Океании, мы можем обратиться прямо к археологии. Но в ходе дальнейшего повествования будут затронуты еще два связанных с хозяйством вопроса, о которых упоминалось в этой и предшествующей главах. Когда и почему в Юго-Восточной Азии возникло земледелие? Почему австронезийцы так успешно распространялись в островной части Юго-Восточной Азии?

Глава VI

Культуры неолита и ранней эпохи металла в материковой части Юго-Восточной Азии

Термины «неолитический» и «эпоха металла» применяются в отношении двух довольно неопределенных комплексов археологических находок в Юго-Восточной Азии. Конечно, они устарели, и их использование влечет за собой неточности. Предпринимались попытки заменить эти термины (см., например, [375; 1312]), но я, учитывая зачаточное состояние археологии в указанном регионе, сохраняю их, хотя и рискую прослыть консерватором. Термин «неолитический» относится к культурам, которым неизвестны металлические изделия, но свойственны оббитые или шлифованные каменные тесла, керамика и земледелие. Поскольку свидетельства о последнем часто неопределенны, основное внимание в этой главе будет уделено описанию каменных орудий и керамики.

Принято считать, что эпоха неолита в разных районах Юго-Восточной Азии началась в разное время, но сменилась культурами эпохи бронзы в самом начале I тысячелетия до н. э., а в Таиланде, возможно, уже примерно в середине IV тысячелетия до н. э. Обобщения пока делать трудно. Как бы то ни было, культуры, которым посвящена эта глава, прекратили свое существование приблизительно на рубеже нашей эры, когда наступила новая эпоха, в которую цивилизации развивались под влиянием Индии и Китая. Как и все доисторические культуры, культуры Юго-Восточной Азии лучше рассматривать в широком контексте. Поэтому мы обратимся к Китаю — родине древней цивилизации, а также стране, откуда, как некогда считалось, происходили достижения доисторической Юго-Восточной Азии. Данная точка зрения не подтверждается исследованиями, однако несомненно, что культурные связи охватывали всю Восточную Азию, и даже беглое ознакомление с неолитическими культурами Китая и Юго-Восточной Азии показывает, что они имели много общих компонентов, включая специфические типы каменных тесел и ножей; типы керамики с такими характерными признаками, как круглая ножка, триподы, шнуровой, штамповый и нарезной орнамент; кольца и диски из камня, глины и раковин; вытянутые погребения; деревянная архитектура; использование пряслиц; одомашнивание собаки и свиньи.

Древнейшая керамика Юго-Восточной Азии

Во всей Восточной Азии, от Японии до Малаккского полуострова, древнейшая керамика почти всегда характеризовалась развитым шнуровым орнаментом и оттисками плетения. Эта орнаментация создавалась ударами лопатки, обернутой веревкой или плетенкой, по готовому сосуду перед обжигом; в результате получалась шероховатая поверхность, что не только могло служить украшением, но и имело функциональное назначение (такой сосуд легче держать). Эта орнаментация столь широко распространена, причем не только в ранних комплексах, но на протяжении всего доисторического периода, что является почти общим признаком доисторической керамики материковой Восточной Азии. Рассмотрим сначала некоторые из первых образцов керамики, шнуровой и с оттисками плетенки, а затем перейдем к «классическим» неолитическим комплексам.

Древнейшая керамика Восточной Азии, как и всего мира, происходит из Японии. В пещере Фукуи (о-в Кюсю) найдены датируемые XI тысячелетием до н. э. черепки керамики, декорированные ямочками и налепными полосками, керамика же с настоящим шнуровым штампом, очевидно, получила широкое распространение на Хонсю в VII–VI тысячелетиях до н. э. [760]. Было ли гончарство действительно изобретено в Японии, установить нельзя, пока не будут полнее изучены материковые районы, прилегающие к Японии; кроме того, до сих пор нет достоверных свидетельств о контактах между Японией и Юго-Восточной Азией. На островах Рюкю, которые с географической точки зрения могут служить связующим звеном между Японией и Юго-Восточной Азией, до сих пор не обнаружено данных о контактах между этими районами в эпоху неолита [822; 1354; 1087; 1089].

Керамика, наиболее близкая древнейшей японской, возможно, будет обнаружена в Китае[81]. Чжан Гуанчжи полагает, что шнуровая керамика могла предшествовать ранним неолитическим культурам V тысячелетия до н. э. на лессовых почвах долины Хуанхэ [222, с. 111–112]; существуют стоянки, очевидно подтверждающие эту точку зрения. Однако пока что эти материалы мало увязываются с японскими. В Южном Китае (в Гуанси-Чжуанском автономном районе и в провинции Гуандун) обнаружена шнуровая керамика, относящаяся к началу керамического неолита, но Чжан Гуанчжи отмечает, что данные об этих стоянках скудны [223, с. 225; 226, с. 436–441]. Появилось сообщение о датировке радиоуглеродным методом раковины из пещеры Сяньжэньдун (провинция Цзянси) IX тысячелетием до н. э. Возможно, этим временем надо датировать обнаруженную здесь шнуровую керамику, хотя точные обстоятельства неясны[82]. Вообще, на южнокитайских стоянках вместе со шнуровой керамикой встречаются как каменные орудия хоабиньского типа, так и Шлифованные каменные орудия неолитического типа; в некоторых случаях сообщается о находках скелетов с монголоидными признаками (лопатообразные резцы).

Поселки периодов неолита и раннего металла в материковой Юго-Восточной Азии

Более определенные свидетельства о южнокитайской шнуровой керамике были недавно получены при раскопках в Гонконге и на Тайване. В поселке Шамван на о-ве Ламма (Гонконг) в мощном гомогенном береговом отложении было обнаружено несколько сменяющих друг друга типов керамики. Древнейшая была грубой и шнуровой, археологи отнесли ее примерно к началу V тысячелетия до н. э. [40; 964; 965; 933]. Более определенные данные получены на Тайване, где экспедиция, руководимая Чжан Гуанчжи, в 1964–1965 гг. обнаружила шнуровую керамику в слоях поселков Фэнбитоу и Дапэнкэн; оба датируются периодом ранее 2500 г. до н. э. [230; 220; 221; 223; 226]. Чжан Гуанчжи упоминает радиоуглеродную датировку — около 3700 г. до н. э., — относящуюся к находкам шнуровой керамики на Южном Тайване [228], но данных об этом в нашем распоряжении мало (см. также [229]). Керамика имеет сплошной шнуровой орнамент с насечками по венчику и в верхней части: это чаши и округлые кувшины, некоторые с круглыми ножками, украшенными прорезями. Некоторые сосуды имели ушки для подвешивания. Предметы материальной культуры, найденные с этими фрагментами керамики, очень важны, ибо включают шлифованные тесла прямоугольного сечения, иногда с уступчатым обухом, а также сланцевые наконечники. Чжан Гуанчжи в порядке рабочей гипотезы связывает тайваньскую культуру шнуровой керамики с земледелием на основании пыльцевого анализа, указывающего на расчистку леса в центральной части Тайваня начиная с 9000 г. до н. э., хотя две раскопанные стоянки едва ли датируются временем более ранним, чем 5000–4000 гг. до н. э., если вообще датировка радиоуглеродным методом в материковом Китае может служить ориентиром. В настоящее время происхождение этой культуры остается неясным, хотя керамика находит типовые параллели в Южном Китае и на севере п-ова Индокитай[83].

Определенно установлено, что в материковой части Юго-Восточной Азии шнуровая керамика впервые появилась в позднем хоабине в начале VII тысячелетия (Пещера Духов на северо-западе Таиланда) [560]. Фрагменты керамики из второго слоя (согласно радиоуглеродному анализу — около 6800–5700 гг. до н. э.) имеют отпечатки шнура или плетенки; некоторые из них, с отпечатками плетенки, украшены налепными полосками, а после обжига покрыты смолой. Найденные вместе с керамикой изделия также представляют большой интерес; это два шлифованных прямоугольных в сечении тесла и два шлифованных шиферных ножа. Как датировка стоянки, так и простые формы венчиков керамических изделий позволяют предположить, что они значительно древнее сосудов из поселков культуры шнуровой керамики на Тайване: Пещера Духов является древнейшей из известных неолитических стоянок в Юго-Восточной Азии[84].

Как уже говорилось в главе II, шнуровая керамика была обнаружена на ряде материковых стоянок позднего хоабиня. Однако хорошо датированные стоянки редки. На стоянке Гуа-Кечил и Малайзии слабо обожженные черепки с отпечатками шнура или лощеные без орнамента принадлежат сосудам с круглым или плоским дном, они относятся к поздней хоабиньской эпохе конца IV тысячелетия до н. э., круглые ножки появляются впервые на красной неолитической керамике со стоянки, относящейся уже к III тысячелетию до н. э. [373]. Аналогичная керамика была обнаружена на стоянке Гол-Байт [275]. Шнуровая керамика найдена вместе с хоабиньскими орудиями в Лаангспеапе в Кампучии, она датируется началом IV тысячелетия до н. э. [997]. В настоящее время считают, что сосуды с круглой ножкой впервые появились в Китае и оттуда распространились на Тайвань и в Юго-Восточную Азию; это окончательно еще не доказано, во всяком случае, в хоабиньской культуре и на доисторических памятниках Японии эта форма сосудов не прослеживается.

Вое сказанное позволяет утверждать, что шнуровая керамика появилась почти во всей материковой части Юго-Восточной Азии не позднее 5000–3000 гг. до н. э.; но дальнейшие исследования могут отодвинуть эту дату на 2 тыс. лет назад. Шнуровая керамика относится к поздней хоабиньской или бакшонской культурам и, вероятно, была распространена на гораздо более обширной территории, чем указывалось выше, и в частности на территории нынешней китайской провинции Сычуань [240], т. е. в районе, лежащем между севером Юго-Восточной Азии и междуречьем Вэйхэ — Хуанхэ в Центральном Китае. Вместе с тем, как будет показано и следующей главе, в некоторых районах Восточной Индонезии и Филиппин обнаружена гладкая керамика, относящаяся к 3000 г. до н. э., так что можно предположить, что она была связана с керамикой материковой Юго-Восточной Азии (на Филиппинах и в Восточной Индонезии керамика с отпечатками шнура и плетенки появилась только во второй половине II тысячелетия до н. э.). К этому мы вернемся ниже.

Китай в доисторическую эпоху

Значение неолита Юго-Восточной Азии невозможно оценить без некоторого знакомства с неолитическими и раннеисторическими культурами Китая, предшествующими одной из величайших цивилизаций древности. Это не значит, что Юго-Восточную Азию можно рассматривать лишь как культурную провинцию Китая; такой взгляд в настоящее время был бы обоснованно отвергнут. Вместе с тем выше уже отмечались основные черты, характерные для неолитических культур как Китая, так и Юго-Восточной Азии; многие новшества, очевидно, быстро распространялись в этих двух регионах.

Сейчас принято считать, что первой зрелой культурой неолита в Китае является культура яншао на первичных лессовых почвах в бассейне Вэйхэ и среднего течения Хуанхэ (центральная часть провинции Шэньси, юг Шаньси, запад провинции Хэтгань)[85] [222; 241-а; 719; 720; 1229; 1382; 1429; 1430; 1433; 42]. В то время, когда эта культура переживала расцвет, среднегодовые температуры были примерно на 2 °C выше, чем сейчас. Ее носители занимались развитым богарным земледелием: выращивали чумизу (Setaria italica) и просо обыкновенное (Panicum miliaceum)[86]. родина обоих злаков, возможно, Китай. Данных об оросительных системах, выращивании риса и пшеницы в яншао до сих пор не получено; возможно, появление земледелия и оседлых поселков на полузасушливых лессовых почвах — в основном результат местного самостоятельного развития. Важнейшее из раскопанных поселений культуры яншао — Баньпо в провинции Шэньси — представляло собой комплекс домов и ям-хранилищ, размещенных вокруг общественного здания, которое находилось в центре: все поселение было окружено глубоким оборонительным рвом. Хотя поселение раскопано еще не целиком, можно утверждать, что оно состояло приблизительно из 200 единовременных домов с населением около 500–600 человек. Вне жилой застройки были расположены печи для обжига керамики, а также кладбище с вытянутыми погребениями; детей хоронили между домами в сосудах.

Едва ли культура яншао, представленная в Баньпо, является древнейшей неолитической культурой Центрального Китая; возможно, ее корни будут обнаружены в этом районе в слоях со шнуровой керамикой. На основании радиоуглеродного анализа начало культуры яншао относится примерно к 5000 г. до н. э., причем параллели с расписной керамикой и этого региона, и Ближнего Востока также указывают, что отправным моментом развития яншао был по крайней мере конец VI тысячелетия до н. э. [219, с. 513].

Хотя материальная культура яншао не имеет прямого отношения к нашей теме, уместно сделать общий обзор типов изделий. Значительная часть керамики была шнуровой, однако встречаются образцы с резным, налепным и расписным орнаментом (последние пользуются заслуженной известностью среди историков искусства). На некоторых черепках из Баньпо обнаружены процарапанные знаки, которые можно трактовать как цифры и которые, возможно, свидетельствуют о начале китайской системы письма. Формы сосудов очень разнообразны, наличие круглых ножек и триподов важно для дальнейшего развития китайской керамики. Были одомашнены собака и свинья, разводился шелковичный червь, есть свидетельства о тканях из конопли. Изделия из кости включают черешковые наконечники стрел, рыболовные Крючки, иглы, кольца разных форм и размеров. Среди каменных орудий — грузила для сетей, пряслица, тесла, прямоугольные и овальные в сечении, а также сланцевые прямоугольные или серпоповидные ножи с отверстиями. Обитатели Баньпо имели такие Монголоидные черты, которые связывают их с древними и современными популяциями Юго-Восточной Азии; это наблюдение представляется очень важным[87].

Однако значение культуры яншао заключается не столько в том, что она имела параллели с неолитическими культурами Юго-Восточной Азии, сколько в том, что она, возможно, представляла собой основу для следующей фазы неолита в Китае, которую Чжан Гуанчжи назвал луншаноидной. Использование Чжан Гуанчжи этого термина было подвергнуто критике» (см. например, [1380]), но я тоже прибегаю к нему за неимением лучшего. Как заявил сам Чжан Гуанчжи, это — «рабочая гипотеза», основанная на субъективной интерпретации данных [222, с. 130]. По мнению Чжан Гуанчжи, луншаноидные культуры фактически представляют собой продолжение культуры яншао; наиболее вероятно, что распространение луншаноидов было результатом миграции по обширному региону Центрального и Во сточного Китая до территории современной провинции Гуандун и Тайваня. В Центральном Китае луншаноидные культуры датируются периодом между 4000 г. до н. э. и началом шанского бронзового века, т. е. в соответствии с историческими свидетельствами — 1722–1514 гг. до н. э.[88].

В силу широкого распространения луншаноидов их следует связывать не с одной археологической культурой, а с группой культур, различающихся по своим компонентам. Среди технологических характеристик, отличающих луншаноидов от яншао, — преобладание прямоугольных в сечении тесел и прямоугольных каменных ножей, наличие сделанной или подправленной на гончарном круге керамики самых разных форм. В долине Хуанхэ такие черты культуры, как строительство земляных оборонительных валов, гадание по костям (лопаткам) животных и комплекс явлений, отражающих нарастающее социальное расслоение, постепенно развились настолько, что в них можно видеть истоки культуры шанской эпохи. Впрочем, эта проблема лежит вне сферы наших интересов, поскольку представляет местный аспект развития культуры. Вместе с тем луншаноидные культуры в низовьях Янцзы, в прибрежных районах на юге Китая и на Тайване имеют огромное значение для доистории Юго-Восточной Азии

Луншаноидные культуры на юге материкового Китая включают цюйцзялин в низовьях долины Ханьшуй [1381], цинляньган в провинции Цзянсу [222, с. 139], танынишань в провинции Фуцзянь [226, с. 448], а также, возможно, несколько поселков раскопанных много лет назад Ф. Мальони в Хайфоне в провинции Гуандун [934]. Кроме того, в поселке Шамван на о-ве Ламма в Гонконге обнаружена сделанная вручную керамика с нарезным орнаментом, очевидно родственная луншаноидной; она выявлена в слоях, расположенных выше тех, где впервые появляется шнуровая керамика (производство шнуровой керамики не прекратилось с появлением нарезной). Хотя описания этих стоя нок различаются в деталях, может оказаться, что они представляли собой довольно гомогенную группу, распространенную в IV–II тысячелетиях до н. э. [42; 720, гл. 2][89]. Для этой группы поселков характерна изготовленная преимущественно вручную шнуровая керамика, а также керамика со штампом и расписная, очень разнообразная по форме, из разных сортов глины; найдены сосуды на круглой ножке и триподы. По описаниям, в Северном Китае чаще встречается керамика, изготовленная на круге, а в Гонконге и на Тайване больше керамики с резным орнаментом, что, возможно, связано с высокой ролью этой декоративной техники в гончарстве Юго-Восточной Азии. Тесла, как правило прямоугольные в сечении, иногда имеют плечики или уступы; последняя форма распространена только в прибрежных районах. Есть также ножи прямоугольной или серповидной формы, простые и с отверстиями, а также листовидные или просверленные наконечники стрел. Погребения — преимущественно вытянутые ингумации, в Шамване обнаружены отдельные свидетельства о кремации. В низовьях р. Ханьшуй открыты керамические кольца, браслеты, пряслица; последние были найдены также в Таньшишани, однако неясно, насколько широко были распространены эти предметы.

Примерно с 4000–3300 гг. до н. э. в нижнем течении Янцзы (на территории современных провинций Цзянсу и Чжэцзян) особо важное значение имело выращивание риса[90]. Первое свидетельство об ирригации в Китае (в долине Хуанхэ) содержится в историческом источнике, датирующемся примерно 600 г. до н. э., прямых свидетельств о наличии ирригации ранее указанной даты нет нигде в Юго-Восточной Азии. Конечно, это не означает, что в Южном Китае до того времени не существовало орошения; история поливного рисоводства остается во многом не изученной (см. главу V). Крупный рогатый скот, овцы, козы и куры также, возможно, были одомашнены в Китае в луншаноидное время; свидетельств об их доместикации ранее, в эпоху яншао, нет.

Наиболее важные данные, позволяющие датировать луншаноидные культуры, происходят из Тайваня. Культура этого острова подробно будет описана в следующей главе, выше уже упоминалось о найденной там шнуровой керамике, а здесь уместно остановиться на луншаноидных поселках Тайваня. Главный из них — Фэнбитоу на юго-западном побережье. Нижние слои относятся к культуре шнуровой керамики, выше расположены слои (после промежутка неизвестной продолжительности, когда поселок был необитаем) луншаноидного поселения. Оно существовало на протяжении четырех последовательных, непрерывных периодов, в течение которых занимало, вероятно, различную площадь — от 20 000 до 50 000 кв. м. Хронология периодов, предложенная Чжан Гуанчжи, такова:

1-й период — поселение с тонкой красной керамикой, относящееся приблизительно к 2400–1900 гг. до н. э.;

2-й период — поселение с грубой красной керамикой, датируемое примерно 1900–1400 гг. до н. э.;

3-й период — поселение с грубой серой керамикой и раковинными кучами, надежно датируемое радиоуглеродным методом 1600—800 гг. до н. э;

4-й период — последнее поселение с грубой красной керамикой, новыми раковинными кучами; имеется единственная радиоуглеродная дата — около 500 г. до н. э.

Парадная красная посуда луншаноидного типа из Фэнбитоу (около 2000 г. до н. э.)

Керамика этих поселений хорошо увязывается с луншаноидными культурами в Китае; она выполнена жгутовой техникой (типичная для луншаноидов техника на материке) и отделана при помощи лопатки и наковальни. Некоторые сосуды были подправлены при помощи какого-то вида поворотного столика. По форме многие сосуды близки известным образцам китайской неолитической посуды: шаровидные кувшины и бутылки-блюда на круглой ножке с прорезями, блюда-триподы, круглодонные и плоскодонные чаши. Некоторые сосуды снабжены крышками. Орнамент — шнуровой, из оттисков плетенки, нарезной, в некоторых случаях выполненный гребенчатым штампом. Мотивы красной и коричневой росписи — крючки, спирали и простые геометрические фигуры.

В поселке Фэнбитоу обнаружены остатки деревянного прямоугольного дома, шиферные ножи с отверстиями, как прямоугольной, так и серповидной формы, треугольные и черешковые наконечники стрел из шифера и кости, костяные гарпуны, каменное грузило с выемками, глиняные кольца, браслеты, «пуговицы» и пряслица, «пуговицы» и кольца из серпентина, который ввозился с Пескадорских островов, расположенных к западу от Тайваня. Особенно интересен набор тесел: в него входило несколько орудий, которые могли служить мотыгами, одни с перехватом в середине, другие с отверстиями. Предметы, в которых легко узнаются тесла, имеют четырехугольное сечение, сделаны без плечиков или уступов-рукоятей; у одного есть желобок, чтобы удобнее было держать инструмент. Вытянутое погребение без сопроводительного инвентаря принадлежит монголоиду. Кроме того, на

Тайване было обнаружено позднее луншаноидное поселение Инну в центральной части западного побережья; таким образом, оказывается, что ареал луншаноидной культуры вообще ограничивается западным побережьем острова. Пыльцевой анализ, проведенный в центральной части Тайваня, показывает заметное увеличение пыльцы трав приблизительно с 2500 г. до н. э., что может означать распространение злаковых культур, вероятно, риса и проса. Отпечатки риса на керамике встречаются в поселке Инпу, датируемом I тысячелетием до н. э.; рис вполне мог выращиваться на ранних стадиях луншаноидной культуры в поселке Фэнбитоу, поскольку он несомненно культивировался носителями материковых луншаноидных культур.

Луншаноидная культура на Тайване была позже, чем в материковом Китае, и это подкрепляет предположение Чжан Гуанчжи о том, что распространение луншаноидных культур произошло в результате миграции из Центрального Китая. Чжан Гуанчжи, собственно, связывает луншаноидную культуру Фэнбитоу с материковыми культурами цинляньгана и таньшишаня, о которых уже говорилось выше: керамика из Фэнбитоу, четырехугольные тесла, каменные ножи и наконечники стрел — все имеет параллели с комплексами из слоев поселка Шамван в Гонконге, которые, возможно, датируются позднее конца III тысячелетия до н. э. Тем не менее вопрос о распространении луншаноидов собственно в Юго-Восточную Азию потребует дальнейшего исследования.

Этого описания достижений китайского неолита достаточно, чтобы перейти к рассмотрению развития культуры в тропиках материковой части Юго-Восточной Азии, причем в некоторых случаях вновь будем возвращаться к Китаю, чтобы определить его связи с развивающимися культурами Юго-Восточной Азии и Австронезии.

Таиланд — самостоятельный центр нововведений

Что представляет собой материковая часть Юго-Восточной Азии как центр неолитической революции, если исходить из данных о неолите Китая, рассмотренных выше? Современные Данные в общем позволяют представить себе ее культуру как в эпоху неолита, так и в эпоху металла.

Наиболее полные свидетельства получены в последние годы в Таиланде. Открытия, сделанные в этой стране, ставят под сомнение давно устоявшееся мнение о запоздалости неолита в Юго-Восточной Азии, якобы сменившегося около 500 г. до н. э. Культурой металла донгшон, сильное влияние на которую оказывал Китай, и могут коренным образом изменить взгляд на доисторию Азии. Основанием для этого могут послужить материалы Из трех памятников: это, во-первых, Пещера Духов, во-вторых, Поселение и могильник Нонноктха в районе Пхувианг в центральной предгорной зоне на севере Таиланда, в-третьих, раскопанный недавно «жилой холм» с погребениями Банчиенг, расположенный приблизительно в) 120 км к северо-востоку от Нон-ноктха.

Нонноктха представляет собой низкую насыпь из культурных напластований мощностью 1,4 м, площадью 10×150 м. Раскопки производились в 1966 и 1968 гг. археологами из Гавайского университета и университета Отаго в Данидине (Новая Зеландия) под общим руководством У. Солхейма [1304; 1305; 1307; 1310; 1311; 70; 71; 72; 713; 714]. Культурные напластования, содержащие большое количество ингумаций и кремаций, видимо, охватывают время от IV тысячелетия до н. э. до середины II тысячелетия н. э. (за исключением I тысячелетия н. э.) Я буду следовать хронологии, принятой археологами, проводившими раскопки, хотя не все исследователи, работавшие в этом регионе, полностью согласны с ней[91].

Ранний период Нонноктха датируется приблизительно IV тысячелетием до н. э., в этих слоях обнаружено много вытянутых погребений, некоторые — под низкими насыпями. Многие скелеты без черепов, что позволяет предположить практику охоты за головами. Могильный инвентарь включает тонкие, прямоугольные в сечении тесла без плечиков и без уступчатых обухов, нитки мелких бус из раковин, круглодонные горшки, которые, как правило, имеют шнуровой орнамент ниже шейки, У отдельных горшков круглые ножки, на некоторых — криволинейный нарезной или расписной орнамент. Таким образом, эта посуда — местный вариант древнейшей шнуровой керамики в Юго-Восточной Азии (с рядом местных инноваций, представленных немногими расписными фрагментами).

В погребениях найдены кости, в том числе собаки, свиньи, крупного рогатого скота и оленя. Крупный рогатый скот почти наверняка принадлежал к одомашненным видам, возможно, зебу, а многочисленные кости молодых телок в погребениях вместе с человеческими скелетами позволяют предположить ритуальную практику. Свиньи и собаки тоже, возможно, были одомашнены. Мякина риса обнаружена в глиняном тесте некоторых древнейших черепков, что указывает на его разведение жителями этого поселка. И наконец, в одном из погребений раннего периода найдено втульчатое медное орудие, возможно, для земледельческих работ, а также несколько обломков бронзовых изделий. Эта находка отодвинула начало эпохи металла в Юго-Восточной Азии почти на 2 тыс. лет — примерно к рубежу IV–III тысячелетий до н. э.

Недавно были сделаны находки, аналогичные находкам из Нонноктха: Ч. Горман и Ч. Писит произвели раскопки поселка Банчиенг [563]; он представляет собой холм с мощностью напластований 4,5 м, т. е. много больше, чем Нонноктха. Хотя результаты раскопок поселка Банчиенг опубликованы еще не полностью, все же можно составить о нем общее представление.

Расписная керамика из Банчиенга, северо-восточная часть Таиланда. Высота (слева направо) 23, 36, 23 см

В поселке были выделены семь периодов, охватывающих промежуток времени от 3600 г. до н. э. до 1800 г. н. э. с лакуной в I тысячелетие н. э. (как и в Нонноктха). Два из этих семи периодов относятся к тому же времени, что и ранний период Нонноктха; в них имеются могилы, некоторое со скорченными погребениями подобно хоабиньским, с керамикой лощеной, шнуровой и нарезной; втульчатым медным или бронзовым наконечником копья и браслетом из слоновой кости. Криволинейный резной орнамент, известный по находкам в Нонноктха, в Банчиенге обнаружен только в слоях, относящихся примерно ко II тысячелетию до н. э., но делать какие-либо выводы на основании этого наблюдения пока что рано. Керамика Банчиенга также изготовлялась из теста с примесью рисовой мякины.

В Нонноктха средний период — это время приблизительно с 3000 г. до н. э. до 200 г. н. э. В этот период сохраняются основные типы погребений и формы сосудов, а также появляются новые формы сосудов, например шаровидные чаши на ножке и неглубокие чаши на подставке, подобные некоторым луншаноидным; продолжает доминировать шнуровая керамика, а криволинейный резной и расписной орнамент исчезает. Сохраняются бусины из раковин и каменные тесла, появляются обожженные глиняные пряслица, становится больше бронзовых предметов. В Нонноктха найдены бронзовые втульчатые топоры, бронзовые браслеты (17 только в одном погребении), втульчатая бронзовая алебарда, а также двустворчатые формы из песчаника для отливки топоров и мелкие глиняные тигли. Поскольку на поселении не обнаружено шлака, можно предположить, что медь выплавляли где-то в другом месте; добывали ее, вероятно, в копях в 130 км к западу или в 100 км к северо-западу. Для получения бронзы добавляли в равных пропорциях свинец и олово, послед

нее, возможно, доставлялось из Лаоса в 300 км к северо-востоку.

Этот период в Нонноктха соответствует третьему и четвертому периодам в Банчиенге, которые продолжались с 2000 г. до примерно 250 г. до н. э. После 1600 г. в Банчиенге распространяется расписная керамика (красная роспись по темно-желтому фону) и керамика с резным орнаментом. Между 1200 и 250 гг. до н. э. ее развитие приводит к появлению керамики с криволинейной росписью, благодаря которой в настоящее время эти раскопки получили известность [428; 611] (ранее опубликованные термолюминесцентные датировки расписной керамики из Банчиенга [151], как теперь доказано, неверны [903]). В это же время появляются валики с резным орнаментом, возможно, для нанесения цветного орнамента на ткань. Однако самым важным является то, что обитатели поселка между 1600 и 1200 гг. до н. э., вероятно, использовали железо. Найдены железный наконечник копья с литой бронзовой втулкой, бронзовый браслет, наружная сторона которого украшена витками железной проволоки. В Нонноктха расписная керамика и железо, видимо, не были обнаружены. Судя по датам Банчиенга, появление железа здесь примерно совпадает с первым использованием этого металла в Турции и Западной Азии. Пока не будет сделан полный отчет о раскопках, эти даты нельзя считать окончательными. Однако поселок Банчиенг может оказаться наиболее значительным в материковой части Юго-Восточной Азии.

Что касается бронзы, то в Банчиенге техника литья, холодной ковки и закаливания была известна с очень раннего времени [1442]. Д. Байярд недавно высказал предположение, что бронзовая индустрия в Таиланде возникла самостоятельно. Если в Нонноктха производство бронзы действительно началось до 3000 г. до н. э., то оно предшествовало самым ранним свидетельствам о бронзе в цивилизациях долины Инда (около 2500 л. до н. э.) и Китая (около 2000 г. до н. э.). Однако в Месопотамии бронзу находят начиная с урукского периода (около 3500 г. до н. э.), в Турции предметы из кованой меди появились еще до 7000 г. до н. э. [196], так что нельзя исключить возможность заимствования из этого района. Вместе с тем топоры из Нонноктха с округлым лезвием и втулками представляют собой местную форму, весьма распространенную в Юго-Восточной Азии. Втульчатые топоры Центрального и Северного Китая, Сибири и Европы имели прямые лезвия, появились они незадолго до середины II тысячелетия до н. э. (Н. Барнард считает, что технология бронзы Нонноктха имеет мало общего с шанской технологией бронзы в Китае [43]). В долине Инда и в Месопотамии преобладали простые плоские или проушные топоры. Традиция литья в этих районах, очевидно, никак не связана с традицией Юго-Восточной Азии. Возможно, находки в Таиланде свидетельствуют о независимом открытии там металлургии меди и бронзы, хотя в настоящий момент было бы преждевременно делать окончательные выводы[92].

Поздний период Нонноктха начался около 1000 г. н. э., после перерыва в развитии. Этот период характеризовался кремациями в сосудах (традиция их изготовления та же, что и в ранние периоды), признаками использования железа в хозяйстве, поливным рисоводством и пашенным земледелием. Археологи, работавшие в Таиланде, кажется, пришли к общему заключению, что сочетание железа, поливного рисоводства и использование буйволов в качестве тягловой силы широко распространились около 500 г. до н. э., а железо появилось, по всей вероятности, значительно раньше [731; 157; 1311, с. 153] (о большой коллекции черешковых железных орудий из пещеры Онгба, датирующихся, возможно, концом I тысячелетия до н. э., см. также [1318]). Этот комплекс стал составной частью культуры индианизированных государств начала I тысячелетия н. э.

До сих пор находки в Нонноктха и Банчиенге остаются единственными в Таиланде и во всей Юго-Восточной Азии. В результате разведочных раскопок другого памятника — Ноннонгчик (близ Нонноктха) — получены материалы, позволяющие частично синхронизировать его с поздней фазой среднего периода (находки эпохи металла в пещере Онгба радиоуглеродным методом датируются 2300 г. до н. э., но, возможно, это связано с нарушением стратиграфии [1356]). Еще один памятник — Кокчаерон в таиландской провинции Лопбури — содержал вытянутые погребения со шнуровой керамикой, каменные тесла и немногочисленные обломки бронзовых изделий; термолюминесцентным методом этот памятник датируется 1500—700 гг. до н. э. [1435; 1431; 902].

Обобщая эти данные, Д. Байярд выдвинул сложную гипотезу, в которой, в частности, содержалась мысль о распространении металлургии народами, говорящими на тайско-кадайских языках, с севера Юго-Восточной Азии в бассейн Хуанхэ в Центральном Китае. Гипотеза весьма смелая, но она опирается на лингвистические факты, собранные П. Бенедиктом. Последний считает, что слова, обозначающие металл, домашних животных и рис, были заимствованы китайским языком до 1200 г. до н. э. из вымершего потом австро-тайского языка, родственного современным тайским, кадайским и австронезийским, но не являющегося их предком [103]. Независимо от того, насколько верпа теория Бенедикта, насколько точны ранние даты археологических находок, результаты раскопок в) Таиланде весьма впечатляющи.

Луншаноидное влияние в Таиланде и на Малаккском полуострове. Культура банкао

В Таиланде есть и другие памятники, о которых еще не упоминалось. Они расположены в западной и южной частях Таиланда и в северной части Малаккского полуострова. Изделий из металла там нет, керамика несколько отличается от той, которая была найдена при раскопках Нонноктха и других северных таиландских памятников, а по возрасту они моложе, чем Нонноктха. Датский археолог П. Сервисен считает, что эти памятники представляют культуру банкао, которая, по его мнению, имеет луншаноидное происхождение. Возникает довольно запутанная Ситуация: на севере Таиланда существовала автохтонная и ранняя культура бронзового века, а несколько позже на юге возникла неолитическая культура, имеющая, возможно, китайское Происхождение. Принять эту гипотезу Сёренсена довольно трудно, все, что мы можем позволить себе в настоящий момент, — это исследовать очевидные факты и избегать категоричных заключений. Как будет показано ниже, материалы с п-ова Индокитай недостаточно определенны для того, чтобы разобраться в этой ситуации.

Керамика Банкао: пять верхних сосудов относятся к раннему периоду, пять нижних — к позднему

Главный памятник культуры банкао — могильник Банкао с вытянутыми погребениями в провинции Канчанабури (к западу от Бангкока). Пока опубликованы лишь материалы 44 погребений. Поскольку ни одно из них не перекрывает другого, все они, должно быть, относятся к одному и тому же времени, т. е. ко времени, пока места совершенных ранее погребений как-то отучались или иным способом сохранялись в памяти. Радиоуглеродный метод дает даты в хронологическом интервале от 2000 до 1300 г. до н. э. Погребальный инвентарь включает линзовидные и прямоугольные в сечении тесла без выделенного обушка, небольшое количество наконечников стрел (зазубренных или с шипами), браслеты и ожерелья из небольших просверленных раковинных дисков. В головах и в ногах множество сосудов, некоторые погребенные были покрыты свиными шкурами. Одно погребение содержало каменное изображение фаллоса, другое, в котором найден скелет старика, — просверленный диск и олений рог со спиленными отростками, который, по мнению П. Сёренсена, составлял часть шаманского головного убора [1316]. Кроме того, в культурном слое поселения обнаружены каменные браслеты, каменные грузила, цельные костяные рыболовные крючки, костяные гребни, глиняные колотушки для изготовления тапы, глиняные пряслица и сегментовидные каменные ножи.

Керамика была разделена П. Сёренсеном на две группы: раннюю и позднюю. Ранняя — разнообразной формы, включая сосуды ножками и подставками, триподы; поздняя — преимущественно круглодонные и плоскодонные сосуды без подставок и ножек. Большая часть керамики со шнуровым орнаментом, отмечены многочисленные образцы, имеющие резной орнамент, но без росписи. Форма сосудов самая разнообразная. Высокое качество обработки многих из них позволяет предполагать, что для их изготовления использовался медленно вращающийся гончарный круг. Триподы, в частности, отличают этот памятник от Нонноктха и других связанных с ним памятников севера.

Некоторые исследователи не согласны с заключением П. Сёренсена о дате памятника. Новозеландский археолог P. X. Парер, например, полагает, что все погребения датируются 500 г. до н. э. — 500 г. н. э. [1060]. Такими поздними могут быть два наиболее поздних погребения, так как они содержат железные орудия, но полное отсутствие бронзы все же свидетельствует о том, что дата большинства погребений более ранняя. Вытянутые погребения с подобной керамикой обнаружены в верхних слоях пещеры Саийок и в поселении Нонгчаесао, где они находились под полом небольшого дома на сваях. Фрагменты этой керамики, включая триподы, были найдены также в пещере Буангбеп на таиландской территории Малаккского полуострова. В целом культура банкао известна в настоящее время преимущественно по погребальным комплексам. То же относится и к родственным памятникам Малаккского полуострова.

Все памятники Малайзии — это погребения в пещерах. Наиболее важный — пещера Гуа-Ча в штате Келантан, — раскопан английским археологом Г. Сиверкингом в 1954 г. [1236; 1079]. В нижних слоях пещеры найдены хоабиньские орудия, а также скорченные и вытянутые погребения, на смену которым после периода запустения пришли неолитические погребения. Наиболее ранние из них сохраняли различные хоабиньские черты, но содержали шнуровую керамику ручной выделки (круголодонные и плоскодонные сосуды), которая, как и ранняя керамика из Пещеры Духов и грота Гуа-Кечил, видимо, продолжала поздние хоабиньские традиции. Тем не менее позднейшие неолитические погребения в Гуа-Ча принадлежат культуре банкао — все они полностью вытянутые. Сосуды изготовлены на медленно вращающемся круге, керамика преимущественно шнуровая, изредка встречается криволинейный резной узор, напоминающий орнамент раннего периода Нонноктха (ср. [938, табл. X; 1311, табл. I с.]), а также неолитическую керамику с п-ова Индокитай. Среди сосудов из Гуа-Ча нет триподов, что характерно, по мнению П. Сёренсена, для поздней стадии культуры банкао. В некоторых погребениях найдены тесла без выделенных обушков, линзовидные или прямоугольные в сечении, ожерелье из раковинных бусин, раковинные ложки, в одном — цилиндрическая каменная колотушка для изготовления тапы. Несколько браслетов из нефрита и мрамора были найдены in situ на руках, в сечении они имели форму D или Т. Последние представляют особый интерес и, как мы увидим позже, аналогичны находкам II и I тысячелетий до н. э. в Гонконге и Северном Вьетнаме. Другие необычные находки в Гуа-Ча — вотивные группы и выкладки из черепков (без погребений), аналогичные тем, которые обнаружены в Нонноктха.

На севере Малайзии керамика в стиле банкао найдена во многих пещерах. Это Букит — Тенгку-Лембу в штате Перлис [1239], Гуа-Бархала в штате Кедах (здесь найдено около 30 триподов с дырочками) [1080] и Гуа-Мусанг в штате Келантап [1079]. Ни один из этих памятников, как и Гуа-Ча, не имеет абсолютных дат, но это упущение частично возмещено раскопками Ф. Данна пещеры Гуа-Кечил в Паханге [373; 374]; керамика с красным ангобом, найденная здесь, видимо, выполнена в традиции банкао, она появилась около 3000 г. до н. э. среди более ранних типов шнуровой и неорнаментированной керамики. Некоторые из черенков с красным ангобом — от чащ на круглой ножке, сделанных на медленно вращающемся круге. В пещере Гуа-Кечил найдены также два костяных наконечника стрел, подобных, по не идентичных наконечникам из могильника Банкао. Судя по возрасту пещеры Гуа-Кечил и могильника Банкао, культура банкао охватывает период от III до I тысячелетия до н. э.

Шнуровая керамика и сосуды с резным узором из Гуа-Ча, в том число две подставки для сосудов (в центре слева)

Данных о хозяйстве банкао немного, но, как уже говорилось, в могильнике Банкао зафиксированы предметы, определяемые как колотушки для изготовления тапы, рыболовные принадлежности. Тапа — явно австронезийское изобретение, доисторические колотушки на материке известны только на юге Вьетнама и на Малаккском полуострове, на территориях, заселенных австронезийцами[93]. К тому же там все колотушки, судя по сообщениям, — из камня, тогда как экземпляры из поселка Банкао, как это ни странно, керамические. Пряслица предполагают прядение и ткачество из растительных волокон или хлопка, и, хотя древность последнего в Юго-Восточной Азии не определена, хлопковые ткани были известны в Мохенджо-Даро в Пакистане на рубеже III–II тысячелетий до н. э. Отсутствие определенных следов овцеводства в неолите в Юго-Восточной Азии как будто исключает производство шерстяных тканей. Собаки и быки в Банкао были; очень вероятно, судя по аналогиям с Нонноктха, что они были одомашнены. Не будет невероятным предположение, что существовало рисоводство. Характер домостроительства в основном неизвестен, за исключением предположительно свайного жилища в Нонгчаесао, упомянутого выше.

Внешние связи культуры банкао сейчас — предмет дискуссии. П. Сёренсен выдвинул множество аргументов для обоснования ее луншаноидного происхождения из долины Янцзы путем миграции вверх по Янцзы и, возможно, вниз по р. Салуин в Таиланде [1967; 1317]. Н. Барнард также предполагает луншаноидное происхождение культуры банкао [43], У. Лайнхен обращает внимание на малайские каменные ножи, напоминающие по форме китайские неолитические [888]. Аргументы П. Сёренсена, слишком детальные, чтобы разбирать их подробно, основаны, в частности, на типологии керамики и изделиях из «шаманской» могилы, упомянутой выше. Он указывает, что керамика из могильника Банкао не связана с неолитической керамикой п-ова Индокитай, которая чаще украшалась нарезным орнаментом и отличалась по форме, в частности здесь отсутствовали триподы. Вместе с тем в керамике Банкао нет выемчатых круглых ножек, характерных для луншаноидной посуды, так что не существует и полного соответствия китайским материалам.

Сложная археологическая проблема встает в связи с концепцией о миграции культуры банкао. Чисто логически эта проблема, конечно, разрешима, но при обращении к конкретным фактам решение оказывается построенным па песке. Культура банкао действительно могла быть близка луншаноидной, но нельзя утверждать, что ее некерамические изделия чужды неолиту Юго-Восточной Азии; керамика же ее близка к найденной в Нонноктха, в особенности по преобладанию шнурового орнамента. Культура банкао, видимо, автохтонна для Юго-Восточной Азии и представляет собой вариант развития тай-малайского неолита, который отличается от представленного в ранних слоях Нонноктха. Вероятно, в этот период дальнейшее развитие получил обмен, с чем и связано проникновение из бассейна Янцзы триподов, но вряд ли чего-либо еще. Комплексы из пещер Гуа-Ча и Гуа-Кечил с их шнуровой керамикой близки культуре банкао, что подтверждает эту точку зрения. Осуществление обмена по большим речным путям Юго-Восточной Азии представляется весьма вероятным, а сходство неолитических культур может свидетельствовать о его развитии. В случае с культурой банкао недостает фактов для доказательства миграции из Китая.

Аргументы в пользу преимущественно местного развития подкрепляются данными палеоантропологии. Например, погребения из пещеры Гуа-Ча не позволяют предполагать какой-либо смены населения в период между хоабиньской эпохой и неолитом [1383]. Скелеты из Банкао по антропологическим признакам были близки современным тайцам [1166], некоторые принадлежат индивидам, которые, возможно, страдали бета-талассемией (патология гемоглобина Е) — заболеванием, которое широко распространено в современной Юго-Восточной Азии, особенно среди автохтонного мон-кхмерского населения [454], но отсутствует в Китае. Итак, носители культуры банкао были, по всей вероятности, автохтонами и могли иметь весьма значительные австралоидпые признаки, как и обитатели Гуа-Ча. Вполне возможно, что малайские памятники были связаны с локальным передвижением рисоводческого населения на Малаккский полуостров, который до прихода носителей культуры банкао был занят преимущественно поздним хоабиньским населением.

Можно отметить общую изоляцию Малаккского полуострова в период неолита и отсутствие связей с ранними австронезийскими культурами Восточной Индонезии и Филиппин. Южная часть этого полуострова почти не изучена археологически, лишь в Танджопг-Бунге в Джохоре найдены немногочисленные линзовидные и четырехугольные в сечении тесла [1396, с. 25]; доистория Суматры почти совсем не исследована. Тем не менее было бы преждевременно предполагать отсталости южной части полуострова в эпоху неолита, что как будто бы следует из современных Данных, вопреки прежнему мнению о том, что этот район был ареалом миграции австронезийцев (см., например, [690]).

Отметим, что в тай-малайском неолите обнаружены элементы культуры шнуровой керамики, датируемой, вероятно, VI—

IV тысячелетиями до н. э. и представленной поздними хоабиньскими слоями в Пещере Духов, в гротах Гуа-Ча и Гуа-Кечил; последующие (локальные) варианты зафиксированы в Нонноктха, в памятниках на севере Таиланда, имеющих тот же возраст, а также на юге — в поселках, относящихся к культуре банкао. И все же мы в состоянии обнаружить сходство в развитии культур п-ова Индокитай, но, прежде чем обратиться к этому району, было бы уместно поговорить о «паршивой овце» археологии Юго-Восточной Азии — каменном тесле.

Типы тесел Юго-Восточной Азии

Наряду с керамикой наиболее типичный предмет музейных коллекций неолита Юго-Восточной Азии — каменное тесло. К сожалению, подавляющее большинство тесел не датировано, происхождение практически не установлено, что, однако не помешало использовать их как материал для далеко идущих обобщений, касающихся этого района, в частности, Р. Хайне-Гельдерну и О. Бейеру. Последние исследования показали, что эти обобщения не очень надежны, хотя и содержат много ценных и убедительных сведений. Мы вернемся к ним ниже, после короткого экскурса в типологию и распространение тесел, чему посвящено исчерпывающее исследование новозеландского археолога Р. Даффа [372].

Типология Даффа основана на выделении следующих признаков: сечение, наличие или отсутствие обработки для крепления рукояти. Особые формы, наиболее важные для Юго-Восточной Азии, — тип 1А, прямоугольный в сечении, с уступчатым обушком; тип 1В, прямоугольный в сечении, обушок с плечиками; тип 2А, прямоугольный в сечении, с не обработанным специально обушком, и тип 8, прямоугольный в сечения, с обушком, имеющим широкие плечики. Внутри этих типов существует мною подтипов, детально рассматривать которые нет необходимости. Большая часть тесел обколота с одной стороны в противоположность затесанным с двух сторон топорам, хотя последние находят довольно часто, особенно овальные или линзовидные в сечении.

Основная форма тесла, общая для большинства районов Юго-Восточной Азии в неолите, — тип 2А, т. е. простое четырехугольное тесло. Видимо, оно было предшественником многих поздних форм. Выше говорилось, что тесло сочеталось с ранней шнуровой керамикой в Пещере Духов и на Тайване; соответствующий слон Пещеры Духов датируется приблизительно рубежом VII–VI тысячелетий до н. э., найденное там орудие представляет первую, четко определенную форму тесла, происходящего из ареала, где использовалась хоабиньская техника шлифовки рабочего края. Эти тесла выполнены в основном техникой оббивки крупного нуклеуса, а затем целиком или почти целиком шлифованы. Р. Дафф говорит об арктическом происхождении тесел типа 2А, но датировка Пещеры Духов позволяет вполне определенно предположить их местное развитие.

Типы каменных тесел из Юго-Восточной Азии, по Р. Даффу: 1А — Лусон; 1В — Центральная часть Сулавеси; 2А — Ява; 2G — северная часть Вьетнама; 3G — Лусон; 5D и 7D — Малаккский полуостров; 7А — Суматра; 8А — Индокитай. Мотыга типа пату — Тайвань

Четырехугольное тесло типа 2А сходно с другим простым теслом или топором, овальным или линзовидным в сечении, принадлежащим, по классификации Даффа, к типам 2F или 2G. Это орудие стало источником многих недоразумений, потому что некоторые авторы отнесли его к культуре мигрантов, отличающихся от изготовителей четырехугольных тесел. Но об этом речь пойдет ниже. Попытки рассуждать о культурах и миграциях на основании одних лишь тесел ныне почти целиком отвергнуты специалистами. Овальные формы появляются спорадически вместе с другими типами, выделенными Даффом, или без них во многих регионах. Овальные в сечении тесла доминируют в Меланезии и Австралии. Вообще же в Юго-Восточной Азии такие тесла получали путем оббивки желвака из твердой горной породы, в результате чего изделия становились округлыми в сечении [914], тогда как четырехугольные тесла производились раскалыванием заготовки из породы более податливой, такой, например, как базальт. Такие же различия прослеживаются и в Полинезии. Иногда тесла овальной формы имеют перехват или шейку для крепления рукояти, что тоже связано с техникой оббивки. Такие типы найдены в Австралии, Восточной Индонезии и Меланезии, а также в Японии и на северо-востоке Азии. Является ли это следствием диффузии — неизвестно.

Поздние формы, развившиеся из тесел типа 2А, были сосредоточены, по мнению Р. Даффа, в трех центрах. Первый — Южный Китай, оказавший влияние на южные острова Рюкю, Тайвань и Филиппинский архипелаг. Второй — северная часть п-ова Индокитая; влияние его распространялось на остальные части Индокитая, на Таиланд и северную часть Малаккского полуострова. Третий — Сингапур и прилегающие районы; под его воздействие подпала большая часть южных и восточных островов Индонезии. Выделение Даффом центров нововведений целиком основано на характере распространения тесел, а потому схематично и не учитывает существования малых локальных центров.

Для первого центра — Южного Китая — характерны тесла типа 2А (которые известны повсюду), уступчатые тесла типа 1А и тесла типа 1В со слабо выделенными плечиками. Типы 1А и 1В встречаются в южных луншаноидных культурах вплоть до Янцзы на севере, но в Центральном Китае простые бесчерешковые тесла типа 2А характерны как для яншао, так и для луншаноидных культур, хотя в последних многие тесла имеют отверстия для крепления рукоятки. На Тайване уступчатые тесла 1А, как ни странно, отсутствуют в луншаноидных культурах, но имеются наряду с формами типа 1В в культуре юаньшань, которая будет описана в следующей главе. Тип 1В распространился также па южных о-вах Рюкю, но здесь он не датирован [822, с. 231]. На Тайване есть особые башмаковидные топоры, имеющие параллели в материковом Китае [1228], а также мотыги с плечиками и мотыги в форме «пату», которые, видимо, достаточно поздние. Термином «пату» обозначают известное оружие маори (аборигенов Новой Зеландии), которое в действительности не имеет отношения к тайваньским мотыгам. На Филиппинах обычны тесла типов 1А, 1В и 2А; есть там еще тесла треугольные в сечении, а также долота, округлые в сечении, которые сходны с полинезийскими формами тесел. Из всех регионов Юго-Восточной Азии Филиппины ближе всего к Полинезии, несмотря на отсутствие большинства общих форм в промежуточных областях — Меланезии и Микронезии.

Второй центр — северная часть Индокитая — характеризуется отсутствием типа 1А с уступчатым обушком и развитием типа 8 с широкими плечиками. Как и в других районах, обычны там простые тесла тина 2. Часто встречаются формы овальные и линзовидные в сечении. В Саийоке и Банкао, например, все три формы — типы 2А, 2 и 8 — найдены вместе. К западу тесла типов 2 и 8 распространялись до китайской провинции Юньянь, индийского штата Ассам и далее на северо-восток Индии [312, с. 64]. В целом решение проблемы древних связей Индии с Юго-Восточной Азией в настоящее время затруднено из-за почти полного отсутствия археологических данных из Бирмы.

Третий центр — Сингапур и прилегающие районы Малаккского п-ова и западной части Индонезии. Здесь широко распространен тип 2, но линзовидные в сечении, оббитые тесла пока найдены только на Малаккском полуострове и на Сулавеси. На севере Сулавеси обнаружено несколько тесел типа 1А с уступчатым обушком, что свидетельствует о связи острова с Филиппинами. Однако в указанном районе получили развитие два особых типа тесел — остроконечные (типы 7А, В, С, по Р. Даффу) в Западной Индонезии и клювовидные (типы 7Д, Е) на Малаккском полуострове. Одно из погребений в Гуа-Ча содержало клювовидные тесла, а большая часть археологических комплексов Малаккского полуострова и западной части Индонезии включает типы 2 и 7 [820; 684].

Выделение Р. Даффом трех центров хорошо соотносится с распространением типов, хотя различие между типами 1В и 8 (т. е. формами с плечиками) представляется незначительным. Поэтому южнокитайский и североиндокитайский центры в действительности могут различаться лишь по отсутствию в последнем типа 1А (с уступчатым обушком). Этот тип получил развитие на Тайване ко II тысячелетию до н. э., тогда как формы с плечиками, клювовидные или остроконечные, могли развиваться в районах их распространения несколько позже. Каменные тесла продолжали использоваться и в эпоху металла, а в некоторых местах почти до современной эпохи. Существует много весьма своеобразных типов орудий, по-видимому местных. Это ножи «тембелинг» на севере Малаккского полуострова [372] и топоры с перехватом «чичивчив» с о-ва Ботель-Тобаго и Южного Тайваня [822], но возраст и тех и других неизвестен.

Другой вид изделий из камня, широко распространенный в Юго-Восточной Азии, — колотушки для изготовления тапы. Они имеют различную форму: серповидные на Тайване и Филиппинах, цилиндрические на Малаккском полуострове (как экземпляр из Гуа-Ча), колотушки с прямой спинкой на Филиппинах и во Вьетнаме. На Сулавеси, островах Филиппинского архипелага и на Малаккском полуострове есть необычная форма с ротанговой Рукоятью, параллели которой, возникшие, возможно, в результате доисторических контактов, известны в Мексике [889; 910; 1238; 1377]. Рассмотрев лично некоторые из мексиканских колотушек, я решительно присоединился к мнению о доисторических контактах. Одно из наиболее значительных обстоятельств, связанных с колотушками для тапы, заключается в том, что их находят, как правило, только в островной Юго-Восточной Азии и в прибрежной материковой зоне, особенно в ареале австронезийских языков, тогда как большинство памятников материка содержит вместо них пряслица. В этом можно видеть раннее отражение устойчивой австронезийской традиции изготовления одежды из тапы, а не из тканой материи, традиции, до сих пор не потерявшей своего значения в Океании.

Теория миграции, основанная на изучении тесел

В 1932 г. Р. Хайне-Гельдерн опубликовал статью «Прародина и ранние миграции австронезийцев» [690], в которой вся доистория Юго-Восточной Азии получила новое освещение. В проблемы, решение которых казалось малореальным, неожиданно была внесена ясность, вследствие чего в течение 30 и даже более лет эта работа господствовала в историографии предыстории Юго-Восточной Азии. В свете достигнутого ныне уровня науки общие выводы Р. Хайне-Гельдерна неверны, хотя едва ли его можно критиковать за это, учитывая тот объем данных, которым он мог располагать. Как и у многих исследователей того времени, его выводы основывались на довольно упрощенной теории диффузии [692, 696].

Р. Хайне-Гельдерн начал свою реконструкцию с простого овального или линзовидного в сечении тесла (валикового топора), которое он считал орудием, типичным для раннего евразийского неолита. Отчасти из-за редкости этой формы на западе Индонезии и в материковой части Юго-Восточной Азии распространение культуры валикового топора рассматривалось как следствие миграции из Северного Китая или Японии через Тайвань и Филиппины в Восточную Индонезию и Меланезию. Первоначальные обитатели Западной Меланезии восприняли эту культуру вместе с папуасскими (неавстронезийскими) языками, которые, как считал Р. Хайне-Гельдерн, были принесены монголоидами (исследователь исходил из того, что эти языки бытуют среди монголоидного населения северной части о-ва Хальмахера в наши дни). Эта миграционная волна принесла также керамику, изготовляемую жгутовой техникой, а также, возможно, тайные союзы и обрядовые танцы в масках. Р. Хайне-Гельдерн считал, что благодаря ей произошла и «частичная неолитизация» Австралии.

Концепция культуры валикового топора не выдержала проверки временем. Соответствующие ей тесла (типы 2F и 2G, по Даффу) — ранняя форма, они появились в материковой культуре бакшон ранее тесел типа 2А в пещере Ниа. В Северной Австралии они были известны более 20 тыс. лет назад. В Юго-Восточной Азии эта форма является исконной, она не связана ни с какой культурной миграцией. Более того, папуасские языки Новой Гвинеи представляются автохтонными, и единственное, что остается от первоначальной концепции Р. Хайне-Гельдерна, — это возможное распространение керамики, изготовленной жгутовой техникой, из Японии в Китай. Как будет видно из дальнейшего, даже эта гипотеза очень уязвима.

Каменные колотушки для изготовления тапы из Юго-Восточной Азии: а — Малаккский полуостров; b — Сулавеси (колотушка с ротанговой рукоятью); с — Филиппины (колотушки двух типов: с прямой спинкой и клювовидный); d — Чебу, Филиппины; b и с даны без масштаба

Согласно Р. Хайне-Гельдерцу, следующая миграция отмечена распространением плечиковых топоров (тесла с плечиками типов 1В и 8, по Даффу) из северо-восточной части Индии в Юго-Восточную Азию. Культура плечикового топора была связана с австроазиатами (эта языковая группа ныне включает носителей мон-кхмерских языков, семангов и сеноев Малаккского полуострова, вьетов, некоторые языки Бирмы и Ассама). Они были монголоидами неизвестного происхождения, которые проникли на Тайвань, Филиппины, в Японию. Однако концепция культуры плечикового топора с течением времени также оказалась несостоятельной, ныне считается, что тесла с плечиками были, возможно, в Юго-Восточной Азии местным изобретением, появившимся в эпоху позднего неолита. Последние раскопки в поселке Шамван в Гонконге показали, что там тесла с плечиками появились в I тысячелетии до н. э. в слоях, лежавших значителыю выше тех, где встречались первые простые тесла типа 2А [964; 965].

Третья миграция, в соответствии с гипотезой Хайне-Гельдерна, — важнейшая. Она связана с культурой четырехгранного топора, характеризующейся четырехугольными теслами типа 2А, которые ранние австронезийцы (праавстронезийцы) принесли в Юго-Восточную Азию из Китая в первой половине II тысячелетии до н. э. Р. Хайне-Гельдерн прослеживал истоки культуры четырехгранного топора в европейских неолитических культурах долины Дуная и подчеркивал ее тесную связь с культурой яншао. Он считал, что для нее характерны техника пиления камня, керамика со шпуровым орнаментом и оттисками плетенки, сделанная при помощи лопатки и наковальни, наконечники копий из сланца, костяные наконечники стрел, кольца и бусы из камня и раковин, свайные жилища, выращивание риса и проса, одомашнивание свиней и крупного рогатого скота, мегалитические сооружения, охота за головами, лодки с балансиром и, возможно, выделка тапы. Р. Хайне-Гельдерн полагал, что культура четырехгранного топора смешалась с культурой плечикового топора в районах распространения последней, однако достаточно чистая группа носителей первой (т. е. праавстронезийцы) сумела очень быстро добраться до южной части Малаккского полуострова, в то время еще палеолитической, там она создала лодки с балансиром, на которых можно было совершать дальние плавания, и оттуда начались первые австронезийские миграции на восток через Индонезию. Эти миграции шли по двум основным маршрутам: один — вдоль южных островов Индонезии к Новой Гвинее, другой — через Калимантан, Филиппины, Тайвань к Японии. Далее Р. Хайне-Гельдерн переходил к проблемам происхождения полинезийцев и меланезийцев, однако мы оставим эти проблемы до специального рассмотрения.

Теория трех стадий миграции не выдержала проверки временем. Культуры валикового топора явно не существует, пет никаких стратиграфических свидетельств и о культуре плечикового топора. Как ни странно, Р. Хайие-Гельдерн строил свою реконструкцию, в значительной мере используя данные о развитии японского неолита, в те годы очень мало изученного. Кроме того, он, конечно, сильно преувеличивал значение каменных тесел. Из широко распространенного неолита Юго-Восточной Азии, внутри которого валиковые и плечиковые топоры представляются малозначительными местными вариантами, он четко выделяет культуру четырехгранного топора. Однако в действительности около 1750 г. до н. э. культура четырехгранного топора, носителями которой были австронезийцы, не мигрировала, поскольку четырехгранный топор восходит по крайней мере к VI тысячелетию до н. э., а ранние австронезийцы имели мало контактов с населением материка, и менее всего с жителями Малаккского полуострова. Таким образом, от теории Хайне-Гельдерна придется отказаться. Некоторые из ее ошибочных положений будут рассмотрены в ходе дальнейшего изложения, в частности в разделе, посвященном Филиппинам. В данном случае нужно отметить, что по мере накопления археологических данных к миграционной теории нельзя уже обращаться как ко всеобъемлющему объяснению. Она остается полезной концепцией, но пик ее популярности в изучении Юго-Восточной Азии миновал.

Неолитические поселки и культуры п-ова Индокитай

На п-ове Индокитай ныне расположены такие государства, как Кампучия, Лаос, Вьетнам. Несмотря на сто лет спорадических исследований, он плохо изучен в археологическом отношении. Раскопки, в основном французских археологов, проводились в 20—30-е годы XX в. Большинство поселков находится в северной части Вьетнама (см. [1069 и 120, с. 54–73]). Это означает, что пока нет возможности полностью оценить значение хорошо датированных памятников, особенно в Таиланде и на Тайване. Поскольку Индокитай, несомненно, важен с точки зрения доистории как индонезийцев, так и австронезийцев, необходимо обобщение материала; с этой целью я и рассматриваю некоторые неолитические поселки; поселки, на которых обнаружен металл, будут рассмотрены позднее.

Хотя Аннамские горы препятствуют контактам, неолитические поселки Индокитая очень однородны. Оказывается, в течение нескольких тысячелетий населенные области были тесно связаны друг с другом, и эти связи не нарушались сколько-нибудь значительными внешними влияниями. Основной набор находок остается стабильным: тесла (типа 2А и 8, по Даффу), браслеты и серьги из камня и раковин, пряслица, шнуровая и особенно резная керамика с ограниченным набором форм, небольшое количество подвесок и других украшений.

Данные о хозяйстве в настоящее время очень ограниченны; некоторые круглые земляные ограждения — валы в Кампучии, по всей вероятности, являются неолитическими, что может служить свидетельством высокого уровня оседлости [937; 938; 1180, с. 32].

Кампучия. Кампучия имеет то преимущество, что там есть единственная датируемая стоянка в пещере Лаангспеан [997, 998]. Мы уже рассматривали эту стоянку в связи с хоабиньской культурой; она интересна тем, что в ней керамика и хоабиньские каменные орудия сосуществуют приблизительно с IV тысячелетия до н. э. по I тысячелетие н. э. Набор керамики невелик. Это фрагменты с горизонтальными зонами резного или точечного орнамента, мотивы которого очень просты и встречаются в неолите Индокитая повсеместно. Необычной находкой является сосуд на ножке с точечным орнаментом, относящийся примерно к V в. до н. э. Тесла и украшения отсутствуют. Примерно в 30 км к юго-востоку от оз. Сап — главного внутреннего озера Кампучии — находится один из самых таинственных поселков Юго-Восточной Азии — Сомронгсен, который представляет собой насыпь длиной около 350 м, шириной 200 м, с мощностью слоя 5,5 м. Археологическое значение этого поселка было отмечено еще в 1876 г., в разное время там было заложено несколько раскопов. В 1902 и 1923 гг. А. Мансюи опубликовал два важных исследования [943; 944] (недавно дальнейшие небольшие раскопки стоянки произвел Масаши Чикамори), которые составляют основу наших современных знаний о ней. Холм Сомронгсен образовался частично в результате отложения пресноводных ракушек, частично в результате накопления ила, принесенного рекой. Стратиграфия включает верхний слой метровой толщины с остатками современных поселений, ниже идет археологический слой мощностью 4,5 м, состоящий из ила, скоплений раковин и включений древесного угля. Датировка раковины (находившейся в археологическом слое на глубине всего 1,5 м), полученная радиоуглеродным методом, — 1280±120 г. до н. э. (калиброванная дата — около 1500 г. до н. э.). Если датировка верна, поселок Сомронгсен имел очень долгую историю. К сожалению, мы не обладаем информацией о стратиграфическом распределении найденных предметов. Некоторые бронзовые изделия были обнаружены при очень подозрительных обстоятельствах, поэтому пока не будем говорить о них. Коллекция неолитических предметов однородна и необычайно богата. В числе основных изделий — тесла (типа 2, прямоугольные и линзовидные в сечении, и типа 8, по Р. Даффу), браслеты и кольца из раковин Tridacna и Hippopus, просверленные диски из раковин, желобчатые керамические грузила и керамические пряслица, костяные рыболовные крючки и острия, а также много необычных украшений из кости и раковин. Особый интерес представляют почти сомкнутые кольца из известняка, видимо серый, обнаруженные также во многих доисторических поселках Индокитая. Другие важные предметы — бусины из раковин или известняка, необычные керамические наковальни (для гончарного производства?) и пестики, блоковидные керамические затычки для мочек ушей с резным крестовидным рисунком, которые напоминают подобные предметы из сланца из мегалитических поселков на северо-востоке Лаоса. Эта коллекция содержит большую часть известного в Юго-Восточной Азии набора неолитических изделий (отсутствуют каменные ножи или наконечники).

Изделия индокитайского неолита, в основном из Сомронгсена: а — каменный браслет, диаметр 78 мм; и — каменное кольцо, диаметр 15 мм; с — просверленная раковина, может быть, фрагмент браслета (45×43 мм); d — подвеска из раковины, длина 80 мм; е — керамическая наковальня для изготовления сосудов, максимальный диаметр 87 мм; f — керамическое грузило для сети, длина 50 мм; g — стеатитовая серьга, диаметр 19 мм; h — кольцо из раковины или стеатита, длина стороны квадрата 20 мм; i — керамический валик, возможно, для нанесения узора на одежду, длина 30 мм; f — керамический валик из Банчиенга, длина неизвестна; k — костяной рыболовный крючок, длина 7 мм; l — подвеска из раковины, размеры неизвестны; т — костяной наконечник, длина 80 мм; п — костяной наконечник, длина 93 мм; о — сосуд с резным и точечным узором, диаметр 120 мм, из Лаангспеана; р — полированный каменный наконечник с отверстием в черешке, из Бинька, длина 90 мм

Вся керамика из поселка Сомронгсен сделана вручную и, за исключением одного круглодонного кувшина со шнуровым орнаментом, имеет резной и точечный орнамент. Формы и декоративные мотивы чрезвычайно разнообразны, значительно разнообразнее, чем в других неолитических поселках Юго-Восточной Азии. Многие изделия из Сомронгсена, наверное, были изготовлены специально для похорон, так как в поселке найдены разрозненные человеческие кости, возможно, из погребений, поврежденных наводнением. Этот памятник требует дальнейшего исследования. Если будут найдены неповрежденные погребения, наше представление об украшениях жителей неолитических поселков Кампучии, представленных ожерельями, ручными и ножными браслетами, ушными украшениями, значительно пополнится.

Керамические изделия из Сомронгсена: сосуды (1–4); резной керамический узор (5-21); керамические ушные затычки с резным орнаментом (22–29)

Вьетнам. Большая часть данных о неолите на п-ове Индокитай получена в северной части Вьетнама; на юге Вьетнама и в Лаосе обнаружено небольшое количество разрозненных и довольно незначительных находок (о некоторых разрозненных находках в южной части Вьетнама см. [120; 838], в Лаосе [1173]). Поэтому начнем с северной части Вьетнама, хотя разрозненность находок и затрудняет последовательность изложения.

Но мнению советского археолога П. И. Борисковского и вьетнамского археолога Нгуен Фук Лонга, неслит на севере Вьетнама может быть разделен на три периода: ранний, средний и поздний [142, ч. VI, VII; 1027]. Ранний неолит соответствует бакшонской культуре. Средний неолит, датируемый предположительно периодом между IV и V тысячелетиями до н. э., представлен двумя стоянками: раковинной кучей в Дабуте, описанной в главе п, согласно первоначальному сообщению Э. Патте, в основном как хоабиньская; стоянкой с отщепами и теслами (типа 2, по Даффу) в Донгхое около города Тханьхоа. В Донгхое отщепы из базальта покрывают территорию диаметром 1,5 км, здесь найдено несколько незаконченных и законченных тесел, все без плечиков. 11. И. Борисковский и Нгуен Фук Лонг рассматривают большую часть северовьетнамских неолитических поселков как поздненеолитические, предположительно датируемые IV–II тысячелетиями до н. э. Эти даты, пожалуй, слишком удревнены, хотя публикаций радиоуглеродных датировок этого периода до сих пор нет. Типичные изделия периода позднего неолита — керамика, сделанная на гончарном круге, и тесла с плечиками (типа 8, по Даффу), хотя последние почти неизвестны в бассейне Красной реки. Основное заселение дельты реки, возможно, началось в этот период, там в последнее время были сделаны наиболее эффектные находки[94]. Опишем некоторые из них, видимо относящиеся к позднему неолиту (во многих случаях с уверенностью классифицировать их невозможно). В южной части Вьетнама многие поселки были исследованы в 20–30 годы XX в. французскими археологами; хотя найденные изделия обычно хорошо описаны, информация о стратиграфии очень мала. В Баучо, в провинции Куангбинь, в культурном слое песчаной дюны обнаружены тесла (типов 2 и 8, по Даффу), кремневые пластины, несколько желобчатых точил, вероятно для затачивания тесел и наконечников, фрагменты сосудов, возможно круглодонных, со шнуровым и резным орнаментом. Возраст Баучо, по изменениям уровня моря, — менее 4 тыс. лет [1066; 462, с. 32]. Некоторые фрагменты имеют орнаментальную роспись охрой, но они слишком малы, чтобы разобрать ее мотивы. Подобные комплексы дали и другие памятники этого района, еще большее количество фрагментов красной расписной керамики обнаружено в пещере Минькам около Баучо. М. Колани сообщает о фрагментах резной и точечной керамики из Лаангспеана в Кампучии и из других пещер в провинции Куангбинь; очевидно, этот тип декора наиболее распространен в Индокитае. Расписные фрагменты из Минькам и Баучо, очевидно, совершенно уникальны. Э. Сорен сообщает о других неолитических пещерных стоянках в провинциях Нгеан и Тханьхоа на севере Вьетнама. Здесь тоже найдены тесла (типов 2 и 8, по Даффу), а также несколько каменных браслетов и блоковидных каменных ушных затычек, подобных тем, что были обнаружены в Сомронгсене. Под скальным навесом Чогань в провинции Ниньбинь М. Колани обнаружила «мастерскую» по производству браслетов из известняка и нефрита [266]. В большинстве этих стоянок зафиксирована обычная резная керамика, иногда с гребенчатой насечкой, как в Долине Кувшинов в Лаосе, иногда с нанесенными штампом кружками — обычный мотив неолитических культур юаньшань (Тайвань) и на Филиппинах. Эти параллели нуждаются в обосновании; в литературе содержится большое количество неточных сопоставлений.

В северной части страны вьетнамскими археологами в последнее время было успешно раскопано несколько неолитических поселков. Самый богатый — Фуягнгуен в дельте Красной реки, несколько севернее Ханоя. Поселок представляет собой низкую насыпь 150×50 м с культурным слоем примерно 80 см толщиной. Вьетнамскими археологами было раскопано свыше 3800 кв. м, открыт комплекс из тесел (типа 2, по Даффу), топоров и мотыг (формы с плечиками, редкие в районе Красной реки, отсутствуют), фрагментов каменных браслетов (некоторые с выступами, как в Гуа-Ча в Малайзии и в Гонконге), желобчатых каменных точил распространенного в Индокитае типа, керамики, изготовленной на гончарном круге и обожженной. Для керамических сосудов типичны круглая ножка, шнуровой и гребенчатый орнамент (многие украшены оттисками, сделанными резными каменными штампами или лопатками). В Южном Китае керамика, изготовленная на гончарном круге и украшенная оттисками, которые выполнены резной лопаткой, датируется концом II тысячелетия и I тысячелетием до н. э., а вьетнамские археологи датируют Фунгнгуен приблизительно III тысячелетием до н. э.; такая датировка возможна, но все же представляется удревненной[95]. В этом и других поселках, относящихся к одному и тому же времени, обнаружены зерна риса, кости свиней, крупного рогатого скота и кур. Согласно данным о раскопках в Таиланде, рассмотренным выше, очень вероятно, что эти животные были одомашнены; были найдены также глиняные обожженные фигурки крупного рогатого скота, собак, свиней и кур.

Несколько южнее Ханоя расположен поселок Вандьен (аналогичный поселку Фунгнгуен), где было найдено свыше 275 мотыг, топоров и тесел (типа 2, по Р. Даффу). Здесь обнаружено очень много браслетов; в этой связи было сделано предположение, что они играли роль всеобщего эквивалента [172, ч. VII; 234; 490, с. 593]. С учетом аналогий в Микронезии и Меланезии эта гипотеза выглядит весьма привлекательной: она объясняет, почему каменные кольца, слишком маленькие для того, чтобы быть браслетами, и слишком большие для того, чтобы быть перстнями, так широко распространены в неолитических поселках Индокитая. Правда, многие из подобных изделий на стоянках Таиланда и Малаккского полуострова были обнаружены прямо на запястьях и лодыжках погребенных, но вполне возможно, что они выполняли функции как украшений, так и денег. То же можно предположить и в отношении повсеместно распространенных бус из камня и раковин.

Основной набор бесчерешковых тесел с плечиками, шнуровой керамики, а также колец из камня и раковин зафиксирован в многочисленных поселках в северной части Вьетнама [947]. К нехарактерным предметам относятся три сланцевых наконечника, аналогичные тайваньским неолитическим, один — с черешком, обнаруженный возле Бинька в провинции Туйенкуанг (см. [943]), а также фрагменты сосудов с отверстиями и насечками из поселка под утесом Маипха возле Лангшона, которые А. Мансюи интерпретировал как курильницы для растительных благовоний [943]. Следует упомянуть некоторые из самых замечательных предметов: каменные музыкальные бруски, ограненные сколами, которые, видимо, были компонентами литофонов (литофон — род ксилофона с каменными клавишами, который мог воспроизводить музыку в гамме, близкой индонезийскому гамелану). Тщательно ограненные каменные клавиши такого типа обнаружены на юге Вьетнама, преимущественно в местности Ндутлиенькрак в провинции Дэрлак, но, к сожалению, об их принадлежности к неолиту можно только строить предположения. Ж. Кондоминас предположил даже, что они близки бакшонской культуре, но это кажется маловероятным, учитывая развитую технику оббивки [276; 142, ч. VII, с. 241].

Неолит Индокитая в целом, видимо, весьма однородное образование с локальным вариантом, представленным поселками на Красной реке. Насколько можно судить, в других памятниках зафиксирован основной комплекс из нескольких категорий предметов, который отличается от прочих комплексов Юго-Восточной Азии большим количеством керамики с насечками и тесел с плечиками. Для неолита в Индокитае характерны также почти сомкнутые кольца-серьги и блоковидные ушные затычки; правда, Последние есть и в Гонконге. Итак, можно констатировать развитие определенных черт в неолитических культурах Таиланда и Малаккского полуострова и сходное их развитие в Южном Китае к на Тайване. Но особенно тесных связей с развивающимися Австронезийскими культурами Индонезии и Филиппин, как будет Показано ниже, нет. О темпах развития культур Индокитая известно мало. Очевидны черты, унаследованные от хоабиньской культуры, а однородность неолитических поселков позволяет говорить о широком распространении нововведений. Однако воздержимся сейчас от обобщений и перейдем к проблемам развития культур эпохи бронзы и железа в I тысячелетии до н. э.

Культуры эпохи металла в Юго-Восточной Азии

Выше приводились данные, которые дают основание предполагать, что эпоха металла в Таиланде началась в III тысячелетии до н. э. или незадолго до этого времени. Но сейчас ужа есть материалы, которые позволяют утверждать, что широкое распространение металла в Юго-Восточной Азии началось примерно с 1500 г. до н. э.[96]. Так как бронза и железо на памятниках обычно встречались вместе, я использую термин «эпоха металла», не пытаясь отделить бронзовый век от железного. Нонноктха можно, конечно, считать памятником бронзового века, если использовать терминологию, употребляемую при описании европейских памятников, но термин «бронзовый век» слишком специфичен, чтобы применять его к памятникам Юго-Восточной Азии.

В середине I тысячелетия до н. э. и позднее материковая часть Юго-Восточной Азии и п-ов Индокитай испытали влияние донгшонской металлургии бронзы, центр которой находился, видимо, на севере Вьетнама и на юге Китая. До открытия в Нонноктха фактически вся доханьская бронза, известная в регионе, была выполнена в этом стиле, характерные черты которого обнаруживаются на разнообразных бронзовых предметах — барабанах, ситулах, ритуальных топорах. Тем не менее описанию местного развития необходимо предпослать краткий экскурс в эпоху бронзы и железа в Китае.

В Центральном Китае развитая группа культур луншань, которая следует за луншаноидными культурами, как считает Чжан Гуанчжи, сменилась письменной цивилизацией, использовавшей бронзу; эта цивилизация исторически связана с династией Шан (традиционно датируемой приблизительно 1600–1027 гг. до н. э.). Среди характерных черт этой цивилизации, которые не требуют подробного рассмотрения, — развитое бронзовое литье в формах, наиболее ранние из известных образцов китайского письма, централизованная аристократическая форма правления, очень пышные царские погребения, напоминающие царские гробницы Ура в Месопотамии. Это первая из великих цивилизаций Китая; возможно, она достигла значительного уровня урбанизации, о которой расскажет еще не раскопанный памятник с земляными валами, огораживающими пространство площадью 3,4 кв. км в Чжэнчжоу в провинции Хэнань. Цивилизация Шан, несомненно, поддерживала контакты со степными обществами на западе, но, видимо, оказывала относительно малое воздействие на неолитические общества Южного Китая.

Изделия из «геометрического» горизонта поселка на о-ве Ламма (Гонконг): а, b — втульчатые бронзовые топоры; с — бронзовый наконечник стрелы с шипами; d, е — каменные шлифованные наконечники стрел; f — каменные кольца с Т-образным сечением; g, h — разомкнутые нефритовые серьги; i — втульчатое бронзовое копье; j — бронзовый кинжал

Эпоха Западного Чжоу, которая сменила шанскую, датируется приблизительно 1027—771 гг. до н. э. Она продолжила традиции культуры шан, но в этот период бронзовая металлургия распространилась на юг до современной провинции Чжэцзян, где она сочеталась с керамикой со штампованным геометрическим орнаментом. В эпоху Восточного Чжоу (770–222 гг. до н. э.) появилась ирригация, а также выплавка железа (около 600 г. до н. э. или несколько позднее). Возникли окруженные земляными валами города с регулярной планировкой — археологическое свидетельство могущества государства, известного под названием Чу (600–200 гг. до н. э.) [787; 227; 1434], расположенного в среднем течении Янцзы и простиравшегося на юг до нынешней провинции Хунань. Как центр высокоразвитого бронзового производства, Чу сыграло определяющую роль в развитии стиля донгшон[97].

Окончательное объединение Китая завершилось в эпоху Цинь в 221 г. до н. э., при императоре Цинь Шихуане; позднее, в 206 г. до н. э., утвердилась династия Хань. В 111 г. до н. э. северная часть Вьетнама была завоевана ханьской армией и превращена в провинцию китайской империи, но прямое вмешательство Китая в дела этого района, очевидно, началось уже в 256 г. до н. а. [120, с. 79–82]. Видимо, распространение культуры донгшон на севере Вьетнама в значительной мере приходится на этот ранний период китайского влияния[98]. Прежде чем перейти к рассмотрению культуры донгшон, вернемся к керамике со штампованным геометрическим орнаментом; Чжан Гуанчжи считает, что, она маркирует «геометрический горизонт» культурного слоя, которому предшествует луншаноидный горизонт [218; 222, с. 380–392; 236]. В юго-западной части Китая, к югу от Янцзы, геометрическая керамика была распространена очень широко (кроме государства Чу) в течение всего I тысячелетия до н. э.; ее влиянием, несомненно, был затронут Тайвань, возможно, Филиппины и Индонезия, хотя там это влияние распространилось довольно поздно, поэтому выходит за пределы нашей темы [1300; 1306]. Чжан Гуанчжи считает ее развитие продуктом влияния культуры Шан и Западного Чжоу в других неолитических районах; к этому горизонту принадлежит очень большое количество поселков. Керамика, как правило, выполнена вручную, распространен гл кругло донные сосуды с низким горлом. Изящных форм и росписи, свойственных некоторым луншаноидным культурам, нет: орнамент — регулярно повторяющиеся геометрические линии — просто оттискивался на большей части поверхности сосудов при помощи резного деревянного или каменного штампа. Этот геометрический штампованный орнамент, несомненно, имеет аналогии в керамике шан в бассейне Хуанхэ. Геометрический орнамент в этом районе характеризует культуру раннего неолита; в период экспансии Восточного Чжоу и Чу после 600 г. до н. э. в юго-восточных районах китайского побережья появились бронзовые и железные орудия.

Бронзовые предметы, обнаруженные в поздних неолитических поселках юго-востока, — это топоры с втулками, со скошенными, веерообразными и серповидными рабочими краями, наконечнике стрел и копий с черешком или с втулкой, секиры и кинжалы, а также такие случайные здесь предметы, как рыболовны крючки. Другие изделия, связанные с этой культурой бронзы, известны в провинции Гуандун и Гонконге; из материалов, относящихся к Гонконгу, хорошо описаны коллекции из поселков на о-вах Ламма [442; 58; 964; 965] и Лантау [673; 1194; 333] Среди неметаллических изделий — каменные тесла, уступчатые и без черешков (типы 1А, 1B, 2А, по Даффу), каменные кольца и браслеты, некоторые Т-образные в сечении, подобно экземплярам из северной части Вьетнама, Гуа-Ча и шанского Китая: меньшие по размерам, почти сомкнутые «серьги», ланцетовидны или треугольные шлифованные каменные наконечники, многие с желобчатым основанием. На памятниках Гонконга, как и на памятниках района Хайфень в провинции Гуандун, исследованных Ф. Мальони [933; 934], обнаружено много керамики, орнаментированной свастикообразным штампом, который, очевидно, восходит к мотиву китайского орнамента на бронзе. Хотя полного согласия в датировке этой посуды нет, в основном она относится к эпохе Восточного Чжоу, Д. Финн датирует ее 500–250 гг. до н. э. Стало быть, эти памятники, где найдены бронзовые предметы, украшенные геометрическим орнаментом, относятся к тому же времени, что и донгшонские памятники, расположенные юго-западнее.

Донгшонский стиль в бронзовой металлургии

Донгшонский стиль — классический пример древней бронзовой металлургии в Юго-Восточной Азии; предметы, выполненные в этом стиле, встречаются в Таиланде, Малайзии, на п-ове Индокитай и в Индонезии вплоть до западной границы провинции Ириан-Джая. Индонезийская группа будет исследована в следующей главе, а здесь хотелось бы подчеркнуть, что термин «донгшонский стиль» относится к взаимосвязанным комплексам, встречающимся во всем ареале, тогда как понятие «донгшонская культура» относится к северной части Вьетнама, а еще точнее — к долине Красной реки и району Тханьхоа, где сделаны упоминавшиеся выше находки. Пока неясно, можно ли говорить о группе культур донгшон; употребление же термина «стиль» не предполагает общности культур во всем ареале. Многие предметы скорее были привозными, чем производились на окраинах их распространения.

Донгшонский стиль известен преимущественно по предметам из бронзы; железо, обнаруженное на наиболее важных материковых памятниках, использовалось в основном в утилитарных целях — для производства орудий и оружия, которые не украшались. Наиболее известные донгшонские изделия — бронзовые барабаны с плоским верхом, выпуклым ободом, прямыми стенками и скошенной ножкой; такие барабаны известны во всем ареале. По техническим характеристикам эти барабаны относятся к типу 1, по Ф. Хегеру; они были найдены в богатых погребальных комплексах в Донгшоне (давшем название культуре) возле Тхапьхоа, во Вьетхе у Хайфона во Вьетнаме, а также в Шичжай-Шань у оз. Дянь в китайской провинции Юньнань. Бронзовые барабаны были распространены в Юго-Восточной Азии на протяжении последних 2 тыс. лет; есть сведения об их использовании на территории Гуйчжоу в эпоху Хань, они еще и сейчас встречаются в Лаосе, где служат символами социального статуса и используются в обрядах вызывания духов предков.

Итак, специфически донгшонский тип (1, по Ф. Хегеру), Имеющий определенную форму и декор, можно считать исходной формой, к которой восходили позднейшие типы. По стилистическим особенностям, китайским импортам и немногочисленным радиоуглеродным датам донгшонский стиль датируется в широких пределах — от 800 г. до н. э. до 400 г. н. э., но более вероятно — от 500 г. до н. э. до 100 г. н. э. Вьетнамские археологи недавно открыли памятники со следами бронзового производства, восходящими к 1500 г. до н. э., но об этом речь пойдет ниже.

Декор донгшонских барабанов обнаруживает изумительное мастерство и отражает более высокий уровень развития социальной и ритуальной жизни, чем в предшествующий период. На наиболее ранних барабанах, детально исследованных В. Голубевым и Б. Карлгреном [536; 787], тимпаны декорированы циркульными зонами со звездой в центре; зоны заполнены гравированным геометрическим орнаментом, а иногда — гравированными фигурами, изображающими вооруженных людей в головных уборах из птичьих перьев, а также летящими птицами, оленями, ящерицами, рыбами, барабанами и чем-то вроде домов на сваях. Б. Карлгрен приводит ряд мотивов, имеющих близкие параллели на бронзах Чу, обнаруженных в Хунани и в среднем течении Янцзы, в том числе центральную звезду, плетенку, меандр, спираль и весьма характерный донгшонский знак — кружки, соединенные по касательной линиями. Символы птиц и оленей также имеют параллели в Южном Китае, а возможно, и в доисторическом Таиланде, если принять интерпретацию П. Сёрен-сеном оленьего рога из Банкао как части головного убора шамана. К. Уэйлс также предположил, что донгшонские барабаны связаны с шаманством, проникшим в рассматриваемый район из Северной Азии [1416]. Параллели на бронзах Чу позволили Б. Карлгрену отнести начало донгшонского стиля к 400 г. до н. э.

Бронзовый барабан типа 1, по Ф. Хегеру (Национальный музей, Пномпень). Тимпан диаметром приблизительно 65 см

Лодка с воинами и кабина с барабаном, изображенные на спинке барабана из Нгоклу (северная часть Вьетнама)

Стенки некоторых из лучших барабанов украшены фризами, которые изображают лодки с носом в виде птичьей головы и кормой в форме птичьего хвоста, а на барабанах из Нгоклу и Хоангха (северная часть Вьетнама) лодки имеют каюту с барабаном внутри и заполнены вооруженными людьми с головными уборами из птичьих перьев. В. Голубев полагает, что это ладьи духов, которые перевозят умерших в страну мертвых, а концентрические процессии в верхней части барабана изображают похороны. В подкрепление своей гипотезы он ссылается на аналогичную символику ладьи духов, праздников в честь мертвых и художественные мотивы, схожие с донгшонскими, которые сохраняются у нгаджу на Калимантане [536]. О бронзовой статуэтке человека с головным убором в виде птицы-носорога, близкой по стилю донгшону, найденной в селении кайянов, обитающих в центральной части Калимантана, сообщает Т. Харрисон (см. [659; 120, с. 169–171]). Если В. Голубев прав, барабаны, по-видимому, использовались главным образом в погребальном ритуале. В. Голубев придавал особое значение тому, что донгшонские мотивы и символика широко сохраняются в современной Индонезии и в Меланезии, но это не значит, что лишь по символике лодок и процессий можно судить о функциях барабанов. Нельзя с полной уверенностью считать, что именно декор на барабанах отражает их функции. Л. Безасье рассмотрел концепции различных авторов об этих функциях [120]. Многие увязывают их с шаманизмом, культом солнца, представлениями о борьбе стихий воды и уши, вызыванием духов в знахарских целях. Китайские параллели здесь бесполезны, так как китайская металлургия не знала Производства бронзовых барабанов, и барабаны типа 1, по Ф. Хе-беру, к северу от Юньнани не обнаружены.

Главное поселение и могильник в Донгшоне на берегах Сонгма в провинции Тханьхоа известно по раскопкам Пажо в 1924–1928 гг., О. Джансе в 1935–1937 гг., вьетнамских археологов в 1961–1962 гг. [773; 120, с. 83]. В 43 г. н. э. поселение, по-видимому, было разграблено в ходе подавления восстания местных жителей китайским полководцем Ма Юанем; большая часть находок относится, очевидно, ко времени, пред-предшествующемуэтому событию. В ходе раскопок О. Джансе отрыл остатки свайных домов, черный культурный слой толщиной около 60 см со многими изделиями и двумя богатыми погребальными ямами. Хотя кости в ямах не сохранились, каждая содержала бронзовый барабан, бронзовые сосуды и керамику и другие, менее ценные предметы, поэтому можно предположить, что донгшонское общество в известной мере знало социальное рас-слоение. Если донгшонскую культуру нельзя назвать городской, то вслед за Чжан Гуанчжи назовем ее стратифицированным земледельческим обществом [217].

Материальная культура поселения Донгшон представляет собой сочетание изделий эпохи бронзы и железа с традиционным неолитическим комплексом, за исключением двух барабанов, декорированных в обычном стиле (типа 1, по Ф. Хегеру), и предметов китайского импорта, в том числе ситулы на ножке и меча. Среди бронзовых изделий — ситулы, орнаментированные поясками с донгшонскими мотивами, миниатюрные ситулы, миниатюрные барабаны, миниатюрные колокольчики, миниатюрные изделия в виде катушки. О. Джансе называет их плевательницами, которыми пользовались при жевании бетеля [773]. (Л. Безасье считает это маловероятным [120, с. 145]). Орудия и оружие представлены втульчатыми топорами со скошенным или серповидным лезвием, башмаковидными топорами с декором в виде лодок или «людей-птиц» (см. также [787, табл. 9]), которые, видимо, можно соотнести с ранними луншаноидными топорами, тоже имеющими скошенные лезвия [1228], втульчатыми наконечниками стрел и копий с двумя желобками вдоль центрального ребра, втульчатыми лопатами или мотыгами, черешковыми наконечниками стрел, кинжалами различных типов. Наиболее интересен кинжал с ручкой в виде подбоченившегося человека в набедренной повязке, с браслетами, серьгами; его волосы собраны на макушке и заплетены в косу. Все это дает представление об украшениях и одежде людей того времени и соответствует впечатлению, полученному при рассмотрении неолитических комплексов. Кинжал с антропоморфным декором, почти идентичный донгшонскому, найден в провинции Хадонг, другой замечательный экземпляр, с ручкой в виде фигуры женщины с высокой прической, большими серьгами, в облегающей кофте и длинной юбке, происходит из Нуинуа около Тханьхоа [1378, табл. III]. Другая антропоморфная фигурка, не обязательно от кинжала, обнаружена в поселке Таокхам в Лаосе; подробнее о ней будет сказано в другом месте. Есть сообщение об антропоморфном кинжале, обнаруженном на стоянке Циньюань в провинции Гуандун [222, с. 392]. Безусловно, эта форма имела большое значение в культуре донгшон и родственных южнокитайских культурах; однако до сих пор нет убедительных данных о ее связи с антропоморфными кинжалами железного века в Европе. Другие бронзовые предметы из поселка Донгшон — браслеты, поясные крючки и пряжки (нередко орнаментированные зонально в донгшонском стиле), квадратные и прямоугольные бляшки, возможно нашивавшиеся на одежду. Мечи и секиры, найденные

Изделия донгшонской культуры: а — «миниатюрная плевательница» из бронзы; b, с — втульчатые бронзовые топоры; d — черешковый бронзовый просверленный наконечник стрелы; е — втульчатый бронзовый наконечник стрелы; f — каменная серьга в виде разомкнутого кольца; g — втульчатый башмаковидный бронзовый топор из Донгшона: центральная фигурка изображает человека, играющего на кхене; животные — по-видимому, два оленя и лиса; h — втульчатый бронзовый серп; i — ступнеобразный керамический сосуд; j — втульчатый бронзовый заступ или мотыга; k — втульчатый бронзовый наконечник копья

Ареал донгшонских барабанов типа 1, по Ф. Хегеру

здесь, скорее представляют собой китайский импорт, чем продукцию донгшонских мастерских. Обнаружено несколько железных наконечников копий и одно серебряное кольцо. Комплекс каменных изделий включает серьги в форме почти сомкнутого кольца, широко распространенные в Южном Китае и Индокитае, несколько топоров и бусы. В поселке были найдены стеклянные, каменные и золотые бусины; стеклянные бусы, видимо, относятся к эпохе металла в Восточной Азии и, возможно, привезены с Запада [1205]. Донгшонская керамика — множество шаровидных на ножке и плоскодонных сосудов с грубым шнуровым или резным орнаментом — менее интересна; она выполнена в неолитической традиции северной части Вьетнама. Имеется также несколько сосудов с «геометрическим» орнаментом, возможно изготовленных пришлыми китайскими ремесленниками, а также керамические пряслица и желобчатые грузила для сетей, почти идентичные грузилам из Сомронгсена в Кампучии.

Находки в поселке Донгшон дают достаточно полное представление о донгшонской культуре. Во Вьетнаме зафиксированы сотни других находок, относящихся к донгшонской культуре Некоторые из недавно обнаруженных описаны Ч. ван Тотом [,1378]. Известно 150 барабанов типа 1, по Ф. Хегеру, из них свыше 70 происходят из северной части Вьетнама [120, прил. 5], что, несомненно, является весомым аргументом в пользу вьетнамского происхождения донгшонской культуры. Вне Вьетнама в материковой части Юго-Восточной Азии несколько барабанов того же типа обнаружены в Таиланде, Лаосе, Кампучии и Малайзии [686; 1396; 899]; в Кампонг-Сунгай-Ланг, в штате Селангор (Малайзия), под глиняной насыпью обнаружены два барабана, расположенные на доске, которая была датирована радиоуглеродным методом 500 г. до н. э. [1081].

Гораздо севернее донгшонские барабаны были найдены в гробницах замечательной цивилизации эпохи металла в Шичжайшане в китайской провинции Юньнань, датирующихся ранним ханьским временем. Несомненно, донгшонский стиль имеет в этом районе очень близкие аналоги, но природа их связи еще не выяснена. В своей последней статье Дж. Уотсон предположил, что территория современной провинции Юньнань когда-то была центром развития донгшонского стиля, откуда барабаны, башмаковидные топоры и кинжалы экспортировались в остальные районы Юго-Восточной Азии [1432]. Поскольку выяснилось, что гробницы из Шичжайшаня датируются более поздним временем, чем китайское завоевание царства Дянь в 109 г. до н. э., Дж. Уотсон считает, что донгшонский стиль вряд ли возник ранее 100 г. до н. э. Эта точка зрения, однако, не подтверждается многочисленными радиоуглеродными датировками из Юго-Восточной Азии; более того, представляется вероятным, что правители Дянь импортировали барабаны, чтобы использовать их как хранилища для раковин каури (подробнее см. [343; 344; 184, 1086; 572]). Об искусстве литья культуры донгшон свидетельствуют декорированные барабаны и ситулы, которые, возможно, отливались вместе с декором по восковой модели, — такую гипотезу высказал недавно X. Луфс [904]. Хотя на многих барабанах сохранились явные швы от литья, свойственные технике литья в разъемных формах, есть основания полагать, что они намеренно воспроизводились на восковых моделях, возможно отражая консерватизм традиции литья в разъемных формах. Л. Вандермеерти также считает, что для литья барабанов использовались восковые модели; некоторое количество весьма примечательных человеческих фигурок из Донгшона, включая вышеупомянутые рукоятки кинжалов и статуэтку мужчины, сидящего верхом на спине другого мужчины и играющего на кхене — вьетнамском духовом инструменте, скорее всего было изготовлено по восковой модели. Как ни странно, этот метод, видимо, не был известен китайским литейщикам до III в. и. э. [41], что, возможно, усиливает аргументы в пользу предполагаемого западного влияния на металлургию донгшона.

В Юго-Восточной Азии существует еще немало комплексов эпохи раннего металла, которые, возможно, относятся к донгшону, но лишены таких диагностических предметов, как барабаны и башмаковидные топоры. Один из наиболее загадочных комплексов — из Сомронгсена в Кампучии. А. Мансюи в течение двух сезонов исследования этого памятника собрал у местных жителей несколько изделий из бронзы. Были они добыты на древнем памятнике или нет, неизвестно; комплекс включал колокольчики, один с рельефом из спиралей, аналогичным изображениям на колоколах из Долины Кувшинов в Лаосе и поселка Сахюинь в Южном Вьетнаме, долото, наконечник стрелы, рыболовный крючок и кольцо. Там была обнаружена литейная форма для широколезвийного ножа или колуна особого вида. Но это еще не все. В 1857–1888 гг. Сомронгсен посетил некто Л. Жамм [772], который, по словам Э. Уормена, «оказался одним из самых наглых обманщиков, когда-либо развлекавшихся археологией» [1473], в статье французского археолога Ф. Фино он получил еще более суровую оценку [445]. Жамм заявил, будто открыл в этом месте много вытянутых погребений с бронзовыми изделиями, сосуды, каменные браслеты, тесла с плечиками, большое количество костей животных, в частности носорога. Жамм умер в конце прошлого века; в его коллекции в Нью-Йорке оказались только каменные тесла, браслеты и бусы; бронзы не было совсем. Можно было бы забыть этого фантазера и лжеца, если бы не одно обстоятельство: ему удалось убедить в подлинности своих находок выдающегося французского археолога Э. Картальяка, который в 1890 г. опубликовал многочисленные рисунки втульчатых топоров и наконечников копий, бронзовых колец Т-образного сечения, а также нож и колокол (оба с донгшонским спиральным орнаментом) и сообщил, что все эти предметы из Сомронгсена [207]. Никто не знает, где находятся эти вещи сейчас, но я лично склоняюсь к тому, что Жамм действительно открыл богатый могильник эпохи неолита и металла (даже если в целом его сообщение содержало явные преувеличения).

Другие кампучийские комплексы обнаружены на трех памятниках под открытым небом в районе Млупрей (на севере Кампучии) [879]. В этих комплексах предметы эпохи неолита и эпохи металла смешаны, а в отношении одного памятника (Ойак) есть непроверенные сведения о скелетах с бронзовыми браслетами и стеклянными бусами. Вообще же комплексы включали каменные тесла с плечиками и без черешка, сланцевые ножи, колотушку для изготовления тапы (предположительно), сланцевые и керамические браслеты (но затычек для мочек ушей, подобных тем, которые были найдены в Сомронгсене, не было), керамические пряслица; из бронзовых изделий — реберчатый серп, скошенные втульчатые топоры, браслеты. Были там также железное долото и железный браслет, керамика, лепная и сделанная на гончарном круге, с разнообразным шнуровым и резным орнаментом, который сближает ее с находками из Сомронгсена. Однако ценность этих памятников ограниченна ввиду того, что неизвестен контекст находок.

О происхождении стиля донгшон есть несколько гипотез, на первый взгляд противоречащих друг другу, но, если рассматривать их в комплексе, можно, видимо, приблизиться к истине. Очевидны параллели с искусством Чу в Китае, но они касаются лишь мотивов стиля. Барабаны донгшонского типа не встречаются севернее провинции Юньнань, формы большинства донгшонских изделий — некитайские. Китайское влияние на формирование донгшонской культуры несколько лет назад было поставлено под сомнение Р. Хайне-Гельдерном [691], который считал, что эта культура восходит к европейскому гальштатту или кавказскому железному веку путем прямой миграции из Европы или Западной Азии в Юньнань около 800 г. до н. э.; эта точка зрения может показаться чрезмерно гипотетичной, но действительно существует значительное сходство, в том числе такое важное, как техника литья по восковой модели; было бы разумно допустить хотя бы ограниченную культурную диффузию как с Запада, так и из Китая. Однако по мере накопления археологических данных начинает распространяться мнение, что донгшон — преимущественно местная культура, возможно имеющая вьетнамское происхождение. Эту точку зрения подтверждает полученная недавно радиоуглеродная датировка втульчатых медных топоров со скошенным лезвием со стоянки Хаймэнькоу в Юньнани — около 1300 г. до н. э. Более того, в поселках в долине Красной реки, датируемых предположительно II тысячелетием до н. э., были обнаружены данные, свидетельствующие о металлургии бронзы [1027]. Поселки с металлом на севере Вьетнама датируются радиоуглеродным методом 1400 г. до н. э. К 1000 г. до н. э. втульчатые топоры, наконечники копий, башмаковидные топоры, серпы и рыболовные крючки производились в таких поселках, как Донгдау и Гомун (около Ханоя); вьетнамские археологи категорически опровергают любые предположения о внешних влияниях с запада или из Китая.

Подводя итоги, отметим, что стиль донгшон, видимо, распространялся из ареала культуры донгшон в северной части Вьетнама. Неизвестно, как распространились барабаны — путем обмена из немногих мест производства или они производились в различных районах. Но поскольку большинство барабанов сделано из бронзы с высоким содержанием свинца, можно думать, что их производство ограничено небольшим кругом мастерских во Вьетнаме. Это подтверждается и однородностью декора. Металлургия бронзы, несомненно, существовала и в других районах Юго-Восточной Азии (вне Китая), но, видимо, ограничивалась производством более простых орудий и украшений.

Кто пользовался бронзовыми барабанами? Немаловажным представляется то обстоятельство, что на севере Вьетнама с 257 г. до н. э. до установления китайского господства в 111 г. до н. э. сменилось два царства. Династия Тхук (257–208 гг. до н. э.) и династия Чьеу (208–111 гг. до н. э.) были основаны военачальниками китайского происхождения, которые, вероятно, стремились организовать правление по китайскому образцу, так что не приходится искать, откуда пошло покровительство искусным ремесленникам. Прямых данных, подтверждающих эту точку зрения, нет, но она представляется вероятной в свете письменных свидетельств о развитии на севере Вьетнама в правление династии Тхук городов, правда в ограниченных масштабах. Китайские хроники сообщают, что родоначальник этой династии основал в 258 г. до н. э. царское поселение в Колоа, в 15 км к северу от современного Ханоя [120, с. 247]. Сохранились остатки этого поселения в виде тройного укрепленного городища: наружный земляной вал огораживает неправильный овал площадью 2800×2000 м, внутри которого находится ограда меньшею диаметра, а внутри последней — укрепление с прямоугольным дворцом. Раскопок там не велось, и нет уверенности, что этот памятник принадлежит культуре донгшон; однако Л. Безасье считает, что оборонительные сооружения были заложены в III в. до н. э. [120, с. 247]. Это городище — единственное свидетельство урбанизации в эпоху донгшон, и оно, несомненно, заслуживает тщательного изучения[99].

Традиция кувшинных погребений эпохи металла в южной части Вьетнама и в Лаосе

В Индокитае немногочисленные памятники эпохи металла объединяются но способу погребения кремированных или предварительно очищенных костей в кувшинах (остеологический материал сохраняется плохо). Эти редкие памятники — первые свидетельства обычая кувшинных погребений в материковой части Юго-Восточной Азии, хотя такая традиция существовала намного раньше на Калимантане и на островах Филиппинского архипелага (см. главу VII). Позднее появление этой традиции на материке, а также атрибуция керамики (в противоположность орудиям из камня) кувшинных погребений как принадлежащей культуре сахюинь на юге Вьетнама позволяют предположить, что эта группа может быть частично связана с австронезийским тямским населением. Как было показано выше, тямы — единственные австронезийцы в материковой части Юго-Восточной Азии (кроме Малаккского полуострова); они почти наверняка пришли с островов. Кувшины Лаоса, сделанные из камня, очевидно, представляют иную линию развития.

О культуре сахюинь можно судить но двум группам памятников — четырем памятникам в районе Сахюинь в провинции Куангнтай и трем в районе Хуанлок в провинции Лонгкхань[100]. Около 500 кувшинов было открыто на четырех памятниках сахюинь в 1920–1930 гг. [1061; 1295; 774; 938; 120, с. 73–77]: они были захоронены группами, сначала, по-видимому, в лодках согласно донгшонской религиозной традиции, как считает Джансе [774]. Погребальные кувшины — круглодонные, высотой к среднем около 80 см, обычно либо неорнаментированные, либо с отпечатками шнура; некоторые имеют крышки в виде усеченных конусов, иногда декорированные резными прямоугольными меандрами. Эти кувшины содержали костные останки без следов кремации, а также небольшие сосуды, бусы из стекла и сердолика и немного металлических предметов. Маленькие сосуды весьма разнообразны по форме и орнаментации; среди них есть Круглодонные и на ножках; они украшены горизонтальными Лентами нарезного орнамента, чаще всего из треугольников и Ромбов. Есть также несколько необычных «ламп» в виде катушки, а также глиняных пряслиц. Мотивы спирали и креста на керамике отсутствуют, и она почти не имеет сходства ни с донг-итонским, ни с другими материковыми комплексами, может быть, за исключением Сомронгсена, который плохо датирован. Вместе с тем эта керамика очень близка керамике каланай на Филиппинах (о ней речь пойдет ниже), а декор нанесен иногда зубчатым краем морской раковины [269, т. 2, табл. 102; 938, табл. III–V], что напоминает некоторые зубчатые штампы на Тайване и Филиппинах. Наличие красного ангоба на некоторых сосудах из поселка Сахюинь также напоминает керамику, распространенную в центральной части Филиппинского архипелага в эпоху металла.

Комплекс находок из поселка Сахюинь: а — большой погребальный кувшин с крышкой, высота 77 см; b — l — керамические сосуды диаметром от 14 до 21 см с резным или точечным орнаментом; т — бронзовый сосуд донгшонского типа, диаметр 9 см; п — глиняные пряслица, диаметр 3,5 см; о, s — u — каменные серьги, из них: о, и типа «линглинг-о», диаметр 2–5 см; р — железная мотыга, длина 17 см; г — граненые сердоликовые бусины, длина 19 и 15 см

Цветные стеклянные и сердоликовые бусы по форме — круглые, сигаровидные и ромбоэдры. В поселке Сахюинь найдены также почти сомкнутые стеклянные и каменные серьги, аналогичные обнаруженным в Сомронгсене и Донгшоне. Некоторые из них имеют необычные конические выступы, которые определенно сближают их с ушными подвесками тина «линглинг-о» из памятников на о-вах Лусон, Палаван, Ботель-Тобаго, на территории современного Гонконга и из памятников эпохи металла на севере Вьетнама. В поселке Сахюинь найден лишь один браслет, бронзовый, среди других бронзовых вещей — бронзовый кубок, колокольчик и два миниатюрных бубенчика, украшенных рельефом из спиралей, которые очень близки находкам из Сомронгсена и Северо-Восточного Лаоса. Железные изделия представлены несколькими втульчатыми орудиями вроде лопат.

Сахюинь имеет много общего с поселками на Филиппинах, может быть, в меньшей степени — с Сомронгсеном и в очень ограниченной мере — с Донгшоном. То же относится к другим памятникам культуры сахюинь, таким, как Дауджиай, Ханггон-9 и Фухоа [458; 460; 1182], которые расположены по соседству с Хуанлоком. Наиболее важный памятник — Фухоа, исследованным во время прокладки дороги. Здесь сохранилось около 40 поврежденных кувшинов, располагавшихся небольшими группами на глубине 50—100 см. Кувшины содержали типичные для культуры сахюинь комплексы: фрагменты костей, керамику с нарезным декором, стеклянные и сердоликовые бусы, браслеты из камня, бронзы, железа и стекла, почти сомкнутые и типа «линглинг-о» белые нефритовые серьги, керамические и железные пряслица, железные втульчатые кирки и серпы без втулки. Были там также обожженные глиняные шарики, широко распространенные на неолитических памятниках Юго-Восточной Азии (включая Пещеру Духов), вероятно снаряды для пращи [1372, с. 37]. Интересные черты Фухоа — отсутствие каменных орудий (только одно каменное тесло было найдено и в поселке Сахюинь), широкий набор железных изделий и наличие (по отчетам) угля а кувшинах, что позволяет предположить кремацию. За исключением некоторых особенностей декора керамики, таких, как часто встречающийся криволинейный орнамент в форме завитков, памятник, очевидно, идентичен поселку Сахюинь; он имеет радиоуглеродную датировку от 400 до 700 г. до н. э.

Соседний памятник Ханггон-9, содержащий идентичный комплекс, датирован радиоуглеродным методом между 500 г. до н. э. и началом нашей эры; на этом памятнике действительно существовала практика кремации, керамика предварительно разбивалась, а потом помещалась в большой погребальный кувшин. Здесь обнаружена каменная подвеска в виде головы животного такого же типа, как в Фухоа, а также в кувшинном погребении в пещере Табон на о-ве Палаван (Филиппины). Возраст Фухоа и Ханггон-9 имеет большое значение для датировки появления железа в Юго-Восточной Азии, а железные серпы из Фухоа аналогичны поздним чжоуским Китая [1433, с. 81], откуда и могла распространиться техника железной металлургии (ср. [164]).

Другой памятник культуры сахюинь — Ханггон-1 в районе Хуанлок — по-видимому, поселение, а не могильник. Этот памятник был обнаружен Э. Сореном, проводившим спасательные раскопки во время бульдозерных работ для лесного хозяйства [1174; 1178]; Ханггон-1 расположен на небольшом мысу между двух ручьев. Э. Сорен полагает, что поселение занимало площадь приблизительно 350×150 м, дома располагались вокруг открытой площадки в центре, хотя настоящих остатков домов, за исключением нескольких локализованных скоплений находок, не обнаружено. Среди последних — черепки керамических сосудов, сделанных на гончарном круге, неорнаментированных или с отпечатками лопатки, без сложного декора, характерного для погребальной керамики, а также тесла (типов 2А и 8, по Даффу), фрагменты каменных колец и формы (целые и фрагменты) из песчаника для бронзового литья: одна — для втульчатого топора с декоративными кольцами на втулке (точно такими, как в Нонноктха), другая — для трех почти сомкнутых колец (подобная ей форма для одной серьги найдена на соседнем памятнике Дауджиай, который, возможно, тоже относится к культуре сахюинь). Железа на памятнике Ханггон-1 не обнаружено.

В связи с этим памятником встает важная хронологическая проблема. С одной стороны, он может быть поселением культуры сахюинь I тысячелетия до н. э., с другой — параллели с топорами из Нонноктха позволяют предположить значительно более раннее время его существования. Вероятность второго предположения подтверждает радиоуглеродная дата, полученная для керамики, — около 2300 г. до н. э. Я на основании имеющихся Данных все же склонен относить его к культуре сахюинь и датировать I тысячелетием до н. э.

Другие поселения, близкие по культуре поселку Сахюинь, были недавно открыты в долине р. Донгнай близ Бьенхоа, к 20 км к северо-востоку от Хошимина, где на поверхности пока обнаружены керамика с нарезным орнаментом, каменные тесла с плечиками, точила, каменные браслеты и обожженные глиняные шарики. Два наиболее важных памятника — Фуоктан и Еендо; мне посчастливилось посетить последний вместе с А. Фонтеном в 1974 г. Он расположен, как и многие другие памятники этого района, на небольшом холме над поймой реки; площадь поселения была, возможно, около 50 м в поперечнике. Раскопки на нем и на других поселениях в дельте Меконга могли бы дать очень интересные результаты; сейчас мы можем лишь констатировать, что знаем очень мало о развитии неолита и эпохи металла в одном из плодороднейших районов Юго-Восточной Азии.

Интересный факт, который, видимо, имеет отношение к культуре сахюинь, состоит в том, что в районах Сахюинь и Хуанлок обнаружено по одной плиточной могиле [1061, с. 314; 1062]; такие могилы в доисторическое время не были известны на материке (кроме одной небольшой группы на Малаккском полуострове). Разумеется, нельзя утверждать, что плиточные могилы и кувшинные погребения относятся к одной культуре, но, возможно, их связывает нечто большее, чем простое совпадение. Могила возле поселка Сахюинь плохо сохранилась, в Хуанлоке же находится впечатляющее сооружение из обработанных плит с желобками, вокруг стоят вертикальные камни с зазубринами неизвестного назначения.

Таким образом, в конце I тысячелетия до н. э. на материке существовали одновременно по крайней мере две различные культуры — донгшон и сахюинь, причем нестратифицированные комплексы из Сомронгсена и Млупрея, возможно, образуют третью культуру[101]. На основании локализации, датировки и лингвистических данных можно рассматривать носителей этих культур как предков вьетов, тямов и мон-кхмеров. Имеется и четвертая группа, которую весьма трудно интерпретировать с точки зрения этнической истории, — это комплекс каменных погребальных кувшинов и мегалитов в северной части Лаоса.

Каменные погребальные кувшины и мегалиты на севере Лаоса

В истории археологических исследований мегалиты не раз давали повод для романтического теоретизирования. Как будет показано ниже, мегалитические памятники широко известны ранним австронезийским обществам Индонезии и Океании. Однако в большинстве районов материковой части Юго-Восточной Азии настоящих мегалитов, т. е. памятников из больших каменных глыб, нет (см. [901]); исключение составляет одна хорошо описанная группа, о ней и пойдет речь.

Мегалитам Лаоса были посвящены два обширных тома известного французского археолога М. Колани [269], которая, несомненно, является одним из самых плодовитых археологов, работавших в Юго-Восточной Азии. Мегалиты разделяются на две группы — мегалиты и гробницы в провинции Хуапхан на северо-востоке и каменные кувшины с плато Траннинь в центральной части Лаоса. В Хуапхане несколько памятников, важнейшие из них — Санконгфан и Кеохинтан. Оба представляют собой группы тонких плит из слюдяного сланца, некоторые высотой свыше 3 м, рядом расположены погребальные ямы, накрытые большими дисками из того же камня. Погребальные ямы состоят из камер, куда ведут каменные ступеньки. В некоторых ямах на полу — каменные плиты, может быть служившие опорой деревянного настила, на который клали тело погребаемого (утверждать этого нельзя, потому что сохранилось очень мало фрагментов костей и зубов: как и на многих других погребальных памятниках Юго-Восточной Азии, почвенные условия взяли свое). Набор изделий, найденных внутри гробниц, вокруг них и вокруг стоящих камней, довольно ограничен; естественно, в него попало некоторое количество вещей нового времени. К явно древним относятся сделанные вручную неорнаментированные сосуды (плоскодонные, круглодонные и на круглой ножке), бронзовые, почти сомкнутые кольца, диски из слюдяного сланца диаметром 30–40 мм, украшенные точечным звездообразным узором. Последние напоминают орнаментированные затычки для мочек ушей из Сомронгсена, но не имеют формы блока, у большей части — отверстие в центре. Их назначение пока неизвестно. Отсутствие железа на памятниках позволяет отнести их к сравнительно раннему времени, пожалуй к I тысячелетию до н. э.

Совершенно очевидно, что памятники, обнаруженные в провинции Хуапхан, представляют собой погребения в земле; М. Колани сравнивает их с недавними тайскими погребениями в провинции Тханьхоа в северной части Вьетнама, где умершие похоронены под хижинами, окруженными стоячими камнями. На западе Центрального Китая небольшие могилы подобного типа появились в середине I тысячелетия до н. э., но неясно, как они соотносятся с лаотянскими.

Памятники Траннинь, расположенные на травянистом нагорье (около 1000 м над уровнем моря), сосредоточены в знаменитой Долине Кувшинов, где находится до 250 каменных сосудов. М. Колани описала 13 памятников; они сделаны из местного мягкого камня, многие имеют очень толстые днища. Большинство кувшинов изготовлялось на месте, что неудивительно, ведь самый большой кувшин весил около 14 т. Высота кувшина средних размеров — приблизительно 1,5 м, диаметр тоже 1,5 м, однако диаметр отдельных сосудов — 3 м и более. У некоторых есть притупленный венчик, возможно, для несохранившихся деревянных крышек. Среди кувшинов разбросаны каменные диски — некоторые простые, плоские, как на памятниках в провинции Хуапхан, другие сложной конфигурации. Эти диски не закрывали могилы, и не могли, как убедительно показала М. Колани, служить крышками для кувшинов. У них одна сторона плоская, а другая либо закруглена, либо состоит из рельефных концентрических кругов, либо имеет ножку, придающую диску вид гриба (ср. [1193, с. 49] — о грибовидных дисках, недавно изготовленных в память знатных женщин о-ва Ниас в Западной Индонезии). Некоторые диски украшены к тому же рельефными изображениями четвероногих животных (то ли тигров, то ли обезьян) или распластанных человеческих фигур. Интересно, что эти предметы всегда лежали декорированной стороной вниз. Один диск с изображением четвероногого животного на памятнике Кеотан плотно закрывал два четырехугольных тесла; очевидно, что диски использовались в неизвестном нам ритуале. М. Колани предполагает, что это могли быть каменные копии донгшонских барабанов, возможно использовавшиеся для вызывания духов или служившие подставкой для подношений умершим.

К северо-западу от Долины Кувшинов расположено несколько памятников, где кувшины отсутствуют, зато имеются группы стоячих камней. На других памятниках есть и кувшины, и стоячие камни; на некоторых — лишь плоские камни (М. Колани называет их «дольменами»), которые прикрывают каменные кувшины. В отличие от больших каменных кувшинов стоячие камни и «дольмены» обработаны не очень тщательно. На памятнике Таокхам, где нет кувшинов, один из плоских «дольменов» закрывал сосуд, внутри которого находилась бронзовая антропоморфная фигурка, возможно, от ручки кинжала, с точно такими же пропорциями тела, как у фигурок, описанных выше из Донгшона и Хадонга. В одном месте аналогичная плита прикрывала сразу 6 сосудов, поставленных в два ряда.

В центре Долины Кувшинов в Бананге расположен небольшой известняковый, холм с пещерой. В потолке пещеры два отверстия, служивших дымоходами; раскопки М. Колани обнаружили на полу пещеры большое количество пепла и обгорелых человеческих костей. Это позволяет предположить, что до погребения останков умерших в кувшинах трупы кремировались. В некоторых кувшинах есть небольшое количество обгорелых костей, но неясно, останки скольких людей помещались в каждый кувшин, т. е. были они индивидуальными или коллективными оссуариями. Вые сомнения, весь комплекс памятников Траннинь в материковой части Юго-Восточной Азии уникален и кувшины из него лишь отдаленно напоминают кувшины культуры сахюинь. Однако, как будет показано ниже, у него есть параллели на о-ве Сулавеси, но еще более удивительно сообщение двух английских исследователей — Дж. Миллза и Дж. Хаттона, — сделанное в 1929 г. о том, что они обнаружили группу аналогичных памятников в горах Качар на северо-востоке Индии [985]. На этих памятниках встречаются грубые каменные кувшины, по большей части представляющие собой углубления, выдолбленные в необработанных валунах, хотя и есть несколько кувшинов, подобных сосудам комплекса Траннинь. Кроме того, Дж. Миллз и Дж. Хаттон описывают «камни для сидения» — «круглые, плоские сверху, но выпуклые снизу, у земли, камни, подпираемые камнями меньших размеров». Эти «камни для сидения» напоминают «дольмены», найденные на юге Суматры, а также некоторые диски комплекса Траннинь. Интересно, что на памятниках Качара были найдены многочисленные тесла с плечиками (типа 8, по Даффу) и, несмотря на то что Качар и Траннинь разделены расстоянием более чем 1200 км, между ними может существовать родство.

Изделия, найденные в кувшинных погребениях комплекса Траннинь и вокруг них, а также в пещере с кремациями, более всего сходны с вещами из Сомронгсена, меньше — с предметами из поселков Донгшон и Сахюинь. Находки в пещере с кремациями — каменные кольца и тесла с плечиками (типа 8, по Даффу), а также многочисленные металлические изделия: бронзовые браслеты, бронзовые спиралевидные кольца (возможно, серьги), бронзовые бубенчики, железные топоры, железные ножи с черешками и железный наконечник копья — могут хронологически предшествовать кувшинам. Часто встречаются биконические и усеченно-конические керамические пряслица — предметы, несколько неожиданные для пещеры с кремациями; найдена также необычная глиняная голова, возможно, зебу. В кувшинах обычно находятся лишь стеклянные бусины, фрагменты костей, черепки и кусочки железа. Множество вещей обнаружено вокруг кувшинов; не исключено, что это жертвоприношения. Среди них — стеклянные и сердоликовые бусы, круглые и цилиндрические (ромбоэдров, как в поселке Сахюинь, нет). На некоторых памятниках встречаются также маленькие каменные кувшины с крышками, орнаментированные затычки для мочек ушей такого же типа, как в Сомронгсене, подвески в форме топориков с отверстиями (такие же, как на каменных статуях на юге Суматры, о которых речь пойдет ниже), а также миниатюрные бронзовые бубенчики, украшенные спиральным и очковидным рельефным орнаментом и похожие на упоминавшиеся выше бубенчики из поселков Сомронгсен и Сахюинь. Как уже отмечалось, эти бубенчики со спиральным орнаментом в виде филиграни обнаружены на этих памятниках в комплексах предметов, относящихся, видимо, к концу I тысячелетия до н. э. Есть сообщение, что такие бубенчики были найдены в богатом комплексе, открытом в Окэо на юге Вьетнама [939, с. 219–227], вместе с гребенчатой керамикой, подобной той, что найдена в памятниках Бананга. Траннинь, вероятно, можно датировать началом I тысячелетия до н. э. На некоторых памятниках встречаются железные серпы и топоры со скошенным лезвием; бронза, как видно, использовалась прежде всего для украшений, а не для производства орудий и оружия. Керамика сделана от руки, часто это круглодонные сосуды и сосуды на ножке; цельные сосуды, захороненные возле кувшинов, обычно накрыты другими, поставленными вверх Дном, что напоминает японские позднедзёмонские и яёйские кувшинные погребения на о-ве Кюсю [991; 992], а также кувшинные погребения эпохи позднего металла на центральных и северных островах Филиппинского архипелага [1298], хотя и тут и там такие составленные вместе сосуды иногда использовались в погребениях некремированных останков. На керамике из комплекса Траннинь преобладал резной орнамент, некоторые сосуды были украшены волнистыми линиями и зигзагами, наносившимися гребенчатым штампом аналогично орнаменту в Окэо (на Юге Вьетнама) и на некоторых неолитических памятниках северной части Вьетнама [948]; более отдаленными аналогиями можно считать находки в поселке Сахюинь.

Погребальные обычаи, существовавшие на севере Лаоса, в целом уникальны. Однако аналогичные обычаи зафиксированы в Сомронгсене, в меньшей степени в Донгшоне и поселке Сахюинь. Эти параллели не лишают лаосскую культуру своеобразия. Ее этнические и археологические истоки остаются неизвестными.

Некоторые итоги

В этой главе я попытался дать сведения о тех проблемах, которые на современном уровне археологических знаний недостаточно взаимосвязаны. В период раннего голоцена в материковой части Юго-Восточной Азии доминировал хоабиньский технологический комплекс, при котором вошла в употребление шлифовка рабочего края орудий и, возможно, возникло земледелие. Появилась шнуровая керамика, и к V тысячелетию до н. э. она вполне могла распространиться по Восточной Азии. В Центральном Китае достижения неолитических культур яншао и луншань обусловили появление цивилизации Шан в конце II тысячелетия до н. э.; в тропической части Юго-Восточной Азии к началу III тысячелетия до н. э. существовали развитые неолитические культуры с возделыванием риса, разведением крупного рогатого скота, изготовлением орнаментированной керамики, тесел разного типа. В Таиланде к III тысячелетию до н. э. возникли уже локальные очаги медной и бронзовой металлургии, но в основном начало эпохи металла связано с культурой донгшон и предшествующими культурами и относится ко II и I тысячелетиям до н. э. В Юго-Восточной Азии перед археологией открывается обширное поле деятельности; исследование хронологически определенных доисторических культур там едва начинается. Новейшие открытия показывают, что многие нововведения получили распространение в Юго-Восточной Азии ничуть не позже, чем в других районах земного шара; прежний тезис о культурном доминировании Китая подвергается пересмотру. Насколько нам известно, городские цивилизации в Юго-Восточной Азии не получили развития до начала интенсивного китайского и индийского влияния (приблизительно на рубеже нашей эры), хотя условия жизни древних обитателей Юго-Восточной Азии были не хуже, а возможно, и значительно лучше, чем у жителей городов Шумера, Китая и Египта. Создатели памятников, описанных в этой главе, участвовали в формировании вьетской, мон-кхмерской и, возможно, тайской этнолингвистических групп. Островная часть Юго-Восточной Азии — основной ареал развития австронезийской культуры, отличающейся своеобразием, начиная с неолита, несмотря на очевидное и глубокое ее родство с культурами материка. Жители Океании, говорящие на австронезийских языках, происходят от носителей неолитических культур островной части Юго-Восточной Азии.

Глава VII

Культуры неолита и эпохи металла в островной части Юго-Восточной Азии

Филиппинский архипелаг, Индонезия, о-в Тайвань — сердце-вина австронезийского мира. Как было показано в главе IV, распад протоавстронезийской языковой общности произошел где-то на этих островах, возможно, 5–7 тыс. лет назад; там же была подготовлена почва для распространения австронезийцев в Океанию и на материковую часть Юго-Восточной Азии. Прежние гипотезы о том, что австронезийцы распространялись из Южного Китая, Вьетнама и Малаккского полуострова, не подтверждаются современными археологическими и лингвистическими данными. У. Маршалл утверждает, что австронезийцы пришли на острова Юго-Восточной Азии с материка после 1500 г. до н. э. и принесли с собой металлургию, заливное рисоводство, традицию мегалитов. Он также считает, что в Индонезии палеолит сменился эпохой металла, минуя неолит [953; 954]. Нет нужды говорить, что мои взгляды, излагаемые в этой главе, кардинально расходятся со взглядами У. Маршалла.

Чтобы избежать терминологических осложнений, необходимо выяснить одно важное обстоятельство. Очевидно, что родина австронезийских народов — островная часть Юго-Восточной Азии. Однако культурная эволюция представляет собой длительный процесс, и вполне возможно, что австронезийцы не сформировались полностью и одновременно на этой территории 5 тыс. лет назад. С точки зрения простой логики первоначально должно было существовать население, которое можно назвать праавстронезийцами (в таксономическом смысле); в связи с этим возникают проблемы, разрешить которые пока невозможно. Нельзя считать, что австронезийские языки были автохтонными в островной части Юго-Восточной Азии; в главе IV я высказал предположение, что их носители мигрировали в этот район из Южного Китая или Японии гораздо ранее, чем 5 тыс. лет назад. Эти мигранты могли принести на острова технологию отщепов и пластин, а также земледелие. В результате таких миграций могло Ускориться продвижение монголоидных народов, особенно на Тайвань, острова Филиппинского архипелага и Сулавеси.

Поселки периодов неолита и раннего металла в островной части Юго-Восточной Азии

Неолитические культуры на Тайване

Тайваньские культуры шнуровой керамики и луншаноидная были описаны в предыдущей главе, так как обе они, видимо, возникли в материковой части Южного Китая. Вполне вероятно, что культура шнуровой керамики была связана с носителями древнего австронезийского языка — предка современных атаяльских языков, который, возможно, возник на начальном этапе распада протоавстронезийского; вероятно, он утвердился на островах к началу IV тысячелетия до н. э. или еще раньше. Южнокитайские аналоги шнуровой керамики подтверждают обоснованность предположений о миграции праавстронезийцев из этого района, но противоречат гипотезе о японской прародине, хотя мы и не можем утверждать, что распространение новой технологии производства керамики или орудий из пластин сопровождалось миграцией населения.

Оставим решение проблемы праавстронезийцев будущим исследователям и обратимся к конкретным фактам тайваньской археологии. Кроме упомянутых культур шнуровой керамики и луншаноидной на Тайване известны и другие неолитические культуры. Перед нами стоит еще проблема археологических соответствий лингвистическим подгруппам языков цоу и пайванских.

В северной части Тайваня поселок Дапэнкэн и раковинная куча Юаньшань, а также еще 18 поселков относятся к культуре юаньшань [923]. Она датируется II–I тысячелетиями до н. э. и, подобно культурам, существовавшим в то же время на Филиппинах, не имеет тесных связей с луншаноидами. Этапы развития культуры юаньшань изучены недостаточно полно, поскольку поселок Дапэнкэн, дающий наибольшую информацию, видимо, датируется преимущественно I тысячелетием до н. э. Тем не менее современные данные указывают на ее происхождение от культуры шнуровой керамики Тайваня, хотя керамика юаньшань отличается многими новыми чертами.

В керамике юаньшань не обнаружено никаких признаков жгутовой техники и производства на гончарном круге, она не имеет ни шнурового, ни плетеного орнамента. Найдено несколько чаш, но обычная форма в поселке Дапэнкэн — круглый с венчиком кувшин на круглой ножке, с крышкой и ремневидными ручками У горла. Глиняное тесто — с примесью кварцитового песка, обжиг производился при низкой температуре, скорее всего на костре. Сосуды покрыты серым или коричневым ангобом, имеют гладкие стенки с простым резным или штампованным орнаментом только на горле. Некоторые орнаментальные мотивы выполнены зубчатым штампом, другие представляют ряды кружков. Триподы и роспись в Дапэнкэне отсутствуют, прорези в круглых ножках очень редки. Несмотря на исчезновение шнурового орнамента (что очень показательно), керамику культуры юаньшань можно вывести из шнуровой, которая, как уже говорилось, присутствует в ранних слоях Дапэнкэна и отделяется от последующей культуры юаньшань лишь кратковременным промежутком.

Кроме керамики изделия, относящиеся к культуре юаньшань, включают квадратные в сечении тесла, некоторые — с уступами или с плечиками, а также треугольные шиферные наконечники стрел (некоторые с дырочками), желобчатые грузила для сетей, грубо оббитые каменные мотыги, каменные браслеты, пряслица и керамические диски с отверстиями, однако полированные каменные ножи луншаноидного типа встречаются редко. В раковинной куче Юаньшань обнаружены кости собаки, возможно одомашненной; у погребенных нет лопатообразных резцов; это позволяет предполагать, что обитатели памятника были более близки к современным народам островной Юго-Восточной Азии, чем к населению материкового Китая.

Итак, культура юаньшань была распространена в основном на севере Тайваня, луншаноидная — на западном побережье и южной оконечности острова. Культура восточного побережья Тайваня, до сих пор заселенного австронезийцами, в археологическом отношении была смешанной, черты культуры шнуровой керамики сочетались с более поздней, которую Р. Пирсон назвал тайюань [1088; 1089]. Культура тайюань имеет общие с юаньшань типы керамики, которая наряду с каменными гробницами и группами вертикально стоящих камней придает ей австронезийский колорит, усиливаемый непрерывным, видимо, развитием австронезийских языков на этой территории вплоть до настоящего времени. Если в будущем удастся выявить более очевидные связи между культурами тайюань и юаньшань, то можно будет утверждать, что луншаноидная культура была привнесена на западное побережье острова извне.

В конце I тысячелетия до н. э. культуры Тайваня подпали под влияние южнокитайских культур геометрической керамики; этот тип керамики, видимо, доминировал на острове, особенно на западе и севере, до последнего времени. Но вернемся к проблемам лингвистических и археологических соответствий.

Когда бы австронезийские языки ни появились на Тайване, несомненно, что это произошло задолго до II тысячелетия до н. э. [440, с. 79]. Культура шнуровой керамики может быть связана, как говорилось выше, с ранними австронезийцами (предками атаялоязычного населения), а последующие культуры юаньшань и тайюань, вероятно, связаны как с атаялоязычным, так и с цоуязычным населением. Существует археологическая преемственность культуры шнуровой керамики и культуры юаньшань, а возможно, и тайюань, хотя проблемы родства языков атаяльских и цоу еще не решены. Нет однозначного ответа на вопрос, имеют ли атаяльские языки и цоу общее тайваньское происхождение, или носители языков цоу переселились на остров.

При лингвистической атрибуции луншаноидов следует помнить, что китайское происхождение тайваньского компонента этой культурной группы неоспоримо. Чжан Гуанчжи высказал предположение, что его носители могли говорить на языке — предке пайванских языков, которые ко времени заселения Тайваня китайцами в XVII в. н. э. уже распространились на большей части побережья острова [223, с. 245–247]. Р. Феррелл считает, что пайванские языки существовали на Тайване не так долго, как атаяльские и цоу, возможно, они были привнесены откуда-то извне [440, с. 73–74]. Если допустить, что они пришли из Южного Китая, то луншаноиды могли появиться в результате миграции из ранее образовавшегося на материке анклава австронезийских языков (подобно носителями тямских во Вьетнаме), которые дали таким образом начало пайванским языкам Тайваня, но на материке полностью исчезли. В китайских хрониках упоминаются народы, жившие на юге материка, которые говорили, возможно, на австронезийских языках (юэ), хотя свидетельства об их языковой принадлежности недостаточно достоверны. Р. Феррелл считает, что носители языков юэ могли быть австронезийцами [440, с. 3], но К. Ламберт-Карловский [840, с. 81], Т. Обаяси [1031], У. Эберхард [386, с. 432] и К. Фицджеральд [453, с. 1] не разделяют эту точку зрения. Я следую Ферреллу для того, чтобы объяснить присутствие на Тайване луншаноидов, ибо на острове нет носителей неавстронезийских языков, с которыми могла быть связана луншаноидная культура. Конечно, возможное соответствие луншаноидной культуры и пайванских языков не дает оснований для утверждения, что протоавстронезийцы были локализованы в Южном Китае; луншаноидная культура имеет для этого слишком позднюю датировку.

Приведенные факты показывают, что Тайвань был, бесспорно, важным пунктом распространения культурных инноваций из материковой части Азии на острова. В этой связи представляется целесообразным подчеркнуть значение традиций шнуровой керамики и культуры юаньшань, а не луншаноидной, как это принято было ранее (см., например, [218, с. 374]). Обзор неолитических культур Филиппинского архипелага и Меланезии покажет их большую близость к культуре юаньшань, чем к луншаноидной.

Культуры неолита и эпохи металла на Филиппинах

В силу своего географического положения между Южным Китаем и Меланезией Филиппины представляют собой большой интерес с точки зрения доистории Океании. Острова этого архипелага по сравнению с Юго-Восточной Азией довольно хорошо изучены, благодаря, в частности, исследованиям О. Бейера (1883–1966), который опубликовал две обстоятельные работы по археологии Филиппин, обобщив свои исследования, начатые в 1932 г. [114, с. 129–135; 115; 116]. Во второй работе, изданной в 1948 г., О. Бейер выдвинул концепцию о миграциях; в основе этой концепции лежат мысли о незначительных типологических вариациях тесел и идеи, высказанные в 1932 г. Р. Хайне-Гельдерном. Миграционные теории О. Бейера, касающиеся Юго-Восточной Азии, необычайно сложны, и неудивительно, что последние раскопки их почти не подтверждают. В схеме Бейера различаются культура раннего неолита (для нее характерны круглые или овальные тесла-топоры), отражающая три миграционные волны в 4000–2250 гг. до н. э.; культура среднего неолита (тесла-топоры с плечиками и гребнем), 2250–1750 гг. до н. э.; культура позднего неолита (ровные и уступчатые тесла типов 2 и 1А, по Даффу), 1750—250 гг. до н. э. Последняя культура смыкается с эпохой ранней бронзы (800–250 гг. до н. э.). Предложенная О. Бейером общая датировка неолита представляется вполне вероятной, а его определение позднего неолита (как и выделение культуры четырехгранного топора Р. Хайне-Гельдерном) отражает основные аспекты неолита на островах Филиппинского архипелага. Концепции О. Бейера о раннем и среднем неолите, как и аналогичные концепции Р. Хайне-Гельдерна, не имеют большого значения. К тому же О. Бейер сделал ошибочное предположение, что на Филиппинах до эпохи металла керамика не производилась.

Поздний неолит Филиппинского архипелага в описании О. Бейера имеет много общих черт с неолитом Юго-Восточной Азии вообще. О. Бейер, подобно Даффу (о классификации тесел последним говорилось выше), считал, что полинезийские тесла имеют филиппинское происхождение. В провинции Батангас на Лусоне было обнаружено множество вещей из нефрита, и на основании этого Бейер сделал вывод, что так называемый культ нефрита, известный на Новой Зеландии, зародился на Филиппинах (предположение, как будет показано ниже, ошибочное). Нефритовые изделия из провинции Батангас весьма разнообразны: это иглы, долота, черешковые наконечники копий, подобные шиферным наконечникам с Тайваня, цилиндрические и дисковидные бусины, подвески в виде топорика с дырочкой, подобные подвескам с плато Траннинь в Лаосе, браслеты, гладкие диски и серьги «линглинг-о». Многие браслеты и бусы сделаны из раковин; на памятниках в Батангасе встречаются также стеклянные бусы и изделия из бронзы (втульчатые топоры, наконечники стрел и миниатюрные бубенчики). О. Бейер очень мало сообщает о стратиграфии этих находок, но благодаря превосходным новейшим исследованиям мы имеем возможность заполнить этот пробел.

Соотношение эпох неолита и металла на о-ве Палаван, входящем в состав Филиппинского архипелага, весьма тщательно прослежено Р. Фоксом [475]. Ею изыскания наряду с другими материалами о Филиппинах могут быть использованы для построения общей схемы преемственности культур. Наиболее ранний предположительно неолитический комплекс на Палаване, правда докерамический, происходит из пещеры Дуйонг в районе Табон.

Изделия из пещер Табон: a — f — ушные подвески из нефрита, из них: d-f — типа «линглинг-о»; g-j — керамические литейные формы и втульчатые топоры

Здесь Р. Фокс открыл скорченное мужское погребение с каменным теслом (типа 2, по Р. Даффу), четырьмя веслами из раковин Tridacna, двумя ушными дисками и нагрудным украшением из просверленных раковин Conus, шестью раковинами Area, в которых, видимо, хранили известь для жевания бетеля. Уголь из погребения дал радиоуглеродную дату 2680±250 гг. до н. э. (калиброванная дата — около 3100 г. до н. э.), а соответствующий слой в пещере с аналогичными изделиями из раковин получил дату 3730±80 лет до н. э. (калиброванная дата — около 4300 г. до н. э.). Сходные изделия из раковин были обнаружены и в других местах на Палаване и на островах архипелага Сулу; докерамический комплекс Дуйонг по дате и характерным признакам может быть увязан с австронезийским населением Океании, в частности Меланезии. Этот вывод весьма важен, поскольку в главе VIII, посвященной Меланезии, речь пойдет, в частности, о том, что древнейшее население этой области также не знало керамики, а массовая миграция населения, использовавшего керамику, началось не ранее 1500 г. до н. э.

Однако на Филиппинах древнейшая керамика появилась около 3000 г. до н. э., видимо, в комплексе, сменившем докерамический комплекс Дуйонг. Гладкостенная керамика, изредка с красным ангобом, датируется приблизительно 3000 г. до н. э. Она обнаружена в поселке Димолит на Северо-Восточном Лусоне, о-ве Санга-Санга в архипелаге Сулу, о-вах Талауд в Северо-Восточной Индонезии [1096; 1333; 97]. В поселке Лалло в долине Кагайян на севере Лусона также открыты керамика с красным ангобом и каменные тесла. Подробных отчетов еще нет, но имеются данные радиоуглеродного анализа, датирующие стоянку приблизительно 1600 г. до н. э. [300; 936, с. 376]. В поселке Димолит открыты еще сосуды на круглой ножке с небольшими круглыми прорезями, подобные фрагментам с памятников, относящихся к культуре шнуровой керамики на Тайване. Поскольку в южной части Сулавеси и на Тиморе, о которых речь пойдет ниже, гладкостенная керамика также датируется 3000 г. до н. э., очевидно, что традиция производства керамики, несколько отличающейся от шнуровой керамики Тайваня и материковой части Юго-Восточной Азии, к этому времени широко распространилась на островах Филиппинского архипелага и на востоке Индонезии. Кроме того, в поселке Димолит обнаружены остатки двух домов с земляными полами, площадь каждого — около 3 кв. м. Сравнивая эти данные с материалом из раскопок Р. Фокса на о-ве Палаван, можно предположить, что керамика там появилась около 1000 г. до н. э. (впрочем, эта дата может объясняться просто отсутствием данных)[102]. Наиболее ранняя керамика Палавана связана с богатой традицией кувшинных погребений, просуществовавшей в течение всего I тысячелетия до н. э., а в некоторых районах и до недавнего прошлого. Об этом свидетельствуют материалы кувшинного погребального комплекса Табон, который, по мнению Р. Фокса, относится к позднему неолиту и эпохе металла [475]. Кувшины в пещерах, снабженные, как правило, крышками, стояли на полу, что, естественно, затрудняет стратиграфический анализ. В кувшинах совершались вторичные некремированные захоронения, кости часто покрыты красным гематитом. Меньшие сосуды и украшения помещались в погребальные кувшины или закапывались вокруг них в качестве погребального инвентаря, как в Долине Кувшинов и в комплексе Сахюинь на материке и в кувшинных погребениях на о-вах Талауд. В большинстве кувшинов комплекса Табон содержались останки только одного умершего; черепа отчетливо монголоидные. Погребение в кувшинах, однако, не было единственным способом захоронения, имеется также небольшое число первичных и вторичных ингумаций. Период позднего неолита в кувшинном погребальном комплексе Табон представлен двумя пещерами — Нгипетдулдуг и Манунггул (камера А). В первой обнаружены набор бусин из раковин и камня, тесло (типа 1А, по Р. Даффу) с уступом, раковинный совочек и браслет. Пещера Манунггул (камера А), датируемая радиоуглеродным методом 800 г. до н. э., содержит гораздо более широкий набор нефритовых бус с просверленным отверстием, бус из других редких камней и раковин, а также несколько уникальных сосудов с резным орнаментом, расписанных красной краской. На крышке одного из них — изображение корабля мертвых с двумя человеческими фигурами. Это изображение заставляет вспомнить символы-лодки на барабанах донгшона, а также недавние верования племен Палавана; материалы пещеры Манунггул (камера А), несомненно, представляют высокоразвитую керамическую традицию (если выделить ее особо).

Формы сосудов из табонского керамического комплекса

Местоположение пещеры Манунггул на отвесном и почти недоступном утесе способствовало сохранению ее богатого комплекса. Другой комплекс, близкий памятникам Нгипетдулдуг и Манунггул (камера А), обнаружен в пещере Леталета в Эль-Нидо, у северной оконечности о-ва Палаван. Среди находок — ожерелья из раковинных бусин и браслеты из раковин, а также прекрасная керамика, в том числе неглубокая чаша на ажурной круглой ножке. Р. Фокс считает комплекс Лета-Лета поздненеолитическим, и, несмотря на то что в Лета-Лета и Нгипетдулдуге нет кувшинных погребений, очевидно, что этот способ погребения развивался на островах Филиппинского архипелага или был занесен туда в эпоху позднего неолита приблизительно к 1000 г. до н. э.

Кувшинные погребения эпохи металла в комплексе Табон появились приблизительно в 600–500 гг. до н. э.[103]. Р. Фокс делит их на две группы. Первая принадлежит к ранней эпохе металла, для которой характерны изделия из бронзы и стекла, вторая к развитой эпохе металла, в которой преобладали бронза, стекло и железо. Вторая группа зафиксирована в Манунггуле (камера В) и датируется радиоуглеродным методом приблизительно 190 г. до н. э. Олово на Филиппинских островах не найдено, однако наличие литейных форм для топоров указывает на существование местного литья, возможно, с использованием олова, ввозившегося с материка. Среди бронзовых изделий — топоры с втулками, скошенными и округленными лезвиями, втульчатые наконечники копий, черешковые наконечники стрел, ножи и, возможно, зазубренный гарпун. Наряду с поздненеолитическими нефритовыми бусами найдены сердоликовые и стеклянные, характерные для культуры сахюинь (хотя неизвестно, производилось стекло на месте или нет), а также несколько золотых бусин. На многих памятниках обнаружены нефритовые браслеты, украшения типа «линглинг-о» и другие, не столь обычные нефритовые украшения. Среди находок есть также ложки, бусы и совочки из раковин, на поздних памятниках — черешковые ножи и наконечники копий из железа.

Керамика Табона однородна, вся сделана вручную и плохо обожжена. Большинство сосудов гладкие, но есть и лощеные, с красным ангобом, встречаются сосуды с резным орнаментом и с отпечатками лопатки. Резной орнамент редок, иногда в виде завитков и треугольников, роспись красным гематитом встречается только на сосудах из поздненеолитической камеры в пещере Манунггул. Много круглодонных и реберчатых сосудов, круглые ножки редки, триподов нет. Формы сосудов и шнуровой орнамент, особенно в неолитических кувшинных погребениях, сближают керамику комплекса Табон с поздней керамикой пещеры Ниа и Сараваке. Сходство с керамикой каланай эпохи металла, распространенной на центральных островах Филиппин, не так очевидно, потому что последняя не имеет шнурового орнамента. Некоторые погребальные кувшины комплекса Табон с усеченно-коническими крышками имеют аналогии в культуре сахюинь (юг Вьетнама). Сахюинь, Каланай, Ниа, Табон и другие памятники, о которых будет сказано ниже, представляют основную австронезийскую традицию кувшинных погребений, локализованную на севере и востоке архипелага в конце II тысячелетия и в I тысячелетии до н. э. Эта традиция появилась лишь на несколько столетий позднее того времени, когда началось распространение керамического производства на восток — в Меланезию. Несмотря на то что Р. Фокс не согласен с теориями О. Бейера, он использовал концепцию последовательных миграций из материковой части Юго-Восточной Азии для того, чтобы объяснить возникновение кувшинного погребального комплекса Табон. Так, по мнению Фокса, керамика и обработка нефрита сначала появились на Палаване около 1500 г. до н. э., за ними из Индокитая проникла традиция кувшинных погребений, затем — бронза, стекло, украшения типа «линглинг-о» и, наконец, железо. Южный Китай и Индокитай, видимо, наиболее вероятные источники зарождения традиций, распространившихся через Индонезию или через северные острова Филиппинского архипелага. Однако если технология бронзы и железа могла возникнуть лишь в результате контактов островитян с населением Азиатского материка, то кувшинные погребения Палавана древнее материковых на 500 лет. Кувшинные погребения, по-видимому, появились в результате самостоятельного развития этого ритуала в Индонезии и на Филиппинах. К одному из вариантов этой линии развития относится культура сахюинь на юге Вьетнама. Керамика же, несомненно, развивалась под влиянием шнуровой керамики Тайваня и керамики юаньшань. Кувшинные погребения следует рассматривать как австронезийское нововведение, причем эта погребальная традиция продолжалась в Индонезии, на Филиппинах, Тайване [1298] и на о-ве Ботель-Тобаго [85] до недавнего времени. Так как керамика типа лапита, которая распространилась из островной Юго-Восточной Азии в Меланезию около 1500 г. до н. э., не была связана с кувшинными погребениями, можно думать, что последние появились незадолго до I тысячелетия до н. э.; эта датировка надежно подтверждается материалами комплекса Табон.

Поздний неолит и эпоха металла на центральных островах Филиппинского архипелага

В центральной части Филиппин, как и на Палаване, в I тысячелетии до н. э. также была распространена традиция кувшинных погребений. Однако на о-ве Масбате была обнаружена керамика, видимо предшествующая кувшинным погребениям и очень напоминающая керамику юаньшань с Тайваня и первую меланезийскую (лапита). В двух пещерах в известняковой горе Батунган У. Солхейм открыл комплекс орудий из отщепов, бесчерешковые тесла и множества фрагментов керамики, 98 % которых неорнаментированные [1908]; немногочисленные орнаментированные черепки — с красным ангобом, украшены рядами штампованных кружков, резных спиралей, прямоугольных узоров, пунктирных вдавлений и заполнены известью. Эта керамика уникальна для Филиппин, а ее сходство с юаньшаньскими сосудами Тайваня и древнейшей керамикой Марианских островов и Меланезии имеет, как будет показано ниже, особую значимость. Радиоуглеродная дата одной из пещер Батунган — около 750 г. до н. э., но характер керамики позволяет предположить, что эти памятники по меньшей мере на 500 лет древнее этой даты.

Другая центральнофилиппинская культура, датируемая началом второй половины I тысячелетия до н. э., относится к эпохе металла. Это культура каланай, тоже выделенная благодаря работам У. Солхейма, который в 1964 г. опубликовал детальный анализ большого керамического материала, собранного в 1922–1925 гг. на памятниках Филиппин К. Гуте и им самим во время раскопок в Каланай — пещере с кувшинными погребениями — на о-ве Масбате [1301]. Памятники, относящиеся к культуре каланай, в целом могут быть датированы временем от IV в. до н. э. до XV в. н. э.; этапы развития этой культуры дифференцированы еще недостаточно. У. Солхейм выделил также два других керамических комплекса эпохи металла на Филиппинах, которые он назвал Баумалай и Новаличес. Однако существует много спорного в интерпретации этих двух поздних и не имеющих точных дат керамических комплексов, поэтому они не будут рассматриваться далее.

Керамика каланай — круглодонные кувшины, блюда на ножке, иногда с прорезями, редко — триподы и крышки. Сосуды сделаны на примитивном круге, часто имеют красный ангоб, граненое или реберчатое тулово (граненые сосуды типа каланай были недавно обнаружены на о-ве Самар [1392]). Орнамент в основном нарезной, из треугольников, спиралей и прямоугольных меандров, но без отпечатков шнура. Некоторые мотивы выполнены краем раковины Area, как в комплексе Сахюинь. Культура каланай, несомненно, связана с культурой сахюинь; несколько сосудов, выполненных в традиции каланай, обнаружены на о-ве Самуй в Сиамском заливе [1302]. Поскольку остров расположен в 1100 км к западу от ареала сахюинь и более чем в 2400 км от центральных островов Филиппинского архипелага, эта находка имеет огромное значение.

Фрагменты керамики с нарезным и штампованным орнаментом из пещер Батунган

Декор керамики каланай имеет сходство с орнаментальными мотивами донгшонской бронзы. Эта керамика мало похожа на грубую донгшонскую и керамику из комплекса Табон, которая, как уже отмечалось, ближе к сосудам из пещеры Ниа в Сараваке. Характерные изделия из пещеры Каланай — каменные тесла (типа 2, по Р. Даффу), нефритовые и стеклянные бусы, бронзовый бубенчик, железные ножи, фрагмент браслета из раковины, дисковидная подвеска из раковины Conus, такая же, как Подвеска из погребения в пещере Дуйонг на о-ве Палаван.

Хотя для комплекса Каланай не установлено абсолютных дат, У. Солхейм склоняется к тому, что железо, стекло, а возможно, и ткачество появились на центральных островах Филиппинского архипелага около 400 г. до н. э. Поселения и погребения в провинции Соргосон на юго-востоке Лусона, также относящиеся к культуре каланай, не содержат предметов из железа и стекла несмотря на позднюю радиоуглеродную дату — 100 г. до н. э. — 200 г. н. э. [476; 477]. На этих поселениях обнаружен набор те-сел, очень близкий полинезийскому (включая тесла типов 1А, 2А и 3А, по Даффу). Несомненно, керамика в стиле каланай производилась на центральных островах Филиппинского архипелага в течение длительного времени, и это затрудняет ее точную хронологическую характеристику. У. Солхейм в целом ряде своих работ утверждает, что существовала единая керамическая традиция сахюинь — каланай, включающая значительную часть керамики неолита и керамики, предшествовавшей эпохе индианизации. Эти типы керамики открыты при раскопках по всей Юго-Восточной Азии — от Таиланда до индонезийской провинции Ириан-Джая [1295; 1296; 1297; 1300; 1303; 1304; 1305; 1310]. Концепция У. Солхейма учитывает по преимуществу черты керамики, свойственные всем культурам Юго-Восточной Азии, в то время как наибольшее культурно-историческое значение имеют параллели, связывающие комплексы Сахюинь, Каланай и Табон.

Что касается последовательности культур неолита и эпохи металла на Филиппинах, то совершенно очевидно, что наиболее ранним является докерамический комплекс в пещере Дуйонг. Затем примерно около 3000 г. до н. э. появилась традиция гладкостенной керамики с красным ангобом, существовавшая почти до 1500 г. до н. э. Поздненеолитическая орнаментированная керамика появилась во второй половине II тысячелетия до н. э., а около 1000 г. до н. э. здесь возникли кувшинные погребения. Поздненеолитическая керамика имеет резной и штампованный орнамент, иногда — архаичные шнуровой и плетеный, которые, казалось бы, исчезли в более раннюю эпоху производства гладкостенных сосудов. В эпоху орнаментированной керамики (1500— 500 гг. до н. э.) выявляются важные связи с Тайванем (культура юаньшань), Восточной Индонезией, Марианскими островами и Меланезией (культура лапита). Керамика Океании будет рассмотрена ниже, в главах VIII и IX.

Культуры кувшинных погребений, традиция которых продолжалась и в эпоху металла примерно до 500 г. до н. э., хорошо представлены в комплексах Табоп, Каланай и, конечно, Сахюинь в Южном Вьетнаме, а также на островах к югу от Минданао.

Острова Талауд лингвистически и в культурном отношении тесно связаны с Филиппинами, хотя принадлежат теперь Индонезии. В 1974 г. мы с И. Сугаясой вели там раскопки в трех пещерах; я уже говорил выше о гладкостенной керамике с красным ангобом, изготовление которой началось около 3000 г. до н. э., и о докерамическом производстве отщепов и пластин. Культурные напластования в пещерах хорошо стратифицированы и не были потревожены; гладкостенная керамика постепенно сменяется (дату еще предстоит установить) орнаментированной, очень близкой керамике комплексов Табон и Каланай. К более поздним стадиям (I тысячелетию до н. э.) относятся кувшинные погребения с богатым инвентарем, включающим стеклянные, агатовые л сердоликовые бусины, медный топор с втулкой, литейные фор-

из обожженной глины, керамические серьги, каменные затычки для ушей и браслеты из раковин. Я не могу пока с достаточной уверенностью оценить значение этих находок, однако очевидно, что кувшинные погребения типа Табон и Каланай продолжали совершаться на о-вах Талауд. Культура на Филиппинах л о-вах Талауд развивалась примерно в том же направлении, что и культура других районов Индонезии.

Неолит пещеры Ниа в Сараваке

Неолит Ниа (о раскопках в этой пещере рассказано в главе II) синхронен неолиту Табона, т. е. датируется, с середины II тысячелетия до н. э. и до появления бронзы приблизительно в 250 г. до н. э. Т. Харрисон датирует появление тесел (тина 2А, по Р. Даффу) 2500 г. до н. э.; если он прав, пещера может содержать и более ранние неолитические комплексы. Неолитические комплексы представлены в основном погребениями [648]. Погребения, относящиеся к тому же времени, что и погребения в Ниа, были раскопаны в пещере Магала (вход Е) в 8 км к югу от Ниа [650].

Могильник Ниа расположен у входа в пещеру. Если погребения раннего докерамического периода скорченные, то здесь, как и в большинстве неолитических погребений Юго-Восточной Азии, преобладают вытянутые. Эти вытянутые погребения иногда окрашены гематитом, на некоторых — следы огня. Умерших часто укладывали в неглубокие ямы завернутыми в циновки или сигарообразные бамбуковые гробы. Одна из деревянных колод датируется радиоуглеродным методом примерно 500 г. до н. э.

Наряду с ингумациями были распространены кремации и обожженные вторичные погребения, помещавшиеся в деревянных гробах, горшках или бамбуковых ларцах. Один горшок, орнаментированный резной лопаткой, содержал кальцинированные кости, небольшую чашу и головешку, по которой был датирован (радиоуглеродным методом) 1300 г. до н. э.; Б. Харрисон предположила, что погребения Ниа в целом относятся примерно к 1600— 400 гг. до н. э.

Погребения с инвентарем малочисленны, только в одном из 66 описанных найдена бронза. Вещевой комплекс включает костяные подвески и трубчатые бусины, просверленные зубы для ожерелий [669], диски и кольца из раковин, тесло (типа 2А, по Р. Даффу). По форме и декору керамика Ниа [1315] очень близка керамике Табона; многие фрагменты — гладкие или с отпечатками лопатки, резной или обмотанной шнуром. Резной штамп и Лопатка, которой наносился орнамент на сосуды, найденные в Ниа и Табоне, заслуживают особого внимания, так как они использовались одновременно и при изготовлении геометрической керамики Южного Китая. Вдобавок в Ниа были обнаружены необычные сосуды с носиком [663] и несколько уникальных «трехцветных» сосудов, расписанных искусными узорами, например прямоугольными меандрами, близкими орнаментальному стилю каланай, черной и красной красками по кремовому фону. Поскольку среди керамики Ниа много сосудов с отпечатками лопатки, эту керамику можно считать прямой предшественницей «баумалайской» кухонной посуды, имеющей такие же отпечатки и распространенной до сих пор на Калимантане и Палаване (хотя У. Солхейм [1306] выводит «баумалайскую» керамику из Южного Китая, мне представляется более реальным местное развитие на Калимантане). Появление одомашненных собаки и свиньи в неолитических слоях Ниа (см. [261; 974]), а также погребении монголоидов — две другие важные черты этого памятника. Неолит Ниа по основным показателям, видимо, близок филиппинскому, относящемуся к концу II тысячелетия и I тысячелетию до н. э. Такого рода параллели с неолитом индонезийских островов, расположенных южнее, представляются не столь очевидными. Нет явных аналогий и на п-ове Малакка [1418].

Неолитические памятники восточной части Индонезии

На юго-западе Сулавеси, как и на островах Филиппинского архипелага и о-вах Талауд, появление гладкостенной керамики относится приблизительно к началу III тысячелетия до н. э. в комплексе с поздней тоалской индустрией. Сходные результаты дали раскопки Я. Главера на востоке Тимора [529], где гладкостенная керамика — округлые сосуды и чаши, иногда на низкой круглой ножке, — появились тоже около 3000 г. до н. э. Эта керамика найдена в комплексе с раковинными браслетами, дисками, бусами, а также с теслами и единственным цельным рыболовным крючком из раковины Trochus, обнаруженным в пещере Буичериуато.

В 1500—500 гг. до н. э. на Тиморе встречается редкая керамика с резными треугольниками и рядами сцепляющихся полукружий; очень близкая керамика, пока не датированная, известна на памятниках в юго-западной и центральной части Сулавеси (см. ниже). Существует также некоторое сходство с орнаментированной керамикой позднего неолита и эпохи металла на Филиппинах, но материал Тимора слишком малочислен, чтобы можно было провести детальное сопоставление.

Я. Главер обнаружил на Тиморе свидетельства интродукции человеком различных видов животных, что имеет огромное значение, ибо материалы подобного рода в Юго-Восточной Азии крайне редки. Приблизительно к 2500 г. до н. э. относятся пап-денные в тиморских пещерах кости свиньи, ввезенной и, видимо, одомашненной; возможно, хотя и не столь очевидно, в это же время появилась собака. Около 1000 г., если не раньше, появились еще два доместицированных животных — бык неопределенного вида и овца (или коза). Кости овец и коз неразличимы из-за фрагментарности материала, но и та и другая могли обитать на Тиморе в отдельности или вместе, хотя до появления работы Я. Главера никто не знал о том, что обитатели доисторических поселений Юго-Восточной Азии держали их. О существовании быков, в частности зебу, известно из синхронных и более ранних слоев раскопок Нонноктха в Таиланде, мелкий рогатый скот пока обнаружен только в поселениях Северного Китая и Индии того же периода. Для реконструкции хозяйства доисторического общества Юго-Восточной Азии необходимы длительные исследования.

Удивительно, что на Тимор около 2500 г. до н. э. были завезены три диких млекопитающих: с запада — циветта (Paradoxurus hermaphroditus) и длиннохвостый макак (Масаса iris), а с востока, возможно с Новой Гвинеи или Молуккских островов, — сумчатый кускус (Phalanger orientalis). Это один из немногих известных случаев перевозки доисторическим человеком диких животных; в связи с этим, естественно, встает вопрос: были ли в период интродукции одомашнены другие животные? В этом отношении особую проблему представляет то обстоятельство, что свинья была завезена на Новую Гвинею по меньшей мере 6–7 тыс. лет назад.

Заслуживают также краткого упоминания прежние раскопки пещер на западе Тимора. В двух скальных навесах, Никиники I и Лианглелуат II [1410; 530], были обнаружены необычные черешковые наконечники из удлиненных пластинчатых отщепов, аналогичные тем, которые открыл Я. Главер в Уайбобо I (восточная часть Тимора), где они датируются приблизительно 300 г. до н. э. — 1200 г. н. э. В Никиники I также обнаружены оббитые с двух сторон тесла, очевидно, местной формы. В I тысячелетии до н. э. на Тимор был завезен металл, с этого времени заметно сократилось число каменных орудий.

В гротах на западе и в центральной части соседнего острова Флорес обнаружены следы производства пластин и отщепов из кремнистого сланца и обсидиана, а также диски с дырочками из раковин-жемчужниц и немногочисленные фрагменты керамики с резным орнаментом [1409]. В таком комплексе в Лиангтоге [683; 684, с. 140], не содержавшем керамики, найдены кости свиней и останки человеческих скелетов, которые Т. Джекоб отнес к австромеланезийцам; они датируются радиоуглеродным методом 1600±525 до н. э. (калиброванная дата —1800 г. до н. э.). По сравнению с Тимором развитие культуры на о-ве Флорес шло замедленными темпами, но, видимо, такое впечатление складывается из-за недостатка данных. На Флоресе обнаружена керамика, возможно неолитическая, с нарезным и налепным орнаментом, такая же, как в районе залива Макклюер (Те)лук Берау) в провинции Ириан-Джая [1154; 1299; 396; 370–373], однако археологический контекст этих находок неясен. Кроме тоалских стоянок на Сулавеси пока обнаружены только два памятника с комплексами доисторической керамики. Это два открытых поселка, расположенные неподалеку друг от друга в среднем течении р. Карама в центральной части Сулавеси, — Минангасипакко и Галумпанг [677; 684, с. 185–190; 193][104]. Последний наиболее важен, он был впервые исследован П. ван Стейн Калленфелсом в 1933 г., а затем X. ван Геекереном в 1949 г. Все находки происходят из одного слоя; это — тесла типа 2А, по Р. Даффу, тесла с линзообразным сечением (некоторые — черешковые, другие с перехватом, подобные недатированным образцам из комплекса Гуа-Кепах на Малаккском полуострове), шиферные и сланцевые наконечники стрел с черешками и без черешков (черешковые формы сходны с образцами, найденными на Лусоне и на Тайване). Обнаружены также каменные ножи, колотушки для тапы, предмет из обожженной глины, видимо фаллический символ, а также много фрагментов керамики, из которых около 6 % с резным орнаментом. Мотивы орнамента, особенно ряды сцепляющихся полукружий, близки мотивам на керамике, обнаруженной Я. Главером на о-ве Тимор, а также на доисторической керамике, найденной в 1969 г. Д. Дж. Малвани и Р. П. Соеджоно в районе Марос на юго-западе Сулавеси [1010; 1011]. В своем отчете о раскопках X. ван Геекерен заявил, что возраст поселка — около 600 лет, но это положение было сразу оспорено О. Бейером, предположившим, что поселок возник по крайней мере до новой эры [117]; эта точка зрения подтверждается керамическими аналогиями. Поселок Минангасипакко аналогичен поселку Галумпанг. Поражает сходство керамики культур неолита и эпохи металла на Тайване, Филиппинах, о-вах Талауд, Сулавеси, Тимор и в Сараваке на Калимантане. Черешковые каменные наконечники также распространены в Японии, Южном Китае, на Тайване, Лусоне, Сулавеси и Тиморе. В Индокитае (исключая культуру сахюинь), на Малаккском полуострове и в Западной Индонезии аналогичных находок нет. Очевидно, в III–I тысячелетиях до н. э. в восточных районах островной Юго-Восточной Азии существовали родственные керамические культуры неолита и эпохи металла.

Исходя из этого, можно проследить проникновение культур, производивших керамику, в Океанию. Уяснению этих связей во времени и пространстве поможет следующая общая схема развития культуры на Тайване, Филиппинах и в восточной части Индонезии [97].

Эпоха неолита — ранняя стадия. Включает культуру шнуровой керамики на Тайване, а также гладкостенную керамику и керамику с красным ангобом на Филиппинах, о-вах Талауд, на юге Сулавеси и на Тиморе. Эта культура, возможно связанная с начальной экспансией земледельцев, говоривших на австронезийских языках, датируется на Тайване приблизительно V тысячелетием до н. э.

Эпоха неолита — поздняя стадия. Включает культуру юаньшань на Тайване, керамику комплексов Батунган и Табон (ранний период) на Филиппинах, аналогичную орнаментированную керамику Тимора и, возможно, Галумпанга. На Тайване эта стадия фиксируется с начала II тысячелетия до н. э., южнее — возможно, с 1500 г. до н. э. В течение этого периода население, начавшее производить керамику, впервые мигрировало в Микронезию и Меланезию. В конце этого периода на Филиппинах появились кувшинные погребения.

Ранняя эпоха металла. Для этой стадии характерны кувшинные погребения (в Табоне, Ниа, Каланай и на о-вах Талауд). Сюда относятся находки изделий из бронзы и железа, стеклянных и сердоликовых бусин индийского и малайского происхождения (об этом см. ниже). Хронологические границы — приблизительно 500 г. до н. э. — 1000 г. н. э.

Поздний период. Этот период выходит за рамки нашей темы. Начался он, возможно, в 1200 г. н. э. с импорта китайского фарфора. В это время продолжалась традиция кувшинных погребений; на Филиппинах, на севере Сулавеси, о-вах Талауд появилось много местных типов керамики. Культура позднего периода сложным образом переплетается с культурами, известными этнографам. Типы керамики более разнообразны, видимо, благодаря расширявшимся контактам с чужестранцами, особенно с китайцами и торговцами из мусульманских стран.

Неолитические поселки в западной части Индонезии

Неолит таких больших островов, как Ява и Суматра, до сих пор, к сожалению, почти не изучался. На Суматре в районе оз. Керинчи и в Джамби обнаружены следы производства отщепов и пластин из обсидиана, очевидно продолжавшегося и после появления керамики (особенно в пещере Тьянкопанджанг около Джамби). В комплексах, собранных на памятниках у оз. Керинчи [741], отщепы, видимо, связаны со шнуровой керамикой и керамикой с резным орнаментом, керамическими затычками для Мочек ушей как в комплексе Сомронгсен и гранеными сердоликовыми бусинами; все они имеют параллели в культурах неолита и эпохи металла в Индокитае. Однако, поскольку на одном из памятников у оз. Керинчи были также найдены бронзовый наручный браслет и часть тимпана от барабана (типа 1, по Ф. Хегеру), возможно, это смешанные комплексы, относящиеся к длительному периоду времени. Неизвестен археологический Контекст мастерских по производству кремневых орудий, разбросанных на площади около 10 км в поперечнике вокруг Патжитана и Пунунга в центральной части Явы (190; 692, с. 136–137; 1342].

Видимо, они специализировались на производстве тесел разных размеров, долот, а также наконечников стрел, которые по типу близки находкам из Гуа-Лава. Эти памятники явно требуют дальнейшего исследования.

Видимо, наши знания о доисторической Яве в ближайшем будущем пополняются благодаря реализации крупномасштабной программы исследований, разработанной Археологическим национальным центром Индонезии. В западной части Индонезии на горных памятниках на берегу озер Бандунг и Лелес, а также в Клападуа, Крамачати и Танджонгприок в районе Джакарты известны комплексы, предположительно неолитические, с керамикой гладкостенной, шнуровой и орнаментированной гребенчатым штампом [1347]. Другая неолитическая стоянка с гладкостенной керамикой была раскопана в Кенденглембу на востоке Явы [684, с. 173–184]. Тем не менее у нас еще нет сведений, которые позволили бы наметить хотя бы основные черты доистории Явы, но, видимо, культурное развитие этого острова несколько отличалось от развития восточных островов Индонезии и Филиппин.

К этой довольно скудной сводке данных остается добавить не слишком надежное свидетельство о распространении кувшинных погребений на островах Сулавеси, Сумба и, возможно, Ява [682, с. 80–83]. У. Виллеме давно раскопал в Сабанге в «центральной части Сулавеси поле погребальных кувшинов, но кувшины оказались пустыми; подозрительна также находка на этом памятнике черепков китайской керамики. В Мелоло на востоке о-ва Сумба в 20—30-е годы XX в. было исследовано гораздо более богатое поле погребальных урн; археологи обнаружили много больших круглодонных урн, содержавших фрагментарные некремированные вторичные захоронения, тесла (типа 2А, но Р. Даффу), браслеты из раковин, бусины из раковин и камня и маленькие вотивные сосуды. Некоторые из них хорошо лощенные, в форме колбы с длинным горлом, имеют резной геометрический и антропоморфный орнамент, заполненный белой пастой. Датировка этого поля погребальных урн спорна: X. ван Геекерен относит его к неолиту [684, с. 191], другие авторы — к эпохе металла (см., например, [692, с. 148]). Колбы имеют аналогии с находками из разрушенных поселений Буни на западе Явы [1292; 1346] (в этих поселках была обнаружена керамика, аналогичная керамике комплексов сахюинь — каланай и «баумалайской» [1306], однако время существования этих поселков неизвестно), а также на юге Суматры, которые можно отнести и ко времени неолита, и к эпохе металла. Другое поле кувшинных погребений обнаружено в Анджаре на западном побережье Явы где первичные погребения помещены в большие урны вместе с малыми погребальными сосудами [679]. Последние немного напоминают филиппинские сосуды из комплекса Каланай, однако наши общие представления о доисторических кувшинных погребениях Индонезии настолько скудны, что любые заключения сейчас преждевременны.

Эпоха металла на западе и юге Индонезии

Культура эпохи металла (см. [682]) на о-вах Сунда, видимо, родственна донгшонской, и в порядке рабочей гипотезы ее можно датировать 1000 г. до н. э. — 500 г. н. э. (на западных островах). Однако неясно, какое воздействие оказывала впоследствии возрастающая индианизация на местную бронзовую индустрию; многие предметы, внешне близкие донгшонским, в действительности могут быть недавнего происхождения. Культурные истоки производства бронзы, близкой донгшонской, также остаются неизвестными: находки на различных памятниках Индонезии литейных форм для барабанов (иных, чем тип 1, по Ф. Хегеру) и топоров свидетельствуют о местном производстве, однако нельзя исключать возможность импорта с материка, а также распространение торговых связей и влияний (степень которых неизвестна) в обратном направлении — из Индонезии в Индокитай. Видимо, картину усложняет также прямой контакт Китая с Западной Индонезией после V в. н. э. Индонезийские бронзы напоминают донгшонские как по форме, так и по составу сплава, в частности по высокому содержанию свинца.

Втульчатые топоры, подобные тем, которые существовали на материке, обнаружены на всех островах архипелага, у многих из них верхний конец завершается отчетливо выраженным «ласточкиным хвостом». На Яве были известны и церемониальные топоры, близкие донгшонским башмакообразным; на небольшом острове Роти найдены три уникальных церемониальных топора с низким рельефным орнаментом, в котором преобладают донгшонские мотивы — кружки, соединенные касательные линии, человеческие фигурки в головных уборах с плюмажами.

Барабаны типа 1, по Ф. Хегеру, зафиксированы во многих местах Индонезии вплоть до о-вов Кай на востоке (южнее п-ова Бомбарай в провинции Ириан-Джая); три поврежденных под атмосферным воздействием тимпана, возможно того же типа, были обнаружены на п-ове Чендравасих (в провинции Ириан-Джая) [399]. Это самые восточные образцы, несомненно, донгшонских изделий, хотя в Западной Меланезии есть кое-какие свидетельства донгшонского влияния (см. главу VIII). Индонезийские барабаны в общем соответствуют классическим образцам Донгшонского декора, включая фигуры животных, птиц и корабли мертвых. Однако барабан типа 1, по Ф. Хегеру, с о-ва Сангеанг, расположенного близ о-ва Сумбава, уникален: на нем изображены свайное жилище с седловидной крышей и люди в костюмах времени китайской династии Хань. На панели барабана — Двое мужчин в кушанских костюмах (из Северо-Западной Индии): один сидит верхом на лошади, другой стоит перед лошадью и держит предмет, напоминающий булаву. Р. Хайне-Гельдерн высказал предположение, что этот барабан был импортирован в Индонезию из Фунани около 250 г. н. э. [694]. Два других очень интересных барабана — один с о-вов Кай, с изображением людей, охотящихся с луками на тигров и ловящих лассо оленей другой с о-ва Салаяр, с фризами из слонов и павлинов, — также были, очевидно, импортированы с запада, так как ни слоны ни тигры, ни павлины не водятся на востоке Индонезии [692 с. 148; 695, с. 327–328). Две почти идентичные бронзовые фляги с о-вов Суматра и Мадура, декорированные широкими низкорельефными спиралями, X. ван Геекерен считает родственными донгшонским [682, с. 34–36]; почти идентичный образец обнаружен в Кендале в Кампучии [1378, табл. XII].

Недавние археологические исследования на Яве способствуют более глубокому изучению эпохи металла в Индонезии; в 1970–1973 гг. Археологическим национальным центром Индонезии были организованы раскопки очень важного памятника Лывилианг (или Пасир Ангин) около Богора. Он находится на вершина холма, с которого открывается великолепный вид на окружающую местность. Здесь вокруг большого каменного массива естественного происхождения совершались обряды жертвоприношении. Памятник, видимо, имел культовое значение. Обнаружены обсидиановые орудия, железные кинжалы и ножи, золотые украшения, стеклянные и сердоликовые бусины и каменные топоры. Бронзовые изделия тоже довольно многочисленны: топоры, колокольчик и чаша. Керамика преимущественно гладкостенная, но встречается шнуровая и гребенчатая. Полного описания Лывилианга до сих пор нет. Радиоуглеродные датировки в настоящее время могут быть приняты условно: согласно им, памятник функционировал в I тысячелетии до н. э. и I тысячелетии н. э. (см. [1347]). Сходные комплексы эпохи металла (при вытянутых погребениях) были в последнее время исследованы И. Сутаясой в районе Буни, к западу от Джакарты. Исследование их, как и неолитических памятников, только начинается.

Замечательная находка бронзы в Индонезии — комплекс из 14 статуэток и 4 браслетов, декорированных рельефными спиралями, из Бангкинанга на юге Суматры [682, с. 36–37]. Статуэтки, изображающие танцоров, напоминают антропоморфные фигурки с материка, описанные выше; на них — ручные и ножные браслеты, серьги, набедренные повязки и спиралевидные нагрудные украшения. Многочисленные находки бронзовых и стеклянных бусин в западной и южной частях Индонезии свидетельствуют об очень тесных связях между Индонезией и Индокитаем в раннюю эпоху металла. Острова Филиппинского архипелага были вовлечены в эти контакты, видимо, в гораздо меньшей степени; на Филиппинах нет бронзовых барабанов и, за исключением северной части Лусона, мегалитов.

Мегалиты в Индонезии

Число мегалитов возрастает начиная с эпохи бронзы. К концу I тысячелетия до н. э. между материковой Юго-Восточной Азией и Индонезией существовали очень тесные торговые связи и взаимовлияния; северо-восточная часть Индонезии и Филиппины, где развивались родственные керамические стили и практиковались кувшинные погребения, пребывали в изоляции. Возможно, р течение этого периода произошло заселение Малаккского полуострова малайцами; сведений о том, когда австронезийцы стали селиться в западной части Индонезии, очень мало. Лингвистические данные позволяют предположить, что их проникновение на запад началось более 3 тыс. лет назад, однако отсутствие информации о неолите в этом районе делает дальнейшие построения беспочвенными. Преобладание монголоидного физического типа в западной части Индонезии может быть обусловлено пере движениями населения в эпоху металла (скудные антропологические данные были рассмотрены в главе 1). В Индонезии древние мегалиты известны на Суматре, Яве, Бали, Калимантане, Сулавеси и Сумбаве. В Юго-Западной Малайзии (Малакка и Негери-Сембилан) есть несколько аналогичных им групп столпов, подобных недавним сооружениям келабитов Саравака [1227; 657; 901].

Р. Хайне-Гельдерн считает, что сохранившиеся «мегалитические культуры» особенно на о-вах Ниас, Флорес и Сумба, восходят к эпохе неолита [691; 692], но ни один из этих памятников не может быть определенно датирован временем до эпохи металла. Однако широкое распространение мегалитических памятников и статуй в Океании позволяет предположить, что их происхождение относится к далекому австронезийскому прошлому, возможно к I тысячелетию до н. э. Вместе с тем традиция их сооружения сохранялась как в Океании, так и в Индонезии, особенно на о-ве Ниас, в горных районах Калимантана, вокруг Котакинабалу в Сабахе, до очень недавнего времени [654; 660; 664; 667; 900; 1193]. Многие мегалиты, видимо, связаны с погребальными ритуалами и культом вождей; вообще в Океании спектр их функций довольно широк и так или иначе соотносится с представлениями о мире духов, общение с которыми осуществляется при посредстве гробниц, алтарей и статуй.

Проблема происхождения мегалитов может быть поставлена лишь в контексте их культурных функций. Поэтому пытаться выводить все австронезийские мегалиты из одного района, например из Китая (как это делал М. Флеминг), или связывать их со странствованиями экзотических «детей солнца» (У. Перри [1094]) не только некорректно, но и не нужно. Большого внимания заслуживает точка зрения Р. Хайне-Гельдерна о том, что Каменные столпы, плоские плиты, опорами для которых служили стоячие камни, каменные сиденья, террасы и пирамиды как единый комплекс предшествуют комплексу плиточных могил и каменных погребальных кувшинов эпохи металла. Безоговорочно Принять эту точку зрения нельзя, ибо не хватает археологических Данных. Но тот факт, что первая группа хорошо представлена в Океании, а вторая в Индонезии, все-таки, видимо, существен. Нас интересует в основном последняя группа.

Очевидно, наиболее характерная группа мегалитических монументов Индонезии находится на плато Пасемах на юге Суматры [740]. Предпринимались попытки интерпретировать мегалиты Пасемаха как знаки элиты в классовом обществе [1085]. На плато множество каменных блоков с выдолбленными углублениями, каменные чаны, группы и аллеи каменных столпов, террасные «гробницы» и плиточные могилы. Но наибольшее внимание привлекают разнообразные человеческие статуи, вытесанные из каменных блоков. Люди с браслетами на руках и ногах, в шлемах с шишаками сзади, в набедренных повязках, туниках, с затычками в мочках ушей изображены сидящими на слонах или буйволах. На одной статуе ожерелье из прямоугольных пластинок, подобных топоровидным подвескам с плато Траннинь (Лаос), на другой — ожерелье из граненых бусин, на третьей — нечто вроде связки бубенчиков, перекинутой через плечо. Очень интересен один рельеф на камне: два человека стоят по бокам слона, у каждого на спине — барабан (типа 1, по Ф. Хегеру), у одного в руках меч. Эти детали указывают на связь мегалитического комплекса с культурой донгшон в конце I тысячелетия до н. э., что отчасти подтверждают и предметы, найденные в плиточных могилах: стеклянные и сердоликовые бусины (некоторые — граненые), бронзовые спирали, золотая булавка, железный наконечник копья.

Возможно, к этой группе памятников о-ва Суматра имеют отдаленное отношение 10 плиточных могил из штата Перак в Малайзии [1079, с. 151–152; 433, 1467], в которых обнаружены стеклянные и сердоликовые бусины, фрагменты сосудов, покрытых лаком, вроде найденных рядом с бронзовыми барабанами на памятнике Кампонгсунгаиланг, несколько топоров или железных кирок с отверстиями для рукоятки, которыми могли пользоваться рудокопы, добывавшие олово [899, с. 55]. Здесь плиточные могилы датируются уже I тысячелетием н. э. Эти орудия, возможно, относятся к тому же времени, что и весьма необычные железные орудия с отверстиями для рукоятки, найденные в центральной части Малаккского полуострова; они датируются приблизительно началом I тысячелетия н. э. [1237] и могут быть отдаленной модификацией стиля донгшон.

Связаны плиточные могилы и мегалиты Малаккского полуострова с заселением его малайцами или нет, неизвестно, но вполне вероятно, что связаны. Может быть, имеет значение тот факт, что плиточные могилы и каменные саркофаги обнаружены ташке на востоке Явы и на Бали [682, с. 46–54; 1293]. Заслуживает внимания и то, что как погребения в керамических кувшинах, так и плиточные могилы в древности были распространены только в австронезийском регионе, причем относились они к местным культурам: таковы кувшинные погребения на восточных и северных островах Юго-Восточной Азии и на юге Вьетнама, плиточные могилы на южных и западных островах Юго-Восточной Азии и на Малаккском полуострове. Как было отмечено выше, самые западные из известных ныне кувшинных погребений находятся в Анджаре на западном побережье Явы; поле погребальных урн с захоронениями монголоидов недавно было раскопано в Гилимануке на западе Бали археологом Р. П. Соеджоно [1293]. В более отдаленном родстве с ними находятся плиточные могилы, относящиеся к I тысячелетию до н. э., в Северном Китае и Японии и погребения в керамических кувшинах того же времени на юге Японии; однако о диффузии, видимо, можно говорить лишь применительно к последнему случаю.

Есть еще одна хорошо описанная группа каменных монументов, находящаяся в центральной части Сулавеси, в районах Нану, Бесоа и Бада [1121; 827; 788]. Особенно примечательны здесь примитивные, но монументальные человеческие статуи, некоторые с головными повязками, резными нагрудными украшениями и подчеркнутыми гениталиями. С этими статуями найдены каменные кувшины, напоминающие кувшины с плато Траннинь в Лаосе. Содержимое этих кувшинов не сохранилось; некоторые из них украшены горизонтальными кольцевыми вы-ступами, а один — пояском, на котором изображены человеческие лица. Вместе с этими кувшинами найдены каменные диски, в том числе с рельефными выступами и фигурами четвероногих животных, как на лаосских дисках; возможно, некоторые из дисков служили крышками.

Казалось бы, можно постулировать связь между каменными кувшинами Лаоса и Сулавеси, однако расстояние между ними так велико — 3000 км, что я склоняюсь к мысли о независимом развитии культуры в этих двух регионах. Выше говорилось, что погребения в керамических кувшинах широко распространены на Филиппинском архипелаге и на северо-восточных островах Индонезии; искусно декорированные каменные кувшины с крышками изготовлялись жителями п-ова Минахаса (северная часть Сулавеси) и района, прилегающего к оз. Тоба (север Суматры), период, доступный наблюдениям этнографов. Небольшие погребальные кувшины из известняка есть в пещерах на юге Минданао (в Филиппинском архипелаге), которые относятся к 500 г. н. э. [829], причем нетрудно предположить местное развитие керамических кувшинных погребений.

Обзор индонезийских мегалитов был краток, потому что многое остается пока неизвестным. Это неудивительно: ведь их слишком мало раскапывают. Неолит Западной Индонезии изучен плохо, но не лучше обстоит дело с периодом между появлением металла и великим индианизированным царством Шривиджайя VII в. н. э. Несмотря на важность памятников, возможности их археологического исследования, к сожалению, ограниченны, Обратимся теперь к памятникам искусства, которые, как мы видим, имеют определенное значение для Океании. В течение многих лет Р. Хайне-Гельдерн придерживался мнения, что монументальные художественные стили о-ва Ниас, северной части Пусона и центральной части Сулавеси непосредственно восходили к ранним мегалитическим комплексам II тысячелетия до н. э. а более декоративные художественные стили центральной части Калимантана, центральной части Сулавеси и искусство батанов Суматры возникли под относительно недавним непосредственным воздействием донгшонской культуры. Р. Хайне-Гельдерн также считал, что донгшонский стиль господствовал в Индонезии накануне ее индианизации и что некоторые черты этого стиля продолжают существовать в искусстве Явы. Вопрос о донгшонском влиянии на искусство Индонезии важен в связи с тем, что часто можно слышать о пережитках донгшонских мотивов в искусстве Западной Меланезии. Мне не хотелось бы выяснять, насколько справедливы взгляды Р. Хайне-Гельдерна, в частности, по поводу влияния Позднего Чжоу на Калимантане; к проблеме донгшонского влияния в Меланезии мы вернемся ниже.

Бусы в памятниках эпохи металла в Юго-Восточной Азии

Множество бусин из импортного камня и стекла обнаружено на подавляющем большинстве памятников эпохи металла. На неолитических памятниках, как правило, находят бусы, сделанные из местных материалов — камня и раковин. Однако многие бусины, характерные для эпохи металла, — из цветного стекла, граненого сердолика и гравированного агата — импортировались; есть достаточно убедительные данные об их происхождении из Индии, менее убедительные — о происхождении с юга Малаккского полуострова. Самые близкие аналоги в Индии предположительно датируются 500 г. до н. э. — 1500 г. н. э.

Стеклянные бусы разнообразны по цвету и форме. Свидетельств о том, что они существовали в Юго-Восточной Азии до 500 г. до н. э., нет. В прошлом многие ученые детально изучали эти предметы, но их заключения о датировке и происхождении бус довольно туманны. Тем не менее публикация А. Ламбы 1965 г. содержит очень интересные выводы, в частности о сходстве бус в культурах примерно двухтысячелетней давности в Юго-Восточной Азии и Южной Индии. А. Ламба высказал предположение, что существовала странствующая группа изготовителей бус, снабжавших столь рассредоточенные рынки [839]. Многие бусины, видимо, были сделаны непосредственно в Юго-Восточной Азии, возможно, по южноиндийским образцам; кроме того, битое стекло для производства бус могло импортироваться в западную часть Малаккского полуострова с Ближнего Востока и из Средиземноморья. Торговые связи Рима с Южной Индией хорошо документированы, и небольшое количество полихромных бусин в Юго-Восточной Азии может иметь римское происхождение. Надо думать, что в будущем некоторые из этих проблем удастся разрешить путем химического анализа и датировок по радиоактивным изотопам, сейчас же мы можем предполагать возможность контактов Индии с Юго-Восточной Азией за несколько столетий до появления первых древних царств (индийские торговые контакты с Суматрой датируются начиная с I–II вв. н. э. [1470]).

Происхождение экзотических каменных бусин объяснить гораздо легче, чем происхождение стеклянных, так как это не требует сложного химического анализа. Бусы из красного сердолика, как правило граненые, очень легко опознать; многие из них почти наверняка вывозились из Камбая в Северо-Западной Индии [25; 1283], некоторые сферические бусы из сердолика могли быть изготовлены и на юге Малаккского полуострова. Граненые сердоликовые бусы обнаружены на десятках памятников на о-вах Талауд; эти находки датированы 500 г. до н. э. (временем распространения культуры сахюинь) — 1 тысячелетием н. э. Бусы из агата известны в меньших количествах; в кувшинных погребениях Табона и на о-вах Талауд обнаружены декорированные бусы из гравированного агата, имеющие точные аналогии на некоторых индийских памятниках, относящихся приблизительно к 400 г. до н. э. [349; 350]. Конечно, эти бусины могли находиться в употреблении в течение тысячи лет, а то и больше, так что они вряд ли могут служить хронологическим индикатором. Однако их значение как показателей дальности торговых связей в эпоху существования индианизированных государств бесценно.

Некоторые итоги

В этой главе была предпринята попытка осветить древнюю историю давно заселенного и географически дробного региона. Едва ли нужно подчеркивать, как трудно в отношении его делать обобщения. Основное внимание было сосредоточено на неолитических памятниках и памятниках эпохи металла, т. е. до появления индианизированных государств. Конечно, эпоха металла на Филиппинском архипелаге и на восточных островах Индонезии продолжалась вплоть до контактов с европейцами, но здесь ее обзор заканчивается появлением китайской керамики. Что касается доистории этих восточных островов за последнюю тысячу лет, то некоторые районы в Восточной Малайзии и на Филиппинах изучались довольно подробно, но обстоятельное рассмотрение этих материалов слишком увеличило бы главу.

Для Океании наиболее важен период неолита, так как именно тогда ранние австронезийцы мигрировали на восток. С этой точки зрения кувшинные погребения и мегалиты эпохи металла менее интересны. Археологические данные свидетельствуют о том, что по мере приближения к современной эпохе возрастает значение местных традиций. Наименее исследованы большие западные острова Индонезии; эволюцию культуры в доисторической Индонезии невозможно представить до тех пор, пока не будет известно больше об этом регионе.

Глава VIII

Доисторическая эпоха в Меланезии

К востоку от Филиппин и Молуккских островов начинаются океанийские районы Меланезии и Микронезии. Оба района состоят из множества островов, разбросанных к северу и востоку от гигантской Новой Гвинеи (площадь которой 800 тыс. кв. км), вместе они образуют как бы сучковатое древко, увенчанное огромным треугольным наконечником — Полинезией. Предмет настоящей главы — Меланезия с ее длительной историей и сложной этносоциальной ситуацией.

Докерамические поселки в Западной Меланезии

Единственная известная к настоящему времени плейстоценовая стоянка на Новой Гвинее — это Косипе в Нагорьях, уже описанная в главе I. Возраст черешковых пластин и топоров-тесел, найденных здесь, — видимо, 26 тыс. лет; как уже отмечалось, примерно к этому же времени относятся первые шлифованные каменные орудия, приспособленные для крепления к рукояти, которые были найдены на п-ове Арнемленд в Австралии. Оба эти района дают фактически древнейшие в мире данные об обработке орудий для вставления в рукоять. Хотя в Косипе следов шлифования орудий не обнаружено, оно, конечно, было известно на Новой Гвинее к 9000 г. до н. э. Возникло же шлифование на острове, возможно, значительно раньше.

К сожалению, между временем, к которому относится Косипе, и последующим периодом, начинающимся 15 000 лет назад, имеется хронологический разрыв. Многие известные сейчас стоянки этого времени находятся на территории Папуа-Новой Гвинеи, а Ириан-Джая в археологическом отношении и ныне является фактически белым пятном. Но в Нагорьях Папуа-Новой Гвинеи найдены надежные данные о стоянках конца плейстоцена и голоцена, расположенных в основном в пещерах и под скальными выступами, протянувшимися на 150 км к востоку от горы Хаген.

Археологические памятники Меланезии

Оббитые каменные орудия из пещеры Кафьявана (Нагорья Новой Гвинеи)

Один из самых интересных памятников — скальный выступ Кафьявана [1447; 1448] с почти четырехметровым культурным слоем, начало которому было положено 11 тыс. лет назад или ранее. В его основании археолог П. Уайт обнаружил каменную индустрию: несколько галечных орудий, отщепы с прямыми и вогнутыми ретушированными краями и обломки шлифованных каменных орудий. Количество галечных орудий в более поздних слоях, доходящих почти до современности, уменьшается. То же самое относится и к ретушированным отщепам: в недавнем прошлом ретушь в Нагорьях была фактически неизвестна. Отщепы Кафьявана в целом характерны для Нагорий Новой Гвинеи, где из отщепов изготовляли «маленькие аморфные орудия часто с крутой огранкой» [1446, с. 19], оббитые, как правило, только с одной стороны. По мнению П. Уайта, главное в этих орудиях — режущие края [1445], поэтому мастера не заботились об их форме. По каким-то причинам в Нагорья Новой Гвинеи никогда не проникала пластинчатая техника, распространившаяся в Австралии 6 тыс. лет назад, хотя совсем недавно на побережье зал. Папуа была известна техника микропластин.

В Кафьявана в слое давностью 9 тыс. лет найдены шлифованные топоры-тесла овального сечения; возможно, они появились (если судить по обломкам из нижних слоев) более 11 тыс. лет назад. Термин «топоры-тесла» уместен применительно к орудиям Нагорий Новой Гвинеи, где еще в недавнем прошлом их иногда крепили в рукоятях разного типа [182, с. 53], поэтому строго разделить эти орудия на отдельные классы топоров и тесел невозможно. 9 тыс. лет назад в Кафьявана уже имелись и морские раковины — самый ранний предмет обмена, сохраняющий и ныне большое значение в Нагорьях [758]. Кости свиней, найденные в слоях Кафьявана, относящиеся к 3000 или даже 4500 г. до н. э., дают ценную информацию о времени появления этих животных в Океании.

Совершенно иной комплекс раскопан С. Булмер под другим скальным выступом — Киова [176; 177; 178; 181; 182], где обнаружен культурный слой мощностью 5 м, накопившийся более чем за 10 тыс. лет. Вплоть до нашего времени здесь изготовлялись орудия из галек и отщепов, иногда с блеском по краю, возникшим от срезания растений. Примерно к IV тысячелетию до н. э. относятся шлифованные овального сечения топоры-тесла (как и в Кафьявана), черешковые пластины и обломок шлифованной перламутровой раковины, а также кости свиньи. Странно, что в Кафьявана, в 30 км отсюда, нет подобных черешковых пластин. Нет их и в двух других пещерах — Аибура и Батари, раскопанных П. Уайтом в долине р. Ламари к востоку от Кафьявана [1448]. Так как культурный слой в Батари накопился за последние 8 тыс. лет, представляется, что ареал этих орудий по каким-то причинам не захватывал Восточное Нагорье Новой Гвинеи. В период контактов с европейцами черешковые пластины уже нигде не изготовлялись. Поэтому неизвестно, для чего они использовались. Однако они часто встречались в комплексе с топорами-теслами. Следовательно, эти типы орудий выполняли разные функции [1447, с. 48] — например, черешковые пластины могли служить мотыгами. Выше уже отмечалось, что в Косипе они появились более 20 тыс. лет назад, а на стоянке Юку, раскопанной С. Булмер к северу от горы Хаген, черешковые пластины найдены в слоях, имевших возраст 10 тыс. лет [181; 182; 13]. Первые топоры-тесла из Юку относятся примерно к 5000 г. до н. э., и в это время черешковые пластины здесь начали шлифоваться по лезвию. Стратиграфическая картина, сходная с той, что характерна для Киова, недавно обнаружена в Западном Нагорье [252].

Тот факт, что в Нагорьях Новой Гвинеи шлифованные топоры-тесла и морские раковины появились с 7000 г. до н. э., а свиньи — с 3000 г. до н. э., имеет огромное научное значение (С. Булмер сообщила о находке костей свиньи в Киова, в слое, древность которого 10 тыс. лет [181]). Древнейшие полностью шлифованные топоры из пещеры Ниа в Сараваке в целом синхронны топорам из Кафьявана. На Тиморе свиньи тоже появились к 3000 г. до н. э. Естественно, что тенденции развития, отмеченные в Нагорьях Новой Гвинеи, совпадали с теми, которые наблюдались на более западных островах. Изучение пыльцы в районе горы Хаген показывает, что к 3000 г. до н. э. люди здесь уже начали расчищать леса [1113; 744]. Наряду с находками топоров-тесел и костей свиней эти данные позволяют утверждать, что развитие земледелия в Нагорьях началось с IV тысячелетия до н. э.

В верхних слоях всех горных стоянок под скальными выступами найден набор орудий, характерный для современных горцев. За последние 5 тыс. — лет черешковые пластины в Нагорьях постепенно исчезли. Комплексы, относящиеся к недавнему времени, содержали только орудия из отщепов и топоры-тесла [1337] (топоры-тесла имеют в основном линзовидное сечение, но современные топоры-тесла из Западного Нагорья, особенно из долин рек Ваги и Джими, чаще всего плоско-выпуклы в сечении, т. е. имеют форму линзы с уплощенными краями [182, с. 73]). В Киова в слоях, относящихся к последним 5 тыс. лет, найдено много орудий из раковин и три черепка импортной керамики. После начала контактов с европейцами керамика изготовлялась только на северо-восточной окраине Нагорий. Ее производство никогда не распространялось в глубь острова. В поселке Аибура, раскопанном П. Уайтом, раковины, обломки керамики, фрагменты каменных колец, кости собак и кур относятся к последним 800 годам. Найденные здесь фаунистические остатки говорят о распространении пустошей, связанных, видимо, с земледельческими расчистками. Все находки костей собак на Новой Гвинее датируются II тысячелетием н. э., но можно предполагать, что собаки появились здесь раньше.

Таким образом, в связи с изучением развития культуры на Новой Гвинее возникает несколько интересных проблем. Будем надеяться, что когда-нибудь соответствующие материалы поступят и из Ириан-Джая, где, как уже говорилось, систематические археологические работы еще не проводились. Комплексы орудий из отщепов, найденные в Нагорьях Новой Гвинеи и на наиболее ранних стоянках Австралии, в принципе сходны по технологии. Черешковые пластины и шлифованные топоры-тесла встречались как в Юго-Восточной Азии в позднем хоабине (бакшоне), так и в Австралии [914; 915; 844]. Пока памятники островной Юго-Восточной Азии имеют больше аналогов (в пещерах Ниа и Табон) с памятниками Австралии, чем Новой Гвинеи, но в будущем положение может измениться. Отметим, что со временем роль ретушированных орудий из отщепов в Нагорьях Новой Гвинеи уменьшилась. Это произошло, возможно, из-за распространения шлифованных орудий. Но в Австралии, несмотря на сходное использование шлифованных орудий, набор орудий из отщепов за последние 7 тыс. лет стал богаче. Возможно, одна из причин этого связана с развитием земледелия на Новой Гвинее начиная с IV тысячелетия до н. э. или ранее. В Австралии же земледелия не было.

После работ в долине р. Ваги, проведенных недавно под руководством Дж. Голсона из Австралийского национального университета, картина развития земледелия в Нагорьях значительно прояснилась [555; 12; 13; 1113]. Дж. Голсон начал исследования на плантации Мантон, где более 300 га торфяного болота были в древности осушены канавами. Некоторые из канав относятся к 300 г. до н. э. В них обнаружены остатки палок-копалок, заступов, по форме напоминающих весла, а также шкурок тыквы-горлянки и пандануса. Затем Дж. Голсон перешел к исследованию другой плантации под названием Кук, где в доисторический период было осушено около 150 га болот. Раскопки на этой плантации проводились особенно тщательно. Выяснилось, например, что в течение нескольких тысячелетий болотистая местность осушалась с помощью больших длинных канав и маленьких боковых отводков. Так люди добивались контроля за уровнем стоячей воды, что позволяло выращивать таро. Установлено, что две большие канавы 500 м длиной, 3 м глубиной и 4,5 м шириной относятся к 4000 г. до н. э. Впоследствии вплоть до 750 г. н. э. в разных частях болота создавались похожие канавы, они были уже и не так глубоки, но такой же длины. Затем, видимо, настал период запустения. К сожалению, до сих пор не найдено ни остатков домов, ни орудий, связанных с этими канавами. Предположение, что эти земельные участки использовались под таро, пока ничем не доказано. Впрочем, трудно представить, чтобы здесь 6 тыс. лет назад могли выращивать что-то другое. Поэтому будем считать, что большие прямоугольные участки болота, окруженные канавами, были плантациями таро.

За последние столетия в районе плантации Кук возникла новая земледельческая система. После длительного периода запустения здесь снова появились большие длинные канавы, но теперь они окружали участки, покрытые сетью мелких, близко расположенных друг от друга каналов. Эта картина типичная для выращивания батата. Подобная разбивка участков известна в других районах Нагорий, и ее появление в районе плантации Кук неудивительно. Мы не знаем, когда здесь начали выращивать батат, но, по мнению Дж. Голсона, до начала контактов с испанцами и португальцами.

В связи с канавами на плантации Кук снова встает вопрос о возникновении интенсивного земледелия. Ясно, что такие трудоемкие дренажные системы не возникают внезапно, без серьезных на то оснований. Излишне говорить, что о причинах их возникновения можно только догадываться. Видимо, к 4000 г. до н. э. система подсечного земледелия переживала кризис, и осушение болот было призвано способствовать увеличению урожая. Действительно, традиционные новогвинейские земледельческие системы, которые включают дренаж, высокоурожайны и позволяют восстанавливать плодородие почвы за очень короткие промежутки времени. Впрочем, при нынешнем уровне знаний это объяснение — всего лишь гипотеза.

Украшенная рельефными шишечками каменная ступка с ручкой в виде птичьей головки. Найдена у поселка Сосоинтену в районе Каинанту (Папуа-Новая Гвинея) — Длина 37 см

Ареал пестов и ступок на Новой Гвинее и в архипелаге Бисмарка

Появилось земледелие на Новой Гвинее самостоятельно или вместе с некоторыми культурными растениями было принесено сюда ранними австронезийскими переселенцами? На эти вопросы сейчас также нельзя дать однозначного ответа. Мне кажется, что в какой-то форме земледелие могло возникнуть на Новой Гвинее до появления австронезийцев. Хотя последние, вероятно, были земледельцами, им не удалось успешно заселить Новую Гвинею. Возможно, этого не случилось потому, что там уже обитало довольно плотное папуасоязычное население со своей собственной земледельческой техникой. Ниже мы вернемся к этому важному вопросу.

Судя по данным, полученным Дж. Голсоном при раскопках плантаций Мантон и Кук, еще в 4000 г. до н. э. в Нагорьях Новой Гвинеи обитало многочисленное и, видимо, плотное оседлое население[105]. Эти данные расходятся с широко распространенными представлениями о демографической истории региона и позволяют лучше понять историю одного из наиболее загадочных классов доисторических орудий Новой Гвинеи — каменных пестов и ступ.

«Комплекс пестов и ступ Новой Гвинеи и о-вов Бисмарка», если пользоваться этим далеко не самым удачным термином, распространен в основном на востоке Новой Гвинеи, на архипелаге Бисмарка и в северной части Соломоновых островов, в частности па Бугенвиле [1321, с. 494]. Это — определенного рода типологическое единство, хотя вообще-то каменные песты и различные сосуды широко распространены до Восточной Меланезии и Полинезии (см., например, [429]). Но в двух последних районах не обнаруживается заметного типологического и стилистического единства, если не считать особой провинции «пестовпои» в Восточной Полинезии.

Комплекс пестов и ступ остается недатированным, хотя недавно обломок венчика ступки был найден в слоях, относящихся к 3500–1000 гг. до н. э., в поселке Ваньлек около Симбаи в провинции Маданг Папуа-Новой Гвинеи [180][106]. В поселке найдены также топоры-тесла овального сечения, сланцевые черешковые землекопные орудия и ямки от столбов криволинейных жилищ. Поэтому очень правдоподобно, что фрагмент ступки остался от культуры земледельческого общества. Но ко времени появления здесь европейцев песты и ступы, видимо, уже не изготовлялись. По этнографическим данным, они использовались во многих районах Нагорий в церемониях как «камни власти», или «боевые камни», а иногда их зарывали на полях в надежде, что эти предметы будут способствовать повышению урожая [175; 107; 1120, с. 123]. Обычно предполагают, что первоначальные функции указанных изделий были иными.

Утверждать, что комплекс пестов и ступ имеет большую древность, нет оснований. Здесь он рассматривается потому, что во многих районах ассоциируется, видимо, с бескерамическими комплексами. Это, конечно, не значит, что комплекс имеет целиком акерамический или неавстронезийский характер. Но если не считать Новой Британии и Новой Ирландии, то обычно его находят в районах, куда австронезийские языки не проникали.

Ступки в основном круглые и чашевидные, от очень глубоких до очень мелких. У некоторых — небольшой поддон, на других снаружи по венчику располагаются ряды круглых шишечек, а на двух образцах из Нагорий имеются отходящие от венчика ручки в форме птицы с головой, крыльями и хвостом. Обычно песты имели шарообразную или грибовидную головку, а многие из них — рукоять в виде стилизованной птички [728]. Каменные булавы со сквозными отверстиями были распространены там же, где песты и ступы. Формы булав самые разнообразные: плоские диски, диски с бортиками, диски с шишечками, булавы в виде подсолнечника и бомбовидные (в том же ареале известны и боевые топоры) [182; 1115]. Многие из этих булав были изготовлены в древности. Но их производство дожило и до нашего времени. Особенно оно развито у кукукуку, обитающих в верховьях реки Уатут в провинции Моробе. Без всякого сверла кукукуку выдалбливают в булаве отверстия, сечением напоминающие песочные часы [133, с. 34–36].

Ступы и песты чаще всего встречаются в Нагорьях Новой Гвинеи, особенно широко они распространены от горы Хаген до провинций Чимбу и Восточное Нагорье [182; 916; 1469; 1116; 1191], т. е. в области с высокой плотностью населения и интенсивным земледелием, возникшим 6 тыс. лет назад. Отсутствие находок пестов и ступ в индонезийской провинции Ириан-Джая, возможно, связано с тем, что там еще не проводились археологические исследования. Другое скопление таких находок в Папуа-Новой Гвинее локализовано в Нагорьях и на п-ове Хьюон. На п-ове Хьюон была найдена каменная человеческая голова с высунутым языком, огромными обведенными глазами и высоким головным убором, напоминающим дисковидные булавы с шишечками [1196]. Высказывалось предположение, что она когда-то являлась верхней частью песта, но это кажется сомнительным.

На Новой Британии и Новой Ирландии тоже найдено много пестов и ступ [1320; 1139], а на о-ве Бугенвиль обнаружена стилизованная каменная головка птицы, возможно служившая затычкой для священной флейты, а не частью песта [1022]. Видимо, через Бугенвиль проходит восточная граница ареала пестов и ступ. К сожалению, об археологическом контексте этой самой замечательной группы каменных орудий в Океании сейчас почти ничего не известно. Что касается функций ступ, то наиболее правдоподобным кажется предположение Р. Булмера, который считал, что в них толкли орехи и зерна [173]. Большинство ступ были мелкими, и именно такая форма лучше всего подходит для толчения орехов. Судя по этнографическим данным с о-ва Бука, каменные песты тоже могли служить для этих целей [1326].

В Нагорьях песты и ступы не встречались выше 2000 м, и это говорит об их использовании до введения батата, так как только после распространения батата стали заселяться более высокие места.

Остается неясным также происхождение пестов и ступ[107]. Вопрос о наличии их керамических или бронзовых прототипов вряд ли можно обсуждать до получения четких датировок (К. Шмитц отстаивает идею индонезийских бронзовых прототипов для некоторых каменных ступ из Нагорий Новой Гвинеи [1191]). Изображения птиц на пестах и ступах позволяют поставить вопрос о них несколько шире, но для этого надо вернуться к черешковым пластинам и топорам, ареал которых не ограничивается Нагорьями, а совпадает фактически с зоной распространения пестов и ступ. В недатированных подъемных коллекциях в Кандриане, во внутреннем районе юго-западной части Новой Британии, вместе со сланцевыми нуклеусами и отщепами были найдены и оббитые черешковые пластины из сланца [250; 1234], а на юге Бугенвиля — черешковые пластины вместе с отщепами из сланца и вулканических скальных пород [1018]. На о-ве Бука и на севере о-ва Бугенвиль обнаружены оббитые и шлифованные топоры, многие из которых имели черешки или ручки для крепления к рукояти [1323, т. 1, с. 271 и сл.]. На Новой Британии и на юге Соломоновых островов тоже найдены оббитые и шлифованные черешковые топоры [316, с. 182], причем на Соломоновых островах еще недавно наблюдалось их производство [1136].

Оббитые сланцевые орудия из Кандриана (юго-западная часть Новой Британии)

На первый взгляд, если не брать в расчет совпадений ареалов рубящих орудий с черешками и ручками, с одной стороны, и ступ и пестов — с другой, связь между ними может показаться довольно незначительной. Однако рассмотрим уникальный каменный топор, относящийся к группе орудий с черешками и ручками, он был найден в Тоиминапо на о-ве Бугенвиль [210]. У топора две птицеголовые ручки, ряд выпуклостей, соединяющих головки, и необычный обух, завершающийся шишечками. Такие же птичьи головки и шишечки встречаются на ступах и пестах. Выше уже отмечалось, что на Бугенвиле была найдена и каменная птица. Хотя Тоиминапо находится на южном побережье Бугенвиля, топор, видимо, относится к серии орудий с черешками и ручками, происходящей с севера Бугенвиля и о-ва Бука. Дж. Спехт сообщает, что на о-ве Бука обнаружены два похожих топора [1323, т. 1, с. 278], и высказывает предположение, что по стилю топор из Тоиминапо сходен с керамикой с прочерченным и налепным орнаментом, бытовавшей в некоторых частях Меланезии 2 тыс. лет назад. Керамические стили будут рассмотрены ниже, здесь же следует отметить очевидную взаимосвязь между ступами и пестами, оббитыми и шлифованными топорами с черешками и ручками, а также древней меланезийской керамикой. На самой Новой Гвинее черешковые орудия появились очень давно (более 20 тыс. лет назад), но керамика, ступы и песты распространились гораздо позже, возможно, в какой-то степени под влиянием австронезийцев. Высказывалось мнение, что топор из Тоиминапо входит в группу меланезийских и полинезийских топоров и тесел, испытавших влияние культур Юго-Восточной Азии эпохи металла [1136; 1138]. Однако, как будет показано ниже, влияние этих культур в Океании (кроме Новой Гвинеи и архипелага Бисмарка) было незначительным. Что касается Новой Гвинеи и архипелага Бисмарка, то вопрос о такого рода влияниях остается открытым.

Топор из Тоиминапо (о-в Бугенвиль)

Итак, мы рассмотрели докерамические памятники Новой Гвинеи, а также группу поздних артефактов, относящихся к бескерамическим в основном комплексам. Прежде чем говорить о керамической эпохе, следует затронуть проблему расселения людей в Меланезии в предкерамический период. Вне Нагорий Новой Гвинеи известно только два датированных памятника, проясняющих этот вопрос: пещера Кукуба на юго-востоке Новой Гвинеи, где Р. Вандервал обнаружил комплекс отщепов с выемками, датированный 2000 г. до н. э., и пещера Балоф на Новой Ирландии, где, по мнению П. Уайта, есть комплекс отщепов, относящийся, возможно, к 4000 г. до н. э. [1402; 1449]. Папуасоязычные группы, расселенные на островах Меланезии вплоть до о-вов Санта-Крус на востоке, появились здесь, видимо, до контактов с австронезийцами, но сейчас об этом можно только догадываться. Таким образом, граница известных ныне докерамических памятников в Океании на юге и востоке достигает Австралии, Новой Гвинеи и архипелага Бисмарка [1137].

Керамические комплексы Меланезии. Культура лапита

Расселение австронезийцев по Меланезии было отнюдь не простым процессом. Первичная миграция, с которой распространились языки, родственные современной океанийской подгруппе, могла произойти 5 тыс. лет назад. Археологических данных об этом пока что нет, и концепция «первых австронезийцев» в Меланезии остается чисто лингвистической. Зато известно о распространении здесь позже археологической культуры лапита и о более поздних влияниях из островной части Юго-Восточной Азии. Видимо, заселение Океании было связано всего лишь с двумя-тремя миграциями компактных этнических групп из островной Юго-Восточной Азии. А очень сложная этническая картина, наблюдающаяся сейчас, возникла в результате смешения различных папуасских и австронезийских культур.

Хотя в настоящее время многие папуасоязычные группы занимаются гончарством, а многие австронезийцы, в особенности на архипелаге Бисмарка и Соломоновых островах, его не знают, очевидно, что именно австронезийцы принесли гончарное искусство в Меланезию. Здесь 2500 лет назад бытовали три различные системы орнаментирования керамики: а) лапита; б) прочерченный и на лепной орнамент; в) орнаментация с помощью отпечатков лопатки. Первая система связана с определенной группой мигрантов; что касается второй, то при ее изучении возникают довольно сложные проблемы, которые будут рассмотрены ниже; третья возникла на основе развития двух первых.

Культура лапита была создана многочисленными очень подвижными группами прирожденных мореходов и колонистов. В середине II тысячелетия до н. э. они быстро распространились по Меланезии и заселили Полинезию, нынешние обитатели которой почти несомненно являются их прямыми потомками. Поэтому с культурой лапита связан вопрос о происхождении полинезийцев. Именно носители культуры лапита были скорее всего первыми из поселившихся в Меланезии австронезийцев, кто умел изготовлять глиняные сосуды. Это станет ясным из приведенного ниже анализа других керамических стилей. Поэтому одним из крупнейших достижений океанийской археологии за последние десять лет следует считать вычленение культуры лапита и признание ее большого значения.

Рассмотрим вначале вопрос о распространении поселков и отдельных элементов культуры лапита. Впервые керамика лапита была обнаружена католическими миссионерами в 1909 г. на о-ве Ватом к северу от Рабаула (Новая Британия) [980; 981; 209]. Позже появились сообщения о новых находках на о-вах Тонга [928] и о-ве Пен близ Новой Каледонии [872]. В 1952 г.

Фрагмент сосуда в стиле лапита с изображением личины из Ненумбо (Гава, один из островов Риф)

Э. Гиффорд и Р. Шатлер произвели первые детальные раскопки на северо-западе Новой Каледонии на п-ове Фуэ в поселке Лапита [519].

Как установлено в ходе многочисленных исследований, проводившихся в последние 20 лет, распространение этой керамики от севера Новой Гвинеи до Самоа происходило с 1500 г. до н. э. до рубежа нашей эры, после чего она полностью исчезла. Создатели этой керамики со временем, очевидно, растворились среди других групп меланезийского населения и утратили археологическое своеобразие. Зато в Полинезии между ними и современными полинезийцами отмечается прямая преемственность.

Керамика лапита содержала большую примесь песка или толченых раковин, имела рыхлую структуру, и ее обжиг производился на открытых кострах при температуре, видимо, ниже 850° [1322; 547; 552; 553; 554; 593; 970]. По характеру примесей она отличалась от большинства других типов меланезийской керамики. Некоторые виды песка, очевидно, перевозились через море туда, где подходящего песка не было, хотя об этом сейчас нет достаточно четких данных [346; 347]. (Примесь песка с Фиджи обнаружена в одном черепке на о-вах Хаапай из группы Тонга.) Некоторые сосуды до обжига покрывались красным ангобом. Иногда прочерченный орнамент выделялся путем втирания белой извести. Впрочем, такое искусственное заполнение обычно бывает трудно отличить от естественных наростов. Подавляющее большинство найденных черепков вообще не имеет орнамента. Многие черепки — фрагменты сферических и реберчатых кухонных горшков с узкими шейками и короткими прямыми или скошенными венчиками. Орнаментированные черепки обычно очень небольших размеров, и по ним трудно составить представление о целых сосудах. Очевидно, они происходят в основном от открытых чаш или кубков, плоскодонных или круглодонных. Стенки этих сосудов либо равномерно скошены, либо имеют резкий перегиб. В целом орнамент встречается в верхней части сосудов, причем часто не только с внешней, но и с внутренней стороны. Венчики у сосудов лапита более сложной формы, чем у сосудов, относящихся к позднейшим меланезийским керамическим традициям. Обычно венчики скошены, украшены насечками и даже снабжены налепными воротничками, изготовленными специально после окончания формовки тулова. К редким находкам глиняных изделий относятся маленькие длинные ручки, возможно, крышки и кружочки (бутылочные пробки?), а также загадочные цилиндрические или конические изделия, служившие, возможно, подставками для сосудов. Триподов и круговых поддонов не обнаружено. Почти повсюду керамика лапита изготовлялась способом налепа, а окончательно ее обрабатывали с помощью лопатки и наковальни. Но на о-ве Ватом зафиксирована спирально-жгутовая техника [1322, с. 128]. Таким образом, для изготовления древнейшей керамики в Меланезии использовались разные виды техники. Поэтому трудно согласиться с теми авторами, которые считают спирально-жгутовую технику древнейшей в Меланезии и отрицают ее связь с техникой обработки лопаткой.

Керамика лапита выделяется прежде всего по характеру орнаментации. Повсюду от Новой Гвинеи до Самоа орнаменты отличаются значительной стандартизацией, что, безусловно, свидетельствует о таком передвижении культуры, которое представляло собой беспрецедентный случай в доисторическую эпоху в Океании. В разных комплексах орнаментированные черепки составляют от 1 до 30 % инвентаря. В большинстве своем они покрыты сложным орнаментом, нанесенным зубчатым штампом с помощью различных орудий, напоминающих резцы для татуировки. Такие резцы известны в комплексах лапита, но обычно они прямые и подобны образцам, известным в Океании этнографически. С их помощью невозможно создать все зубчатые криволинейные узоры, зафиксированные на керамике лапита. Керамические штампы пока что нигде на памятниках лапита не найдены. Возможно, для нанесения узоров использовались различные деревянные орудия с рядами прямых или кривых зубьев, концы которых намеренно притуплялись.

На сосудах декоративные мотивы располагаются горизонтальными поясами. Они очень разнообразны: от рядов параллельных прямых или кривых линий до удивительных по точности и сложности узоров, включавших иногда антропоморфные изображения. Наиболее характерные орнаментальные мотивы — глаза, ленты, аркады, прямоугольные меандры, соединенные ломаные линии, щитообразные узоры, штампованные круги и концентрические окружности. Все они имеют геометрические очертания и располагаются симметрично. В некоторых местах найдены уникальные виды орнамента [1322, с. 130–132], но это не нарушает однородности, свойственной керамике лапита.

Помимо зубчатого штампа встречаются прочерченные орнаменты, налепы из глиняных лент или комочков и насечки на венчиках. Очень часто орнаментация сосуда производилась сразу несколькими такими способами. Есть данные о том, что для окончательной обработки стенок сосудов применялась резная лопатка. Зато следов использования лопатки, обмотанной шнуром, здесь почти нет, и именно этот признак четко отличает керамику лапита от любой другой материковой посуды эпохи неолита. Два фрагмента шнуровой керамики найдено на о-ве Мало [675, рис. 1], но, насколько известно, это единственные находки такого рода в комплексах лапита. Значительная часть орнаментированных сосудов культуры лапита была создана, очевидно, до середины I тысячелетия до н. э. Позже формы сосудов упростились, а орнаментация почти полностью исчезла. А к началу I тысячелетия н. э. от керамической традиции лапита почти ничего не осталось.

По разнообразию мотивов керамика лапита близка керамике из пещеры Каланай с о-ва Масбате в центральной части Филиппинского архипелага [1296, рис. 1] и отчасти напоминает керамику из поселка Сахюинь на побережье центральной части Вьетнама. Керамика лапита появилась в Меланезии на тысячу лет раньше, чем возникли эти поселки. Поэтому их связь с культурой лапита следует рассматривать лишь как отдаленно родственную. Когда возникла керамика лапита, окончательно не установлено. Однако она имеет четкие аналогии в синхронных глиняных изделиях — юаньшаньских на Тайване и батунганских на о-ве Масбате, рассмотренных в предыдущей главе. Сходные черты — это зубчатый штамп, отпечатки раковин, прочерченный орнамент, штампованные кружки, ангоб, возможно, заполнение орнамента известью, реберчатые формы, крышки и длинные ручки (юаньшань), а также отсутствие росписи, отпечатков шнура и триподов. Хотя орнаментальные мотивы ближе, видимо, к поздней керамике каланай, это может отражать длительные контакты между Меланезией и Филиппинами в I тысячелетии до н. э. Сосуды с прочерченными узорами с о-ва Тимор, относящиеся к I тысячелетию до н. э., и аналогичные сосуды, видимо, того же времени с юго-запада Сулавеси — также близкие параллели керамике лапита. Можно думать, что керамика лапита возникла где-то на Филиппинах или на северо-востоке Индонезии между 2000 и 1300 гг. до н. э. Более точное определение места ее происхождения — задача ближайшего будущего.

Поселки культуры лапита всегда располагались на побережье или на небольших островах недалеко от берега. Хозяйство, очевидно, было связано в основном с морским рыболовством и сбором моллюсков. Прямых данных о земледелии пока нет. На о-ве Ватом в комплексе с керамикой лапита как будто бы обнаружены кости свиней и кур, а также скорлупа кокосовых орехов [1322, с. 125–126], а на одном из черепков, видимо, изображено свиное рыло. Кости свиней и кур найдены на о-вах Риф и, возможно, на Тонга, но наличие собак в культуре лапита остается недоказанным [298]. Кости собак найдены в поселке Сикуманго на о-ве Беллона, но этот поселок относится к самому концу периода лапита. Есть основания надеяться, что при расширении исследований обнаружатся и разнообразные остатки культурных растений и домашних животных.

Одной из важных особенностей хозяйства лапита были дальние межостровные перевозки некоторых вещей. Во многих поселках лапита найдено небольшое количество обсидиана, главный источник которого, судя по данным спектрографии, находился в Таласеа на п-ове Виллаумез на севере Новой Британии [798], откуда его везли на о-ва Ватом (240 км), Амбитл (500 км), Гава, один из о-вов Риф (2 тыс. км), и Пен (2600 км) [20; 21]. Последние два примера особенно впечатляющи. Видимо, гончары лапита были искусными мореплавателями, и память о лучших из них сохранилась в преданиях о родоначальниках полинезийцев. Обсидиан был найден и на о-ве Тонгатапу, но туда он мог быть привезен с о-ва Тафахи, лежащего к северу от о-вов Тонга. Помимо обсидиана с юго-востока Соломоновых островов на коралловые острова группы Санта-Крус на расстояние до 450 км перевозились камни для очагов и производства орудий (в основном сланец) [593, с. 335; 1425].

Все это говорит о том, что гончары лапита брали с собой в странствия необходимое сырье, но, возможно, свидетельствует о дальнем обмене между ними и другими группами населения, австронезийскими или папуасскими. Однако, судя по археологическим данным, перевозимые материалы были малочисленны. Поэтому при их интерпретации нужна осторожность. Как бы то ни было, именно с культурой лапита надо связывать первичное заселение о-вов Фиджи, Тонга и Самоа.

Помимо керамики большое значение имеют и другие элементы культуры лапита. Нечерешковые каменные тесла прямоугольного, линзовидного и плоско-выпуклого сечения стали прототипами позднейших, более развитых полинезийских форм. Зато раковинные изделия, включающие тесла, ножи, скребки, браслеты и ожерелья, имеют больше сходства с позднейшими меланезийскими. Из этого ясно, что носители культуры лапита не могут рассматриваться только как «предки полинезийцев».

Основные поселки культуры лапита

Самой западной находкой керамики лапита является один черепок из Аитапе в центре северного побережья Новой Гвинеи. Больше подобных находок на этом острове не было [548, с. 49]. Далее к востоку через 60 лет после исследований О. Мейера, собравшего здесь первые коллекции, Дж. Спехт раскопал важный поселок в местечке Ракивал на о-ве Ватом к северу от Новой Британии [1322]. Видимо, этот поселок располагался на прибрежной песчаной дюне и, судя по керамике, был заселен до середины I тысячелетия до н. э. Сосуды обладали тщательно выполненным декором, включающим ряды кружков и глаз, а также более сложные мотивы. Здесь же было найдено вытянутое погребение без черепа и скорченное полное погребение, оба безыивентарные, а также обломки раковинных браслетов, часть рыболовного крючка из раковины Trochus и бесчерешковые каменные тесла прямоугольного и линзовидного сечения.

Керамика лапита была обнаружена и в других местах на архипелаге Бисмарка — на о-ве Амбитл близ юго-восточного побережья Новой Ирландии (У. Эмброуз по обсидиану датировал поселок на о-ве Амбитл I тысячелетием н. э.) и на о-ве Элуао в группе Сент-Маттайас [1451; 20; 392]. На самой Новой Ирландии в поселке Лезу в скоплениях отбросов были найдены необычная краснолощеная ангобированная керамика, относящаяся я 500 г. до н. э., а также кости свиней, тесла из раковин Tridacna, раковинные браслеты, обсидиановые отщепы и камни для пращи [1449]. Но керамика из Лезу орнаментирована в основном налепами, а не зубчатым штампом или резьбой. Связь ее с лапита неясна[108].

Далее к югу при раскопках на о-ве Сохано близ о-ва Бука (северная часть Соломоновых островов) Дж. Спехт обнаружил позднюю керамику лапита, датированную 500 г. до н. э. и украшенную в основном прочерченными линиями, а не зубчатым штампом [1323; 1324]. На главных островах Соломонова архипелага поселков лапита еще не найдено. Но У. Дэвенпорт утверждает, что на о-ве Санта-Ана имелись черепки, напоминающие гладкую керамику лапита I тысячелетия н. э. [316]. На двух населенных полинезийцами островах, Реннелл и Беллона (к югу от Соломоновых островов), керамика лапита появляется снова [1112]. В поселке Сикуманго на о-ве Беллона Дж. Поулсен раскопал в основании низкого холма жилой горизонт, где нашел фрагмент гладкой реберчатой чаши лапита, раковинные тесла и ложечки, а также зубы летучей лисицы с отверстиями. Керамика импортная, так как ее отощитель на Беллоне не обнаружен. Дж. Поулсен полагает, что поселок, датированный 120 г. до н. э., видимо, свидетельствует о том, что первыми остров заселили полинезийцы. Этот факт имеет большое значение, так как противоречит гипотезе лингвистов, в соответствии с которой полинезийские культуры появились в Меланезии в результате недавнего отлива населения из «полинезийского треугольника». Правда, нельзя исключать, что такое попятное движение началось уже в конце I тысячелетия до н. э. Поэтому находки на Беллоне не так уж противоречат лингвистическим построениям, как кажется на первый взгляд.

Возможно, самые эффектные находки были сделаны недавно Р. Грином в поселках Нанггу на о-ве Санта-Крус и Ненумбо на о-ве Гава в группе Риф. Эти памятники датируются 1300— 500 гг. до н. э., на керамике больше разнообразных мотивов, чем где бы то ни было. Это может свидетельствовать о зарождении стиля лапита именно в этом районе. Здесь найдены и уникальные для комплексов лапита фигурки людей и птиц. По сообщению Р. Грина, площадь поселков вместе с жилищами, очагами и ямами-хранилищами достигает 14 тыс. кв. м [593; 595]. Встречается и обсидиан из Таласеа (Новая Британия). Р. Грин полагает, что поселки Нанггу и Ненумбо принадлежали занимавшимся обменом мореплавателям, которые обосновались там, где уже обитало население, говорившее на папуасских языках (последние до сих пор преобладают на о-ве Санта-Крус).

К востоку от группы Санта-Крус, на о-ве Ануда, была обнаружена преимущественно гладкая керамика, родственная лапита. Она датирована 1000 г. до н. э. — 500 г. н. э. Вместе с ней были найдены рыболовный крючок из раковины Turbo, тесла из раковин Tridacna и Cassis, раковинные браслеты, подвески и небольшие кольца. Как и в случаях с о-вами Беллона и Реннелл, возникает вопрос, не являются ли обитатели этого поселка прямыми предками современного местного полинезийского населения. Исследователи отвечают отрицательно. Полинезийцы, считают они, появились здесь 500 лет назад после периода запустения, длившегося с 500 г. н. э. [808; 331]. Однако это мнение окончательно еще не обосновано[109].

На севере Новых Гебрид, на о-ве Мало, черепки орнаментированной керамики лапита, датированные 1300–1100 гг. до н. о., были найдены Дж. Хедриком [675; 597, с. 82]. В некоторых черепках присутствовали отощители неместного происхождения, которые могли быть завезены сюда в обмен [345]. В центре Новых Гебрид, на о-ве Эфате, в поселке Эруети Ж. Гаранже обнаружил поздний керамический комплекс, датированный 350 г. до н. э. и состоявший в основном из неорнаментированных черепков. Этот поселок интересен тем, что выше и ниже слоя с керамикой лапита здесь была найдена керамика иной традиции — с прочерченным орнаментом и налепами. Это свидетельствует о сосуществовании двух разных керамических традиций.

На Новой Каледонии эпонимный поселок Лапита был открыт в 1900–1920 гг. [33, с. 122]. А в 1952 г. Э. Гиффорд и Р. Шаглер раскопали слой, протянувшийся почти на 400 м вдоль побережья [519]. В 30 % случаев на керамике здесь был орнамент лапита. Имелись и черепки, украшенные отпечатками резной лопатки. Набор мотивов напоминал скорее керамику Фиджи и Тонга, чем о-ва Ватом; чувствовалось, что расстояние повлияло на гомогенный в целом комплекс. Среди сосудов встречались бутыли, а также керамические диски, служившие, видимо, пробками. Другие изделия типичны для культуры лапита. Это раковинные браслеты, раковинная прямоугольная подвеска или часть ожерелья с двумя отверстиями, двустворчатые грузила для сетей с отверстиями, блесны для осьминогов из раковин каури и кусок обсидиана. По 14С поселок датируется началом I тысячелетия до н. э.

Еще один важный поселок лапита был раскопан в Ватча на о-ве Пен близ южной оконечности Новой Каледонии [541; 552; с. 75; 492]. Нижний слой здесь датирован 2000 г. до н. э., но эта дата, полученная по раковине улитки, кажется удивительно ранней. Более поздний слой датирован 900 г. до н. э. В нем обнаружена керамика с прочерченным орнаментом в иной, чем лапита, традиции. Поселок Ватча важен в нескольких отношениях. Здесь найдены очень хорошо сохранившиеся сосуды лапита, на значительной части посуды — оттиски резной лопатки, а известь, считавшаяся искусственным заполнением орнамента, оказалась естественным наростом. Наряду с материалами из поселка Лапита эти данные, возможно, помогут решить проблему происхождения более поздней керамики с отпечатками лопатки в Восточной Меланезии.

На о-ве Пен исследователи столкнулись с одной из археологических загадок Океании. На внутренней равнине располагается до 300 земляных холмов. Два из них, изученные Дж. Голсоном в 1959 г., состояли из цилиндрических известняковых конкреций с примесью железняка и кораллов [544]. Высота одного из холмов — более 3 м. Ни керамики, ни других изделий вместе с конкрециями не найдено, а роль самих конкреций неясна. Неизвестно, какая часть холмов о-ва Пен содержала такие цилиндры, но две похожие находки были сделаны в холмах на Новой Каледонии севернее Нумеа. Холмы и выкладки из латеритовых блоков есть во многих других районах Новой Каледонии [32], но группа с цилиндрами уникальна. Из конкреций и раковин были взяты экспериментальные пробы на радиоуглеродный анализ. Однако полученные даты дали разброс от 1000 до 6000 гг. до н. э. [1118, с. 651], что делает их сомнительными. Нет даже уверенности, что холмы насыпаны людьми, но, если это так, здесь могут обнаружиться связи с культурой лапита, а возможно, холмы возвели неизвестные, еще более ранние обитатели Новой Каледонии.

На о-вах Фиджи обнаружены три важных поселка лапита, все на о-ве Вити-Леву. Древнейший расположен в Натунуку в северо-западной части острова, где люди лапита поселились к 1300 г. до н. г. на прибрежной песчаной дюне [1215]. Орнамент на керамике довольно сложен, что соответствует ранней дате поселка. Как в поселках Лапита и Ватча, здесь встречаются отпечатки лопатки и прочерченные узоры. На небольшом островке Янука, лежащем у южного побережья Вити-Леву, под скальным выступом раскопан другой поселок. Здесь найдена керамика лапита со сложным орнаментом, относящаяся к 1000 г. до н. э. По ней Л. и Э. Бирке удалось реконструировать довольно полный набор форм орнаментированных чаш [132]. Третий поселок расположен на песчаной дюне в устье р. Сингатока недалеко от островка Янука. Он датирован 500 г. до н. э. [130; 132].

Сингатокская керамика почти полностью гладкая, плоскодонных сосудов нет. Преобладают круглодонные гладкие кухонные горшки с прямыми или отогнутыми венчиками. Несколько реберчатых сосудов — редкие образцы посуды, украшенной зубчатым штампом. Найдены также черепки от фляг для воды, керамические диски, служившие, возможно, пробками, крышки с набалдашниками, длинные ручки и много цилиндрических изделий, служивших, видимо, подставками для горшков [131; 516, рис. 18с]. Сходные цилиндры были найдены в других поселках на о-вах Фиджи, о-ве Ватом и о-вах Тонга.

Как и в Эруети, в Сингатока представлена очень поздняя стадия традиции лапита. Р. Грин подметил, что в восточных поселках лапита на о-вах Фиджи и Тонга упадок орнаментального искусства выражался резче и происходил быстрее, чем в западных [595]. Видимо, это было связано с высокой степенью изоляции, последовавшей за первоначальным заселением. Даже на Фиджи и Тонга отдельные группы первопоселенцев, видимо, почти не поддерживали контактов друг с другом.

Среди других находок в фиджийских поселках следует отметить нечерешковые тесла прямоугольного и плоско-выпуклого сечения (Янука и Сингатока), раковинные браслеты и обломок раковинной блесны полинезийского типа (Янука). Этот обломок, а также фрагмент крючка с о-ва Ватом, предполагаемая часть, крючка с Тонга и многочисленные крючки с о-ва Ануда составляют весь известный ныне набор рыболовных принадлежностей культуры лапита.

Многие из названных поселков были кратковременными, и по ним трудно составить представление о механизме изменений самого стиля керамики лапита. Но на о-вах Тонга имеются материалы, позволяющие судить о развитии гончарства с 1200 г. до н. э. до, видимо, начала нашей эры. Эти материалы в основном получены Дж. Поулсеном при раскопках древних раковинных куч, окружавших обширную лагуну в центральной части о-ва Тонгатапу [1109; 1110]. На Тонга керамика лапита была найдена везде: на о-вах Тонгатапу, Хаапай, о-ве Вавау вплоть до Ниуатопутапу на севере [783; 326; 1155]. Но эталонная эволюционная шкала получена на Тонгатапу.

Когда в 1777 г. капитан Дж. Кук побывал на о-вах Тонга, он обратил внимание на сосуды, привезенные, видимо, с Фиджи. О том, что сами тонганцы тогда изготовляли керамику, данных нет. Но, основываясь на раскопках, Дж. Поулсен заключил, что они занимались гончарством незадолго до появления европейцев. Последующие работы Л. Граубе показали, что в поселках, изученных Дж. Поулсеном, была нарушена стратиграфия. Л. Граубе привел убедительные доводы в пользу того, что найденная там керамика относилась к периоду от 1200 г. до н. э. до начала нашей эры. После этого на о-вах Тонга, Самоа и Маркизских гончарство исчезло. Сейчас датировки Л. Граубе признаны верными, и именно к ним надо привязывать факты, выявленные Дж. Поулсеном и Дж. Голсоном [620; 1109; 548].

В целом орнаментированная керамика из раскопок Дж. Поулсена более всего напоминает керамику, обнаруженную на Фиджи и Новой Каледонии. В нижних слоях черепки с орнаментом составляют до 12 %. Из этого следует, что доля орнаментированных сосудов была еще больше, так как значительная часть поверхности таких сосудов была гладкой. Основные ранние формы представлены шаровидными горшками с воротничковыми, короткими прямыми или отогнутыми венчиками, а также открытыми чашами, иногда ребристыми. Плоскодонные сосуды, воротничковые венчики и реберчатые чаши встречаются в слоях, относящихся ко времени до 500 г. до н. э., а гладкие шаровидные горшки преобладают в более поздних слоях. Узор делался в основном зубчатым штампом, но, как и в других поселках лапита, изредка попадаются отпечатки раковин, налепы, прочерченные узоры и насечки на венчиках. Раскопки Л. Граубе в поселке Вукис-Маунд показывают, что к 400 г. до н. э. орнамент совершенно исчез. По этим раскопкам хорошо видно, что археологические остатки поселков лапита на о-вах Тонга представляют собой серии жилых и кухонных поверхностей, окруженных кучами мусора. Кроме обломков сосудов на о-вах Тонга были найдены петлеобразные ручки. Отощители на самом острове

Тонгатапу не обнаружены, но их, возможно, привозили с соседнего вулканического острова Эуа.

В поселках на о-ве Тонгатапу найден наиболее разнообразный набор некерамических изделий культуры лапита, практически все категории орудий из обнаруженных до сих пор. Найдены бес-черешковые каменные тесла прямоугольного, плоско-выпуклого Н линзовидного сечения. Много тесел, резцов, стамесок и скребков из раковин. Рыболовный инвентарь включает цельный раковинный крючок, блесну из рыбьей кости, каменные и раковинные грузила для сетей, много верхушек от раковин каури, которые, как считается, служили приманками для осьминогов. Сходные приманки встречались в поселке Лапита. Странно, что отсутствуют каменные грузила от приманок для осьминогов, которые имелись во всех полинезийских поселках, где использовались такие приманки. Пока в комплексах лапита не будут найдены эти грузила, нельзя категорически утверждать, что прототипы приманок для осьминогов, использовавшихся полинезийцами, появились в период лапита. Среди других изделий — костяные проколки и иглы, многочисленные оселки и терочники из кораллов и других материалов. Но больше всего в тонганских поселках обнаружено украшений: раковинные браслеты и кольца, ожерелья из квадратных и прямоугольных кусочков раковин с отверстиями, подвески из цельных перламутровых раковин, бусы из раковин, камня и кости, костяные резцы для татуировки. Найдено несколько каменных дисков того типа, который, судя по этнографическим данным, служил в Полинезии для игры в шары.

До начала 1973 г. считалось, что орнаментированная керамика лапита была распространена только до о-вов Тонга, а самая ранняя керамика на Самоа была уже неорнаментированной. Но в 1973 г. при драгировании лагуны Мулифануа у западной оконечности о-ва У полу в Западном Самоа было обнаружено много керамики лапита, оставшейся, видимо, от прибрежного поселка. Лишь 8 % черепков были орнаментированы с помощью зубчатого штампа и прочерченных линий. Судя по примесям, керамика была местной. Радиоуглеродная дата — 1000 г. до н. э. — позволяет считать этот поселок одним из древнейших на Самоа [596; 597, с. 82].

На северных островах Тонга, входящих в группы Хаапай и Вавау, а также на о-ве Ниуатопутапу найдена в основном гладкая керамика лапита. Она вряд ли старше 600–500 гг. до н. э. Недавно на о-ве Футуна (о-ва Хорн) была обнаружена гладкая керамика лапита конца I тысячелетия до н. э. Футунанский язык близок самоическому. Когда в 1615 г. европейцы появились на о-ве Ниуатопутапу, там тоже, видимо, бытовал самоический язык, хотя сейчас местные жители говорят на языке, близком к тонганскому [125, с. 150; 806].

Кто были создатели культуры лапита?

Установлено, что примерно к XIII в. до н. э. повсюду от Новой Гвинеи до о-вов Тонга, между которыми 5 тыс. км, распространились носители однородной археологической культуры, которые, судя по данным радиоуглеродного анализа, расселялись очень быстро. А учитывая широкое распространение обсидиана, можно утверждать, что они были искусными мореходами. Именно эти «викинги Тихого океана» стали культурными героями полинезийской мифологии.

Забегая вперед, отметим, что полинезийцы, которые, по археологическим и лингвистическим данным, заселили о-ва Тонга около 1300 г. до н. э., а о-ва Самоа — около 1000 г. до н. э., почти несомненно являлись прямыми потомками гончаров лапита, развивавшихся в изоляции. В наследство от культуры лапита позднейшие полинезийцы получили керамику, раковинные скребки и тесла, прототипы полинезийского набора каменных тесел, резцы для татуировки, диски для игр и множество других изделий, включая, видимо, рыболовные крючки. Довольно странно, что большинство типов украшений лапита, так хорошо представленных на Тонга, не привились далее в Полинезии, хотя они бытовали в позднейших меланезийских культурах. Примерно к началу нашей эры создатели преимущественно гладкой керамики пришли с Самоа на Маркизские острова, а их потомки, в свою очередь, в течение следующего тысячелетия заселили остальные районы Восточной Полинезии[110]. Все это позволяет предполагать, что по физическому типу гончары лапита напоминали полинезийцев и что их монголоидные черты передались по наследству в австралоидные районы Меланезии с помощью неэкзогамных родственных групп, характерных для Полинезии и сейчас.

Если судить по керамике, первичный очаг культуры лапита находился в северо-восточной части Индонезии или на Филиппинах. Но при решении вопроса о происхождении создателей этой культуры возникает следующая альтернатива. Носителями культуры лапита могло быть сходное с полинезийцами население, более тысячи лет обитавшее в Меланезии и говорившее на океанийском языке (или языках). Возможно, во II тысячелетии до н. э. оно установило контакты с индонезийскими или филиппинскими обществами, знавшими гончарство, и стало изготовлять керамику лапита и торговать ею, а некоторые группы заселили Полинезию. Такое объяснение возможно, но, на мой взгляд, есть другое, более приемлемое: керамику лапита и ее создателей следует выводить прямо из Восточной Индонезии или с Филиппин. Стилистические особенности керамики лапита могли выработаться в пределах Меланезии, но вряд ли с момента возникновения древнейшей керамики в Меланезии до заселения о-вов Тонга прошло более нескольких столетий. Создается впечатление, что гончары лапита были пришельцами в Меланезии, где

до меньшей мере за тысячу лет до их появления уже жили другие австронезийцы. К такому выводу приводят лингвистические данные о расколе океанийской подгруппы. Судя по археологическим данным, первые австронезийцы могли не знать керамики.

По этой гипотезе, гончары лапита, видимо, говорили вначале на западноавстронезийских языках. Но в середине II тысячелетия до н. э. австронезийские языки еще не разошлись так сильно, как их нынешние потомки, и гончары лапита без больших трудностей общались с меланезийцами, говорившими на океанийских австронезийских языках. Вполне вероятно, что «язык лапита» был общим предком языков современной восточноокеанийской подгруппы (Восточная Меланезия и Полинезия), ибо, хотя сейчас из-за общих фонетических, лексических и грамматических инноваций эта группа и объединяется с другими океанийскими языками [1074], она имеет все же больше лексических совпадений с западноавстронезийскими языками, чем другие океанийские подгруппы. Это — один из главных выводов капитального лингвистического исследования И. Дайена [382]. Лингвист Э. Поли считает, что культура лапита распространялась лишь после раскола восточноокеапийской подгруппы, но, по моему мнению, оба события были более близки по времени.

Поначалу распространение культуры лапита по Меланезии было, видимо, связано с инициативой небольшой группы колонистов и торговцев. Эти люди намеренно пускались на поиски новых территорий и новых рынков в районе расселения земледельческих обществ раннеавстронезийской Меланезии. К середине I тысячелетия до н. э. колонизация пошла на убыль, возможно потому, что все силы уходили на основание новых обществ на больших, ранее не заселенных островных группах Фиджи, Тонга и Самоа. Это ослабление было, конечно, лишь временным: самые продолжительные путешествия полинезийцев происходили в I тысячелетии н. э. Но к середине I тысячелетия до н. э. различные, сильно разошедшиеся группы носителей культуры ланита оказались в изоляции. Тогда-то и начался упадок гончарства. В Меланезии гончары лапита растворились среди окружающего меланезийского населения[111], но их традиция производства украшений и многие черты их гончарства оказались весьма живучи, особенно на юго-восточном побережье Новой Гвинеи и в области расселения массим. Первопоселенцы (носители культуры лапита), достигшие Тонга и позже Самоа, передали своим полинезийским потомкам аристократическую форму правления, монголоидные гены, некоторые черты материальной культуры, особенно тесла, свой стиль в искусстве и, видимо, рыболовную и Мореходную технику.

Комплексы, сходные с лапита, в Меланезии

В разных частях Западной Меланезии встречаются керамические комплексы, безусловно родственные культуре лапита и, очевидно, развившиеся из нее в конце I тысячелетия до н. э. К ним, возможно, относятся описанные выше комплексы с о-вов Новая Ирландия и Сохано. Но лучше всего изученные и наиболее широко распространенные комплексы, возникшие на основе лапита, находятся на юго-востоке Новой Гвинеи, где обнаружено несколько прибрежных поселков с краснолощеной ангобированной посудой. Они датированы 0—1200 гг. н. э. Главные из них — Небира-4 в 15 км от Порт-Морсби в глубь острова и Опосиси на о-ве Юле в 100 км к северо-западу от Порт-Морсби.

Опосиси — поселок на горе, существовавший 1–2 тыс. лет назад. Его исследователь Р. Вандервал назвал обнаруженный в нижних слоях комплекс культурой опосиси [1402], которая связана, видимо, с первыми австронезийскими поселенцами в этом районе[112].

Керамика сходна с лапитской, но зубчатый штамп редок. Найдены краснолощеные ангобированные чаши с узорами, выполненными отпечатками раковин и заполненными известью, а также гладкие кухонные горшки и кувшины для воды. Некоторые из отпечатков раковин настолько напоминают зубчатый штамп ланита, что вряд ли можно сомневаться в их происхождении от лапита, видимо, из района, лежащего на севере Новой Гвинеи, или с Соломоновых островов. Считать, что они пришли с запада вдоль южного побережья Новой Гвинеи, где не было ни австронезийских языков, ни комплексов с керамикой ланита, нет ни малейшего основания. Остров Юле расположен почти па западной окраине распространения австронезийских языков на юге Новой Гвинеи.

В Опосиси найдены обсидиан с о-ва Фергюсон, каменные тесла квадратного сечения (рядом на побережье Новой Гвинеи — в поселке Апере-Венуна, относящемся к тому же времени, обнаружены редкие тесла треугольного сечения), керамические грузила с отверстиями, раковинные браслеты, кости свиней, бусы из человеческих костей и костяные ложечки, служившие, видимо, для зачерпывания извести при жевании бетеля. Культура опосиси сменяется культурой равао, по терминологии P. Вандервала. Последняя, видимо, связана с новым небольшим притоком населения в этот район. Красного ангоба и отпечатков раковин на керамике нет, основа декоративной техники — лощение и прочерченный орнамент. Культура равао плавно перешла в серию более поздних культур, развивавшихся до 1100–1200 гг. н. э. К концу этого периода появились собаки. Некоторые виды керамики этих поздних культур родственны находкам, сделанным в районе зал. Коллингвуд — области расселения массим. Вероятно, к тому времени австронезийцы юго-востока Новой Гвинеи уже занимались дальним обменом.

Стратиграфия поселка Небира-4, представленного отложениями в основании крутого холма, охватывает период с самого начала нашей эры до 1100 г. н. э. Керамика из Небиры в основном красноангобированная с отпечатками раковин. Есть и несколько окрашенных черепков. Во всех слоях встречаются обсидиан, раковинные бусы, браслеты и кости свиней [14], а на вершине холма С. Булмер вскрыла 29 погребений, устроенных до 1200 г. я. э. В некоторых из них были найдены просверленные клыки кабанов, ожерелья из собачьих зубов с отверстиями, раковинные бусы и браслеты [179], а также мелкие отщепы и нуклеусы, в общих чертах напоминающие поздние австралийские комплексы.

На о-ве Юле и в районе Порт-Морсби около 1200 г. н. э. появился совершенно иной тип керамики — с прочерченным гребенчатым орнаментом, причем в районе Порт-Морсби к нему, возможно, восходит современная посуда моту. О последней речь пойдет ниже. Здесь же отметим лишь, что преемственность австронезийского населения на юго-востоке Новой Гвинеи за последние 2000 лет вполне возможна, но археологическая картина сильно усложняется изменениями керамических стилей и очевидными местными миграциями.

Меланезийская керамика с прочерченным и налепным орнаментом

Вскоре после возникновения культуры лапита в Меланезии появилась иная, очевидно неродственная ей керамика. Для нее характерны прочерченные и налепные узоры, и по форме эти сосуды мало похожи на сосуды лапита. Вместе с тем между этими двумя традициями происходил обмен орнаментальными элементами. Сейчас неизвестно, откуда берет начало керамика с прочерченными и налепными узорами, но, как и лапита, она могла быть принесена отдельной волной мигрантов из Индонезии или с Филиппин.

Обращает на себя внимание один важный момент. Рассматриваемая керамика в целом изготовлялась спирально-жгутовой техникой, а керамика лапита — техникой налепа. С 1930 г. много раз отмечалось, что по этнографическим данным спирально-жгутовой способ был наиболее типичен для австронезийцев и папуасов Западной Меланезии. Часто поднимался вопрос о происхождении этой техники из Японии эпохи дзёмон или из Центрального Китая, где в неолите подобная техника преобладала [1195; 690; 930; 1294; 1309; 179; 1056]. Прямых подтверждений этому нет, но интересно, что, кроме лапита, многие виды меланезийской керамики с их кругло- и остродонными горшками не находят близких аналогий в Юго-Восточной Азии, где спирально-жгутовая техника встречалась очень редко. Это хорошо видно по некоторым современным сосудам из района р. Сепик и с Новой

Каледонии. Поэтому возможно, что многие из западномеланезийских керамических традиций, неродственных лапита, происходили от неизвестных еще керамических комплексов, проникших с севера, хотя трудно согласиться с такими выводами. Я лично наблюдал изготовление сосудов спирально-жгутовым способом в Индонезии, на о-вах Талауд, а И. Сутаяса — на Яве [1348]. Бытующее мнение об отсутствии этой техники в доисторической Индонезии мне представляется упрощенным.

Детальнее всего керамика с прочерченным и налепным орнаментом изучена археологически на о-ве Бука (север Соломоновых островов) и в центре Новых Гебрид. Французский археолог Ж. Гаранже обнаружил на о-вах Эфате, Тонгоа и Макура особую керамику [503; 504], которая относится к так называемой культуре мангааси. Период бытования этой керамики — 700 г. до н. э. — 1600 г. н. э. Но на о-вах Тонгоа и Макура она исчезла около 1200 г. н. э., когда здесь появилось новое население.

Керамика мангааси изготавливалась спирально-жгутовой техникой из естественно отощенной глины и не обрабатывалась лопаткой. Это — сферические круглодонные горшки с простыми прямыми венчиками. Такие черты лапита, как ангоб, зубчатый штамп и сложные формы венчиков, отсутствуют. На ранней керамике мангааси, встречавшейся вплоть до I тысячелетия н. э. включительно, — богатые резные узоры и многочисленные налепные пояса и шишечки. На о-ве Эфате в нижних слоях поселка Мангааси найдено много ручек, в том числе зооморфных форм, что указывает на связи с комплексом пестов и ступ из Новой Гвинеи и с архипелага Бисмарка. Выше это уже отмечалось в связи с описанием топора из Тоиминапо. На поздней керамике мангааси, постепенно развившейся из ранней и широко распространившейся к 800 г. н. э., ручек и налепных узоров нет, преобладает прочерченный орнамент. На о-вах Макура и Тонгоа наряду с поздними сосудами мангааси найдена керамика с гладкой поверхностью снаружи, но с накольчато-прочерченным орнаментом внутри. Ж. Гаранже назвал ее керамикой акнау. Происхождение этой керамики неясно, но, возможно, она изготовлялась в районе, уничтоженном извержением вулкана около 1400 г. н. э. Важно и то, что вместе с керамикой мангааси в поселке Эруети на о-ве Эфате обнаружено немного поздней керамики лапита. Эти находки происходят из слоя, датированного 350 г. до н. э., но культура мангааси возникла здесь еще раньше.

Изготовление глиняных горшков спирально жгутовой техникой. Поселок Геме (о-ва Талауд, Индонезия)

Ручки от сосудов раннего периода из Мангааси (Новые Гебриды)

С самого начала в комплексах мангааси встречались кости свиней, каменные тесла линзовидного сечения, браслеты и тесла из раковин Tridacna. Собак и кур, видимо, не было. В других местах на севере Новых Гебрид при поверхностных сборах была найдена керамика, схожая с мангааси, но наиболее близкие аналогии обнаружены Дж. Спехтом при раскопках на о-ве Бука (север Соломоновых островов) и на крошечном островке Сохано неподалеку отсюда [1323; 1324; 785].

Здесь самая ранняя керамика отличалась прочерченным и налепным орнаментом. Спехт назвал ее стилем сохано. Этот стиль отмечен на о-ве Сохано и в поселке Ханган на о-ве Бука. Он возник к середине I тысячелетия до н. э., если не раньше, и в конце I тысячелетия до н. э. сосуществовал с поздней керамикой лапита. К началу нашей эры последняя исчезла, а стиль сохано постепенно превратился в стиль ханган, бытовавший в течение I тысячелетия н. э.

Сосуды стилей сохано и ханган, датированные 500 г. до н. э. — 800 г. н. э., сделаны спирально-жгутовой техникой и в отличие от посуды мангааси обработаны с применением лопатки и наковальни. Но по примесям и круглодонным формам они, как и посуда мангааси, отличались от керамики лапита. Зато по орнаменту — треугольникам, заполненным пунктиром, прочерченным полосам и налепам — эти стили близки стилю мангааси. Для сохано типичны полосы штампованных кругов, заимствованные, возможно, у лапита. Орудия, сопутствующие стилям сохано и ханган, представлены раковинными теслами и браслетами, пилками из игл морского ежа и стержнями от раковинных приманок для бонито.

В период сохано были известны собаки и свиньи. К этому периоду относятся, видимо, древнейшие находки костей собак в меланезийской археологии. Ни на о-ве Бука, ни на Новых Гебридах о других направлениях хозяйства ранних меланезийских гончаров почти ничего не известно. Но их, очевидно, можно считать оседлыми земледельцами, которые сосуществовали с гончарами лапита в течение I тысячелетия до н. э. Стратиграфически керамика с прочерченным и налепным орнаментом лучше всего представлена в Меланезии на о-ве Бука и на Новых Гебридах, хотя она есть и на других недатированных памятниках на севере Новой Гвинеи и на архипелаге Бисмарка. Дж. Террел нашел ее при раскопках на юге о-ва Бугенвиль, но культурная принадлежность этой керамики еще неясна.

В Западной Меланезии в I тысячелетии до н. э. — I тысячелетии н. э. доминировала керамика двух стилей. Это стиль лапита и производные от него, а также керамика с прочерченным и налепным орнаментом. После 1000 г. н. э. произошло много изменений, возможно связанных друг с другом, а возможно, и нег. Мы вернемся к ним, когда речь пойдет об о-вах Фиджи и Новой Каледонии, так как и там керамика с прочерченным и налепным орнаментом сосуществовала с керамикой лапита. Но на этих островах в ранний период преобладали черепки с отпечатками резной лопатки, что усложняет картину.

Доистория Новой Каледонии и Фиджи после периода лапита

Начиная с I тысячелетия до н. э. от Южного Китая до Филиппин и восточной части Индонезии распространялась керамика, орнаментированная ударами резной лопатки или штампом. Но в Западной Меланезии этот прием либо отсутствовал, либо появился очень поздно. Г. Эрвин показал, что на о-ве Шортленд он возник недавно [761, с. 229; 762]. На о-ве Эфате в центре Новых Гебрид обнаружены недатированные черепки этого типа, видимо, недавнего происхождения [594, с. 32]. Поэтому удивительно, что на Новой Каледонии и Фиджи они появились чуть ли не с 1000 г. до н. э. Так как черепки лапита с узором, сделанным резной лопаткой, встречаются в Восточной Меланезии, прежде всего в поселках Лапита, Боирра и Ватча на Новой Каледонии, возможно, что рассматриваемая керамика сформировалась частично на основе лапита [620; 493], хотя сама традиция лапита бытовала одновременно с ней на протяжении еще почти тысячелетия. В то же время на многих черепках с отпечатками лопатки также есть прочерченный и налепной орнамент, со временем вытеснивший отпечатки лопатки.

Как возникла керамика с отпечатками лопатки? Чтобы объяснить это, надо прибегнуть к довольно замысловатой гипотезе. Если не принимать в расчет вероятность существования на Новой Каледонии докерамического периода, то первыми здесь появились гончары лапита, произошло это не позднее 1000 г. до н. э. Одновременно на Новой Каледонии поселились другие группы, уже знавшие керамику с прочерченным и налепным орнаментом. Эти группы заимствовали технику обработки сосудов лопаткой у гончаров лапита, сделав ее главной, но сохранили формы сосудов и некоторые декоративные мотивы прежней традиции. На Фиджи создатели керамики с отпечатками лопатки переселились к 700 г. до н. э. В I тысячелетии до н. э. на Новой Каледонии и о-вах Фиджи наряду с керамикой лапита доминировала керамика с отпечатками лопатки, но позже снова в моду вошла керамика с прочерченным орнаментом. В разных районах темпы этих изменений были различными: на Новой Каледонии они происходили плавно, незаметно (впрочем, все это еще плохо изучено), зато на о-вах Фиджи изменения совершились Довольно резко около 1100 г. н. э.

На Новой Каледонии керамика лапита и керамика с отпечатками лопатки появились примерно в одно время, если не принимать в расчет дату — 2000 г. до н. э. — для керамики лапита из поселка Ватча. В одном из поселков Найа-Бей (в 25 км к северо-западу от Нумеа) керамика с отпечатками лопатки выделывалась на протяжении I тысячелетия до н. э., и керамики ланита вовсе не было. Это поселок Тон-7, раскопанный К. Смартом, имеет следующие радиоуглеродные даты — 905±90 — 115±110 гг. до н. э. [552, с. 76; 1105]. Наряду с керамикой с отпечатками лопатки, безусловно господствовавшей здесь, было найдено несколько черепков с прочерченным орнаментом, причем ряд простейших узоров напоминал стили мангааси и сохано. В другом поселке, под названием Подганеау, недалеко от поселка Лапита, в слоях, предшествовавших 250 г. н. э., обнаружена керамика, орнаментированная только отпечатками лопатки [519]. Хотя особенности эволюции керамики на Новой Каледонии еще слабо изучены, ее развитие в поздний период можно представить себе следующим образом. После 250 г. н. э. гончары стали реже прибегать к помощи лопатки. В поселках Найа-Бей ее вовсе перестали использовать, но в других местах этот технический прием изредка встречался вплоть до недавнего времени. Доминирующим постепенно стал прочерченный орнамент, но следует помнить, что последний располагался только узкими зонами по венчику и верхней части тулова и поэтому 90 % найденных па большинстве памятников черепков не орнаментированы. Сосуды с прочерченным орнаментом иногда украшались и налепами, подобно керамике мангааси с Новых Гебрид. Они преобладали в поселках периода 300—1600 гг. н. э. [1105; 519]. Отмечались локальные варианты этой традиции: на севере Новой Каледонии чаще встречался гребенчатый орнамент, который в других местах Меланезии получил большое распространение за последние 1000 лет. На Новой Каледонии на многих венчиках имелись отверстия для подвешивания. На юго-западе острова за последние 2 тыс. лет распространились ручки и прочерченные узоры, напоминающие по стилю мангааси [519, с. 71; 33; 533, с. 565 и сл.; 244]. Кроме того, в поселке Моиндоу на западном побережье Новой Каледонии под трехметровым слоем аллювия на глубине 6,5 м были обнаружены плоскодонные реберчатые сосуды с налепными гирляндами на венчиках [33, с. 122]. Дата этой керамики неизвестна, но она выглядит как изолированный рецидив лапита.

В недавнем прошлом гончарство имелось только на севере Новой Каледонии. Там с помощью спирально-жгутовой техники выделывались круглодонные сосуды, часто покрывавшиеся смолой Agathis и не имевшие ангоба. Узоры были прочерченными и налепными. Многие сосуды украшались искусными рельефными изображениями человеческих лиц и ящериц, похожими на рельефы из долин рек Сепик — и Маркхэм на Новой Гвинее. Именно эти черты не прослежены в археологических материалах. Но многие сосуды, зафиксированные этнографами, были без ручек и имели на венчиках дырки для подвешивания, подобно доисторическим сосудам из северной части Новой Каледонии [33]. До недавнего времени на этом острове изготовлялись замечательные нефритовые навершия булав — одни из лучших образцов обработки камня в Океании, но их доисторические прототипы археологически не прослежены. На многих поздних памятниках, характеризовавшихся керамикой с прочерченным орнаментом, найдены раковинные орудия, браслеты и рыболовные крючки из раковин улиток. Инноваций мало, зато со времени лапита многое утрачено.

На Новой Каледонии — сложная антропологическая и лингвистическая ситуация. Там нет того единообразия, которое отличало о-ва Фиджи, а археологически этот остров изучен еще очень слабо. К 1000 г. до н. э. здесь, безусловно, имелись поселки создателей лапита и других керамических традиций, но позднее остров, видимо, находился в большой изоляции. Первые европейские путешественники не обнаружили там ни свиней, ни собак. Археологически на Новой Каледонии и Фиджи фиксируется почти идентичная картина развития керамики. Но на Новой Каледонии можно получить несравненно больше информации, чем на Фиджи. Имелось ли здесь население в докерамический период, остается загадкой. Выше упоминались неясные данные о холмах из конкреций. Учитывая разнообразный состав населения на Новой Каледонии, французский геолог Ж. Авиас в 1949 г. высказал соображение о последовательном заселении острова волнами мигрантов — тасманоидов, светлокожих айноидов, меланезийцев и, наконец, полинезийцев [32]. Это, конечно, игра воображения, и пока следует ограничиться предположением о нескольких переселениях из других мест Меланезии. В далеком прошлом (но не обязательно до 1000 г. до н. э.) на Новой Каледонии появилась группа мигрантов, не знавшая гончарства, но археологически она пока не фиксируется. На юге Новых Гебрид в районе, сходном по языковому разнообразию с Новой Каледонией и не входящем в восточноокеаническую подгруппу, Р. Шатлер обнаружил бескерамический комплекс, возникший не позже 500 г. до н. э. [1232; 1233]. На о-вах Тайна, Футуна, Анейтьюм (особенно на двух первых) найдено много погребений с ожерельями и подвесками из раковин, а также с каменными и раковинными теслами. На Футуне древнейшие из них относились к 300 г. и. э., но их связь с предками современного полинезийского населения острова пока неясна. Следовательно, данные Р. Шатлера позволяют говорить и о каком-то ином населении, помимо групп, занимавшихся гончарством, обитавшем в Восточной Меланезии в I тысячелетии до н. э. Эти бескерамические группы, кем бы они ни были, австронезийцами или папуасами, несомненно, достигли и Новой Каледонии, сделав свой вклад в этническое разнообразие, но оставшись неуловимыми археологически. Однако нет оснований думать, что они могли когда-либо достичь о-вов Фиджи.

На Фиджи первыми поселенцами почти несомненно были гончары лапита, чья кровь до сих пор течет в жилах обитателей побережий о-вов Фиджи и Лау. Видимо, вскоре после них появились и другие меланезийские группы, заселившие внутренние районы больших островов и частично смешавшиеся со своими предшественниками — гончарами лапита. Возможно, благодаря этим группам сюда с Новой Каледонии попала керамика с отпечатками лопатки, а но языку эти переселенцы могли быть близки с создателями культуры лапита. Так сформировалась единая цепь диалектов, от которых происходят два близкородственных языка, существующие на о-вах Фиджи и по сей день. На о-ве Вити-Леву под скальным выступом Янука керамика с отпечатками лопатки встречалась в слое, датированном 700 г. до н. э., но там не было керамики лапита. Этот слой возник до появления поздней керамики лапита, найденной в Сингатока и относящейся к 500 г. до н. э. В Сингатока над слоем лапита лежал слой, содержавший керамику с отпечатками лопатки, но без керамики лапита. Он датирован 200 г. н. э. [130; 1049]. Здесь обнаружены в основном шаровидные кухонные горшки с отпечатками лопатки, имевшие венчики с насечками или нарезками, найдено также несколько грубых плоскодонных блюд, служивших, возможно, для выпаривания соли. Каких-либо связей между керамикой лапита и керамикой с отпечатками лопатки на о-вах Фиджи почти не наблюдается. Создается впечатление, что развитие последней происходило за пределами Фиджи, скорее всего на Новой Каледонии.

На о-вах Фиджи керамика с отпечатками лопатки найдена везде: на о-ве Вити-Леву в 65 км от побережья [1050], на о-ве Тавеуни, на о-ве Вануа-Леву и даже на о-ве Кабара в группе Лау [1284]. На севере Вити-Леву в поселке Навату Э. Гиффорд вскрыл слой, содержавший керамику с отпечатками лопатки; этот слой относится к 50 г. до н. э. — 1100 г. н. э., причем в отдельных горизонтах орнаментированные черепки составляли более 50 % керамики. Преобладали шаровидные и реберчатые кухонные горшки. Как и в других подобных комплексах на Новой Каледонии и Фиджи, здесь изредка встречался прочерченный орнамент. В поселке Навату были найдены кости свиней и кур, человеческие кости, свидетельствующие о каннибализме, раковинные тесла и браслеты. В другом поселке, Каробо (южное побережье о-ва Вити-Леву), наряду с керамикой, украшенной отпечатками лопатки, были обнаружены остатки таитянского каштана, плодов тунга и пандануса [1046]. Эволюция тесел в этих поселках определялась формированием орудий линзовидного сечения. В поздний доисторический период такие тесла доминировали па большей части Меланезии. Но, как и следовало ожидать, на о-вах Фиджи встречались и некоторые разновидности сугубо полинезийских тесел [1051; 1052].

До 1100 г. н. э. картина эволюции на Фиджи была довольно простой, но позже произошли резкие изменения. Помимо поселка Навату Э. Гиффорд раскопал в 1947 г. на западном побережье о-ва Вити-Леву поселок Вуда. Многие жители этого острова помнят предание о происхождении явуса, рассказывающее о том, как в Вуда в сопровождении своих соратников прибыл предок по имени Лату-Насомбасомба [203; 516; 1135; с. 575]. Согласно генеалогиям, это произошло в XVI в. н. э., но если учесть разрывы в генеалогиях, то на несколько столетий раньше. Люди Лату-Насомбасомба двинулись в глубь острова к горе Накаувадра и основали явуса, распространившуюся на большей части о-ва Вити-Леву. Несколько человек, видимо, отправились на о-в Вануа-Леву, где некоторые этнические группы и ныне считают, что их явуса ведут происхождение с востока о-ва Вити-Леву. По мнению многих ученых, Лату-Насомбасомба и его соратники прибыли на о-ва Фиджи откуда-то извне, но их точное происхождение неизвестно. Имея в виду это обстоятельство, можно оценить находки Э. Гиффорда в поселке Вуда. Этот поселок существовал с 1100 г. н. э. до появления европейцев. В ранних слоях здесь резко уменьшилась доля керамики с отпечатками лопатки, зато несколько возросла доля сосудов с прочерченным орнаментом, но в еще большей степени — гладких сосудов. Главные формы — шаровидные кухонные горшки и узкогорлые кувшины для воды. Со временем, в особенности в период появления европейцев, становилось все больше резного орнамента. Р. Грин и Э. Шоу назвали период с 1100 г. н. э. до появления европейцев фазой вуда, а недавний период с разнообразной, очень искусно сделанной керамикой, частично отражавшей европейское влияние [1054], фазой ра [576; 1214].

В поселках на о-ве Тавеуни, по данным Э. Фроста, изменения в керамике произошли около 1100 г. н. э. [496]. Это напомнило Э. Фросту картину, характерную для о-ва Вити-Леву, и оп счел возможным сделать вывод о появлении в это время на Фиджи новопришельцев. Сосуды с отпечатками лопатки встречались очень редко, зато преобладающими стали прочерченный и налепной орнамент, а также узоры из отпечатков раковин. Если учесть приведенные выше данные, то повсеместные изменения в керамике лучше всего объяснять миграцией, которая произошла около 1100 г. н. э. Мигранты могли прибыть из центральных районов Новых Гебрид, где бытовала керамика позднего этапа стиля мангааси. Это были небольшие и не связанные друг с другом группы, которые, очевидно, не повлияли сколько-нибудь существенно ни на язык, ни на физический тип фиджийцев, хотя, конечно, внесли свою лепту в местную культуру.

Каким бы ни был реальный вклад пришельцев в этническое развитие на о-вах Фиджи, их приход, видимо, усилил враждебность между локальными группами. Раскопки Э. Фроста показали, что начиная с 1100 г. н. э. на о-ве Тавеуни было возведено много земляных укреплений — либо на вершинах отвесных холмов, где они были защищены короткими поперечными рвами, либо на равнинах, где их окружали рвами, прорезанными дамбами. Иногда в таких крепостях насчитывалось по двадцати и более земляных насыпей, служивших основаниями жилищ. Некоторые укрепления располагались целыми группами. Почти все они найдены поблизости от побережья, где были условия для долговременного обитания, и лишь немногие — в отдаленных внутренних районах. Укрепления, подобные раскопанным на о-ве Тавеуни, встречаются на о-вах Фиджи в сотнях других мест, в особенности на о-вах Вити-Леву [1047; 1048; 1053], Вануа-Леву и Вакаа [1047]. На о-ве Вити-Леву их более тысячи, они сосредоточены главным образом в юго-восточной части острова, в районах интенсивной культивации таро. В XIX в. многие из этих укреплений использовались в войнах между Бау и Рева, но, несмотря на то что широких раскопок здесь не проводилось, можно считать, что значительная их часть возникла в доисторический период.

Укрепления состояли из кольцевых рвов, изнутри и снаружи к ним примыкали валы. В низменностях на о-ве Вити-Леву рвы часто заполнялись водой. Практически во всех поселках на этом острове имелись насыпи, иногда облицованные камнем, а иногда связанные дамбами. Такие насыпи служили основаниями для жилищ. Создается впечатление, что значительная часть фиджийцев обитала в этих укреплениях в течение более семисот лет.

Таковы особенности развития на Новой Каледонии и Фиджи до начала контактов с европейцами. Мы еще вернемся к ним в связи с вопросом о наскальном искусстве и каменных изваяниях. Теперь же рассмотрим те изменения, которые произошли в Западной Меланезии за последние 1500 лет. Первые 2 тыс. лет керамического периода в Меланезии представляют собой простую картину, но, возможно, мы упрощаем ее из-за недостатка знаний. Зато ситуация, наблюдавшаяся в последние 1500 лет, значительно сложнее.

Влияние Юго-Восточной Азии в эпоху металла на Западную Меланезию,

В прошлом уже не раз высказывались мнения о влиянии культур эпохи металла на Западную Меланезию, но свидетельства об этом имели разный характер: от вполне приемлемых до очень сомнительных. До сих пор в центральной части п-ова Чендравасих в Ириан-Джая папуасы мейбрат используют три плохо сохранившихся тимпана от донгшонских барабанов с изображениями двенадцатиконечных звезд [399]. Но это — единственные в Западной Меданезии предметы, являющиеся бесспорными им-портами с запада. Менее надежны данные о донгшонском влиянии, полученные в поселке Квадаваре на небольшом острове на озере Сентани на севере Новой Гвинеи [337; 338]. Несколько лет назад местные жители нашли здесь втульчатые топоры и наконечники копий, а также латунный светильник и латунный кинжал с железной рукоятью. Но эти предметы нельзя считать донгшонскими в узком смысле слова. Возможно, речь здесь идет о местной металлургии, возникшей за последние 1500 лет, благодаря индонезийским торговцам.

Выше говорилось, что комплекс ступ и пестов мог отражать какие-то донгшонские влияния. То же относится к топорам и теслам с черешками и скошенными лезвиями, встречающимся в Меланезии. Без новых археологических данных этот вопрос будет открытым. Более вероятными, хотя все-таки гипотетичными, свидетельствами влияния эпохи металлов являются каменные и обсидиановые топоры с сильно скошенным рубящим краем, найденные на Новой Гвинее [1204; 689; 183; 253]. В Меланезии почти нет прямых археологических данных о сколько-нибудь существенном влиянии комплексов, увязываемых с плохо вычлененной донгшонской культурой.

Более перспективными кажутся предположения о возможных филиппинских влияниях. Рассмотрим обычай захоронений в кувшинах, известный в Меланезии только в Кейп-Родни (на юго-восточном побережье Новой Гвинеи), на некоторых островах в области расселения массим, включая о-ва Тробриан [911; 391], и на юге Бугенвиля. На Бугенвиле Дж. Террел обнаружил остатки кремации в толстостенном расписном сосуде неизвестной культурной принадлежности[113], а на юго-востоке Новой Гвинеи в кувшинах хранились человеческие кости. В области расселения массим некоторые из таких захоронений делались в горшках с прочерченными завитками, напоминающими донгшонские [553, с. 581]. Однако проблема заключается в том, что кувшинные захоронения в островной части Юго-Восточной Азии никак не коррелируются с донгшонскими бронзами. Гораздо больше аналогий можно найти в керамике эпохи металлов последних 1500 лет на Филиппинах. С этой точки зрения особый интерес вызывают недавние археологические исследования на юго-востоке Новой Гвинеи.

Речь идет о работах Б. Эглоффа в районе зал. Коллингвуд и П. Лауэра на о-вах Д’Антркасто [389; 390; 849]. Оказалось, что некоторые из тробрианских погребальных сосудов и многие сосуды из зафиксированных подъемными сборами на о-вах Тробриан и Д’Антркасто были завезены сюда в обмен гончарами из зал. Коллингвуд более 500 лет назад. Еще недавно тробрианцы, не имевшие глины для собственного гончарства, почти все сосуды получали путем обмена кула от обитателей о-вов Амфлетт. Иначе говоря, межостровной обмен возник лишь недавно, а в прошлом островитяне в гораздо большей степени вели обмен с обитателями основной территории Новой Гвинеи. В районе зал. Коллингвуд в поселке Ванигела Б. Эглофф раскопал три искусственные насыпи неизвестного назначения, обнаружив в них керамику 700— 1400 гг. н. э. с каннелированным, прочерченным, пунктирным и нанесенным отпечатками раковин орнаментом. Сосуды этого типа и вывозились на о-ва Тробриан. Их ранние образцы представлены хорошо профилированными, в частности реберчатыми, чашами часто с многочисленными треугольными выемками по венчику. Они датируются, возможно, началом I тысячелетия н. э. В нескольких километрах от зал. Коллингвуд был найден почти Целый сосуд этого типа на высокой ножке со сквозными прямоугольными отверстиями. В поселке Ванигела в начале нашего века были обнаружены похожие сосуды [1206; 781], причем для них нетрудно найти аналогии в материалах, относящихся к эпохе металлов на Филиппинах, особенно в комплексе керамики новаличес, выделенном У. Солхеймом. Более того, в Илопане на о-ве Бука обнаружено два небольших монолита, украшенных полосами выбитых треугольников, вроде орнамента на описанной выше керамике из Ванигела [1135, рис. 2], хотя вряд ли можно предполагать, что между этими районами существовали прямые связи.

В поселке Ванигела были обнаружены и раковины Conus с прочерченными спиралями и завитками, но захоронений в сосудах здесь пока не найдено. Рассмотренные данные позволяют говорить о наличии на юго-востоке Новой Гвинеи комплекса элементов, редких или вообще отсутствующих в Меланезии: погребений в кувшинах, керамики филиппинского типа и специфических узоров из спиралей и завитков (я не включаю в этот комплекс находки с о-ва Бугенвиль, так как ничего не знаю о происхождении найденных там погребений в кувшинах). Другие находки в поселке Ванигела имеют более меланезийский облик: костяные ложечки и иглы, раковинные браслеты и остатки ожерелий, тесла линзовидного сечения и каменное навершие булавы с отверстием. Вполне вероятно, что примерно 1500 лет назад на юго-востоке Новой Гвинеи побывали торговцы из островной части Юго-Восточной Азии. Серьезным основанием для такой гипотезы служат собранные А. Капеллом лингвистические данные о том, что приблизительно в этот период сюда устремились переселенцы из центральной части о-ва Сулавеси и с Филиппин [198]. Они, очевидно, неоднократно контактировали с местными жителями, но сколько-нибудь крупных постоянных поселков здесь не создавали. Учитывая расстояние, кажется сомнительным, что непосредственными участниками этих контактов были обитатели центральных районов Филиппин. Речь скорее может идти о населении Восточной Индонезии, где в будущем археологи, возможно, найдут керамические комплексы типа новаличес.

Сосуд на ножке, возможно родственный керамике стиля новаличес из центральной части Филиппин. Найден в Вава, в районе зап. Коллингвуд.

Таким образом, имеющиеся археологические и этнографические данные свидетельствуют о контактах Западной Меланезии с районами, лежащими к западу от Новой Гвинеи. Разные авторы пытались связать их с влиянием донгшона, но, судя по более детальным исследованиям, картина была гораздо сложнее. Изучение предметов искусства также дает туманные намеки на донгшон, которые неоднократно возбуждали любопытство историков культуры.

История меланезийского искусства чаще всего затрагивалась искусствоведами, которые подходили к ней с позиций диффузионизма. Обычно они старались искать источники специфических океанических сюжетов в шанском и чжоуском Китае, донгшоне или Индии. Чаще всего речь шла о древнекитайских прототипах. Мне все это кажется сомнительным. Я тоже вижу несомненные аналогии, но, судя по археологическим данным, столь дальняя прямая диффузия была невозможна. В океанийских и восточноазиатских культурах есть общий устойчивый комплекс сюжетов искусства, восходящий, возможно, к периоду, когда переселение австронезийцев в Океанию еще и не замышлялось. Некоторые из этих мотивов были установлены в ходе работ, проведенных под руководством Д. Фрэзера [482]. Они были обнаружены во многих местах, включая шанский и чжоуский Китай, Суматру, Калимантан, район среднего течения р. Сепик на Новой Гвинее, Новую Зеландию и другие тихоокеанские острова, Британскую Колумбию, Центральную Америку и Перу. Среди этих сюжетов были человеческие фигуры с высунутыми языками [35], антропоморфные маски на фронтонах жилищ, человеческие фигуры с «геральдическими» животными по бокам и симметричные изображения, в особенности антропоморфные. Все это надо связывать либо с неоднократными миграциями, либо с единым восточноазиатским источником, существовавшим, возможно, не менее 6 тыс. лет назад. Нет необходимости останавливаться на сложности многих из этих мотивов. Как показал Чжен Чжилю, они, безусловно, были распространены в Юго-Восточной Азии в протоавстронезийскую эпоху [239]. Р. Хайне-Гельдерн объединил все эти мотивы в единый древнеокеанийский стиль и предположил, что его истоки надо искать в неолите Северной Евразии [698]. Остается неясным, почему он исключал возможность его происхождения из Китая или Юго-Восточной Азии. Возможно, источник древнеокеанийского стиля навсегда останется неизвестным, но твердо установлено, что в Океанию этот стиль был занесен первыми австронезийцами. Там в условиях изоляции или локальных контактов он видоизменялся, а в некоторых областях заново расцвел в XIX в. благодаря появлению железных орудий. Большинство предметов океанийского искусства, хранящихся в музеях, конечно же, далеко не первобытны, и неосторожных исследователей здесь ждут ловушки.

Древнеокеанийский стиль, выделенный Р. Хайне-Гельдерном, надо рассматривать как отражение реального единства, лежащего в основе всего океанийского искусства. За время тысячелетней изоляции в нем возникли локальные варианты, которые трактовались историками искусства с диффузионистских позиций. Впрочем, диффузия действительно происходила в поздние периоды, мы говорили о ней в связи с Новой Гвинеей. До начала широких археологических работ некоторые историки искусства предлагали поистине экстраординарные гипотезы. Так, в 1937 г. Р. Хайне-Гельдерн высказал предположение, что между Маркизскими островами и Китаем до 600 г. до н. э. имелись прямые связи [691, с. 180], а позже он писал о контактах между Новой Зеландией и народом юэ в III в. до н. э. [698]. По его мнению, искусство маори Новой Зеландии имело неполинезийский характер: оно «было варваризованным, но таким, которое могло развиться только в условиях высокой цивилизации» [691, с. 202]. Критиковать такие рассуждения можно только с общих позиций: новозеландские маори во времени и пространстве были значительно удалены от юэ и достижениями в искусстве они обязаны самим себе и своим австронезийским предкам.

Д. Фрэзер, развивший и детализировавший некоторые теории Р. Хайне-Гельдерна, выдвинул иные, довольно сложные объяснения истории океанийского искусства [480; 481; 1327]. Он признал древность простейшего папуасского искусства на Новой Гвинее, характеризовавшегося использованием масок и криволинейных мотивов, но для последующих австронезийских стилей он нарисовал довольно запутанную картину разнообразных источников влияний, и кратко ее описать невозможно. Так, он считает гавайское искусство продуктом влияний из Китая, Японии, Индии и Вьетнама (эпоха донгшона). Но последние археологические работы исключают возможность этого.

В решении проблемы происхождения океанийского искусства участвовали, конечно, не только диффузионисты. Противоположных взглядов придерживался К. Леви-Строс, проанализировавший симметрично развернутые изображения [878, гл. 13]. По его мнению, такие изображения возникают в разных обществах самостоятельно, когда люди пытаются представить человеческое лицо в виде двух его симметричных профилей, особенно татуированное лицо, так как его изображение в фас не дает полного представления о татуировке. В таком объяснении есть логика, и все же оно представляется крайностью. Распространение симметрично развернутых изображений из единого древнего источника и ныне кажется вполне вероятным.

Вот к каким рассуждениям привел нас вопрос о влиянии культур эпохи металла и донгшона в Меланезии. Вернемся теперь к понятию «донгшон». Многие историки искусства убедительно показали, что такие мотивы, как «лодки духов», спирали и птицеголовые носы лодок, были довольно широко распространены в Западной Меланезии. Следы искусства, родственного изображениям на донгшонских барабанах, были зафиксированы г районе р. Сепик, на о-ве Новая Ирландия, о-вах Адмиралтейства, Тробриан [1328; 36], причем в последнем случае имеются и археологические данные. Независимо от того, были восточноиндонезийские или филиппинские торговцы эпохи металла проводниками донгшонского влияния или нет, они, видимо, сыграли заметную роль в культуре Западной Меланезии. Но восточнее Соломоновых островов эти люди, видимо, не проникали.

Гребенчатая керамика в Меланезии

Примерно тысячу лет назад от Новой Гвинеи до о-вов Фиджи на сосудах внезапно появился криволинейный орнамент, выполненный гребенчатым штампом. Возможно, это происходило в более поздний период, когда в Западную Меланезию проникли индонезийские или филиппинские торговцы. В Юго-Восточной Азии гребенчатый узор как декоративная техника имел большое распространение в неолите и в эпоху металлов. Особенно важно, что в течение последних 2 тыс. лет он бытовал на Филиппинах [516, с. 237]. Эти находки в Меланезии слишком необычны, чтобы говорить о случайном совпадении. Ведь в более ранние периоды гребенчатого узора совершенно не было. Как мы увидим, чем дальше к востоку, тем позже она появлялась, т. е. вряд ли можно отрицать прямое влияние из Юго-Восточной Азии на Меланезию вплоть до Фиджи. Локальные передвижения населения внутри Меланезии, конечно, неудивительны, однако трудно объяснить, почему гребенчатая керамика была воспринята так широко.

На западе, на о-ве Юле, около 1200 г. н. э. гребенчатая керамика сменила более ранние стили, происходившие от лапита; Р. Вандервал предполагает, что в это время произошла новая миграция сюда [1402]. В районе Порт-Морсби дериваты лапита также вышли из употребления к 1200 г. н. э. Примерно в то же время на о-ве Мотупоре появилась гребенчатая и расписная керамика. Видимо, от гребенчатой керамики произошла современная керамика моту, которая сейчас остается в основном неорнаментированной. Исходя из лингвистических данных, трудно представить себе, что моту лишь недавно пришли на юго-восток Новой Гвинеи из каких-то отдаленных мест. Видимо, население за 2 тыс. лет видоизменило свое керамическое производство под влиянием извне. Возможно, то же самое произошло и на о-ве Юле. Например, в районе Порт-Морсби на протяжении 2 тыс. лет наблюдалась преемственность в производстве крашеной керамики, а это — особая техника, в других местах Меланезии встречающаяся крайне редко. Возможно, стимулом к широкомасштабным изменениям в местной керамической традиции была деятельность населения, знавшего гребенчатую керамику, а также торговцев-массим, привозивших свои сосуды в район Порт-Морсби примерно 700 лет назад [179].

Раскопки Дж. Эллена на Мотупоре дали представление и о Других очень важных аспектах культурной эволюции моту. По-видимому, около 1000–1200 гг. н. э. папуасоязычные группы из внутренних областей юго-восточной части Новой Гвинеи проникли на побережье и принудили прибрежных австронезийцев заняться рыболовством и обменом керамикой, что характерно для современных моту. Поселок Мотупоре представляет собой жилую зону и мусорные свалки, свидетельствующие об интенсивном рыболовстве с сетями и производстве раковинных бус. Можно предполагать, что рыба, ожерелья и сосуды обменивались во внутренних районах на туши валлаби, кости которых были найдены здесь в большом количестве. Дж. Эллен считает, что моту мигрировали сюда откуда-то извне, сменив более ранних австронезийцев, но я полагаю, что культура моту сложилась в результате изменений в способах добывания пищи и гончарстве в условиях сложных передвижений населения и влияний примерно в 1100 г. н. э. Как ни странно, но примерно в это же время на Новых Гебридах и Фиджи также произошли культурные сдвиги. Впрочем, это может быть совпадением.

К востоку от Новой Гвинеи гребенчатая керамика широко известна на мелких близлежащих островах, на юге Новой Ирландии и на севере Соломоновых островов, где Дж. Спехт проследил ее на о-ве Бука, начиная с конца I тысячелетия н. э. [1323]. Здесь эта техника, наслоившись на традицию керамики с прочерченным и налепным орнаментом сохано или ханган, легла в основу современной местной керамики. Но на Новых Гебридах она зафиксирована на археологических памятниках, и то без даты, только на о-ве Малекула, а в других местах северной части Новых Гебрид прочерченный и налепной орнамент дожил до современности. Сейчас на Новых Гебридах керамика производится лишь на о-ве Эспириту-Санто, но неясно, как она связана с местной доисторической керамикой. Ее необычной чертой является красный ангоб [1231]. Время появления гребенчатого орнамента на сосудах с прочерченными и налепными узорами на севере Новой Каледонии не установлено. А на Фиджи он широко распространился в период появления европейцев или незадолго Широкое распространение гребенчатого штампа могло быть и случайным, но вряд ли. Продвижение этой техники на восток на протяжении 500 или более лет, даже и не связанное с крупными перемещениями населения, — факт истории меланезийской, культуры, который нельзя оставлять без внимания.

Керамика с гребенчатым штампом из Меланезии (Ороурина, о-в Юле) до того и поныне занимает важное место в декоре местной керамики [1054].

Человеческие жертвоприношения на Новых Гебридах

В центре Новых Гебрид на о-вах Эфате, Макура и Тонгоа керамика мангааси исчезла вскоре после 1200 г. н. э., там появилось новое население, не знавшее гончарства. Как уже говорилось, часть гончаров мангааси переселилась на Фиджи, возможно, под давлением новых пришельцев, а возможно, и вследствие извержения вулкана, в результате которого остров раскололся на мелкие островки, входящие ныне в группу Шеперд, расположенную к югу от Тонгоа. Это извержение произошло, видимо, около 1400 г. н. э. [504, с. 98–99].

Теперь обратимся к одному из самых удивительных археологических открытий, сделанных в Океании. У населения о-ва Эфате существуют предания о приходе незадолго до извержения вулкана группы знатных людей, расселившихся на Эфате, Макура и Тонгоа, куда они принесли с собой матрилинейную социальную организацию [504, с. 25–26, 59–77]. Один из них, по имени Рои-Мата, остановился со своими приверженцами на северо-востоке Эфате. Когда он умер, его похоронили на небольшом островке Ретока у западного побережья Эфате. Вместе с ним были погребены преданные ему люди из родов, находившихся под его влиянием, причем они добровольно принесли себя в жертву. Кроме того, вместе со свитой были погребены и другие люди, убитые насильственно.

В 1967 г. информаторы французского археолога Ж. Гаранже привели его к группе небольших камней на островке Ретока, где он и начал раскопки. Результаты оказались совершенно удивительные. В яме был обнаружен вытянутый скелет человека, которым мог быть только сам Рои-Мата. Здесь же слева от него лежали бок о бок скелеты мужчины и женщины, справа — скелет одного мужчины, а в ногах этих четырех скелетов поперек — скелет молодой девушки. Между ног Рои-Мата кучей лежало вторичное захоронение, возможно его жены, умершей прежде. На поверхности земли над ямой стояли два больших камня и находилось множество крупных морских раковин. Вокруг располагались не столь глубокие могилы 35 человек, из которых 22 были похоронены разнополыми парами. По словам Ж. Гаранже, Женщины в этих парных погребениях «словно искали защиты у мужчин, обхватив их за шею, талию или плечи, переплетясь с ними ногами и сжав их пальцы» [504, с. 76]. Это массовое захоронение, должно быть, сопровождалось какими-то обрядами, о которых свидетельствуют кости свиней и разрозненные человеческие кости — следы каннибализма. По-видимому, перед погребением мужчины были опьянены кавой, а женщины во многих случаях были погребены заживо и в твердой памяти.

Коллективное погребение Рои-Мата (о-в Ретока, Новые Гебриды)

Почти во всех могилах имелись личные украшения, в одних больше, в других меньше, в некоторых их было даже больше, чем у самого Рои-Мата. Поражает общий характер погребального инвентаря, хотя ощущается индивидуальность вкусов. Ожерелья состояли из сотен мелких раковинных бусин вперемежку с конусами из зубов кашалота, костяными цилиндриками и просверленными раковинами. В одно ожерелье входила просверленная кальцитовая подвеска в виде птичьей головки. На многих были наручные повязки, юбки или набедренные повязки из раковинных бусинок, нашитых на какую-то основу, на руках у многих имелись браслеты из изогнутых свиных клыков и раковин Trochus, причем: у одной женщины их было не менее 34. На лодыжках, руках и плечах лежали связки просверленных раковин каури и др. Возможно, они входили в состав танцевальных костюмов. В нескольких могилах имелись раковинные тесла.

Радиоуглеродная дата коллективного захоронения Рои-Мата — 1265±140 лет н. э., она хорошо увязывается с фольклорной. Этот могильник не был единственным. Другие похожие на него Ж. Гаранже обнаружил на о-ве Тонгоа, заселенном, по преданию, выходцами с Эфате после извержения вулкана в 1400 г. н. э.

На этом острове в грех местах были раскопаны небольшие могилы известных вождей с сопутствовавшими жертвоприношениями, со сходными украшениями и намогильными сооружениями. По радиоуглероду, все они датируются примерно 1400 г. н. э. Безусловно, с приходом Рои-Мата и его людей на Новые Гебриды здесь произошли заметные культурные изменения. Предания говорят, что они приплыли с юга, но Ж. Гаранже, основываясь на археологических данных, пишет об их северном происхождении. Эту проблему трудно решить, не имея керамики, а захоронения таких масштабов в других местах Океании почти не встречаются. Но на о-ве Увеа (о-ва Уоллис) зафиксировано захоронение вождя, положенного на колени восьми человек, погребенных в сидячем положении, еще два скелета располагались у его головы и ног [1106; 1413]. Имеется сообщение о человеческих жертвоприношениях по случаю смерти вождя на о-ве Трук на Каролинах [875, с. 367]. Кроме того, судя по этнографическим данным, в Океании были довольно обычными захоронения одной или нескольких жен вместе с умершим вождем [634, с. 64–65; 1462, с. 236; 941, с. 200]. Э. Типпет пишет, что на Фиджи под несущими столбами домов он обнаружил скелеты заживо погребенных людей [1373, с. 60]. Но ничего подобного грандиозному погребению Рои-Мата в Океании не известно.

Каменные монументы и наскальное искусство в Меланезии

В самых разных местах в Меланезии обнаружены каменные сооружения, обычно называемые мегалитами. В большинстве случаев речь идет об основаниях домов, могилах и церемониальных или погребальных комплексах из поставленных вертикально камней. Лишь немногие мегалиты были изучены археологами. В 1950 г. А. Ризенфельд провел капитальное обследование меланезийских мегалитов, и его книга на долгие годы останется лучшей сводкой источников [1135]. Но, к сожалению, он был убежден, что все каменные сооружения, даже простейшие, были оставлены единой группой мигрантов, которых он назвал «иммигрантами-каменщиками». И хотя его теоретические построения никогда всерьез не воспринимались, они все же требуют некоторых комментариев.

Как и многие этнологи до него, А. Ризенфельд считал, что Меланезия заселялась волнами мигрантов, носителей разных культур, и что эти волны можно выявить, изучая распространение отдельных элементов культуры [1157]. По его мнению, впервые Меланезию заселили докерамические папуасы, позже «иммигранты-каменщики», пришедшие через Западную Микронезию, и, наконец, темнокожие меланезийцы, которые распространились по крайней мере двумя волнами: одна направилась в Восточную Меланезию, а другая, несущая обычай жевания бетеля, — в Западную [1134]. А. Ризенфельд попытался детально реконструировать культуру своих «иммигрантов-иммигрантов» они владели спирально-жгутовой техникой гончарства, пользовались луком и стрелами, носили шапки, не знали каннибализма, строили мегалиты, держали свиней, выращивали кокосовую пальму и другие культурные растения, имели тайные общества. Их религия включала культы акулы и рыбы бонито, а такие растения, как кротон, драцена и кордилине, считались священными. У них были мифы о белокожих сверхлюдях, змеях-творцах, небесных людях и братьях-прелюбодеях. Сами «иммигранты-каменщики» были монголоидами и пришли в Меланезию через Индонезию, Филиппины и Микронезию вскоре после 800 г. н. э.

А. Ризенфельд вычленил некоторые элементы меланезийской культуры, которые восходят к ранним австронезийцам, а именно каменные постройки, одомашненные свиньи, кокосовые пальмы и спирально-жгутовая техника. Иных черт археология установить неспособна, но нет данных, что перечисленные образовывали единый комплекс или что большинства из них не было в Меланезии уже к 1000 г. до н. э. В особенности это может относиться к каменным сооружениям, которые распространились вплоть до о-ва Пасхи и воздвигались там уже первопоселенцами около 500 г. и. э., а ведь именно каменные постройки являлись стержнем аргументации А. Ризенфельда. Полное отсутствие каменных сооружений в Нагорьях Новой Гвинеи говорит в пользу их связи с австронезийцами. Но это не означает, что все такие сооружения были воздвигнуты в Меланезии именно носителями австронезийских языков, чего и не могло быть.

На основании исследования А. Ризенфельда и более новых данных мы можем составить представление о распространении каменных сооружений в Меланезии. Их конструкция обычно очень проста и мало напоминает огромные храмы Восточной Полинезии. Судя по простоте меланезийских каменных сооружений, большую роль в их хаотическом размещении играли местные инновации, и было бы неверно придавать сколько-нибудь серьезное историческое значение спорадическому появлению таких черт, как вымостки или основания домов. Однако есть и более специфическая категория каменных сооружений.

Особенно часто встречаются круги или ряды небольших, вертикально поставленных камней, хотя нам, видимо, нет надобности прибегать для объяснения их появления где бы то ни было к идее диффузии. Такие круги зафиксированы на юго-востоке Новой Гвинее, в частности, Ф. Уильямсом и Б. Эглоффом в зал. Гуденаф [1456; 388], где они связаны с круглыми вымостками и с петроглифами в виде кругов и спиралей, очень похожими на новокаледонские. Есть данные о том, что такие каменные круги служили местом для собраний или могильников; внутри одного из них Ф. Уильямс обнаружил черепа, накрытые сосудами.

На юге Бугенвиля тоже известны круги и прямоугольники из маленьких, вертикально поставленных камней [1372], которыми отмечали места погребения кремированных останков в горшках, а иногда просто в земле[114]. Чтобы перекрыть вторичные погребения на юге Бугенвиля, иногда устанавливались сооружения типа дольменов — плоские камни, опорами для которых служили небольшие плиты. Прямоугольные погребальные ограды из камней на юге Бугенвиля аналогичны погребальным оградам из расставленных в виде прямоугольника каменных плит с о-вов Тробриан [31; 1037; 1038]. Это — массивные постройки со стенами до 4 м высотой, возводившиеся для погребений (ритуал неизвестен). В них часто обнаруживают обломки сосудов на ножках, привезенных из района зал. Коллингвуд и относящихся, видимо, ко второй половине I тысячелетия н. э. Эти сооружения, напоминающие некоторые полинезийские монументы, имеют, несомненно, местное происхождение.

В Центральной Меланезии круги из вертикально поставленных камней обнаружены на о-ве Эддистон (Соломоновы острова) и на о-ве Малекула (Новые Гебриды), причем на последнем есть также сложные ряды камней и дольмены [1135, с. 93]. Если полагаться на несколько противоречивые описания Ч. Фокса [472; 473], то на о-ве Сан-Кристобаль (Соломоновы острова) найден уникальный тип погребальных сооружений. Это многочисленные, обложенные камнями прямоугольные курганы под названием хео площадью до 13×20 кв. м и высотой до 7 м. На вершине некоторых из них находятся вертикальные колодцы, ведущие в подземную погребальную камеру. В камерах трупы располагались на подсыпке и обливались водой до тех пор, пока мягкие ткани окончательно не разлагались. После этого череп помещался под небольшим дольменом, воздвигнутым на вершине кургана. Простые погребальные курганы, обложенные камнями, известны и в других местах Меланезии, но описанные выше хео о-ва Сан-Кристобаль имеют ряд особенностей. К сожалению, недавние исследования на острове не подтвердили сообщений Фокса. Остается думать, что речь идет о преувеличениях в угоду археологам, стремившимся доказать существование глобальных миграций из Египта.

На о-вах Фиджи встречается иной тип монументальных оград, известный на Вити-Леву как нага. Там он обнаружен только в центральной части острова, в основном в верхнем течении рек Сингатока и Ваинимала [452; 780]. Нага, помимо всего прочего, использовались для мужских церемоний инициаций и обрезания; как показало недавнее исследование Дж. Палмера, они представляли собой длинные, ограниченные стенами коридоры, разделенные поперечными стенками на отдельные прямоугольные площадки [1055]. Возможно, каждая площадка использовалась отдельной группой родичей для собственных церемоний. На Вануа-Леву благодаря детальному обследованию Э. Парка в восьми случаях обнаружилось нечто подобное нага с о-ва Вити-Леву [1058]. Это — прямоугольные коридоры длиной до 170 м, а шириной до 10 м, ограниченные земляными и каменными стенами.

В продольных стенах много проходов с колоннами по краям, а в торцах и вдоль стен устроены земляные платформы, облицованные камнями (правда, в некоторых коридорах только две параллельные стены). Сооружения на Вануа-Леву отличались от сооружений на Виги-Леву отсутствием поперечных стен, что придавало им сходство с церемониальными постройками Полинезии, особенно с танцевальными площадками тохуа на Маркизских островах, о которых речь пойдет в главе X.

При современном уровне археологических знаний обзор каменных сооружений Меланезии в целом мало что говорит. Можно упомянуть еще курганы и ряды латеритовых плит с Новой Каледонии, расположенных в виде змей, кругов и кривых линий [32]. Выше уже говорилось, что некоторые курганы с о-ва Иен, возможно, связаны с культурой лапита, другие же, лучше всего представленные на п-ове Богота на восточном побережье Новой Каледонии, могут относиться к более позднему времени. Следует упомянуть и фортификационные каменные стены, пересекающие долины рек на Новой Каледонии, и каменные оборонительные стены, окружающие поселки на о-ве Санта-Крус [990, с. 86]. В Меланезии, за исключением Фиджи, земляные крепости встречаются крайне редко.

Подобно каменным сооружениям, наскальные изображения разбросаны в пространстве и мало что дают для изучения истории. Чаще всего встречаются красные и черные росписи и контурные гравировки, большинство изображений имеет антропоморфный и геометрический характер. Значение многих геометрических мотивов остается неясным. Изображения человеческой руки, по-видимому, одна из древнейших форм изобразительного творчества во всем мире. В Меланезии они встречаются от Новой Гвинеи до Фиджи [1153; 504, рис. 51; 1045]. О росписях на Новой Каледонии мне неизвестно, единственной зафиксированной техникой здесь была гравировка. Широко распространены простые антропоморфные и зооморфные (ящерицы и другие четвероногие) мотивы. Стиль этих изображений до сих пор почти не изучался, но главная проблема заключается, видимо, в том, что их невозможно точно датировать.

Есть также множество изображений, в основном гравированных, в которых доминируют круги и кривые линии. Они широко распространены в Западной Меланезии и Австралии. В Меланезии эти мотивы лучше всего изучены на Новой Каледонии, где встречаются круги с лучами, спирали, кресты, вписанные в окружности, и другие геометрические фигуры, контурные изображения людей, зигзаги, «цветы» и множество любопытных мотивов, воспроизводивших, возможно, части человеческого тела. Все они выгравированы на скалах на большей части острова [909: 1042; 32; 242; 243]. Их разнообразие удивительно, на Новой Каледонии гравировки на скалах представлены лучше, чем где бы то ни было в Океании, за исключением, видимо, Маркизских островов. Более ограниченный набор сюжетов, правда сходных с новокаледонскими, зафиксирован на о-ве Лавонгай (Новый Ганновер) (кресты, вписанные в окружности) [843], в районе зал. Гуденаф (круги, спирали, кресты, вписанные в окружности, найдены в верхней части каменных кругов) [1456; 388] и в Нагорьях Новой Гвинеи. Наличие сходных гравировок в Австралии говорит о большой древности всей этой группы. Но до более детальных исследований никаких определенных выводов о всех видах наскального искусства в Меланезии сделать невозможно.

Наскальные изображения в Меланезии (bb, gg раскрашены красной и белой красками): а-r — Новая Каледония; s, u, aa — о-в Норманби; t, и — о-в Лавонгай (Новый Ганновер) bb, hh — Согери (Папуа-Новая Гвинея); w — z — район зал. Гуденаф

Прошлое Меланезии

За современной этнической картиной в Меланезии стоят многие миллионы людей, живших в прошлом. Мы можем разделить их на папуасов, обитающих в Западной Меланезии более 30 тыс. лет, и австронезийцев, появившихся здесь несколькими группами на протяжении последних 5 тыс. лет. Австронезийцы мигрировали по крайней мере двумя волнами: первая, видимо, не имела керамики, вторая, возможно более монголоидная, чем первая [754, с. 210], принесла с собой керамику стиля лапита. Неясно, была ли еще одна миграционная волна, с которой связано распространение керамики с прочерченным и налепным орнаментом; я склонен считать, что не было. Отдельные группы изготовителей керамики лапита продвинулись дальше и стали полинезийцами. Австронезийцы, осевшие в Меланезии, быстро распались на множество локальных этнических групп, как правило, с унилинейной системой родства и слаборазвитым лидерством; эти группы часто враждовали между собой. Возможно, указанные социальные черты имелись у них до прихода в Меланезию, а возможно, они были просто «покорены» местным населением — папуасами. Как бы то ни было, меланезийцы в недавнем прошлом были наиболее разнородным населением во всей Океании, дольше всего сопротивлявшимся проникновению европейцев.

Можно ли совместными усилиями современных археологов, лингвистов и антропологов выяснить истину об истории меланезийской культуры? Без дополнительных детальных исследований данные, собранные в этой главе, основанные главным образом на археологии, не подтверждают гипотезу о многочисленных волнах мигрантов, выдвигавшуюся этнологами прошлого, такими, как Ф. Гребнер, У. Риверс, А. Дикон и А. Ризенфельд [1143; 336; 1157]. В наше время стало модным отвергать многие старые теории, но, думается, в результате дальнейших интенсивных исследований в разных областях науки некоторые их аспекты могут оказаться полезными. С той же проблемой соотнесения новых знаний со старыми идеями мы столкнемся при изучении Полинезии, и, конечно, во многих случаях старые идеи придется просто отбросить. Я не смог в этой главе представить более глубоко меланезийскую историческую этнографию, хотя и понимаю, что сейчас она может внести досадную неразбериху в только что реконструированную археологами и лингвистами картину.

Глава IX

Доисторическая эпоха в Микронезии

Большая часть Микронезии в археологическом отношении является белым пятном, и мы далеки от того, чтобы сложить бумаги в папку и написать на ней: «Дело завершено».

Антропологически микронезийцы в основном относятся к монголоидному типу. Был, правда, приток генов из Меланезии на о-в Яп и о-ва Палау, но это не помешало непрерывному распространению монголоидного фенотипа от Индонезии и Филиппин через Микронезию до Полинезии. В 1938 г. один из самых замечательных исследователей Полинезии, П. Бак (Те Ранги Хироа), пришел к выводу, который надолго закрепился в науке в качестве аксиомы [168], а именно что полинезийцы мигрировали на восток через Микронезию, но, поскольку на атоллах нельзя было держать домашних животных и выращивать культурные растения (за исключением кокосовой пальмы и еще нескольких выносливых растений), им пришлось получить их от меланезийцев через Фиджи и Самоа после X в. н. э.

В течение ряда лет гипотеза П. Бака спорадически получала подтверждения, в особенности после этнографического изучения океанийского рыболовного инвентаря, проведенного в 1955 г. Б. Анеллем [22; 1331]. Б. Анелль совершенно правильно заметил, что цельнораковинные крючки и раковинные блесны полинезийцев имеют аналоги повсюду в Микронезии, чего не наблюдается в Меланезии. Более того, микронезийские и полинезийские типы рыболовных снастей имелись также в Японии и Северной Евразии. Поэтому казалось вероятным, что они были разнесены из этих районов мигрантами, которые миновали Меланезию и Юго-Восточную Азию.

Позже Р. Дафф выдвинул новый аргумент в пользу микронезийского пути заселения Полинезии, указав, что характерные полинезийские черешковые тесла происходили с Филиппин и их распространение шло через Микронезию [372, с. 16], где, между прочим, тесла этого типа так и не были обнаружены. У. Хауэлле подкрепил эту гипотезу антропологическими данными [754]. Я должен сразу заметить, что очень трудно полностью отказаться от идеи микронезийского пути, ибо нет оснований отвергать возможность передачи каких-то элементов культуры[115] из Микронезии в Полинезию. Однако думается, что роль Микронезии в этом отношении была невелика; видимо, непосредственные предки полинезийцев лингвистически и культурно сформировались в Меланезии. В главе VIII было приведено несколько аргументов в пользу данной гипотезы, когда говорилось о культуре лапита, в главе X я снова вернусь к этому вопросу. Но некоторые доводы уместно представить здесь.

Микронезия

Гипотеза единого микронезийского пути в Полинезию сначала казалась логичной, затем начали появляться факты, противоречащие ей. Во-первых, археологи открыли меланезийскую культуру лапита с прототипами полинезийских тесел. Во-вторых, лингвисты установили, что языки Западной Микронезии (о-вов Палау и Марианских) имеют индонезийское или филиппинское происхождение, а языки Восточной Микронезии (за исключением, видимо, япского) тесно связаны с восточноокеанийской подгруппой и поэтому их истоки надо искать на Новых Гебридах или в близких к ним районах Центрально-Восточной Меланезии. Восточномикронезийские языки не образуют с полинезийскими лингвистической непрерывности, хотя отдаленное родство между ними и существует.

Какие-либо сомнения в справедливости этих аргументов отпадают при рассмотрении данных о материальной культуре, собранных немецким этнографом Г. Кохом на о-вах Гилберта и Тувалу [812; 813; 814]. Острова Гилберта расположены на юго-востоке Микронезии, а их соседями на юге являются полинезийские острова Тувалу. По мнению Г. Коха, между этими двумя островными группами лежит резкая, хотя и не непроходимая, культурная граница. «У обеих групп, — пишет исследователь, — очень мало общих культурных черт, поэтому вряд ли можно говорить, что здесь пролегали пути миграций в Океанию» [813, с. 201].

Все известные сейчас неархеологические данные позволяют выдвинуть следующие гипотезы о доистории Микронезии:

1. Западная Микронезия, т. е. о-ва Палау, Марианские (а воз- можно, и Яп), заселялась непосредственно либо из Индонезии, I либо с Филиппин.

2. Восточная ядерная Микронезия и Полинезия заселялись выходцами из одного района Восточной Меланезии, связанного, видимо, с культурой лапита. Общие для них орудия, например рыболовные крючки, могут отражать общее происхождение (в культуре лапита тоже оказались раковинные крючки и блесны, о чем Б. Анелль, разумеется, не знал в 1955 г.). Однако пока возможность японского происхождения микронезийского и полинезийского рыболовного инвентаря не исключена.

3. Хотя микронезийские культуры восходят к двум разным

источникам, между всеми островами Микронезии и Западной Полинезии имелись тесные контакты, как ясно показал Г. Кох, говоря об о-вах Гилберта и Тувалу.

Деление Микронезии на Восточную и Западную основано не только на языковых различиях. В Западной Микронезии в основном вулканические острова, а в Восточной — атоллы (кроме о-вов Трук, Понапе и Кусаие, входящих в группу Каролинских островов). Как и следовало ожидать, керамика в доисторическую эпоху производилась только в Западной Микронезии; на востоке никаких следов ее не найдено. Рис был отмечен Ф. Магелланом в 1521 г. на о-ве Гуам [48], возможно, его выращивали и на других островах Марианского архипелага, но нигде более в Микронезии его не знали. Собак и свиней на о-вах Палау [1044, с. 29] и, видимо, на Марианских островах [1332, с. 25] не было; на Каролинских имелись только собаки и куры, на Маршалловых и о-вах Гилберта — только куры [1399, карта 1].

Теперь обратимся к археологии.

Марианские острова

Марианские острова — это цепь из 15 вулканических и высоких коралловых островов, но только четыре южных — Сайпан, Тиниан, Рота и Гуам — изучались археологами. Наиболее важные раскопки, проведенные Э. Спером на Сайпане и Тиниане [1332; 1092] и Ф. Рейнменом на Гуаме [1127; 1128], дали относительно длинную и непрерывную хронологию. Древнейшая керамика, найденная здесь, названа Э. Спером марианской красной; она происходила скорее всего с центральных островов Филиппинского архипелага и относилась к 1500 г. до н. э. Эта керамика тонкостенная, обычно с красным ангобом, без орнамента, некоторые сосуды были, по-видимому, реберчатыми и плоскодонными. Немногие черепки из найденных па Сайпане и Тиниане были декорированы заполненными известью узорами в виде рядов штампованных кругов, линий и зигзагов, сделанных чем-то вроде зубчатого штампа. Эти фрагменты очень схожи с черепками, обнаруженными У. Солхеймом в пещере Батунган-2 на о-ве Масбате в центральной части Филиппинского архипелага [1308], а последние восходят к началу I тысячелетия до н. э. На батунганской керамике тоже есть красный ангоб и известковое заполнение, схожи также элементы орнамента и формы венчиков, так что если марианская красная не восходит к батунганской, то по крайней мере находится с ней в близком родстве. Нет оснований непосредственно связывать марианскую красную керамику с керамикой лапита на юге, не слишком похожей на нее, но оба типа могли иметь общий источник в островной Юго-Восточной Азии.

На Сайпане марианская красная керамика была найдена на открытой стоянке Чалан-Пиао в слое, датированном по раковине 1527±200 гг. до н. э. [1332, с. 66], но раковина была найдена на глубине всего лишь 0,5 м при общей мощности культурного слоя почти в 2,0 м. Дата не особенно надежна, так как нет уверенности, что раковина связана с кухонными отбросами. Есть еще одна дата для марианской красной керамики, полученная У зал. Номна на о-ве Гуам [1128],—100 г. до н. э.[116]. Под скальным выступом Лаулау на Сайпане марианская красная керамика была найдена в могильных ямах с вытянутыми погребениями. Здесь и в других местах среди иного инвентаря отмечались раковинные бусы и браслеты, тесла из раковин Tridacna, каменные тесла (типа 2А, по Р. Даффу) и каменные тесла с круглым сечением (тип 6, по Р. Даффу — редкий тип, отмечавшийся также на Филиппинах и в Полинезии).

К 800 г. н. э. марианская красная керамика уступила место неорнаментированной неангобированной керамике. По мнению 3. Спера, это означало переход к фазе латте марианской культуры [1332, с. 171]. Марианские латте — замечательнейшие образцы каменных сооружений в Океании. Они состоят из двух параллельных рядов вертикально поставленных коралловых или вулканических столбов, на которых сверху положены каменные полушария [1365; 1366; 1332; 78]. Расстояние между рядами обычно не превышает 4,0 м, но длина рядов достигает 22 м (на о-ве Рота ряд состоял из 14 столбов), а высота столбов — 5,5 м (в «Доме Тага» на о-ве Тиниан). В ранних испанских хрониках сообщается о домах на каменных столбах. Видимо, некоторые из них, самые крупные, служили мужскими домами или навесами для лодок. В этой связи Л Томпсон предположила, что назначение каменных полушарий — помешать крысам проникать внутрь [1366]. Как правило, столбы стояли по отдельности, но встречались и их группы. В поселке Таге на Тиниане первоначально в ряду было 18 латте, а на Гуаме отмечались группы, состоявшие из 30 столбов [1127]. На о-ве Рота сохранилась каменоломня, где из кораллового известняка вырубали столбы и навершия [1332], причем для выламывания камня прибегали к помощи огня: нагретая порода сама растрескивалась.

Черепки с прочерченным и заполненным известью орнаментом. Марианская красная керамика

Наиболее ранняя радиоуглеродная дата — 900 г. н. э. — получена для латте из местечка Блю на о-ве Тиниан [1332, с. 85]. Насколько известно, латте служили до XVII в., когда испанцы переселили на о-в Гуам всех оставшихся в живых чаморро, за исключением горсточки, как-то удержавшейся на о-ве Рота. По всем показателям латте возникли на Марианских островах и представляют местную особенность. Сходные сооружения — каменные свайные дома — обнаружены только на о-вах Палау и, возможно, на Япе; по сути, эти свайные дома воспроизводят в камне свайные жилища островной Юго-Восточной Азии.

Керамика, связанная с латте, не имеет орнамента (марианская гладкая, по Э. Сперу), она представлена открытыми чашами и блюдами. Ангоба нет, но на некоторых черепках прочерчен крестовидный узор и есть отпечатки шнура. Шнуровые узоры встречаются в Океании чрезвычайно редко. Среди сопутствовавшего инвентаря — каменные тесла круглого или линзовидного сечения, тесла из раковин Tridacna и Terebra (оба типа представлены в этнографических коллекциях из Микронезии), каменные песты и ступы, возможно, для обработки риса и таро, желобчатые каменные грузила для сетей, раковинные бусы и браслеты, а также цельнораковинные рыболовные крючки. Весь комплекс относится к позднему времени, когда на большей части Микронезии бытовал в общем единообразный каменный и раковинный инвентарь. Этот комплекс был распространен довольно широко [959]. Кроме описанных вещей в него входят раковинные серьги и браслеты, ожерелья из раковинных дисков, раковинные ножи и скребки, скошенные песты из кораллов или вулканических пород и раковинный рыболовный инвентарь. Предметов особого типологического значения в комплексе нет. Неизвестно, имелись ли в период латте одомашненные свиньи и собаки.

При раскопках латте было обнаружено, что между рядами каменных столбов часто располагались вытянутые погребения, иногда без голов. Черепа, видимо, использовались для ритуальных целей. Зубы погребенных испорчены жеванием бетеля, один череп из местечка Блю носит следы заболевания фрамбезией, распространенного еще до прихода европейцев почти по всей Океании, кроме, кажется, Новой Зеландии и о-ва Пасхи [1104]

Археологические данные, полученные на юге Марианских островов, показывают, что они заселялись, вероятно, выходцами из островной Юго-Восточной Азии примерно тогда же, когда носители культуры лапита проникли в Меланезию. Первопоселенцы приплыли на о-ва Сайпан, Тиниан и Гуам, видимо, с центральных островов Филиппинского архипелага в середине II тысячелетия до н. э., за некоторое время до возникновения там культур погребений в кувшинах. К сожалению, такие важные данные получены только на Марианских островах. Прочие острова Западной Меланезии до сих пор хранят свои секреты.

Остров Яп

Антропологически япцы имеют гораздо больше австралоидных черт, чем чаморро Марианских островов; возможно, сказалась близость к Западной Меланезии как источнику этих генов. В период контактов с европейцами остров, как уже отмечалось в главе III, стоял во главе внушительной системы обменных и даннических отношений, охватывавшей значительную часть Каролинских островов. Первых европейских путешественников поразило на Япе многообразие каменной архитектуры, особенно облицованные и вымощенные, иногда двухъярусные, платформы, предназначенные для храмов и мужских домов [255; 959; 82]. Вдоль дорог, ведущих к этим сооружениям, лежали и кое-где лежат до сих пор ряды больших каменных дисков, игравших роль денег. Такие же диски прислонены к фасадам террас. Эти деньги, высекавшиеся из арагонита, добывали на о-вах Палау и перевозили в лодках на Яп. Они применялись, видимо, при покупке наложниц для мужских домов. Неизвестно, почему обитатели Япа предпочитали воплощать свое богатство именно в каменные диски; последние, пожалуй, можно рассматривать как гигантские реплики раковинных кружочков, связки которых играют роль валюты в некоторых районах Западной Океании.

Археологические работы на о-ве Яп проводились в 1956 г. Э. и Д. Гиффорд [518], которые изучили множество каменных монументов, включая шестиугольные платформы для жилищ и конструкции, напоминающие очень широкие латте, но без навертим. Насколько можно судить, все эти сооружения довольно поздние, ранние же фазы истории Япа представлены различными артефактами. В течение I тысячелетия н. э. на острове изготовлялась керамика, подобная марианской неорнаментированной красной керамике фазы латте. Образцы ее были обнаружены вместе с теслами из раковин Tridacna, раковинными браслетами и скребками, а также просверленным костяным диском, возможно предшественником каменных денег. Все раскопанные памятники относятся к двум последним тысячелетиям, но в будущем, возможно, обнаружатся и более ранние.

К 1000 г. н. э. на Япе появилась керамика известного этнографам типа, которую Э. Гиффорд назвал «слоистой посудой», так как она расслаивалась продольно, как сланец. В недавние годы ее производили общинники низшей касты [81]. Эта посуда изготовлялась из неотощенной глины с помощью раковин каури и бамбуковых ножей. Ни лопатки, ни наковальни не использовались, не применялась и спирально-жгутовая техника. Если учесть, что спирально-жгутовая техника на Филиппинах и в Индонезии встречалась редко, ее отсутствие в доисторический период на о-ве Яп и на Марианах приобретает, видимо, особое значение. Изготовление же посуды на о-вах Палау именно таким способом говорит о контактах с Западной Меланезией.

Поздняя слоистая керамика о-ва Яп проще и грубее более ранней неслоистой керамики, родственной марианской. Ее находят вместе с широко распространенными позднемикронезийскими раковинными комплексами, включающими тесла из Tridacna и Hippopus, долота из Terebra, ножи, скребки и дисковидные бусины. Как и на Марианах, на о-ве Яп производились коралловые колотушки для таро, но археологически они не прослежены. Определенный интерес представляют и две другие этнографические черты: керамические светильники и обычай погребения младенцев в двух кувшинах, положенных горлами друг к другу около дома менструаций [81; 83]. Эти черты почти наверняка отражают какие-то влияния островной Юго-Восточной Азии, но остается неясным, когда и откуда именно они сюда проникли.

Итак, по имеющимся сведениям, к началу I тысячелетия н. э. инвентарь, подобный марианскому фазы латте, уже существовал на Япе, хотя камень для архитектурных целей в этих районах использовался по-разному. Вряд ли Яп оставался не заселенным до этого времени, но обсуждать данный вопрос в настоящий момент бесполезно. Следует отметить, что свиней и собак на Япе, видимо, никогда не было, зато кости кур обнаружены уже в самых ранних поселениях.

Острова Палау

Группа Палау, лежащая на юго-западе Микронезии, состоит из многочисленных высоких коралловых островков и атоллов, расположенных к северу и к югу от крупного вулканического острова Бабелтуап. Ко времени прихода европейцев здесь, как и на более восточных островах Каролинской группы, имелось множество матрилинейных вождеств. Географическое положение Палау благоприятствовало в прошлом заходу сюда подгоняемых морскими течениями лодок с о-вов Сулавеси, Хальмахера и Минданао. Возможно, именно оттуда и прибыли первые поселенцы. На юге палауанцы поддерживали оживленные контакты с меланезийцами, особенно с населением Новой Гвинеи и о-вов Адмиралтейства. Об этом говорит не только антропологический тип. но и такие обычаи, как протыкание носа и женская татуировка [1044, с. 472–473; 959]. На о-вах Палау, как и на Марианских островах, к моменту появления европейцев не было свиней и собак[117], но куры были известны. В ходу были стеклянные деньги в виде бусин и обломки браслетов, появившихся, судя по некоторым данным, на центральных островах Филиппинского архипелага во II тысячелетии н. э. [463; 1044, прил. 1]. Высказывалось предположение, что ряд этих стеклянных изделий имеет римские или китайские истоки, но данная точка зрения так и не была подтверждена.

Археологию Палау мы знаем по работам Д. Осборна [1043; 1044], но еще до него здесь работали японские ученые [232]. Д. Осборн провел в 1954 г. разведочные исследования на многих островах; правда, его раскопки были очень ограниченными. По данным раскопа площадью 14 кв. м он попытался создать культурную хронологию для Палау. По мнению Д. Осборна, культурное развитие на Палау началось 4 тыс. лет назад, но его датировки основаны на догадках. Террасы и каменные сооружения он датирует 900—1400 гг. н. э., считая, что к 1600 г. террасы перестали использоваться. Говоря об истории культуры Палау, я буду опираться на данные Д. Осборна, при этом скомпоную их, исходя из несколько иных критериев.

Ко времени появления европейцев палауанцы производили простую посуду спирально-жгутовой техникой, используя в качестве отощителя толченые черепки. Обработка совершалась деревянной лопаткой, неровности иногда заглаживались грибовидным керамическим орудием, но наковальня никогда не использовалась. Д. Осборн нашел на поверхности множество обломков таких тонкостенных сосудов, в основном чаш и кувшинов. За пределами Палау аналогичных изделий нет. Эта керамика, как правило, не орнаментирована, не имеет ангоба, но на отдельных черепках сохранились грубые следы красной краски или ангоба, на некоторых виден прочерченный узор, иногда заполненный гематитом. Датированной эволюционной шкалы для них нет, но Осборн прав, говоря о палауанском керамическом единстве.

Во всех 160 подъемных коллекциях Д. Осборна встречается керамика с примесью толченых черепков. Только в двух случаях (на о-вах Корор и Алуптасиэл) были обнаружены фрагменты иной керамики — с примесью песка, причем некоторые образцы были орнаментированы пунктирным штампом и оттисками плетенки. При изготовлении этой посуды использовалась, по-видимому, наковальня. Несмотря на отсутствие датировок, вполне можно предположить ее филиппинское происхождение, причем сравнительно недавнее, судя по обнаруженным рядом стеклянным деньгам.

Итак, археология не проясняет происхождения палауанцев. Но Д. Осборну удалось обнаружить ряд весьма впечатляющих сооружений, и прежде всего большие террасированные холмы, на срезанной вершине которых устраивались площадки, защитные насыпи на них при необходимости служили оборонительными укреплениями. Ниже располагались земляные террасы, возникавшие в результате удаления бесплодного слоя глины, под которым лежала плодородная почва, пригодная для выращивания таро.

Ширина некоторых террас достигает 100 м, но на них нет никаких приспособлений для обороны. Таких террасированных холмов, имевших и оборонительное, и земледельческое назначение, в Океании больше нет нигде. Террасированные крепости Повой Зеландии создавались иначе.

Другие палауанские памятники — каменные вымостки и платформы для жилищ, сооружения из двух рядов вертикально поставленных глыб с пазами наверху, вроде марианских латте, и несколько крупных каменных антропоморфных скульптур, одна из которых (в Аимеонге на о-ве Бабелтуап) напоминает антропоморфное изображение с о-ва Увеа у северо-западного побережья Новой Британии [1131].

Это — еще один пример сходства Палау с Западной Меланезией. Среди находок на поверхности в древних поселках — нечерешковые каменные тесла, овальные и круглые в сечении, тесла из раковин Terebra и Tridacna, каменные песты, обломки раковинных браслетов и ножи из раковин. Рыболовецкий инвентарь, изготовлявшийся в недавнем прошлом из черепашьих панцирей, по-видимому, не сохранился.

Каролинские острова

Археологическая хронология еще не установлена ни для одного из островов длинной каролинской цепочки. Это может вызвать недоумение, ведь на двух из них, вулканических островах Понапе и Кусаие, имеются остатки монументальных каменных сооружений, самых величественных из сохранившихся в Океании. Руины на Понапе наряду со статуями о-ва Пасхи давали пищу для фантастических домыслов. Еще в 1970 г. С. Моррил попытался связать их с затонувшей тихоокеанской цивилизацией [995]. Он не имел даже представления об основательном описании этих руин, сделанном П. Хамбрухом, поэтому его гипотеза не стоит внимания. Руины Нан-Мадола на о-ве Понапе отнюдь не так загадочны, как утверждают авторы популярных изданий.

Нан-Мадол — это небольшой городок и ритуальный центр; в нем находятся 92 искусственные платформы, возведенные в мелководной лагуне на востоке Понапе. Руины были обнаружены в 1835 г.; в 1857 г. американец Л. Гьюлик отметил, что площадь руин — половина квадратной мили, и приписал устройство этих сооружений предкам современных понапцев [995]. Чуть позже поляк И. Кубари, поселившийся на острове, создал первый план руин [635], на основе которого проводились дальнейшие работы, а точнее, грабеж, связанный с именем бесцеремонного англичанина Ф. Крисчена, побывавшего на острове в 1896 г. [254; 255]. Ф. Крисчен настолько взбудоражил обитателей Иан-Мадола, что лишь по счастливой случайности избежал смерти после того, как изъял содержимое нескольких почитаемых гробниц. Ему, кстати, принадлежит ошибочное заключение о том, что площадь комплекса 11 кв. миль, повторявшееся в литературе вплоть до 1962 г. [150]. На деле руины занимают 70 га (0,7 кв. км, или около 0,3 кв. мили), так что Л. Гьюлик в 1857 г. был близок к истине. Лишь в 1910 г. П. Хамбрух провел весьма тщательное обследование Нан-Мадола [635; 232]. Хотя П. Хамбрух работал только с компасом и рулеткой, в его отчете нет явных ошибок.

Платформы Нан-Мадола, прямоугольные в плане, сложены из кораллового щебня и укреплены опорными стенами и базальтовыми плитами. Для стен использовали либо привезенные из северной части острова продолговатые базальтовые плиты, которые укладывали рядами вдоль и поперек, либо более грубые блоки, промежутки между которыми засыпались щебнем. Верхняя часть большинства платформ представляет собой плоскую площадку. На этих площадках когда-то, видимо, стояли каркасно-столбовые жилища. Во время сильных приливов пространство между платформами затоплялось и городок покрывался сетью каналов, напоминая маленькую Венецию.

Платформы образуют две основные группы: северная под названием Мадол-Пове была жреческим и погребальным центром, а в южной под названием Мадол-Па находились дома знати и ритуальный центр. С одной стороны городок был ограничен побережьем, с других — двумя рядами платформ, служивших волнорезами, между которыми были оставлены проходы для лодок. Один мол имел длину 1400 м, а другой — 500 м. Более короткая северная граница была, очевидно, оставлена открытой. Многие сооружения комплекса остались фактически недостроенными.

Важнейшие платформы, использовавшиеся знатью или предназначенные для церемоний, были обнесены высокими базальтовыми стенами, достигавшими иногда 11 м. Прежде чем перейти к описанию отдельных платформ, надо остановиться вкратце на истории Нан-Мадола, которая отражена в фольклорной традиции.

Считается, что Нан-Мадол возник недавно, об этом говорят незаконченные сооружения. Его начали строить, когда отдельные вождества острова, состоявшие из матрилинейных групп, объединились под эгидой династии Сау Делеур. Через какой-то, видимо небольшой, промежуток времени эта династия была свергнута завоевателями с Кусаие, и на острове образовалось сначала три независимых района, а потом пять. Эту картину и застали европейцы. Окончательно городок был покинут жителями в начале XIX в., возможно, из-за депопуляции вследствие завезенных болезней [451]. История комплекса вряд ли продолжалась более нескольких столетий, но связывать его строительство с европейским влиянием нет оснований.

Описание важнейших сооружений комплекса начнем с юга, где на трапециевидном островке расположена платформа Пан-Кедира — «место объявлений», — огражденная стенами высотой До 5 м, в которых имеется несколько проходов. В центре платформы — трехъярусное возвышение, на котором, возможно, стоял деревянный храм площадью 24×10 м. Вдоль одного края этого возвышения — ряд каменных ступок для приготовления кавы (на о-вах Понапе и Кусаие ее не жевали, как в Полинезии). В трех углах платформы располагались огражденные дворы с площадками для жилищ, в которых, как считается, размещалось семейство Сау Делеура и жил он сам. Здесь же находился небольшой водоем для купания, он был прорыт до поверхности рифа, на котором возведена платформа. Большинство платформ в южной части городка предназначалось, видимо, для домов знати. Одна из них была отведена специально для выращивания жертвенных плодов, а на другой был устроен садок для священных угрей. Последних кормили черепахами, которых разводили в искусственном водоеме в северной части комплекса.

План Нан-Мадола, сделанный П. Хамбрухом. Слева — Мадол-Па, справа — Мадол-Пове. 33 -36 — Пан-Кедира; 113 — Нан-Доувас

Мадол-Пове состоял из многочисленных платформ, на которых, очевидно, находились дома жрецов. С восточной стороны к ним примыкало самое величественное сооружение — могильник знати Нан-Доувас. Не будет преувеличением назвать его замечательнейшим образцом древней каменной архитектуры Океании. Его базальтовый цоколь площадью 60×65 м достигает высоты 1,75 м. С востока возвышается массивная защитная стена толщиной 10,5 м и высотой 4,5 м. Сама платформа окружена стеной высотой до 8,5 м, к которой с внутренней стороны примыкает галерея, где выставлялись трупы перед погребением. На платформе находились три гробницы, сложенные из базальта (северная глубиной 5 м) и внутренний двор, окруженный стеной высотой 4 м. К последней также примыкали галереи, верхний край которых украшал выступающий декоративный карниз. Во внутреннем дворе располагалась еще одна базальтовая гробница площадью 12×8 м и глубиной почти 3 м, раскопанная в 1896 г. Ф. Крисченом. По преданию, эта центральная гробница принадлежала правителям династии Сау Делеур; перечень многочисленных вещей, похищенных отсюда Крисченом [255, с. 89–90], показывает, что вождей пышно провожали в последний путь. Крисчен упоминает о «кварте круглых розовых раковинных бусин … восьмидесяти перламутровых черенках рыболовных крючков … пяти древних паткулах, т. е. раковинных топорах размером от 2,5 футов до 6 дюймов … пяти целых раковинных браслетах с изящным орнаментом … дюжине старых раковинных игл … тридцати или сорока крупных круглых раковинах, просверленных в середине для ношения на груди … фрагментах костей, частях черепов и обломках раковинных браслетов, паре небольших раковинных долот, куске железа вроде наконечника копья» и, видимо, куске обсидиана.

К счастью, говоря о находках, сделанных в Нан-Мадоле, мы можем руководствоваться не только списком Крисчена. П. Хамбрух дал прекрасное иллюстрированное их описание. К перечни? Крисчена можно добавить части раковинных ожерелий, браслеты из раковин Tridacna и Conus, тесла из раковин Tridacna и Terebra и бесчерешковые каменные тесла линзовидного сечения. Несмотря на наличие на Понапе вулканических пород, население этого острова (как и других в группе Каролинских островов) изготовляло орудия из раковин; так же поступали жители о-вов Бука и Новых Гебрид, расположенных южнее. По предположению П. Хамбруха, перламутровые черенки блесен могли служить валютой.

Нан-Доувас. Перекрытие гробницы на северном участке

Изделия из раковин (Нан-Мадол): а — бусины (× 0,8); b — браслет из раковины Tridacna (× 0,4); с — d — части ожерелий из раковин (× 0,8); е — перламутровый стержень от блесны, служивший, возможно, деньгами (× 0,4); f — браслет из раковины Conus (× 0,8) и два обломка ручных браслетов из раковины Tridacna (× 0,4)

Помимо Нан-Мадола на Понапе сохранилось много других образцов доисторического строительства: обнесенные стенами

могильники, платформы жилищ и террасированные поселки, имевшие, возможно, оборонное значение [317]. Но все это не идет ни в какое сравнение с Нан-Мадолом, местом обитания знати, где жило, возможно, до 1000 человек. На островке Леле, что рядом с Кусаие, имеются сходные, но менее величественные сооружения, в частности большая прямоугольная платформа Пот-Фа-лат [255, с. 171], обнесенная стенами высотой до 10 м. По преданию, покоритель династии Сау Делеур, человек по имени Исох Келекел, приплыл со своими людьми с о-ва Кусаие. Ф. Крисчен считал, что Пот-Фалат построили пришельцы с Малаккского полуострова или из Японии, но к этому заявлению нельзя относиться серьезно, учитывая, что Крисчен (вслед за И. Кубари) приписывал строительство Нан-Мадола негритосам. По-моему, нет причин не доверять местным преданиям, в которых ясно говорится, что строителями были микронезийцы — местные житёли, умевшие работать организованно.

Атолл Нукуоро

Атолл Нукуоро — единственный из островов Восточной Микронезии, привлекший внимание современных археологов. Его изучением занималась Дж. Дэвидсон из Оклендского музея США [318; 320; 327]. Хотя атолл ныне населен полинезийцами, он рассматривается в этой главе, потому что археологические находки, сделанные здесь, связаны в основном с микронезийцами.

Нукуоро — небольшой изолированный атолл, лежащий в 200 км к югу от центральной части Каролинской цепи. В 1965 г. Дж. Дэвидсон провела раскопки на территории единственного на островке поселка, где за несколько столетий обитания человека накопился трехметровый культурный слой — необычное археологическое явление для атолла. По радиоуглеродным датировкам, это место было впервые заселено в XIV–XV вв. н. э. и остается населенным поныне. Неизвестно, был ли островок необитаем до 1300 г., но это вполне вероятно.

Чаще всего при раскопках попадались цельные рыболовные крючки без шипов из раковин-жемчужниц. Можно было проследить их постепенные стилистические изменения. Обнаружено также несколько фрагментов перламутровых блесен. Как и следовало ожидать, в рыболовном инвентаре Нукуоро наблюдалось смешение микронезийских и полинезийских черт. Среди украшений встречались раковинные дисковидные бусины, треугольные подвески, браслеты — все скорее микронезийского, чем полинезийского типа. Тесла из раковин Terebra и Tridacna также в основном относятся к микронезийской и северомеланезийской традиции. Несмотря на то что современные обитатели Нукуоро говорят па полинезийском языке, найденный инвентарь полностью соответствует инвентарю других атоллов Каролинской группы. Возможно, первые полинезийские поселенцы заимствовали у соседей-микронезийцев материальную культуру, выработанную за долгие годы приспособления к бедной природной среде.

Изменение формы рыболовных крючков на о-ве Нукуоро с 1300 г. н. э. до настоящего времени

Раскопки на Нукуоро были настолько ограничены, что не дают представления о жизни древнего поселка. Все же две находки проливают свет на хозяйство его обитателей. Это кости собаки (этнографы собак здесь не обнаружили), которые были найдены в нижних слоях, и кости крыс — также из нижних слоев. Крысы относились к микронезийскому виду Rattus rattus mansorius, а не к широко распространенному в Меланезии и Полинезии Rattus exulanus [327]. Культуру атолла Нукуоро нельзя расчленить на микронезийские и полинезийские компоненты.

Как будет показано в главе X, навигационное искусство каролинцев позволяло им поддерживать контакты между всеми островами, входящими в эту цепь. Неудивительно, что на многих островах обнаружен простой ручной ткацкий станок для плетения из волокон банана и фикуса, имеющий, видимо, индонезийское происхождение. Такие станки распространены до Нукуоро, о-вов Санта-Крус и Банкс, а также многих островов Меланезии, населенных полинезийцами [1133].

Некоторые итоги

Многочисленные данные об истории Микронезии, начиная с ее заселения, связанного, возможно, с пришельцами с Филиппин, получены только на юге Марианских островов. Материалы с Япа и Палау говорят о более позднем местном развитии, которое происходило, видимо, в последние 2 тыс. лет. Археологические исследования Восточной Микронезии почти не дополняют общей исторической гипотезы, изложенной в начале главы[118].

Вариативность комплексов артефактов в Микронезии, во всяком случае сохранившихся археологически, невелика. Конечно, типы керамики и рыболовных крючков варьируют, но в целом широкое использование раковин — материала очень неподатливого — ограничивало творчество островитян. Каменные орудия даже на вулканических островах редки. Микронезийские каменные тесла относятся к простому типу бесчерешковых овальных или линзовидного сечения, характерных для Меланезии (типа 2F и 2G, по Р. Даффу). Черешковых и выемчатых орудий нет.

В заключение мы можем выдвинуть следующую гипотезу: культура Восточной Микронезии, по крайней мере частично, обязана своим происхождением культуре лапита. Это объяснило бы многие близкие аналоги с Полинезией, а также различия между Микронезией и Полинезией, которые могли возникнуть за последние 2–3 тыс. лет раздельного развития. Надо учитывать, разумеется, и роль природного фактора, ведь становление типично полинезийской культуры происходило на вулканических островах, а восточномикронезийской — на атоллах. Вот почему каменные орудия и керамика в Восточной Микронезии редки или совсем отсутствуют. Не будет ничего удивительного, если в один прекрасный день керамика лапита обнаружится на о-вах Трук, Понапе или Кусаие.

Глава X. Полинезия в доисторическую эпоху

В главе VIII говорилось, что первые обитатели Полинезии появились на о-вах Тонга в середине II тысячелетия до н. э. Эти люди, несомненно, обладали большими надежными лодками и, очевидно, определенными навигационными навыками. За последующие 2 тыс. лет их потомки заселили остальную Полинезию и обследовали почти каждую пядь суши в огромном треугольнике, вершины которого составляют Гавайи, о-в Пасхи и Новая Зеландия. Начнем с самого популярного, пожалуй, аспекта полинезийской истории.

Лодки и навигация

Балансир, придававший лодке устойчивость, был одним из важнейших изобретений австронезийцев, предшествовавших их расселению по Океании. В островной части Юго-Восточной Азии балансиры помещались по обеим сторонам корпуса лодки, в Океании же почти повсюду использовался один балансир, который крепился с наветренной стороны. Такой балансир более надежен в бурном море, чем двойной. Лодки с одним балансиром не были в ходу там, где острова расположены близко друг к другу — на архипелагах островной Юго-Восточной Азии, за исключением Андаманских и Никобарских островов и небольших индонезийских островов Ниас и Ментавай. Быстроходные и маневренные лодки — достижение самих океанийцев, которые были превосходными мореходами.

Из обширного свода, созданного Э. Хэддоном и Дж. Хорнеллом [632; 357; 881; 358], можно узнать все об изготовлении лодок в Океании в ранний период контактов с европейцами. Повсюду в Океании, за исключением отдельных периферийных островов Полинезии, таких, как Мангарева и Чатем, встречались лодки с одним балансиром, выдолбленные или с обшитым корпусом. Микронезийцы сделали из лодок этого типа самые совершенные в Океании суда. Высокий асимметричный клиновидный корпус ослаблял дрейф в подветренную сторону. Треугольный парус наклоняли то в одну сторону лодки, то в другую в зависимости от курса. У этих микронезийских лодок нос не отличался от кормы. Суда можно было направить вперед или назад, повернув парус вокруг центральной мачты. В середине лодки и у подветренного борта были места для пассажиров и груза. По скорости и маневренности микронезийские лодки не имели себе равных [881, гл. 10; 86]. Разновидности лодок этого типа использовались также на о-вах Санта-Крус в Меланезии, а океанийский треугольный парус, изобретенный, видимо, в Микронезии, крепили на двойных лодках фиджийцы и новокаледонцы, а также маилу, обитавшие на юго-восточном побережье Новой Гвинеи.

По всем этнографическим параметрам в Меланезии весьма сложная картина. В ряде западных районов, включая п-ов Кейп-Йорк в Австралии, встречаются лодки с двумя балансирами индонезийского типа. Население Соломоновых островов специализировалось на изготовлении дощатых лодок без балансиров, также происходивших, возможно, из восточной части Индонезии. Жители всех других островов пользовались исключительно лодками с одним балансиром, кое-где на западе с квадратными парусами. Вообще, в Меланезии наблюдалась значительная вариативность. Так, на Новых Гебридах встречались простые лодки-долбленки, иногда с насадками на бортах, а на северо-востоке Новой Гвинеи были распространены простые долбленки, часто даже без парусов. Зато на таком изолированном острове, как Новая Каледония, имелись настоящие двойные лодки с одинаковыми концами (т. е. корма и нос не различались) и океанийскими треугольными парусами. Мореходы Западной Меланезии, промышлявшие обменом, совершали свои плавания на замечательных парусных судах. Самыми лучшими в Меланезии были фиджийские друа, соединявшие качества микронезийских лодок с балансиром и значительно превосходившие их по размерам двойных полинезийских лодок. Друа были двойными, но состояли из неодинаковых корпусов: наветренный был короче подветренного. Треугольный океанийский парус позволял идти вперед или назад не разворачиваясь, обеспечивая характерную для микронезийских лодок маневренность; правда, асимметричные в сечении корпусы лодок, типичные для Микронезии, не распространились далее о-вов Тувалу. В начале XIX в. фиджийские лодки могли перевозить до 200 человек. В период первых контактов с европейцами они быстро вытеснили обычные в прошлом двойные полинезийские лодки Тонга и Самоа.

Фиджийская друа

В Полинезии лодками с одним балансиром пользовались почти повсеместно, только на о-ве Мангарева европейцы застали бревенчатые плоты (с парусами), а у мориори на о-вах Чатем — плоскодонки из связок льна или папоротника. На Новой Зеландии ко времени, когда туда прибыл Дж. Кук, лодки с балансиром и двойные лодки были вытеснены простыми долбленками. Огромные однокорпусные военные лодки, которыми славились маори, имели высокие насады на бортах, искусно украшенные резьбой нос и корму.

Вместе с тем во многих районах отличительным признаком полинезийских мореходов были двойные лодки с равновеликими корпусами, симметричными в сечении. Видимо, самыми известными из судов такого типа были огромные военные лодки и парусные лодки с о-вов Общества, достигавшие в длину 30 м и имевшие резную корму до 8 и более метров в высоту. В одной такой лодке помещались 114 гребцов. Дж. Банкс описывает двойную лодку, которую он увидел на Таити, возможно, фиджийского типа с неравными корпусами: один — длиной 15,5, другой — 10 м [75, с. 319]. По-видимому, этот пример уникален для Восточной Полинезии. В 1774 г. Дж. Кук видел флот, состоявший из 160 двойных гребных военных лодок и сопровождавших их 170 небольших грузовых парусных лодок. Всего, по его подсчету, на них находилось 7760 человек. Этот флот готовился к нападению на о-в Муреа. Обитатели о-вов Общества разработали искусство войны на море. Лодки воюющих сторон подходили вплотную друг к другу, и воины по двое или по четверо сражались на высоких помостах, причем выбывавших бойцов постоянно заменяли новые. Эти помосты устраивались специально для воинов, подымались на них также, вероятно, вожди и жрецы: гребцы же в бою не участвовали. Именно так бораборцы победили жителей о-ва Раиатеа. Были еще особые лодки для пере, — возки мертвых и для перевозки переносных балочных платформ марае. Флот таитян произвёл глубокое впечатление на Дж. Кука, хотя увидеть его в бою капитану так и не удалось.

У полинезийских двойных лодок обычно имелись четко выраженные нос и корма, курс судна изменяли поворотом руля. В Полинезии только на лодках туамотуанцев не различались нос и корма и использовался треугольный океанийский парус. Возможно, строительство таких лодок — местная традиция, а не привнесенная из Микронезии или Меланезии. На Тонга и Самоа лодки, имевшие нос и корму, ходили под треугольным парусом

более архаичного типа; вообще же полинезийцы применяли менее эффективный неподвижный парус и вертикальную мачту. Если лодки микронезийцев были самыми маневренными, то лодки полинезийцев, безусловно, самыми крупными: они могли

перевозить большие группы людей на очень значительные расстояния. Как это происходило? Ни один аспект полинезийской истории не порождал столько ожесточенных споров.

Итак, приступим к рассмотрению этого вопроса. Первые ценные сообщения о полинезийском мореходстве появились только в конце XVIII в. Наиболее лестное из них принадлежит Андиа-и-Вареле, испанцу, побывавшему на Таити в 1774–1775 г. Вареле удалось побеседовать с одним таитянским мореплавателем, сопровождавшим его по пути в Лиму, и он узнал, что таитяне ориентировались по солнцу, а перед тем как отправиться в плавание, тщательно наблюдали за направлением ветра и волн. Сообщения Варелы касаются только морских переходов по известным маршрутам (а не путешествий в неведомые края). Вот что пишет Варела: «Он (т. е. мореход) выходит из гавани, обладая запасом знаний об условиях плавания; он ведет судно в соответствии с собственными расчетами, учитывая состояние моря и направление ветра и делая все, чтобы не сбиться с курса. В облачный день ему труднее установить стороны света (по солнцу). Если и ночь окажется облачной, он определяет курс по тем же признакам. Так как ветер меняет направление чаще, чем волны, мореход наблюдает за его изменениями с помощью вымпелов из перьев и пальмовой коры и управляет парусом, держа курс в соответствии с данными, полученными при наблюдении за морем. В ясную ночь он правит судном по звездам, и это для него гораздо проще, так как благодаря многочисленности звезд он определяет по ним местоположение не только нужных островов, но и бухт этих островов, куда он может прямо направить лодку, ориентируясь на звезду, которая поднимается или заходит над бухтой. И приводит судно туда так же точно, как самый искусный штурман цивилизованных народов» [286, т. 2, с. 285–286].

Эти приемы использовались при плавании с Таити на Раиатеа (200 км) и на более отдаленные острова, названий которых Варела не знал. Речь, разумеется, идет об известных маршрутах между островами, поддерживавшими постоянные контакты. Из описания Варелы нельзя заключить, что таитяне совершали дальние исследовательские плавания, во время которых они всегда могли определить свое местоположение. Этого не утверждает ни один из ранних европейских путешественников, в том числе и Дж. Кук, который во время своего третьего плавания (1776–1780) менее лестно, чем Варела, отзывался о полинезийском мореходстве. В 1777 г. Кук побывал на о-вах Тонга. «Местные лодки, — писал он, — могли делать семь узлов или миль в час… Во время плаваний днем тонганцы определяют путь по солнцу, а ночью — по звездам; когда же их не видно, ориентируются по тому, откуда дует ветер или набегают на лодку волны. Если же небо затмится, а ветер и волны изменят направление… люди теряются, не могут найти порт назначения и часто пропадают без вести» [76, ч. 1, с. 164].

Незадолго до того, как Дж. Кук сделал это наблюдение, он побывал на о-ве Атиу (о-ва Кука) и обнаружил там пятерых таитян, оставшихся в живых после подобного путешествия, во время которого 15 человек погибли. «Этот случай, — замечает он, — показывает, как происходило заселение островов в этом море, в особенности тех, которые лежат далеко от материка и друг от друга» [76, ч. 1, с. 87].

И Вареле, и Куку удалось побеседовать с опытными полинезийскими мореходами (Тупаиа, мореплаватель с о-ва Раиатеа, сопровождал Кука во время его первого плавания); в их сообщениях совершенно ясно говорится о приемах плавания по морю и о трудностях, с которыми они сталкивались. Этим путешественникам удалось также собрать ценные сведения о географических познаниях обитателей о-вов Общества. В 1769 г. Кук записал со слов Тупаиа названия 130 островов, 74 из которых он нанес на карту. Теперь определены 45 из них [340; 885]. По мнению Дж. Льюзвейта, Тупаиа знал названия большинства полинезийских островов до Фиджи на западе, ему не были известны только Новая Зеландия, Гавайи, Мангарева и о-в Пасхи. Остается, правда, неясным, как он приобрел эти знания, ведь нет данных о том, что таитяне в период контактов с европейцами плавали за пределы о-вов Общества и северо-северо-западнойчасти о-вов Туамоту. В 1797 г. они говорили миссионерам, что не способны плавать дальше о-вов Раиатеа и Хуахине [1462, с. 203]. Следовательно, большая часть этой. информации отражала народную память и сведения о случайных дрейфовых плаваниях.

В 1772 г. таитяне сообщили испанцу Бенечеа [286, т. 1, с. 306] названия 16 островов, и в этом списке значился по крайней мере один из островов, расположенных в южной части о-вов Кука (Атиу). Миссионер Дж. Уильямс, первым из европейцев прибывший на о-в Раротонга, утверждал, что население южной части о-вов Кука и о-вов Общества знало о существовании друг друга [1458, с. 88]. Но как только на острова ступила нога первого европейца, местная культура стала видоизменяться. Полинезийцы быстро переняли географические познания европейцев и без труда включили их в свою традицию. В 1774–1775 гг., через два года после посещения Таити Бенечеа, другой испанец [286, т. 2, с. 187–194] вновь записал на Таити названия островов. Его список включал уже о-ва Общества, многие из о-вов Туамоту, некоторые из южных островов Кука, о-вов Тубуаи, а также местность под названием Понаму — это может быть только о-в Южный в Новой Зеландии, о котором в 1769 г. Дж. Куку рассказывали как о «крае нефрита» (Те Вахи Поунаму). Таитяне могли узнать это название только от Кука или его людей.

Что же касается межостровных плаваний во время появления европейцев, то есть надежные данные о частых контактах между обитателями о-вов Общества и Туамоту, а также Тонга, Самоа и Фиджи и, возможно, о-вов Тувалу и Ротума [886; 1213, с. 32]. Все другие группы островитян были, видимо, изолированными, особенно новозеландцы, гавайцы и рапануйцы. Иначе говоря, к моменту появление европейцев ни полинезийцы, ни другие народы Океании не совершали длительных исследовательских плаваний. Но что можно сказать о более отдаленном прошлом, когда острова заселялись впервые?

Проблема осложняется отчасти тем, что многие авторы не желали поверить сообщениям Кука и Варелы. В конце XIX в. исследование Полинезии вступило в «романтическую фазу», стали часто появляться, в особенности на страницах «Журнала Полинезийского общества», издававшегося тогда С. Перси Смитом, рассказы о грандиозных путешествиях из одного конца Океании в другой. В 1898–1899 гг. вышла в свет книга Смита «Гаваики: откуда пришли маори» [1287], и с тех пор исследовательские плавания из Индонезии на Гавайи и в Восточную Полинезию стали рассматриваться как очевидный факт. В 1923 г. Э. Бест с романтическим пылом писал: «Смотрите, в течение скольких веков азиат плавал у берегов своего континента, прежде чем обрел мужество предпринять шестимесячное путешествие через Индийский океан при попутном ветре; карфагенянин осторожно продвигался вдоль западноафриканского побережья, привязывая свою лодку на ночь к дереву, чтобы ее не унесло, пока он спит, европеец терял покой, когда исчезала прибрежная линия, а Колумб на ощупь пробирался через Западный океан со своей полусвихнувшейся командой, молившей бога спасти их — не дать свалиться за край Земли; полинезийский же мореплаватель, нагой дикарь, не знавший ни кораблей, ни металлов, выдалбливал заостренным камнем длинную лодку из бревна, привязывал по бортам ее несколько досок, брал жену, детей, несколько кокосовых орехов и домашнюю свинью и пускался в путь по огромному океану, чтобы заселить одинокий остров, лежащий за две тысячи миль» [110, с. 8].

В атмосфере, созданной Смитом и Бестом, очень далекие двусторонние морские плавания казались вполне возможными, хотя многие ученые и даже сам Бест понимали важность случайных дрейфов. В 1934 г. Р. Диксон пришел в восторг, установив 2000-мильный предел полинезийских странствований без остановок. Но стрелку уже качнуло назад — к здравому смыслу, к точке зрения, высказанной Куком и Варелой. В 1924 г. Дж. Боллонс, опытный морской капитан, писал: «Достойно изумления, как смело сухопутный европеец отправлял полинезийцев в представлявшийся тогда бескрайним океан, описывал плавания, мореходные качества лодок, перевозимый груз, способ дрейфования в плохую погоду и управление лодкой по звездам и солнцу. Все это кажется простым, когда живешь на берегу» [138].

Смит и Бест и другие авторы слишком буквально воспринимали полинезийский фольклор, не учитывая, что многие его образцы были собраны через сто лет после начала контактов с европейцами. Полинезийский фольклор — не сводка достоверных сообщений очевидцев. Но исследователи начали осознавать это лишь после 30-х годов XX в. К 50-м годам явственно обозначился перелом. Его ознаменовала опубликованная в. окончательном варианте в 1963 г. полемическая работа Э. Шарпа [1213]. В первом издании этой книги [1209] Э. Шарп особенно подчеркивал случайные, а не целенаправленные плавания, за что подвергся критике со стороны Дж. Парсонсона [1063], стоявшего на традиционалистской точке зрения.

По мысли Шарпа, Полинезия заселялась в основном путем безвозвратных плаваний, т. е. мореходами, не способными определить пройденный путь и вернуться назад даже при желании. Намеренно или нет пускались они в путь, не имеет большого значения. Изгнанники, мореплаватели, вынужденные дрейфовать, или добровольные эмигранты — все они могли совершать плавания в одном направлении. Двусторонние плавания происходили, конечно, между близлежащими островами, но надежные сведения о плаваниях между островами, отстоящими друг от друга на расстоянии 150 км и более, получены, как говорилось выше, в районе о-вов Общества и Туамоту и Западной Полинезии. Жители Гавайских островов, о-ва Пасхи и Новой Зеландии, Маркизских островов, большинства о-вов Кука и многих других не поддерживали постоянных внешних связей. Между ними могли происходить лишь плавания в одном направлении. Главные аргументы Э. Шарпа заключались в том, что полинезийцы не умели определять долготу и высчитывать смещения, порожденные подводными течениями, скорость которых достигала 40 км в день, или ветрами. Иными словами, ни один полинезиец не мог бы определить своего местоположения в море после нескольких дней плавания в незнакомых водах.

В 1968 г. взгляды Э. Шарпа нашли поддержку Ч. Акерблома, который показал, что вычисление долготы и смещения от ветра и течений было непосильной задачей для полинезийцев, более того, им скорее всего был неведом и способ определения широты по звездам (супруги Г. и Г. Булинье привели контраргументы в пользу умения полинезийцев определять широту по звездам [145]). Представления о путешествиях на большие расстояния с возвращением назад, когда вслед за мореходами, прокладывавшими новые пути, плыли нагруженные всем необходимым лодки переселенцев, явно не выдерживают никакой критики, о какой бы части первобытной Океании ни шла речь; археологические факты, накопленные за последние 20 лет, не позволяют пересмотреть вывод Ч. Акерблома.

Но это еще не все. Многие особенности плаваний океанийцев убеждают, что их мореходное искусство достигло высокого уровня и что они были бесстрашными людьми. Это искусство основывалось на знаниях, полученных скорее эмпирическим, чем эвристическим путем. Можно утверждать, что заселение Полинезии не было связано с экипажами случайно занесенных сюда лодок. В Полинезии течения, проходящие к северу и югу от экватора, движутся с востока на запад со скоростью до 40 км в день, а течение, идущее в обратном направлении, существует только в узкой полосе между 4° и 10° с. ш. [1414]. Пассаты дуют также с востока на запад, и только летом их иногда сменяют прерывистые западные ветры. Естественно, что большинство плаваний, зафиксированных в Полинезии, имело направление с востока на запад [340], хотя в Микронезии обычны дрейфы с запада на восток, поскольку Каролинские острова расположены как раз на широте встречного течения, идущего с запада на восток [1132]. Следовательно, чтобы попасть из Меланезии в Полинезию, надо было идти против течения.

Насколько это было трудно, показал проведенный недавно анализ при помощи ЭВМ [877; 95]; были обобщены данные, о более 100 тыс. вероятных дрейфов с учетом предоставленных Метеорологической службой Великобритании сведений о ветрах и течениях на всем протяжении от Меланезии до американского побережья. Допускалось, что дрейфы начинались с отдельных островов в пределах этого района (в основном в Полинезии), успешными считались те, которые приносили лодку на другой остров за достаточно короткое время. Результаты этого подсчета показали, как и ожидалось, что наилучшим образом заканчивались дрейфы в западном направлении, в частности с Тонга на Фиджи, с Самоа на о-ва Тувалу, с севера о-вов Кука на Токелау, с Питкэрна на о-в Мангарева и в восточную часть Туамоту, с Рапа на Тубуаи и на юг о-вов Кука. Вероятность таких дрейфов составляла более 20 %, многие другие, вероятность которых была выше 10 %, имели в целом западное направление, отклоняясь к северу и к югу. Некоторые из населенных полинезийцами островов Северной Меланезии также благоприятно расположены для дрейфов из Западной Полинезии.

Уже много лет назад Т. Хейердал показал, что дрейфовые плавания в Полинезию осуществимы именно с востока. Но достижения современной науки позволяют говорить о том, что заселение Полинезии наверняка происходило не с востока, и течения, идущие от Перу к Полинезии, в действительности оставляют мало надежды на успешный дрейф, если он не начат в 500 км;от побережья. Последнее обстоятельство было выявлено в результате анализа, проведенного при помощи ЭВМ [877, с. 47]. Были обнаружены и другие очень важные моменты, а именно что дрейфовать в «полинезийский треугольник» с какого-нибудь лежащего вне его острова почти невозможно, а внутри его морские переселения, которые, как теперь установлено, совершались полинезийцами (с Фиджи на Тонга, с Самоа на о-ва Общества и Маркизские, с островов Центральной Полинезии на Гавайи, о-в Пасхи и Новую Зеландию), не могли происходить путем дрейфов. Статистические данные свидетельствуют о том, что первопоселенцами на этих островах были мореходы-разведчики, сознательно державшие направление под углом 90° к ветру. Многие из этих плаваний были, видимо, однонаправленными, хотя, если лодки шли вперед против ветра, им теоретически было бы гораздо проще вернуться домой по ветру, поэтому отрицать возможность двусторонних разведочных плаваний на короткие расстояния не следует.

Мы, разумеется, никогда в точности не узнаем, как заселялись отдельные острова Полинезии. Но несомненно, что, как только люди обнаружили, что в регионе есть острова, лежащие недалеко друг от друга, начались плавания туда и обратно, при этом мотивы были самыми разными. Контактные зоны Океании описаны Д. Льюисом, выявившим несколько таких больших зон в Микронезии, Западной Полинезии и районе о-вов Общества — Туамоту, и гораздо более мелких в других областях [881, карта 2]. Некоторые меланезийцы, особенно папуасоязычное население юго-восточных окраин и обитатели о-вов Санта-Крус, были искусными мореходами, хотя обычно они плавали в пределах, обусловленных потребностями местного обмена. В Полинезии межостровной обмен имел меньшее значение, чем в Микронезии, и здесь дальние плавания предпринимались ради завоеваний, престижа, а также в целях использования природных ресурсов необитаемых атоллов и песчаных отмелей [340]. Те же мотивы характерны и для Микронезии, где на Каролинских островах находился крупный контактный ареал с центром на о-ве Яп.

Именно из Микронезии получены наиболее подробные сведения о том, как совершались плавания в оба конца между известными пунктами. В доисторическую эпоху каролинцы были, очевидно, способны плавать с центральных островов на Марианские острова, покрывая расстояние до 700 км, и возвращаться назад. Недавно Т. Глэдвин и Д. Льюис детально изучили микронезийскую технику мореходства, особенно на центральных островах Каролин [526; 881]. В наше время каролинские капитаны обучаются в специальных мореходных школах, где получают практические знания и навыки, позволяющие им совершать плавания на другие острова. Конечно, эти острова уже известны по предшествующим плаваниям, и теперь плавания предпринимаются не только с целью открытия новых островов, хотя в прошлом знания и навыки могли приобретаться именно для этого. Каролинские мореходы отправлялись в путь в определенный сезон и прокладывали курс по звездам, по природным и искусственным ориентирам на родных островах [717; 1458, с. 97]. В море они тщательно наблюдали за направлением волн и характером пересечения течений (особенно у Маршалловых островов), восходом и закатом солнца, запоминали расположение рифов, направление полета птиц в сумерках, учитывали характер облачности и различные другие природные явления. Но, как заметил Т. Глэдвин, объем теоретических знаний каролинцев был ограничен лишь районом Каролинских островов. То же можно сказать и о мореходах Маршалловых островов. Другими словами, в географически ограниченных пределах мореходная техника работала превосходно. Некоторые из приемов были известны, надо думать, еще мореплавателям культуры лапита, которые во II тысячелетии до н. э. проникли через Меланезию в Западную Полинезию. Но было бы, конечно, слишком смелым предполагать, что этих приемов и знаний хватало для безостановочного плавания из одного конца Океании в другой и обратно. Зоны постоянных контактов, видимо, мало изменились со времен лапита.

Стремление осваивать новые острова в разные времена то разрасталось, то ослабевало; ко времени прихода европейцев оно, видимо, почти замерло. Судя по полинезийскому фольклору, многие разведочные плавания и переселения происходили в конце I — начале II тысячелетия н. э., как будет показано ниже, для таких районов, как Гавайи, Новая Зеландия и о-ва Кука; это подтверждается археологически. Уже после того как глава была сдана в издательство, с о-ва Мауи (Гавайские острова) на Таити отправилась двойная двухмачтовая лодка под названием «Хокулеа». Общие размеры ее —18×4,5 м, ширина каждого корпуса — 1 м, глубина — 1,5 м, палуба — 3 X 2,5 м, водоизмещение — более 11,3 т. Корпусы были сделаны из современных материалов, а оснастка и паруса — из каната и циновок. Экипаж состоял из 15 человек. Груз — местные продукты питания и домашние животные: собака, свинья, две курицы и традиционные растения для посадки. Все, кроме таро, было доставлено на Таити в удовлетворительном состоянии. Курс лежал частично против ветра, но через 35 дней, покрыв расстояние в 5000 км, лодка успешно причалила к берегам Таити. Хотя результаты плавания еще не получили детальной оценки (это было двустороннее плавание: лодка отправилась назад на Гавайские острова), совершенно ясно, что плавание «Хокулеа» сделало весомый вклад в изучение полинезийского мореходства.

Откуда пришли полинезийцы?

Полинезийцы, заброшенные в неведомые края, дали пищу для непомерно разросшихся теоретизирований об их происхождении. На протяжении двухсот с лишним лет выдвигались многочисленные, путаные, противоречивые теории самого различного уровня — от научных до шарлатанских и даже безумных. Так как большинство этих теорий было недавно рассмотрено Э. Хауэрдом [749], я не стану утомлять читателя излишними подробностями, а остановлюсь на некоторых интересных моментах и одном поучительном выводе. Последний заключается в том, что, пока в 50-е годы (с некоторым запозданием) не приступили к делу археологи, решение вопроса о происхождении полинезийцев не сдвинулось с мертвой точки. Более чем столетниё споры, основанные на ошибочных представлениях и случайных, поверхностных этнографических сведениях, привели к нулевому, в сущности, результату. Когда в 1947 г. на сцене появился «Кон-Тики», положение в полинезийской этнологии было гораздо более запутанным, чем в 1847 г.

В конце XVIII столетия — в золотом веке полинезийских исследований — преобладало мнение, что полинезийцы пришли с запада и были родственны народам Микронезии, Индонезии, Филиппин и Мадагаскара, т. е. тем народам, которых мы теперь объединяем как носителей австронезийских языков [75, ч. 1, с. 372; ч. 2, с. 37; 286, ч. 2, с. 256–257; 1462]. Серьезных отступлений от этой точки зрения за долгие годы было немного, и не случайно в конце концов она оказалась правильной. У первых исследователей не было предубеждений, и они имели счастье видеть Южные моря во всей их первозданности до губительного воздействия колониализма.

Миссионеры в начале XIX в. в целом были согласны с путешественниками, но они. высказали ряд ошибочных положений; эти ошибки, вроде бы незначительные, сбили с толку позднейших исследователей. Дж. Уильямс допускал юго-восточноазиатское происхождение полинезийцев, но считал, что надо учитывать и некоторое индийское влияние, хотя и не объяснял, имеет он в виду саму Индию или Индонезию [1458, гл. 29]. У. Эллис, допуская, что и полинезийцы, и американские индейцы пришли из Азии, полагал, что первые пересекли Берингов пролив, а затем благодаря благоприятным ветрам и течениям отправились назад от берегов Америки и заселили Полинезию через Гавайи. Подчеркивая трудности плаваний в Тропической Полинезии с запада на восток, У. Эллис предвосхитил некоторые теории Т. Хейердала.

В идеях, опубликованных до 1850 г., можно обнаружить истоки почти всех хорошо известных теорий последующих лет. В 1837 г. появилась, как уже говорилось, даже теория о затонувшем континенте [749, с. 49], но, на мой взгляд, этот год был более замечателен тем, что в состав американской научной экспедиции, работавшей весьма систематически в Полинезии в 1838–1842 гг., был включен двадцатилетний Г. Хейл. Отчет Хейла, опубликованный в 1846 г. [634], является одним из высших достижений океанистики XIX в.

Исходя из лингвистических данных, Г. Хейл поместил полинезийскую прародину на Молукках, в частности на о-ве Буру. Отсюда полинезийцы заселили Фиджи, а с Фиджи меланезийцы вытеснили их на Самоа и Тонга. Около 3 тыс. лет назад люди двинулись с о-вов Самоа на Новую Зеландию и о-ва Общества. Чуть позже произошло переселение с Тонга на Маркизские острова, а еще примерно 1500 лет назад маркизцы заселили Гавайи. На о-в Раротонга люди пришли с Самоа и о-вов Общества, на о-ва Мангарева и Рапа — с о-ва Раротонга. Г. Хейл согласился с позднейшим мнением Кука о том, что острова Южных морей заселялись в результате дрейфовых плаваний, но подчеркнул значение периодических западных ветров, чего не сделал У. Эллис. Конечно, сейчас ясно, что некоторые предположения Хейла о миграциях были ошибочными, а некоторые традиционные датировки неверными. Но как системная реконструкция его работа превосходит труды многих последующих исследователей.

Во второй половине XIX в. изучение происхождения полинезийцев велось замедленными темпами. В печати появлялись разные точки зрения, включая и такую, которая выводила полинезийцев из общества, якобы развившегося на Новой Зеландии [749, с. 53–54]. Постепенно ученые стали все больше внимания уделять преданиям самих полинезийцев. В конце XIX в. было общепризнанным, что полинезийцы — вымирающая раса. И это неудивительно, так как их число резко сократилось после прихода европейцев. На этом фоне возник болезненный романтизм, соседствующий с существенными разногласиями среди ученых.

Несомненно, что ко времени появления европейцев полинезийцы еще хранили предания о своем происхождении. Но, к сожалению, никто их систематически не записывал — путешественники приезжали ненадолго и полинезийских языков не знали. Когда в середине XIX в. начался серьезный сбор фольклора, в нем уже было множество позднейших наслоений, причем не только мотивы из Библии [57], но и сведения, полученные от самих полинезийцев, которые в это время совершали дальние плавания. Достаточно просмотреть журналы Дж. Кука, чтобы убедиться, как радостно встречали в 1769 г. на Новой Зеландии Тупаиа с о-ва Раиатеа, который умел рассказывать о своих путешествиях. Об одном случае такого наслоения уже говорилось выше. В первые годы после появления европейцев новые географические названия среди полинезийцев распространялись подобно пожару. Дело в том, что задолго до 1800 г. полинезийцы стали служить матросами на европейских кораблях, а отдельные европейцы селились на побережье островов. Лавина новых сведений существенно изменила не только географические представления, но и весь строй полинезийских преданий. Когда в конце XIX в. началось серьезное изучение полинезийского фольклора, сами полинезийцы уже не знали, что в нем было доевропейского, а что нет. Гавайское общество, которое описывал У. Эллис в 1830 г., ушло от доисторических предков гораздо дальше, чем представлял исследователь [795].

Фольклор полинезийцев — слишком обширная тема, чтобы всесторонне представить ее в книге, посвященной в первую очередь археологии (о фольклоре и генеалогиях см. подробно [164; 1335; 907; 1099; 1145; 1149; 1339; 57; 98]). Чтобы не прослыть безнадежным пессимистом, замечу, что многие предания, особенно содержащие генеалогические сведения, могут иметь значительную историческую ценность. Примеры, подтвержденные археологическим материалом, будут приведены ниже. Я убежден, что фольклор вообще нельзя считать правдивым или лживым, сама его природа и общественные функции таковы, что он никогда не давал правдоподобного представления о полинезийской доистории, не стоит этого ожидать и в дальнейшем. Интересные случаи преувеличения выявил Дж. Стер [1334], изучивший устные предания на о-вах Самоа и Раротонга.

Особого внимания заслуживают работы двух серьезных фольклористов — С. Перси Смита и А. Форнандера, работавших в последней четверти XIX в. Форнандер считал полинезийцев белыми кавказоидами (ариями, по терминологии того времени), на которых большое влияние оказала месопотамская цивилизация и которые в Южной Индии смешались с дравидами [466]. Они двинулись в Индонезию, но были вытеснены оттуда с наступлением индийской цивилизации в I–II вв. н. э. Тогда они переселились на Фиджи и в Полинезию, где к 600 г. н. э. обжили Гавайи и другие острова. Некритическое в целом использование топонимов и полинезийский фольклор, искаженный влиянием библейского учения (о чем Форнандеру было неизвестно), увлекли его далеко в сторону от здравой основы, заложенной Г. Хейлом.

Как уже говорилось, С. Перси Смит впервые опубликовал «Гаваики» в 1895–1896 гг., но и позже несколько раз повторял свои идеи [1287; 1289]. Он ближе, чем А. Форнандер, подошел к истине, используя в основном фольклор о-ва Раротонга (Форнандер большую часть информации собрал на Гавайях). Перси Смит возводил полинезийцев к кавказоидному населению Индии, которое переместилось в Индонезию около 400 г. до н. э. Приблизительно в 50 г. н. э. полинезийский легендарный герой Мауи отправился изучать Полинезию, а около 450 г. н. э. через Фиджи были заселены о-ва Тонга и Самоа. Позднее другая волна полинезийцев (Перси Смит назвал их маори-раротонганцы) отправилась с Фиджи через Самоа и в 650–900 гг. заселила остальную Полинезию. Эта вторая волна принесла с собой рабов-негроидов из Индонезии и Меланезии, которых Перси Смит отождествил с манахуне Таити и Гавайев. И Перси Смит, и Форнандер указывали еще на один этап активного мореходства, уже внутри Полинезии, — XIII–XIV вв. Это, видимо, соответствует действительности, судя по фольклорным и археологическим данным, полученным в Центральной Полинезии. В самом деле, используя данные генеалогии для хронологических подсчетов, Смит представил историю Центральной и Восточной Полинезии приблизительно так, как она пишется в свете современных знаний, хотя и отстаивал миф о предках-кавказоидах из Индии (идею о месопотамском и индийском происхождении полинезийцев разделял также Э. Бест [111]).

На мой взгляд, Хейл и Перси Смит внесли наибольший вклад в изучение Полинезии в XIX в., хотя я и подверг последнего некоторой критике в разделе о морских плаваниях. Перси Смит и его предшественники, видимо, не расходились в том, что Полинезия была заселена одной группой народов, а именно полинезийцами, хотя Перси Смит и предпринял попытку расчленить их на два потока. Однако в первой половине XX в. многие его последователи своими теориями этнических и расовых волн внесли в изучение полинезийской истории хаос.

Началось это в 1895 г., когда, основываясь на лингвистических данных, Дж. Фрэзер предположил, что впервые Полинезию заселили две черные расы из Индии, а позже также из Индии пришли кавказоидные полинезийцы [483]. С первыми Фрэзер связывал возведение каменных сооружений на о-вах Понапе и Пасхи на том основании, что «повсюду — в Индии, Вавилонии, Египте — черные расы проявляли любовь к гигантской архитектуре». Такие теории не были необычными для того времени, но на смену им пришли еще более нелепые. В 1907 г. Дж. Макмиллан Браун выдвинул одну из самых странных теорий, основанную на домыслах, предубеждениях, путаных рассуждениях и ошибках [158; 159; 160]. Он был уверен, что Полинезию первоначально заселили кавказоидные народы, говорившие на архаических арийских языках и пришедшие в ледниковый период из Японии на о-в Пасхи по сухопутной перемычке. Затем до VI в. до н. э. из Северной Азии в Полинезию приплыли кавказоиды, строители мегалитов, не взявшие с собой женщин и не знавшие керамики. Наконец, еще позже из Индонезии прибыли новые кавказоиды, знавшие земледелие.

В 1924 г. Дж. Макмиллан Браун развил свою теорию в совсем уж абсурдном сочинении об о-ве Пасхи. Этот остров, писал он, некогда служил местом погребения великих вождей полинезийской империи, располагавшейся на материке, который впоследствии затонул. Эти удивительные полинезийцы, помимо всего прочего, создали большую часть доисторической американской цивилизации. В 1927 г. Дж. Макмиллан Браун выпустил третью работу в двух томах, где развивал свою теорию о затонувшем материке и описывал, как полинезийцы после погружения материка в море нашли прибежище среди дикарей Меланезии и Индонезии. Работы Макмиллана Брауна сейчас вызывают бесконечное изумление и крайнее замешательство.

К счастью, по вполне очевидным причинам никто не принимал Макмиллана Брауна всерьез. В 1911 и 1912 гг. У. Черчилль на основании лингвистического анализа отверг гипотезы об индоевропейском (арийском) и семитском происхождении полинезийцев [256; 256а]. Он ограничился выведением полинезийцев из Индонезии, откуда они двигались двумя потоками. Первый (протосамоанский), состоявший из двух отдельных миграций, продвинулся около 2 тыс. лет назад через Меланезию, причем мигранты заселили практически всю Полинезию, а второй (тонгафити), пройдя предположительно через Микронезию, наложился на предшествующий (протосамоанцев) примерно к XIII в. н. э. Черчилль полагал, что пришедшие еще позже малайцы оттеснили полинезийцев на восток, заимствовав многое из их языка. Поэтому он не признавал существования единой малайско-полинезийской (австронезийской) языковой семьи.

С. Перси Смит, У. Черчилль, а также Р. Уильямсон [1459 т. 1], видимо, были в целом единодушны, признавая два полинезийских передвижения в Полинезию и не придавая большого значения возможному неполинезийскому расовому субстрату Фрэзэр и Браун придерживались более крайних взглядов на этот вопрос, и их довольно путаные теории о волнах в 20-е годы получили, к несчастью, поддержку со стороны краниологии. Выше уже рассматривались идеи Л. Салливена о негроидной, кавказоидной и монголоидной волнах в Полинезии. В 1920 г. сходная теория была выдвинута Р. Диксоном [351], но он в гораздо большей степени, чем Салливен, делал упор на монголоидный компонент. Вряд ли стоит здесь углубляться во все эти подробности, но мне кажется очевидным, что к 1925 г. лингвисты, фольклористы и антропологи выдвигали не согласовывавшиеся друг с другом теории. Требовался человек, который смог бы сделать обобщение.

Успешный, казалось бы, синтез осуществил Р. Линтон (теперь его взгляды считаются ошибочными). В 1923 г. он закончил детальный обзор материальной культуры Маркизских островов и высказал мнение о ее полинезийском происхождении. При этом он учел этнологический, антропологический и отчасти фольклорный материал. На основе антропологических выводов Линтона Диксон постулировал заселение Полинезии сначала меланезийскими негроидами, затем кавказоидами, которые прошли через Микронезию и смешались с негроидами, и, наконец, индонезийцами (предположительно монголоидами), которые еще более усложнили картину смешения рас, но сумели донести свой тип в довольно чистом виде до окраинных островов Гавайев и Новой Зеландии. Как и другие упоминавшиеся концепции, теория Лин тона была намного сложнее, чем я ее здесь излагаю, и, подобно остальным, привлекла мало сторонников. В безмятежное время до развития археологии каждому хотелось иметь свою собственную теорию.

Через несколько лет после Р. Линтона выступил со своей более простой теорией Э. Хэнди. В ее основе, как и в основе теории Смита, Черчилля и Уильямсона, лежало представление о двух потоках [640; 641; 642]. Первый (Хэнди назвал его индополинезийским), шедший от веддов, индусов и населения Юго-Восточной Азии, был в целом кавказоидным; с ним в Полинезии распространилась вера в божества Тане, Ту и Ронго. Второй поток переселенцев (по Хэнди — тангалоа-полинезийский) хлынул около 600 г. н. э., преобладание в нем буддистов связывало его с этническими группами в Южном Китае. Тангалоа был другим широко распространенным полинезийским божеством, а его приверженцы в результате этой последней миграция стали вождями на Самоа, о-вах Общества (в районе Опоа на о-ве Раиатеа) и на Гавайях. В других местах их влияние, невидимому, было невелико, но на о-вах Общества и на Гавайях они оттеснили потомков первых переселенцев во внутренние районы, и те позже стали известны как манахуне. Однако, по Мнению Дж. Кука и Дж. Банкса, в конце XVIII в. термин «манахуне» на Таити относился к обыкновенным общинникам, а К. Луомала сумела позже показать, что Хэнди неправомерно связывал это название с первым потоком переселенцев [907].

Анализ К. Луомала был опубликован только в 1951 г., а в 1938 г. П. Бак выступил со своей теорией двух потоков [168], сходной с теорией Хэнди. П. Бак полагал, что полинезийцы имели смешанное кавказоидно-монголоидное происхождение и что они мигрировали из Индонезии через Микронезию двумя волнами. Первая позже растворилась во второй (доминирующей) аристократической волне, укрепившейся на о-ве Раиатеа (о-ва Общества). Пожалуй, несправедливо, что именно эта работа, вышедшая в 1938 г., чаще всего связывается с именем П. Бака, ведь в 1944 г. он опубликовал гораздо более основательный труд, где уточнены отдельные положения. Ниже я вернусь к нему.

Сейчас совершенно ясно, что ученые первой половины XX в., оживленно обсуждая, сколько миграций было в Полинезии и откуда они направлялись, не сумели выработать сколько-нибудь убедительную теорию о происхождении полинезийцев. Одни рассматривали полинезийцев как относительно однородную группу, другие выискивали среди них негроидов, кавказоидов и монголоидов, и почти все говорили о том, что было не менее двух четких слоев. Среди тех, кто сумел опровергнуть устоявшиеся взгляды, был этнограф Р. Пиддингтон.

В 1939 г. Пиддингтон обрушился на получившие широкое распространение идеи диффузионизма и концепцию, в соответствии с которой культуры изменяются только под внешним влиянием [1098]. По его мнению, концепция культурного ареала (район распространения какого-либо элемента или комплекса прямо соответствует его возрасту), предложенная впервые американским этнологом Э. Сэпиром, была неверно использована исследователями Полинезии для обоснования будто бы четко различных периодов заселения. Еще в 1916 г. Сэпир высказал предостережение, на которое никто не обратил внимания. «Представление о культурном слое, будто бы состоящем из большого количества независимых друг от друга элементов, передвигающихся без существенной утраты содержания, словно они находятся в герметически закупоренной бутылке, из одного конца мира в другой, невозможно и противоречит всему историческому опыту», — писал он [1167, с. 49].

Р. Пиддингтон следующим образом резюмировал свой обзор Полинезийской исторической этнологии: «Самое наибольшее, на что способна историческая этнология, это предложить множество альтернативных решений, не оставляя надежды на выяснение, какое из них самое верное. Это обнаруживается при беглом взгляде на исторические рассуждения, продолжавшиеся более 40 лет и породившие лишь крайне противоречивые теории о происхождении полинезийской культуры и безосновательные аналогии ее с культурами других этнографических районов. Если когда-нибудь что-то и прольет свет на проблему происхождения полинезийцев, так это будет скорее археология, чем этнология» [1098 с. 335].

В 1944 г. П. Бак дал детальный анализ культуры Центральной Полинезии [169, с. 473–477] и оспорил упрощенную теорию двух слоев, выдвинутую Э. Хэнди. При этом он опирался на то же положения, что и Э. Сэпир в приведенной выше цитате Другими словами, элементы культуры могли возникнуть в самой Полинезии, а не приплыли с какой-то экзотической прародины в герметически закупоренной бутылке. Теория самого Бака, изложенная в этом труде, была, пожалуй, лучшей для своего времени, она базировалась на обширнейших, основательно изученных данных о фольклоре и материальной культуре. Он разумно воздержался от категорических утверждений относительно происхождения и хронологии, настаивая только на том, что первые поселенцы, не имевшие еще культурных растений и домашних животных, пришли в Полинезию через Микронезию. Это была единственная крупная миграция в Полинезию извне; исходя из появившихся у него антропологических данных и особенностей культуры, Бак считал меланезийский путь невозможным. Эти ранние мигранты заселили всю Полинезию, кроме о-ва Пасхи, а некоторые из них смогли создать на о-ве Раиатеа социально дифференцированное общество с развитым жречеством (и поклонением божеству Тангароа). Это общество, имевшее сильных вождей, сумело подчинить себе Таити и другие острова архипелага Общества и в конце концов распространило свое влияние на остальную Восточную Полинезию, включая о-в Пасхи, что произошло путем миграций в XII–XIV вв. Тонга и Самоа, однако, не подверглись воздействию культуры Раиатеа, культурные[119] растения и домашние животные попали на этот остров с Фиджи через Самоа до того, как он стал господствующим в Восточной Полинезии.

Позже идея П. Бака о микронезийском пути миграции нашла поддержку Э. Спера [1331], а затем У. Хауэллса и Р. Даффа, хотя новейшие археологические и лингвистические данные все более ей противоречат. Но 20 лет назад она была очень популярна и продержалась до начала 60-х годов, когда этнологическим теоретизированиям пришел конец. В 1952 г., например, Р. Хайне-Гельдерн писал о трех слоях в Полинезии: ранняя волна изготовителей валикового топора достигла Новой Зеландии; на рубеже I в. до н. э. и I в. н. э. произошла следующая миграция из района Филиппин и Тайваня через Микронезию, и, наконец, последней была индо-буддийская волна, следы которой он видел в некоторых аристократических обычаях [695]. В 1961 г. К. Шмитц выдвинул еще одну теорию двух слоев [1190]. По его мнению, первая, южноавстронезийская, волна пришла из Восточной Индонезии в Меланезию, где смешалась с предшествующим неавстронезийским населением, образовав «австромеланоидную» культуру, носители которой и заселили Полинезию. Позже через Микронезию в Полинезию попала другая самостоятельная волна, названная им североавстронезийской. Теорию К. Шмитца, будь она выражена в менее крайней форме, можно было бы увязать с той картиной развития в Меланезии, которую рисуют современные лингвисты и археологи.

Членение полинезийской культуры (по Э. Барроузу)

В 1960 г. уже большинство специалистов приняли идею о едином происхождении полинезийской культуры. Лингвисты и археологи потеснили этнологов, что было закономерным. Но мне бы не хотелось, чтобы у читателя создалось впечатление, будто я намеренно порочу историческую этнологию; она сыграла значительную роль, подготовив поле деятельности для полинезийской археологии, и, несмотря на заблуждения, была нормальным продуктом своего времени. Одно достижение исторической этнологии стало, как мне всегда казалось, фактически основой современной полинезийской археологии. Это схема, опубликованная в 1938 г. Э. Барроузом [187].

Э. Барроуз решил детально изучить распространение характерных этнографических особенностей (и социальных, и материальных) во всей Полинезии. Он выяснил, что различия в их распространении позволяют выделить две главные культурные области — Западную Полинезию и Центрально-Окраинную Полинезию. В Западную Полинезию входят Тонга, Самоа и соседние группы; в Центральную — Гавайи, о-ва Общества, южная часть о-вов Кука, Тубуаи и Туамоту; в Окраинную — Маркизские острова, о-в Пасхи и Новая Зеландия. Современные исследователи предпочитают объединять Центральную и Окраинную Полинезию под общим названием — Восточная Полинезия, и ниже я часто буду использовать этот термин в культурно-историческом смысле. Э. Барроуз выделил еще одну группу, которую назвал промежуточной Полинезией. В нее он включил атоллы северной части о-вов Кука, Токелау и о-ва Тувалу. Как отметил позже Э. Вайда, немногочисленное население этих атоллов не имело сил сопротивляться влияниям, приходившим как с востока, так и с запада Полинезии.

Хотя деление, введенное Э. Барроузом, основывается на этнографических критериях, оно имеет большое значение и для современных археологов, изучающих доисторическое прошлое Полинезии. Барроуз был прав, предположив, что западнополинезийские культуры развивались независимо от центрально-окраинных и наоборот. Некоторые изделия, широко распространенные в Центрально-Окраинной Полинезии, в Западной практически отсутствовали. Это черешковые тесла, простые раковинные рыболовные крючки, каменные песты и вырезанные из камня и дерева человеческие фигуры. Техника изготовления тапы, строительства домов и лодок, терминология родства и религия в обеих областях также различались. Еще более важен с археологической точки зрения тот факт, что храмы Центрально-Окраинной Полинезии состояли из открытых дворов с платформами и колоннами (их обычно называют марае), тогда как храмы Западной Полинезии представляли собой большие дома, иногда на земляных или каменных платформах. Схему Барроуза нельзя воспринимать как абсолютную в Центрально-Окраинной Полинезии, например, иногда встречались дома богов, а на западе — черешковые тесла и резные человеческие фигуры. Но деление на запад и восток до сих пор сохраняет большое научное значение. Э. Барроуз подверг также сомнению теории нескольких слоев; распространение культурных элементов, по его мнению, отражает скорее процессы диффузии, местного развития и забвения, чем существование разновременных культурных слоев, накладывавшихся друг на друга. Он считал, что полинезийцы имели единое происхождение, но утверждал, что восточные полинезийцы находились под сильным влиянием из Микронезии, а западные — из Меланезии. Как будет показано ниже, в пользу этого мнения говорит большое сходство восточнополинезийских рыболовных крючков с микронезийскими [22].

Совершив экскурс в историческую этнологию, можно обратиться к более спорному вопросу о контактах между Америкой и Полинезией. До 1950 г. им занимались многие специалисты, большинство которых воздерживались от утверждения о массовых трансокеанских контактах в любом направлении [1029; 354; 412; 163; 695; 746]. Некоторые ученые, не боявшиеся рискнуть своей репутацией, высказывали предположение, что полинезийцы плавали в Америку, а не наоборот. Т. Хейердал, один из самых замечательных людей, интересовавшихся доисторической Полинезией [771], отверг все существовавшие теории и представил полинезийцев миллионам читателей во всем мире.

Т. Хейердал в молодости провел год на Маркизских островах и пришел к убеждению, что полинезийцы имеют американское происхождение. Когда он предположил, что люди из Перу и Эквадора плавали в Полинезию на бальсовых плотах, чему благоприятствовали преобладающие ветра и течения, его ученые друзья заявили, что бальсовые плоты быстро дают течь и тонут. Этот аргумент не убедил Хейердала, и в 1947 г. [701] он с товарищами построил в бухте Кальяо бальсовый плот «Кон-Тики» типа тех плотов, которые, как сообщали хроники начала XVI в., курсировали вдоль берегов Эквадора и Северного Перу. Отбуксированный на 80 км из бухты Кальяо, плот плыл по ветру и течению 101 день, пока не разбился у атолла Рароиа в архипелаге Туамоту. Многие смеялись, Хейердал получил мировую известность, я же полагаю, что он доказал важное положение — южноамериканские индейцы могли добираться до Полинезии..

В 1952 г. Т. Хейердал опубликовал подробное обоснование своей теории [702; 706; 708]. Как и некоторые его предшественники, он считал, что полинезийцы не могли мигрировать через Меланезию и даже через атоллы Микронезии, и соглашался с У. Черчиллем в том, что полинезийские языки неродственны малайским. В действительности Хейердал попал в обычную для науки доархеологической эпохи ловушку — раз Меланезия и Полинезия ныне различаются по культуре и антропологическому типу, значит, они всегда были совершенно особыми мирами. Он принял и традиционные датировки, в соответствии с которыми миграции полинезийцев происходили в течение последнего тысячелетия, но отметил, что отсутствие санскритских слоев в полинезийских языках свидетельствует против появления полинезийцев из Юго-Восточной Азии. Вместе с тем Хейердал, видимо, разделял мнение о первичном доамериканском происхождении населения этого района.

По мнению Хейердала, впервые Полинезия была заселена белокожими кавказоидами, пришедшими из Южной Америки около 800 г. н. э. Возможно, они обнаружили меланезийцев, появившихся здесь еще раньше (первую волну), но не исключено, что позже отправились в Меланезию и привезли оттуда рабов (Хейердал был, очевидно, убежден в полной отсталости меланезийцев). Эти кавказоиды, происходившие, возможно, из Северной Африки, переселились в Америку и основали там разные цивилизации, а затем осели в Боливии, в районе Тиауанако, — родине одной из классических южноамериканских цивилизаций. Оттуда их вытеснили, и они со своим вождем Кон Тики Виракоча, впоследствии обожествленном как всесоздатель, ушли через Перу на север в Южный Эквадор, а затем уплыли в Тихий океан, чтобы никогда не возвращаться. Эти кавказоиды обжили большинство районов Полинезии и оставили свое изображение в статуях о-ва Пасхи.

Позже, в XII–XIII вв., на Гавайские о-ва из Британской Колумбии приплыли предки современных полинезийцев, изгнанные натиском племен сэлишей. Хейердал отождествлял этих полинезийцев с индейцами квакиутль, считая, что они приплыли из района пролива Хекате у берегов Британской Колумбии, так как это слово напоминало ему название восточнополинезийской прародины — Гаваики.

Для обоснования своих доводов Т. Хейердал использовал ботанические данные: в добавление к более приемлемым батату и дикому хлопчатнику он пытался включить в список американских интродукций в Полинезию кокосы, тыкву-горлянку, ямсовые бобы (Pachyrrhizus) и собак. Хейердал собрал невероятное количество этнографических аналогий между Полинезией и Америкой, многие сомнительной ценности, и, отбросив лингвистические проблемы, заявил, что язык Тиауанако вымер, а более поздние инки, чей язык (кечуа) был абсолютно неродствен полинезийским, в Полинезию не переселялись.

Неудивительно, что литература 50-х годов изобиловала антихейердаловскими выступлениями. Р. Хайне-Гельдерн обнаружил у Хейердала принципиальную логическую ошибку: если полинезийцы не могли приплыть в Полинезию с запада против ветра, то как же им удалось привезти из Меланезии в Восточную Полинезию такие культурные растения, как таро, ямс и банан, а также свиней и кур? [695]. Ведь сам Хейердал признавал индо-малайское происхождение этих растений. Другой пылкий отклик последовал со стороны Р. Саггза в 1960 г. [1338, гл. 16]; мы расскажем о нем позже, когда речь пойдет о современном состоянии археологии о-ва Пасхи и Перу. Т. Хейердал, может быть, не попал в цель, но с гипотезой о контактах Америки и Полинезии не так-то просто разделаться.

После работ Хейердала разброд в области теорий происхождения полинезийцев продолжался недолго: на основе археологических данных начала формироваться современная точка зрения. В 1960 г. Р. Саггз использовал эти данные, чтобы обосновать свою гипотезу о происхождении полинезийцев из Юго-Восточного Китая, откуда они якобы были вытеснены шанской экспансией [1338]. Сейчас эта гипотеза нуждается в серьезном пересмотре, но общее направление было верным. В 1967 г. Р. Грин использовал накопившиеся знания о поселках лапита в Меланезии и Западной Полинезии для того, чтобы поместить прародину полинезийцев в Восточной Меланезии [581]. (О современных взглядах на проблему происхождения полинезийцев см. [955; 438; 540; 94]).

Доистория Западной Полинезии

В главе VIII говорилось о том, что носители культуры лапита в XII в. до н. э. обосновались на Тонга, а в конце II тысячелетия до н. э. отправились оттуда на Самоа. После 400 г. до н. э. на Тонга и Самоа керамика лапита утратила орнамент и к началу нашей эры совершенно перестала производиться. В I тысячелетии до н. э. культура лапита этих двух районов послужила фундаментом для полинезийских обществ, которые застали первые европейские исследователи. Перейдем к рассмотрению этой линии развития.

Островные группы и археологические памятники Полинезии

Не возвращаясь к описанию культуры лапита, проанализируем последующее развитие потомков ее носителей на Самоа ц Тонга. В этих районах, несмотря на их географическую близость и постоянные контакты между ними, возникли различные культуры.

Самоанцы были, по-видимому, главными инициаторами заселения Восточной Полинезии. Ко времени появления европейцев на Тонга и Самоа сложились довольно разные общества и материальная культура, причем тонганцы, видимо, упорнее цеплялись за свое лапитоидное наследие.

В наших знаниях о Тонга существует досадный пробел: ничего не известно о I тысячелетии н. э. Раскопками еще не удалое ь связать этот период воедино, а соответствующего фольклора и, очевидно, наземных сооружений не обнаруживается. Остается только сожалеть об этом пробеле, так как именно в этот период шло формирование тонганского общества, которое застал Дж. Кук во время второго и третьего плаваний [76]. В 1777 г. тонганское общество было одним из наиболее стратифицированных в Полинезии. Кук наблюдал, как простые общинники сгибались, чтобы коснуться ног вождя во время его шествования, и просовывали голову между его ступнями, когда он сидел, а миссионеры с судна «Дафф» видели в 1797 г., как вождь, подплывая к европейскому кораблю, подминал своей двойной лодкой лодчонки простых общинников [1462, с. 234–235]. В основе организации общества на Тонга лежали типичные для Полинезии рэмэджи, но ко времени появления европейцев усиление борьбы за престиж превратило это общество в стратифицированное, по классификации И. Голдмена [535, гл. 12].

По традиции [515; 257] старшая правящая линия на Тонга была представлена династией Туи Тонга, генеалогия которой восходила к 950 г. н. э. и которая начиная с 1200 г. н. э. управляла из своего района Муа на Тонгатапу не только всей тон-ганской группой, но и некоторыми частями Самоа. Примерно к середине II тысячелетия н. э. светская власть перешла к династии Туи Хаа Такалауа, а Линия Туи Тонга до середины XIX в. сохраняла некоторую сакральную власть. Около 1600 г. светская власть от Туи Хаа Такалауа перешла к династии Туи Канокуполу, и последняя сохраняет ее до сих пор в лице короля Тау-фа-Ахау Тупоу IV. Устные предания также свидетельствуют о том, что воины Тонга в прошлом покорили о-ва Увеа (о-ва Уоллис), Футуна (о-ва Хорн) и Ротума, и они, видимо, были самыми активными мореплавателями в Западной Полинезии. Во времена появления здесь Дж. Кука они все еще плавали на Самоа я привозили оружие, циновки и керамику с Фиджи, хотя обитатели этого архипелага, по-видимому, вселяли в них страх.

Археологически последние два тысячелетия на Тонга относятся к бескерамическому периоду. С ним связано большое количество наземных сооружений, но и по фольклорным, и по радиоуглеродным датировкам они не выходят за рамки последнего тысячелетия. Древнейшим считается массивное сооружение из трех камней, называемое Хаамонга-а-Мауи, которое находится на востоке Тонгатапу; предание говорит, что его возвел Туи Тонга XI примерно в 1200 г. н. э. как символ тесной связи двух своих сыновей. Оно состоит из двух обтесанных, вертикально поставленных коралловых блоков, каждый, по У. Маккерну, весом 30–40 т, с глубокими вырезами наверху, в которые уложен поперечный камень. На последнем сверху имеются углубление и желобки, служившие, по словам нынешнего короля Тонга, для определения равноденствия по звездам. Рядом располагалось еще несколько больших вертикальных коралловых плит неизвестного назначения.

Другие наземные сооружения на Тонга представлены в основном насыпями. Детально они были описаны в 1929 г. У. Маккерном [928], который разбил их на три группы: насыпи для отдыха вождей — эси (Дж. Кук считал, что последние использовались также для питья кавы); насыпи (иногда с ямами), где вожди развлекались ловлей голубей; погребальные курганы. Последние Маккерн также подразделил на три группы: небольшие холмики над могилами простых общинников; круглые земляные курганы с расположенными внутри гробницами из коралловых плит (фиатока) для вождей; большие прямоугольные погребальные курганы, обычно ступенчатые и облицованные камнем (ланги), для членов династии Туи Тонга.

Во время второго и третьего плаваний Дж. Кук описал насыпи типа эси и фиатока, причем отметил, что на последних иногда ставились дома, куда помещали тела покойников, а также разные деревянные фигуры. Позднее Дж. Уилсон наблюдал другую насыпь типа фиатока, поднимавшуюся над коралловой погребальной камерой, сверху был поставлен дом. Судя по ранним сообщениям, эти сооружения, видимо, использовались и как места погребения вождей, и как дома богов, в которых совершались религиозные обряды [1462, с. 241]. Некоторые сооружения, которые видел Кук, были облицованы деревом или каменными плитами. Однако, как подчеркнула Дж. Дэвидсон, ни один из ранних наблюдателей не упоминает термин «ланги», что, возможно, говорит о его недавнем возникновении [326]. Большинство ланги (28 из 45 зафиксированных) расположено на Тонгатапу вокруг церемониального центра Туи Тонга в Муа. Наиболее живописные из этих сооружений имеют до пяти невысоких ступеней, выложенных из обтесанных коралловых плит. Замечательная Паэпаэ-о-Телеа, которую традиционно относят к XVI в., имеет две террасы из обтесанных плит до 1,3 м толщиной, с врезанной ступенькой на уровне земли. Некоторые из угловых камней обтесаны в форме сиденья.

Позже Дж. Дэвидсон обследовала многочисленные насыпи о-вов Вавау на севере Тонга, а в 1964 г. раскопала два земляных кургана в Ателе на о-ве Тонгатапу [322]. Оба были возведены примерно 1000 лет назад, и в каждом находилось более 100 вытянутых или слегка скорченных погребений в ямах, засыпанных белым песком. Некоторые были, очевидно, завернуты в черный саван из тапы. В результате своих исследований Дэвидсон пришла к выводу, что классификация, предложенная Маккерном, практически непригодна для полевых работ и ее можно использовать лишь при наличии дополнительной археологической или фольклорной информации, получить которую удается нечасто[120].

Судя по описаниям Дж. Кука и Дж. Уилсона, в период ранних контактов с европейцами расселение на Тонга не было компактным: отдельные жилища стояли среди огородов, обнесенных заборами с аккуратными воротами. Между домохозяйствами проходили дороги и тропки. Встречались, видимо, и локальные концентрации домов вокруг мест обитания вождей, но поселков как таковых, видимо, не было, что соответствует общей картине расселения в доисторической Полинезии. Только на Тонгатапу находился большой церемониальный центр в Муа [928, с. 92— 101; 585, с. 16], где на берегу внутренней лагуны располагались окруженные оградой жилища семейств Туи Тонга и Туи Хаа Такалауа. Площадь этого огороженного пространства составляла примерно 400×500 м. От остальной территории острова его отделяли глубокий ров и вал; внутри было много платформ для домов вождей, их семей и приближенных, а также жрецов. В центре находилась большая прямоугольная открытая площадка (малае), а внутри ограды и вне ее располагалось несколько массивных гробниц типа ланги. Как рассказывается в преданиях, Муа стало местом пребывания семейства Туи Тонга в XI в., а оборонительные сооружения были созданы около 1400 г. В XVII в. с юга был пристроен другой большой укрепленным комплекс для семьи Туи Канокуполу. Насколько мне известно, Муа — единственное древнее земляное укрепление на Тонга.

В период ранних контактов с европейцами в тонганской материальной культуре сохранились некоторые черты лапитскою наследия, там преобладали простые бесчерешковые тесла, сохранялись длинные пронизки в ожерельях [782], почти не было рыболовного инвентаря из раковин, если не считать редких блесен, возможно проникших довольно поздно из Восточной Полинезпм. Вполне вероятно, что описанные этнографами тонганцы являются прямыми потомками своих лапитских предшественников, тем более что ни фольклорные, ни археологические материалы не дают оснований говорить о разрыве в эволюции тонганской культуры.

Если Тонга — плоские коралловые острова, то Самоа — высокие вулканические. Доисторическая культура Самоа, видимо послужила истоком рассеянных островных культур Восточной Полинезии. Самоа вполне могли быть Гаваиками — традиционной прародиной, закрепившейся в памяти многих восточных полинезийцев. Возможно, не случайно один из островов Западного Самоа называется Савайи (это самоанский вариант слова «Гаваики»).

Западные острова архипелага Самоа принадлежат независимому государству — Западному Самоа, восточные — владению США Восточное Самоа. Большая часть археологической информации получена в Западном Самоа в результате работ, проведенных «там в 1962–1967 гг. группой археологов под руководством р. Грина и Дж. Дэвидсон [599; 600]. Западному Самоа принадлежат два крупнейших острова в архипелаге — Савайи и Уполу.

Выше говорилось, что у лагуны в Мулифануа на о-ве У полу недавно были найдены фрагменты орнаментированной керамики лапита, но, к сожалению, не в слое. Они датируются 1000 г. до н. э. и, очевидно, подтверждают наличие носителей культуры лапита на Самоа. Однако стратиграфическая колонка, полученная Грином и Дэвидсон для Западного Самоа, начинается только с 300 г. н. э., а в этот период самоанская керамика была уже не-орнаментированной. В начале н. э., как и на Тонга, она вообще вышла из употребления, и с этих пор археологические остатки на Самоа представляют собой в основном цоколи домов и других сооружений, а также некерамический инвентарь. Поэтому доисторию Самоа можно разделить па два периода — керамический (1000 г. до н. э. — 200 г. н. э.) и бескерамический (200 г. н. э. — этнографическое настоящее).

Керамическая фаза известна в основном из двух мест на о-ве Уполу: в Сасоаа, в долине Фалефа и в Ваилеле к востоку от Апиа (Дж. Дженнингз недавно сообщил еще о двух памятниках на северо-западе Уполу [776]). Район Ваилеле характеризуется многочисленными земляными насыпями, видимо служившими основаниями для жилищ. Они занимают почти 1 кв. км. Некоторые из этих насыпей были частично раскопаны и керамики не дали, но две были на старых культурных слоях (в этот ранний период насыпей еще не возводили), содержавших керамику, тесла и датирующихся по 14С 300 г. до н. э. — 200 г. н. э. Сходный материал из слоя, подстилавшего заброшенное домохозяйство XIX в., был получен в поселке Сасоаа, расположенном в 3 км от побережья в долине Фалефа. А в 6 км от побережья в той Же долине был собран дополнительный материал, говорящий о наличии на острове по крайней мере к началу нашей эры довольно многочисленного населения.

Вся керамика, из Ваилеле и Сасоаа неорнаментированная, за исключением редких венчиков с насечками, восстановленные формы в основном представляют собой простые круглодонные чаши, которые, несмотря на первоначальные споры [540; 549; 591], теперь единодушно считаются поздними упрощенными репликами более ранних форм лапита. Примеси целиком состоят из местного самоанского песка; отмечается четкая линия эволюции от красивой тонкой керамики, лучше всего представленной в Сасоаа, к грубой толстостенной, обычной в Ваилеле. Особенно важны найденные вместе с керамикой каменные тесла. Как и на Тонга, они не имеют черешков и квадратными и плоско-выпуклыми сечениями продолжают традицию культуры лапита Тесла овального сечения, иногда встречающиеся на Тонга, на Самоа уже исчезли, зато появились тесла нового типа, треугольные в сечении, имевшие огромное значение в Восточной Полинезии Как подчеркнул Р. Грин, эти изменения типов тесел на Самоа могли быть связаны с переселением людей через «андезитовую линию», проходящую между Тонга и Самоа [600, с. 142]. Так как Самоа находятся в океанийском геологическом районе, где преобладают базальтовые скалы, можно предположить, что обилие этих мягких, поддающихся обработке базальтов способствовало развитию более угловатых форм тесел, типичных для Самоа и Восточной Полинезии в целом (кроме Новой Зеландии).

Ранний самоанский набор тесел является фактически исходным и очень напоминает ранние тесла, найденные на Маркизских островах и о-вах Общества в Восточной Полинезии [588]; ранние самоанские комплексы сближает с ранними комплексами Восточной Полинезии также отсутствие в них раковинных украшений и наличие каменных грузил, использовавшихся при ловле осьминогов [599, с. 134–135; 1111]. Эта культурная преемственность между Самоа и Восточной Полинезией и отсутствие 2 тыс. лет назад культурного сходства между Тонга и Самоа побудили Р. Грина заявить, что «процесс формирования полинезийцев начался на Тонга… но формирование древнейшего подлинно полинезийского комплекса завершилось на Самоа и других островах Западной Полинезии» [591, с. 84–85; 582]. Другими островами, которые имел в виду Грин, были, видимо, Увеа и Футуна, при чем на последнем, как уже отмечалось, имелась поздняя керамика лапита.

К концу керамической фазы население с Самоа или соседних островов (но не с Тонга) отправилось на поиски места поселения в Восточную Полинезию, и к этому мы еще вернемся. Но последние 2 тыс. лет на Самоа (как и на Тонга) — особый бескерамический период доистории, завершившийся к началу XIX в.

Бескерамический период истории на Самоа известен в основном по наземным сооружениям: каменным и земляным насыпям террасам и нескольким земляным укреплениям. На севере о-ва Уполу в долинах Фалефа и Луатуануу, а также в районе Вайлеле было обследовано и частично раскопано множество таких сооружений. Обычно они встречались группами в долинах и предгорьях, но некоторые располагались на довольно больших высотах. Среди них были земледельческие террасы, мощные террасы или платформы для жилищ с овальными ободами, оставшимися от стен, и небольшое количество земляных укреплений. Одно такое укрепление, возведенное в долине Луатуануу на отвесной скале длиной около 700 м, имело террасы и два параллельных защитных вала на нижних подступах. На некоторых террасах найдены ямы, возможно служившие для хранения плодов хлебного дерева (сходные ямы обнаружены в керамических слоях в Ваилеле). Радиоуглеродные даты свидетельствуют о том, что какая-то часть этого памятника могла быть построена еще в 400 г. н. э. В таком случае это укрепление — древнейшее в Полинезии. Ведь в двух центрах, прославившихся строительством крепостей, — на Фиджи и Новой: Зеландии — данный процесс начался не ранее 1100 г. н. э.

Очевидно, расселение на Самоа в доисторический период не было нуклеарным, хотя ранние авторы ошибочно полагали, что компактные поселки, отмечавшиеся с 1830 г., встречались и в глубоком прошлом [1162; 321]. Сейчас выяснилось, что на Самоа, как и во многих других частях Полинезии, эти поселки возникли после появления европейских мореплавателей, торговцев и миссионеров, причем этому процессу способствовала и депопуляция. Доисторические постройки были равномерно рассеяны по прибрежным и внутренним, более плодородным районам. В соответствии с ранними европейскими источниками, проанализированными Дж. Дэвидсон [321], основными типами сооружений были жилые дома и общественные здания, в частности большие общинные дома (фале теле), построенные на приподнятых платформах разных размеров, а также открытые площадки для церемоний, известные (как и на Тонга) под названием «малае», и дома богов — «фале аиту». Жилища и общественные здания обычно имели скругленные углы, а иногда вообще были круглыми, причем по раскопкам в Сасоаа известно, что эти формы восходят к керамическому периоду. Дома богов описаны плохо, но в раннем миссионерском источнике Дж. Дэвидсон [321, с. 66] обнаружила упоминание, возможно, именно о таком доме с двумя трупами, лежавшими на катафалке в виде лодки, и деревянной статуей, находящейся внутри. На о-вах Савайи и Уполу археологи выявили множество звездообразных насыпей из земли или каменных блоков, на которых, возможно, также размещались Дома богов. Правда, в раннем источнике есть указание, что одна из них служила местом, где вожди ловили голубей для гадания [321, с. 67]. Выше говорилось, что некоторые насыпи на Тонга использовались именно для этих целей. Но на Самоа, видимо, было крупных погребальных курганов тонганского типа[121], и ни па Тонга, ни на Самоа не встречалось открытых храмов (марае) игравших столь важную роль в Восточной Полинезии.

Насыпь в форме звезды в Ваито-о-мули (о-в Савайи)

К сожалению, датировать эти наземные сооружения очень трудно, в особенности из-за отсутствия керамики, хотя установлено, что многие из уже исследованных относятся к последнему тысячелетию. Но в процессе перестроек и с течением времени Go, лее ранние сооружения скрывались из виду или уничтожались Одна из самых великолепных групп насыпей на Самоа расположена в районе Палаули на юго-востоке о-ва Савайи. В центре ее стоит огромная, сложенная из каменных блоков пирамида с плоской вершиной, известная как Пулемелеи [1199]. Площадь ее основания — 60×50 м, в высоту она достигает 12 м. Со всех сторон к вершине ведут слегка углубленные пандусы и вымостки, вокруг располагаются множество других платформ, дороги и каменные стены, как и подобает в главном церемониальном центре. На вершине Пулемелеи найдены ямки для столбов и овал из небольших каменных пирамидок, но назначение всего сооружения неизвестно. Возможно, на его вершине когда-то стояли главные общественные здания, в частности фале теле. Пулемелеи в своем нынешнем виде является, видимо, крупнейшей из сохранившихся в Полинезии искусственных насыпей.

Ко времени появления европейцев общество самоанского типа, описанное выше, вероятно, уже сложилось. Как уже отмечалось, совет старейшин и присуждение титулов в ходе открытых выборов отличают его от остальных полинезийских обществ. Но ранние европейские сообщения о Самоа крайне немногочисленны, и период до начала записей миссионеров, ведущихся с 30-х годов XIX в., известен плохо. В последние годы много спорили о самоанской системе родства и политической структуре. М. Салинз и М. Эмбер полагали, что родственные группы распадались на локализованные и независимые общины, владевшие землей [1162; 400; 401; 1458, с. 454], но Дж. Фримен считает, что они были ближе к нормальному полинезийскому типу (во главе с верховными вождями) [486]. Разумеется, археология не может прилить свет на все эти проблемы, но, показывая, что для доисторической эпохи было типично рассеянное расселение полинезийского типа, она, видимо, подтверждает, что в прошлом когнатнян социальная структура фактически играла большую роль, чем во время появления европейцев. С этим согласны и М. Эмбер [4021 и И. Голдмен [535, гл. II].

Опираясь лишь на археологические и экологические данные, трудно объяснить своеобразное развитие самоанской социальное и политической организации; многое могло быть обусловлено деятельностью отдельных личностей, а не долговременными тенденциями социального развития. В доисторический период самоанцы были непоседливым народом: почти бесспорно, что именно они первоначально заселили Восточную Полинезию, в наши дни самоанцы — одна из наиболее развитых полинезийских народностей в Океании, оказавшая в прошлом сильное сопротивление европейскому господству.

О позднем этапе доистории в остальных частях Западной Полинезии практически ничего не известно. Во многих местах обнаружены дома богов и открытые малае, а на о-вах Ниутао (о-ва Тувалу), Алофи, Увеа и Ануда имеются вертикально стоящие камни, характерные для многих восточнополинезийских культовых сооружений [187, с. 77–78; 808, с. 28]. Из этого ясно, что деление Полинезии на Восточную и Западную, предложенное Э. Барроузом, в этом смысле нельзя принимать абсолютно. Недавно Р. Грин обобщил данные о типах ранних поселений в Западной Полинезии и на полинезийских островах Меланезии и отметил наличие на некоторых островах (Футуна, Атафу в группе Токелау, Тикопиа[122], Нукуоро и Капингамаранги) крупных компактных поселков [585]; однако не всегда ясно, появились ли они после начала контактов с европейцами или еще в доисторическую эпоху.

Теперь мы можем обратиться к последней области, заселенной австронезийцами, — к Восточной Полинезии.

Ранняя восточнополинезийская культура (300 — 1200 гг. н. э.)

Хотя в последние годы появилось довольно много археологических данных об о-вах Самоа и Тонга, количество информации о Западной Полинезии не идет ни в какое сравнение с тем, что поступает из Восточной Полинезии. С Маркизских и Гавайских островов, с о-ва Пасхи, с юга о-вов Кука и с Новой Зеландии получены значительные археологические серии, причем благодаря изначальной однородности восточнополинезийской культуры их нетрудно увязать друг с другом.

В целом полинезийская культура выкристаллизовалась, пройдя через ряд фильтров. Древнейшие полинезийцы поселились на о-вах Тонга до 1200 г. до н. э., а вскоре после этого заселили и Самоа. Через 500—1000 лет относительной изоляции на Самоа первопоселенцы отправились в какой-то район Восточной Полинезии. Ясно, что за время изоляции в Западной Полинезии произошло много существенных культурных изменений, которых не знали синхронные культуры Меланезии. Частично именно эти изменения легли в основу полинезийского языкового и этнографического единства, которое обнаружили первые европейцы. Конечно, этим нельзя объяснять развитие всей полинезийской культуры, так как она, видимо, в большой степени являлась наследницей культуры лапита, которая позже в Меланезии в условиях сильного культурного соперничества значительно видоизменилась. Тем не менее концепция о двух последовательных фильтрах — на Тонга и на Самоа — подходит, очевидно, и для всей Полинезии, и для ее восточного ареала.

Но не все острова Восточной Полинезии заселялись независимо с Самоа. В Восточной Полинезии наблюдаются некоторые языковые особенности и такие этнографические черты, как раковинные рыболовные крючки, черешковые тесла, каменные песты, открытые святилища с дворами и платформами, которые несвойственны Западной Полинезии. Было бы заблуждением считать, что эти особенности вновь и вновь самостоятельно возникали в разных местах и что их сходство вызвано чистой случайностью. Можно предположить, что существовал еще один фильтр, на этот раз в самой Восточной Полинезии, где за несколько веков изоляции эти особенности культуры развились независимо от влияния из Западной Полинезии. Таким фильтром, судя по современным данным, могли быть Маркизские острова, которые я бы назвал восточнополинезийским центром первичной дивергенции [88].

В течение I тысячелетия н. э. были заселены все основные районы Восточной Полинезии, о которых есть данные. Повсюду, где проводились соответствующие раскопки, комплексы раннего периода отличались определенной однородностью, что позволило мне сгруппировать их в раннюю восточнополинезийскую культуру. В этих комплексах встречались и своеобразные изделия, отсутствовавшие на Тонга и Самоа, и многие вещи, которые, очевидно, свидетельствовали о западнополинезийском происхождении. Выше говорилось, что раковинные украшения, типичные для культуры лапита на Тонга, на Самоа отсутствовали; за некоторыми исключениями, их не было и в Восточной Полинезии. Древнейшие восточнополинезийские тесла, подобно самоанским и тонганским, не имели черешков (хотя черешки развиваются очень быстро). А их сечения, прямоугольные, трапециевидные, треугольные и плоско-выпуклые, указывают на прямую преемственность от культуры о-вов Самоа [418; 588]. К этнографическим чертам, связывающим Западную и раннюю Восточную Полинезию, относятся также блесны, использовавшиеся при ловле осьминогов, раковинные тесла и долота, раковинные ножи, резцы для татуировки и керамика [1111; 582, с. 104]. Вместе с тем украшения из китового уса, костяные стержни, каменные песты и раковинный рыболовный инвентарь специфичны для ранней Восточной Полинезии. Последний так важен для археологии, что на нем следует хотя бы коротко остановиться.

В Восточной Полинезии древние рыболовные крючки представлены двумя основными группами: крючки для наживки и крючки с блеснами, которые без всякой наживки тянулись на веревке за движущейся лодкой у поверхности воды. Первые в древности изготовлялись в основном из раковин, кости или камня (каменные встречались, видимо, только на о-вах Пасхи и Питкэрн), а этнографам известны их образцы из черепашьих панцирей, дерева (для ловли акул и наждак-рыбы) и скорлупы кокосовых орехов. Они могли быть цельными или составными. В последнем случае стержень и жало изготовлялись отдельно и прикреплялись основаниями. Блесны обычно имели форму рыбки из перламутровой раковины или какой-либо другой раковины светлых тонов (на Новой Зеландии из раковины Haliotis). Крючки второго типа состояли из такой блесны и загнутого жала из перламутровой раковины, щитка черепахи или кости, связанных вместе у основания. Крючки с блеснами применялись для ловли плавающих у поверхности прожорливых рыб, таких, как бонито, и их часто называли «защепы для бонито».

Рыболовный инвентарь из Восточной Полинезии: a — d, j, k — цельные и составные крючки для наживки; е — ранний тип маркизского вращающегося крючка из раковины жемчужницы; f — перламутровая блесна из Хане (Маркизские острова); g, h — перламутровые жала от крючков с блеснами с Гавайев и с о-ва Бора-Бора; i — приманка гавайского типа для ловли осьминога (показано местоположение грузила, блесны из каури и жала); l — цельный раковинный крючок с блесной с атолла Пукапука (показан способ соединения отдельных частей)

В Центральной Полинезии, в особенности на Маркизских островах, о-вах Общества и Кука, в доисторический период крючки делались из перламутровых раковин, причем крючки для наживки были цельными и имели форму круга (так называемые вращающиеся крючки) или полуовала (колющие крючки). Так как раковины трудно поддаются обработке, шипы здесь изготовлялись редко (лишь на некоторых островах вроде Пукапука и кое-где в Микронезии). На Гавайских островах, на о-ве Пасхи а Новой Зеландии раковины почти не использовались, крючки здесь делались из кости. Кость тверже раковин, и в этих трех районах из нее вырезали крупные составные крючки для наживки (в Центральной Полинезии таких крючков не было), а также цельные крючки. Из кости легче было вырезать шип. Но крючки с блеснами редко изготовлялись из кости, на Новой Зеландии первопоселенцы научились делать их из камня, а рапануйцы вообще от них отказались. Гавайцы же вернулись к использованию для этих крючков перламутровых раковин.

В Океании крючки, в особенности для наживки, необычайно разнообразны, и это не случайно. Ф. Рейнмен в своих превосходных статьях [1126; 1129; 1264] показал, почему крючки должны были представлять собой нечто большее, чем просто изогнутые стержни. Нет надобности повторять здесь все выводы Ф. Рейн-мена, следует отметить лишь, что он особо подчеркивал сложность морской экологии и повадок рыб, а также специфику сырья, идущего на производство крючков. Например, из раковин легче было изготовить круглые крючки для наживки, а из кости проще было делать полуовальные крючки с шипами. Загнутые внутрь крючки лучше всего подходили для рыбы, которая клюет, а выгнутые наружу — для прожорливых рыб. Шипы оказывались особенно ценным приспособлением для лова глубоководных рыб, так как помогали долго удерживать рыбу па крючке.

Интересен характер распространения раковинного и костяного рыболовного инвентаря. В Восточной Полинезии крючки для наживки и крючки с блеснами для ловли бонито встречаются практически повсюду. Они также широко известны в Микронезии, особенно на Каролинских островах, причем местные их типы связаны с восточнополинезийскими, ибо они зафиксированы также на о-вах Тувалу и Токелау. Но их почти совсем нет в Западной Полинезии, кроме крючков с блеснами для ловли бонито, найденных этнографами на Самоа и Тонга, но это, видимо, недавние заимствования. В Меланезии раковинные крючки для наживки и крючки с блеснами есть на Соломоновых островах и на востоке Новой Гвинеи, но по типу они лишь отдаленно напоминают восточнополинезийские. Другие линии местного развития цельных раковинных крючков на Новой Каледонии, в восточной части Австралии, в Калифорнии и на севере Чили, видимо, мало связаны с Полинезией, хотя какую-то роль могла сыграть и диффузия. Рыболовные крючки могли «путешествовать» в желудках рыб [845]. Рыболовные крючки с северного побережья Чили особенно близки полинезийским и образуют те же классы цельных и составных крючков с наживкой и крючков с блеснами [1455].

В Юго-Восточной Азии этнографически зафиксированы, очевидно, только крючки с шипами. Здесь, как и на большей части Меланезии, рыболовы больше полагались на верши, установленные на мелководье, лов сетью и травление.

Детали подобного картографирования можно почерпнуть в капитальной работе Б. Анелля [22], по предложению которого восточнополинезийские типы восходят к японским, проникшим сюда через Микронезию. В неолите в Японии и Северной Азии были известны костяные крючки для наживки, часто с шипами, но в Японии не было крючков с блеснами, которые обнаружены только в некоторых местах Северной Евразии и в Океании. Г. Скиннер также допускал, что в полинезийской культуре имеются северотихоокеанские элементы; по его мнению, такие вещи, как шиферные ножи, грузила для сетей и лесок, гарпуны (последние археологически известны на Новой Зеландии, Маркизских островах и на о-ве Мангарева), возможно, распространились с севера [1277].

Все это позволяет сделать весьма важный вывод. Даже сейчас далеко не все специалисты согласны с тем, что истоком полинезийской культуры послужила культура лапита. Я склонен признавать большую роль культуры лапита, к которой относятся несколько найденных раковинных крючков и блесен, описанных в главе VIII. На мой взгляд, они вполне могут считаться исходными для полинезийских и микронезийских типов. То же касается тесел, хотя Р. Дафф и попытался вывести черешковые восточнополинезийские типы прямо с Филиппин через Микронезию [365; 372]. Но он не учел того, что в Микронезии, так же как в Меланезии и Западной Полинезии, эти типы отсутствовали. Р. Грин опроверг аргументы Даффа, показав, как черешки восточнополинезийских тесел могли развиться независимо от юговосточноазиатских импульсов [588]. Все же и теперь нельзя не считаться с возможностью диффузии, хотя бы и небольшой, в Восточную Полинезию из такого района, как Япония, возможно, через Микронезию, причем эта диффузия происходила независимо от распространения культуры лапита и культур Западной Полинезии.

Развитие восточнополинезийской культуры началось, видимо, на Маркизских островах. Эти неровные, опоясанные скалами острова без рифов по полинезийским критериям малоплодородны. Большинство древних поселков концентрировалось на дне глубоких и узких, напоминающих ущелья долин, а самые ранние поселки найдены на побережье и под скальными выступами. В 1956 и 1957 гг. Р. Саггз произвел здесь первые настоящие раскопки и в береговых отложениях у залива Хаатуатуа на о-ве Нуку-Хива обнаружил ранний комплекс, который он отнес к рубежу I в. до н. э. и I в. н. э. и связал с предшествовавшими комплексами Восточной Меланезии и Западной Полинезии. В комплекс входили раковинные крючки для наживки и крючки с блеснами, бесчерешковые тесла, раковинные орудия для очистки овощей, несколько неорнаментированных черепков, кости свиней и собак. По мнению Р. Саггза, это свидетельствовало о первичном заселении Маркизских островов с запада целенаправленными, хорошо оснащенными экспедициями [1340, с. 60–65; 1341].

В этом Саггз был до определенной степени прав, но недавние раскопки в Хаатуатуа, проведенные И. Синото [1262; 1265], показали, что Саггз во время раскопок не сумел различить несколько периодов заселения, и вследствие этого памятник был потерян для науки. До сих пор остается неясным, были Маркизские острова заселены к началу нашей эры или нет.

Благодаря исследованиям Синото мы располагаем надежной хронологией для Маркизских островов, полученной им при раскопках открытого поселка недалеко от побережья в долине Хане на о-ве Уа-Хука [1268]. Синото также получил дополнительные данные при раскопках на побережье и под скальными выступами в долинах Ханауи и Ханатекуа на севере о-ва Хива-Оа. В 1968 г. мне посчастливилось работать на этих памятниках вместе с японским археологом. Синото разделил доисторическую эпоху Маркизских островов на четыре фазы. Для нас наибольший интерес представляют две первые: фаза I (первичное заселение) — 300–600 гг. н. э. и фаза II (дальнейшее развитие) — 600—1300 гг. н. э.

В долине Хане изделия фазы I были связаны с остатками прямоугольных домов столбовой конструкции и каменными вы-мостками. Домов округлых форм на Маркизских островах до сих пор не обнаружено, хотя они были широко распространены на Самоа (по данным Саггза, дома со скругленными торцами были найдены в Хаатуатуа, но эти данные весьма неопределенны). Сами изделия представляют собой простые тесла самоанских типов, но более разнообразные благодаря наличию нескольких черешковых экземпляров, а также раковинные долота, терки для кокосовых орехов, костяные и раковинные иглы для татуировки, нагрудные подвески из просверленных перламутровых раковин и небольшие просверленные раковинные диски, которые, возможно, были частью головного убора. С самого начала встречались и перламутровые рыболовные крючки, в фазе I в основном круглые. Для изготовления крючков иногда использовались также кости дельфина. Крючки с блеснами относились к раннему восточнополинезийскому типу и, как правило, имели небольшой отросток у основания жала. В долине Хане было найдено и несколько черепков грубой неорнаментированной керамики, напоминающей хаатуатуанскую. Производство керамики на Маркизских островах быстро прекратилось, возможно еще до окончания фазы I. Анализ примесей, проведенный недавно У. Дикинсоном и Р. Шатлером [347], выявил совершенно поразительную вещь: два маркизских черепка (один из долины Хаатуатуа, другой из долины Хане) имели примесь песка из дельты Рева на о-ве Вити-Леву (Фиджи). Если это так, то ранняя маркизская культура почти несомненно имеет западное происхождение, и тогда остается признать выдающиеся мореходные способности полинезийцев, живших 2 тыс. лет назад.

Другие изделия фазы I в долине Хане включают грузила от блесен для ловли осьминогов, похожие на находки в Ваилеле на Самоа, костяные предметы — возможно, булавки для плащей, а также небольшие и очень важные для археологии ожерелья, сделанные из обработанных и просверленных зубов кашалота. В течение фазы II форма этих изделий, очевидно, видоизменялась, хотя и незначительно. На смену вращающимся крючкам постепенно приходили колющие, появилось несколько новых типов инвентаря: гарпуны, особые украшения из зубов кашалота, раковинные ножи и каменные песты.

До сих пор речь шла о раннем восточнополинезийском комплексе на Маркизских островах, возникшем к началу IV в. н. э. и, следовательно, древнейшем из известных в Восточной Полинезии. Ниже мы снова вернемся к вопросу о приоритете, а здесь отметим лишь, что ранний маркизский комплекс нельзя безоговорочно выводить прямо с Самоа. Рыболовный инвентарь, украшения и черешковые тесла указывают на определенный этап развития вне Самоа, но сейчас мы не знаем, где он происходил — на самих Маркизах или на каких-либо других островах.

Судя по исследованиям кухонных остатков, проведенным П. Керчем [804], в фазе I большое значение в хозяйстве ранних поселенцев на Маркизских островах имели рыба, дельфины, черепахи и морские птицы, но в фазе II, видимо, в основном из-за хищнического использования их роль быстро упала. Зато в фазе II и позднее возросло значение земледелия и собирательства моллюсков. П. Керч не согласен с выводами Р. Саггза и высказывает предположение, что свиньи, собаки и крысы появились только в конце фазы I. В любом случае тенденции развития хозяйства на Маркизских островах сходны с тенденциями, выявленными на Гавайях и Новой Зеландии, где прибрежные поселки, население которых использовало различные местные ресурсы, постепенно уступили место прибрежным и внутренним поселкам, жители которых занимались в основном земледелием, что, несомненно, сопровождалось ростом плотности населения. Почти наверняка первопоселенцам было известно земледелие, но пока население было невелико, а природных ресурсов вполне достаточно, люди не считали нужным заниматься расчисткой лесов и выращиванием растений. Взяться за этот тяжелый труд их вынудило изменение соотношения между величиной населения и запасами природных ресурсов. Если руководствоваться реконструкциями роста населения в других частях Полинезии [619], то это могло произойти в течение одного-двух столетий.

Комплекс в долине Хане остается эталоном ранней восточнополинезийской культуры. Своим существованием он в какой-то степени обязан природным условиям на Маркизских островах, которые обусловили локализацию поселков, а тем самым и образование на небольших площадях глубоких многослойных отложений. На довольно обширных пространствах о-вов Общества и Гавайев к настоящему времени удалось добиться гораздо более скромных успехов, и все же полученные данные позволяют составить о них общее представление.

Главным памятником ранней восточнополинезийской культуры на о-вах Общества является могильник, расположенный на коралловом острове в лагуне о-ва Маупити, где в 1962–1963 гг. было раскопано 16 погребений с инвентарем [423]. Погребения были вытянутыми и скорченными, а инвентарь включал тесла (сходные с теми, что были найдены в долине Хане, но доля черешковых тесел была выше — до 25 %), перламутровые блесны и цельные раковинные крючки (также очень близкие маркизским), обработанные подвески из зубов кашалота, просверленную подвеску из целой перламутровой раковины, просверленный раковинный диск. Все эти находки имеют близкие аналогии в фазах I и II в Хане, хотя, судя по радиоуглеродным датировкам (800—1200 гг. н. э.), памятник на Маупити, видимо, по времени соответствует фазе II.

После 1973 г. Синото раскопал в Ваитоотиа на о-ве Хуахине еще один памятник с инвентарем того же типа, что и в долине Хане и на о-ве Маупити [1270]. (О недавних находках, в частности украшений в форме шпулек, на о-ве Муреа см. [512].) Наряду с теслами, рыболовными крючками и другими изделиями нз раковин здесь были найдены булавы типа пату из китовой кости и дерева, известные и новозеландским маори, а также нечто, напоминающее простое культовое сооружение, — вертикальная базальтовая плита, стоящая на основании из кораллового известняка. В нижнем слое этого поселка обнаружены остатки двух деревянных хранилищ на каменных и деревянных сваях, остатки плетенки, скорлупа кокосовых орехов, кожура тыквы-горлянки и черенки пандануса. По радиоуглероду этот поселок можно датировать 850—1150 гг. н. э., но Синото, исходя из типологических показателей, предпочитает несколько более ранние даты[123].

Эти ранние комплексы о-вов Общества удивительно близки к известным могильникам на Новой Зеландии в Уаирау-Бар в провинции Марлборо. О доисторической эпохе на Новой Зеландии речь пойдет в главе XI. Здесь мы отметим лишь то, что ориентировка и инвентарь погребений на о-ве Маупити, очень напоминающие картину в Уаирау-Бар, позволяют предполагать первичное заселение Новой Зеландии прямо с о-вов Общества[124].

К VII в. н. э. на Гавайских островах также появились комплексы, близкие к комплексам, найденным на Маркизских островах и о-вах Общества[125]. В Беллоуз-Бич на о-ве Оаху в слоях обитания, относящихся к 600—1000 гг. н. э., обнаружены рыболовные крючки, тесла и раковинные терки для кокосовых орехов раннего восточнополинезийского типа, а также кости свиньи, собаки и крысы [1090; 805]. Сходный комплекс, связанный со сменявшими друг друга домами с закругленными углами и датированный 600—1200 гг. н. э., был найден в устье р. Халава на о-ве Молокаи [802; 807]. И в поселке Халава, и в Беллоуз-Бич были обнаружены отщепы из базальтового стекла, которые могут датироваться по микрослоям иризации (подобная методика применяется для датирования обсидиана). Полученные даты подтвердили радиоуглеродную хронологию поселков [56; 805]. Нельзя с уверенностью говорить о прямом родстве домов в Халава с аналогичными жилищами, имеющими округлые основания, на Самоа, так как эта форма на Маркизских островах не встречалась. Между тем в более поздний период постройки с закругленными углами, как будет показано ниже, преобладали на о-ве Пасхи и на о-вах Общества.

Изделия с о-ва Маупити (о-ва Общества): вверху — подвески из зуба кашалота, внизу — блесна и крючок для наживки из раковин, а также раковинный диск с отверстиями

В 50-х годах в районе Кау на юге о-ва Гавайи велись раскопки двух важных памятников: под скальным выступом Ваиахукини и в береговых отложениях в Саут-Пойнте. В обоих памятниках было найдено множество рыболовных крючков, которые подверглись детальному типологическому анализу с помощью статистических методов [421]. Для радиоуглеродного датирования было взято всего 59 образцов, но результаты их определений дали широчайший разброс. Все же можно считать, что основной нижний слой в Ваиахукини датируется приблизительно 750—1250 гг. н. э., а нижний слой в Саут-Пойнте — не ранее 1000 г. н. э. [424; 589].

В указанных памятниках было обнаружено более 2600 целых или сломанных рыболовных крючков, в основном для наживки; что касается крючков с блеснами для ловли бонито, то они хотя и встречались, но значительно реже, чем в Центральной Полинезии. Большинство крючков были костяными. Крючки из перламутровых раковин зафиксированы только в ранних слоях. Как уже отмечалось, многие гавайские костяные крючки делались из двух частей (иногда стержень был деревянным) и имели аналоги на о-ве Пасхи и Новой Зеландии. Как и на Маркизских островах, древние цельные крючки для наживки относились в основном к вращающемуся типу, колющие распространились позже. Были найдены также каменные грузила, по форме напоминающие бобы кофе, для приманок, на которые ловили осьминогов. На Маркизских островах они встречались в фазе II. Типологический анализ ясно показывает, что на ранних крючках, как цельных, так и составных, имелись желобки и прорези для соединения частей и привязывания лески, на поздних же (после 1300 г. н. э.), как правило, были утолщения. Однако эта типологическая последовательность, очевидно, специфическая особенность о-ва Гавайи, так как ранние крюки из Беллоуз-Бич и Халава уже имели утолщения.

Ранний восточнополинезийский комплекс на Гавайях заметно отличается от комплексов на Маркизских островах и о-вах Общества, хотя Р. Грин [579], К. Эмори и И. Синото [423] утверждали, что Гавайи впервые были заселены с Маркизов. Если гавайские цельные крючки для наживки и крючки с блеснами сходны с центральнополинезийскими, то шипы и составные крючки здесь иные. Кроме того, обработанные подвески из зубов кашалота [295], костяные бусины-шпульки и просверленные раковинные кружочки на Гавайях вообще не встречались. Может быть, здесь еще будут найдены и более ранние памятники, но нельзя исключать и такую возможность, что сами Гавайские острова могли быть первичным центром расселения в Восточной Полинезии. В настоящее время приоритет Маркизских островов полностью еще не доказан.

В связи с этим возникает вопрос: можно ли вообще когда-нибудь построить модель раннего восточнополинезийского расселения? Совершенно ясно, что, чем глубже в древность, тем больше сближаются различные комплексы, пока не достигают гипотетического единства в первичном центре расселения. Основательная дифференциация комплексов происходила лишь тогда, когда острова были уже давно заселены (небольшие первоначальные различия на разных островах могли возникнуть уже в результате «эффекта основания» [1408]), поэтому мы не в состоянии четко картографировать миграции. Маркизские острова представляются сейчас первичным центром расселения потому, что отсюда получены самые ранние радиоуглеродные даты и здесь наилучшие условия сохранности археологических остатков. Но каким бы верным ни казалось определение исторического места Маркизских островов, ситуация такова, что открытие в другом месте может целиком изменить картину.

Самая последняя и наиболее популярная схема заселения Восточной Полинезии предложена Синото. Хотя я и использую ее, но целиком не принимаю по причинам, указанным выше. Приоритет Маркизских островов, как уже говорилось, полностью еще не доказан, дальнейшего изучения, как будет показано ниже, заслуживают гипотезы двойной миграции на Гавайи и Новую Зеландию. Поэтому сейчас схему Синото можно принять только в порядке рабочей гипотезы.

Вернемся снова к тому, что я назвал ранней восточнополинезийской культурой. Лучше всего ее инвентарь представлен на Маркизских островах и на о-ве Маупити, комплекс находок на Гавайях менее полон. Комплекс Уаирау-Бар связан, видимо, с заселением данной территории перед тем, как эта культура распалась на локальные варианты. Судя по моим собственным исследованиям, на о-ве Аитутаки [98], на юге о-вов Кука эта культура возникла к началу X в. н. э. В какой-то форме она, несомненно, распространилась и на о-ве Пасхи, хотя там инвентарь раннего периода плохо известен. Об остальных районах Восточной Полинезии мы знаем очень мало, хотя Р. Грин на основании изучения рыболовных крючков и предполагает заселение о-ва Мангарева с Маркизских островов, возможно, около 1000 г. н. э.

Заселение Полинезии (по И. Синото)

В моем определении эта культура не имеет четких границ. Ее членение на локальные полинезийские культуры, которое застали первые европейцы, побывавшие здесь, началось, несомненно, сразу же после того, как отдельные острова Восточной Полинезии были заселены из первичного центра дивергенции. Термин «ранняя восточнополинезийская культура» я использую для того, чтобы объединить относительно гомогенные комплексы, бытовавшие здесь до 1200 г. н. э., так как после этого, судя по достоверным археологическим и фольклорным данным, изоляция значительно усилилась. Однако нельзя забывать, что культурное развитие в Восточной Полинезии — непрерывный процесс и его деление на временные интервалы предпринимается лишь для удобства исследования. Нам не известны ни какие-либо иноземные вторжения, ни заметные изменения в хозяйстве (за исключением изменений в хозяйстве Новой Зеландии), которые бы могли лечь в основу выделения таких интервалов.

В период бытования ранней восточнополинезийской культуры происходило ее дальнейшее развитие: на Маркизских островах исчезла керамика, возросла доля черешковых тесел, произошло типологическое изменение формы рыболовных крючков, уменьшилась важность подвесок из зубов кашалота и костяных пронизок. Сколько-нибудь заметных изменений в хозяйстве не произошло, если не считать вероятного возрастания роли земледелия в связи с сокращением природных ресурсов. Свиньи, собаки и крысы, несомненно, имелись в первичном центре дивергенции, но о курах данных нет. Предстоит решить одну важную задачу — заполнить зияющую лакуну между древнейшим комплексом с Маркизских островов и его предположительным родоначальником на о-вах Самоа.

Позднейшая доисторическая эпоха Восточной Полинезии (1200–1800 гг.)

Археологические, лингвистические и этнографические данные позволяют утверждать, что последние шесть веков доистории Полинезии были временем интенсивной культурной дифференциации островов восточной ее части. К настоящему времени накопилось немало этнографических сведений по материальной культуре Восточной Полинезии, но в нашу задачу не входит освещение того, как острова различаются между собой по технике резьбы по дереву, одежде, играм, приемам плетения и многим другим чертам культуры, практически недоступным археологической оценке. Археология и сама по себе может дать многое: она позволяет сопоставить типы тесел и рыболовных крючков, жилищ и святилищ, способы резьбы по камню и т. д. Конечно, археологический анализ затрудняется отсутствием гончарных изделий (в Восточной Полинезии они представлены только на Маркизских островах и относятся к самому раннему периоду). Не совсем ясно, почему оседлые и крупные земледельческие общества оставили гончарство, ведь сырье для него есть на всех островах, кроме атоллов. Даже тонганцы не переняли гончарное дело у своих соседей— фиджийцев после исчезновения керамики лапита. Печение и жаренье полностью вытеснили из полинезийской кухни варение. Для хранения воды стали использоваться деревянные сосуды, скорлупа кокосовых орехов, сосуды из бамбука и т. п. Можно выдвигать новые и новые предположения, объясняющие утрату гончарства в Полинезии, но ни одно из них нельзя обосновать до конца.

Интереснейшее явление поздней полинезийской культуры— каменные святилища, или марае. К раннему периоду восточнополинезинской культуры относится лишь базальтовая стела в Ваитоотиа на о-вах Общества; возможно, она — предтеча более поздних и более сложных сооружений. Замечательные каменные платформы, датируемые I тысячелетием н. э., обнаружены на о-ве Пасхи; аналогичные сооружения имелись, видимо, в Центральной Полинезии, хотя прямых свидетельств этого не сохранилось. Что касается Восточной Полинезии в целом, то скорее всего первопоселенцы устраивали святилища вроде тех, что в Западной Полинезии называют домами богов. Однако еще до расселения восточных полинезийцев из единого центра по отдельным островам эти дома явно приобрели дополнительную функцию, превратившись в хранилища священных реликвий, а центром отправления всех ритуалов стали либо вертикально поставленные камни, либо небольшая каменная платформа (или две такие платформы). Такое место, видимо, и стало называться аху (праполинезийское *ahu означает ‘громоздить’, ‘класть одно на другое’ [1422, с. 2]). Ко времени европейской колонизации простейшие святилища с таким названием бытовали на Новой Зеландии и на севере Маркизских островов (рапануйцы тоже называли свои святилища аху, но устраивали их иначе, чем маори и маркизцы).

На юге Маркизских островов, на о-вах Общества, Туамоту, Тубуаи, Кука аху были более сложными: в торцах прямоугольной площадки, засыпанной песком или тщательно выложенной камнем, а иногда огороженной стенами, либо воздвигались ряды вертикальных тесаных камней, либо устраивались сложные комплексы террас. На всех этих островах слово «аху» обозначало площадку для ритуалов, а слово «марае» — все святилище. Современные археологи термин «марае» относят ко всем культовым каменным сооружениям Восточной Полинезии. На Новой Зеландии и в Западной Полинезии марае (на Тонга и Самоа — ма-лае) — это открытая площадка в центре поселения. Похоже, что в Центральной Полинезии в позднее время (скорее всего после 1000 г.) светское марае и священное аху были слиты воедино. На одном и том же острове отдельные святилища могут существенно различаться по структуре, но определить, какая из этих структур наиболее древняя, пока не удается (о марае см. [413; 419]).

Изучение тесел не менее информативно, чем исследование святилищ. Ранние тесла, найденные при раскопках в долине Хане и на о-ве Маупити, сильно варьируют по таким параметрам, как сечение и черешковая часть. Похоже, что их создатели пробовали много вариантов. Около 1300 г. происходит стабилизация: каждый остров начинает производить только свой, строго определенный тип тесел. Классификация полинезийских тесел позднего времени, разработанная Р. Даффом [365; 441], верна и для тесел Юго-Восточной Азии. Некоторые из азиатских тесел (плечиковые, клювовидные) в Полинезии отсутствуют, но тип 1, по Р. Даффу (квадратного сечения, черешковое), и тип 2 (квадратного сечения, бесчерешковое) распространены как в Полинезии, так и на Филиппинах, на Тайване и на юге Китая. Для Полинезии характерны тесла треугольного сечения (типы 3 и 4), более редки тесла с черешком сбоку (тип 5). Тесла плоско-выпуклого сечения в Восточной Полинезии вышли из употребления к 1200 г., и их полностью заменили тесла квадратного и треугольного сечения. Гавайцы стали специализироваться на изготовлении тесел типа 1А, маори — на изготовлении бесчерешковых, напоминающих молоток, типа 2В, часто изготавливавшихся из твердого андезита, которого нет на островах тропической Полинезии; на о-вах Общества, Туамоту, Тубуаи и на юге о-вов Кука получили распространение черешковые тесла типа 3А, а на Маркизских островах — черешковые тесла типа 4А. Итак, несмотря на тенденцию к специализации тесел, в Центральной Полинезии преобладали тесла типа 3А, хотя существовали и некоторые другие типы. Р. Дафф подчеркивает важность типа 1А с рельефными ушками в обушковой части. Небольшое количество таких тесел найдено на о-вах Общества, Тубуаи, Кука и на Новой Зеландии. По мнению Р. Даффа, этот тип распространился с о-вов Общества в XII–XIII вв.

Восточнополинезийские тесла: а — тип 1А, по Р. Даффу, южная часть о-вов Кука; b — тип 3А, по Р. Даффу, о-ва Общества; с — тип 4А, по Р. Даффу, Маркизские острова; d — тип 4D, по Р. Даффу, о-в Пасхи

Рассмотрим археологические данные, полученные на отдельных архипелагах. Острова в центре характеризуются постоянством, интенсивностью взаимных контактов и существенной культурной общностью, а периферийные острова (Гавайские, Маркизские, Пасхи, Новая Зеландия), будучи более изолированными, имеют ряд специфических культурных черт.

Маркизские острова

Первые европейцы, посетившие Маркизские острова, нашли там крепких и здоровых людей. Капитан Дж. Кук отмечал, что «жители этих островов все без исключения принадлежат к прекрасной и здоровой расе» [77, с. 372–373]. Условия окружающей среды — ограниченность природных ресурсов, частые засухи — способствовали развитию относительно эгалитарного общества, сумевшего оградить себя от голода. Маркизцы селились в узких, отделенных друг от друга долинах. В каждой долине имелись свои вожди и жрецы, но вождей, под властью которых объединялись бы несколько долин, по-видимому, не существовало. Соседние поселки нередко враждовали между собой; еще в XVIII в. бесконечные войны, каннибализм и ритуальные человеческие жертвоприношения были обычным делом. Некоторые европейцы [77, с. 372–373] описывают горные укрепления, огражденные земляными насыпями и рядами кольев; внутри таких укреплений располагались возвышения (они представляли собой площадки для сражения), с которых обрушивали на врага метательные снаряды. За исключением Маркизских островов, Новой Зеландии и о-ва Рапа, на других островах укреплений такого типа не отмечено.

О Маркизских островах рассказывали многие европейцы, побывавшие там. Особенно интересны описания П. де Кироса (1595 г.), Дж. Кука (1774 г.), Маршана (1791 г.), миссионеров с судна «Дафф» (1797 г.), Портера (1823 г.), И. Ф. Крузенштерна, Ю. Ф. Лисянского и Лангсдорфа (1804 г.). Ценные сообщения о социальном устройстве и материальной культуре жителей Маркизских островов оставили жившие там некоторое время Э. Ро-бартс, миссионер У. Крук и писатель Г. Мелвилл. Однако обстоятельные научные описания появились только в 20-е годы нашего века.

Доистория Маркизских островов изучена весьма подробно. Острова уже давно привлекли к себе внимание археологов обилием каменных сооружений и статуй. Все то, что сохранилось, относится к позднейшему периоду доистории, поскольку все ранние памятники перестраивались последующими поколениями; возможно, есть какие-то памятники и раннего времени, но найти их пока не удалось, поэтому наши знания о каменном строительстве на Маркизах до 1300 г. крайне скудны.

По схеме Й. Синото, поздний период доистории Маркизских островов делится на фазу III (период распространения культуры, 1300–1600 гг.) и фазу IV (классический период, 1600–1800 гг.) [1268]. Существенных изменений в изделиях в это время не произошло, однако получили более широкое распространение тесла типа 4А, исчезли подвески из зубов кашалота, уступив место (в фазе III) украшениям с пронизками цилиндрической формы, сходным с маорийскими. Цельные рыболовные крючки круглого типа были вытеснены колющими. Как и на Гавайских островах и о-вах Общества, крючки для ловли бонито утратили боковой шип. В фазе III по непонятной причине исчезли собаки. Косвенным показателем роста населения может быть каннибализм. Недавно в долине Ханапетео (о-в Хива-Оа) был раскопан памятник фазы IV. Здесь преобладают рыболовные крючки колющего типа, найдены подвески в виде зуба кашалота, сделанные из раковин каури [1280]. Во время появления европейцев зуб кашалота был уже престижным объектом, и подвески из него носили только люди, занимавшие высокое положение в обществе [1108, с. 83][126].

Большие каменные сооружения, столь характерные для Маркизских островов в XVIII в., появились в фазе III, а более простые каменные вымостки найдены уже при раскопках в долине Хане. Большие жилища, описанные первыми европейцами, побывавшими на островах, ставились на высокие прямоугольные платформы (паэпаэ), которые достигали в длину более 30 м. Жилище состояло из внешней веранды, сложенной из камня, и внутреннего помещения, пол которого посыпался гравием. Нередко веранда и внутреннее помещение разделялись уступом, выложенным плитками красного туфа. Крутой задний скат крыши доходил до основания дома, касаясь паэпаэ, а передний более отлогий скат опирался на балку на высоте примерно 2 м от паэпаэ. Рядом с жилищем иногда сооружалась высокая каменная платформа, на которой располагался домик мертвых (это особенно типично для о-ва Хива-Оа). К дому вождя примыкал ряд строений (жилища советников, воинов, старейшин), а также два сооружения церемониального назначения — ме’аэ и тохуа. В южной части Маркизских островов слово те’ае означает то же, что в других местах marae, т. е. храм. Ме’аэ состояли из сложного асимметричного комплекса террас, на которых устраивались паэпаэ для домов жрецов и для хранилищ священных реликвий. Известно, что дома жрецов имели форму обелиска и достигали, например на Хива-Оа, 20 м в высоту [639, с. 231].

Типы оснований жилищ, Маркизские острова. В больших жилищах (нижний рисунок) внутренняя половина основания приподнята и выложена плитами красного туфа

Маркизское тохуа: 1 — длинный дом; 2 — женщины и дети; 3 — гости; 4 — дом воина; 5 — дом жреца; 6 — вход; 7 — длинные барабаны; 8 — старики

На севере Маркизских островов, в особенности на о-ве Нуку-Хива, храмы были проще; как правило, они представляли собой дом на одной насыпной площадке. Как уже было отмечено, такие сооружения назывались аху. Замечательное описание одного из них — в долине Таипиваи на о-ве Нуку-Хива — можно найти У Г. Мелвилла: «Здесь и там во мраке, полускрытые завесой листвы, высились идолопоклоннические алтари из огромных полированных плит черного камня, свободно положенных одна на Другую, достигавшие двенадцати и даже пятнадцати футов в высоту. Сверху на этих пьедесталах были сооружены примитивные открытые святилища, обнесенные тростниковой загородкой, за которой можно было видеть свежие, загнивающие, гниющие и сгнившие приношения в виде кокосовых орехов и плодов хлебного дерева и разлагающиеся останки недавно закланных жертв» [975, с. 102]. По-видимому, Мелвилл описывает не собственно дом, а огороженную площадку; но в начале XIX в. были описаны и другие дома богов, внутри которых иногда располагались изображения самих богов. В Восточной Полинезии, за исключением северной части Маркизских островов и Гавайев, такие дома богов неизвестны. Говоря о полированном камне, Мелвилл, вероятно, подразумевает, что это дело рук человека. Однако скорее всего камни были отполированы водой. На Маркизах вообще не знали той обработки камня, с которой были знакомы жители о-ва Пасхи и ряда других островов.

По Р. Линтону и Э. Хэнди, ме’аэ делились на два типа — погребальные и церемониальные [639; 891]. Первые располагались, как правило, в уединенных местах; на них часто устраивались специальные облицованные камнем ямы для захоронения костей. Вторые, примыкавшие к жилищу вождя, обычно сочетались с тохуа — специфическим маркизским сооружением. Тохуа состояли из прямоугольных площадок, иногда террас на склоне холма. Вокруг этих площадок возвышались платформы разной величины для зрителей и знатных гостей. П. Бак дал прекрасную гипотетическую реконструкцию церемонии, проходившей на одной из таких тохуа [168, с. 163–168], но мы снова обратимся к Г. Мелвиллу: «Посередине была поляна, а на ней — площадка для хула-хула, одного из фантастических местных ритуалов. Она представляла собой длинную террасу — пай-пай — с двумя высокими алтарями по концам, охраняемыми плотным рядом жутких деревянных идолов, и с бамбуковыми навесами, тянущимися по длинным сторонам площадки и открывающимися внутрь этого просторного четырехугольника. Толстые стволы столетних деревьев, росших посередине и бросавших на него свои густые тени, были окружены небольшими возвышениями и обнесены оградой, образуя своего рода кафедры, с которых священнослужители могли взывать к своей пастве» [975, с. 102–103].

Тохуа, описанная Мелвиллом, находилась на о-ве Нуку-Хива, в долине Таипиваи; вообще, о-в Нуку-Хива был центром скопления наиболее крупных сооружений такого типа. В 1957 г. на месте тохуа Вахангеку’а, одной из самых больших тохуа в долине Таипиваи, американский археолог Р. Саггз провел разведочные раскопки. Тохуа располагалась на искусственной террасе в склоне горы и занимала площадь 170×25 м. От нижней части склона холма она была отгорожена трехметровой стеной, сложенной из огромных камней. Сама площадка была окружена мощными платформами — паэпаэ, на многих из которых имелись насыпные сооружения с уступами, которые служили, видимо, основаниями домов. Р. Саггз подсчитал, что на сооружение одной только главный террасы ушло около 9000 куб. м земли [1338, с. 124]. Это гигантское сооружение воздвигалось явно в течение нескольких веков и было закончено незадолго до появления на островах европейцев.

Р. Саггз с огромным энтузиазмом начал раскопки целого ряда каменных сооружений на о-ве Нуку-Хива, но не смог датировать их из-за отсутствия сопутствующих изделий и образцов для радиоуглеродного анализа[127]. Поскольку каменные сооружения достаточно долго остаются на поверхности земли, их археологическая датировка составляет всегда особенную трудность. В 1968 г., работая вместе с И. Синото на о-ве Хива-Оа, я попытался получить максимум информации о каменных сооружениях, не прибегая к раскопкам. Начало такой методике было положено М. Келлум-Оттино во время подробного осмотра каменных сооружений в долине Хане на о-ве Уа-Хука [793]. Я произвел мензульную съемку всех каменных платформ, стен, террасы и ям-хранилищ в долине Ханатекуа на о-ве Хива-Оа. Из материалов о каждом конкретном объекте никаких существенных выводов сделать не удалось, однако обнаружился ряд закономерностей общего порядка [91]. Во-первых, совершенно очевидно, что долина делилась на три части. Нижняя часть была отведена главным образом под кокосовые пальмы и другие деревья; домов было очень мало. Возможно, там находились две небольшие тохуа, ныне разрушенные. В средней части было много жилищ, примыкавших к обнесенному каменной стеной укреплению, а при них небольшие огороженные посадки хлебных деревьев и ямы для хранения заквашенных плодов хлебного дерева — запасов на случай неурожая. Здесь же располагалось самое большое ме’аэ.

Концентрация населения в центре долины, видимо, объяснялась стремлением людей обезопасить себя от океанских приливов. В верхней части, довольно узкой, находились в основном террасы для разведения клубневых растений. Дома не группировались в отдельные поселки, а располагались на расстоянии метров пятидесяти друг от друга. Такая нецентрическая модель расселения характерна для всех островов этой группы.

В Ханатекуа я поставил целью определить численность населения долины по плодородию почв и затем, используя полученные показатели, оценить население Маркизских островов на 1800 г. Можно предположить, что его численность была чуть более 30 тыс., хотя в более ранних работах приводятся другие цифры. Как бы то ни было, к 1900 г., т. е. за столетие, число жителей катастрофически сократилось — до 4 тыс. Таково следствие появления на островах европейцев.

Следует остановиться еще на одном достижении древних маркизцев — искусстве сооружения больших антропоморфных каменных скульптур. Статуи, часто вырезавшиеся из красного туфа и достигавшие 2,5 м в высоту, располагались на платформах, в святилищах или перед ними — последнее особенно характерно для о-вов Нуку-Хива и Хива-Оа.

Эти статуи, изображающие приземистых толстогубых существ с выпученными глазами и раздутыми ноздрями, которые сидят, скрестив руки на животе, несомненно, вершина полинезийского искусства резьбы по камню. Конечно, каменные колоссы с о-ва Пасхи затмевают их; аналогичные статуи имеются только на о-ве Раиваваэ в группе Тубуаи. (Во всей остальной Полинезии каменные статуи были очень небольшими.)

В 1956 г. Э. Фердон и Т. Хейердал исследовали наиболее известные группы статуй — в долине Таипиваи на о-ве Нуку-Хива и в долине Пуамау на Хива-Оа [710, с. 117–151]. Данные радиоуглеродного анализа позволяют датировать эти статуи началом XVI в., т. е. довольно поздним временем. Т. Хейердал сравнил эти фигуры с крупными статуями из Сан-Агустина в Колумбии и пришел к выводу, что Маркизские острова и Раиваваэ испытали колумбийское влияние около 1500 г. Отмеченное Т. Хейердалом сходство действительно есть, однако неясно, чем, собственно, большие статуи Маркизских островов отличаются от меньших гю размерам деревянных и каменных фигур с других островов Полинезии. Например, маленькое деревянное изображение бога рыболовства с о-ва Раротонга — вполне точная их параллель.

На Маркизских островах, как и во всей Полинезии, немало наскальных рисунков. Здесь и схематические изображения людей, и личины с выпученными глазами, и распростертые человеческие фигурки, и собаки, и рыбы. Они выполнены в той же манере, что петроглифы Гавайев и особенно о-ва Пасхи, а кое-какие аналоги им встречаются вплоть до Новой Каледонии. Систематического изучения многочисленных петроглифов не проводилось, не предпринималось также попыток установить их хронологию, поэтому мы не будем останавливаться на них здесь.

Центральная Полинезия

Под этим названием объединены о-ва Общества, Тубуаи, Туамоту и южные острова из группы Кука. Достоверно известно, что к моменту появления в Полинезии европейцев все эти острова были близки в культурном и языковом отношении, и это позволяет выделить их как единую культурную область в рамках Восточной Полинезии. Такое выделение было впервые обосновано в 1938 г. Э. Барроузом [187]; он включил в Центральную Полинезию также Гавайи, которые мы рассматриваем отдельно.

Языки Центральной Полинезии составляют таитическую группу восточнополинезийских языков (см. главу III); соответствующий праязык распался, по-видимому, не ранее тысячи лет назад. Вероятнее всего, носители праязыка жили на о-вах Общества, однако окончательно доказать это пока не удается, хотя можно считать, что южные острова из группы Кука и о-ва Тубуаи были заселены только в конце I тысячелетия н. э.

Культурное единообразие островов Центральной Полинезии было установлено П. Баком [169]. На о-вах Туамоту П. Бак останавливается очень бегло, вероятно, из-за недостатка данных (хотя испанцы, побывавшие на Таити в 1774–1775 гг., отмечали, что таитяне считали своими данниками 14 островов на северо-западе Туамоту, в том числе атоллы Апатаки, Рангироа, Факарава и Анаа; оттуда они получали кокосы, рыбу, перламутровые раковины, циновки, собак, некоторых птиц). Баку удалось обнаружить много предметов материальной культуры, характерных для островов Центральной Полинезии и практически неизвестных за ее пределами. В их числе — специфические терки для кокосов, песты, деревянные скамейки, накидки, гонги с прорезями, тесла (типа 3А, по Даффу) и т. д. П. Бак считает, что особенно тесные контакты существовали между населением южных островов из группы Кука и о-вов Тубуаи; своеобразным перекрестком служил о-в Мангаиа.

Многие выводы Бака не оказались неожиданными. Острова, о которых идет речь, расположены довольно близко друг от друга; существует немало свидетельств дрейфовых плаваний, особенно с о-вов Кука на о-ва Общества. Миссионер Дж. Уильямс был потрясен, узнав, что на о-ве Раротонга между 1797 и 1823 гг. побывала одна таитянка, рассказавшая жителям о капитане Дж. Куке, о металлических орудиях европейцев, о Иегове и Иисусе Христе (сам Уильямс прибыл на этот остров в 1823 г.). Восхищенные раротонганцы устроили даже святилище Иеговы и Иисуса Христа [1458, с. 73–75]. Существует много достоверных фактов об обширных географических познаниях таитян.

Это не означает, конечно, что в течение всей доисторической эпохи контакты носили регулярный характер; так, южные острова из группы Кука и о-ва Тубуаи имеют различия в материальной культуре (особенно это касается устройства марае). Единственным архипелагом, где постоянно поддерживались межостровные контакты, были о-ва Общества; здесь все острова расположены близко друг от друга (даже Таити и Хуахине, лежащие на расстоянии 180 км, находятся в пределах видимости). Жители маленьких островков Мауке, Митиаро и Атиу на юге о-вов Кука также поддерживали регулярные контакты и объединялись под главенством Атиу.

Перейдем к рассмотрению отдельных групп островов; начнем с о-вов Общества, названных П. Баком «пупом Полинезии».

Острова Общества. Эти острова делятся на Подветренные (в их числе о-ва Раиатеа, Тахаа, Бора-Бора, Хуахине) и Наветренные (в числе которых Таити и Муреа). Все они вулканические, с необычайно красивой природой. Ко времени появления здесь европейцев острова были заселены представителями единой этнической группы. Современные ученые уверены, что здесь бытовало одно из самых стратифицированных обществ, в котором существовало социальное расслоение — на могущественных вождей (арии), вождей низшего ранга и землевладельцев (раатира) и, наконец, общинников (манахуне). Хотя это общество, по-видимому, было организовано по принципу обычного полинезийского рэмэджа со сложными генеалогическими связями между его членами, ко времени контактов с европейцами таитяне успели большинство этих связей утратить. Билатеральными группами общинников, живших в определенной местности, управляла, как и на Гавайях, относительно эндогамная группа вождей. В 1777 г. Кинг писал об о-ве Хуахине: «Не было, пожалуй ни одного случая, когда простолюдин возвысился бы среди них благодаря своим достоинствам или способностям; сословия разделены и отличаются одно от другого» (цит по [77, с. 1386–1387]) Как раз в то время вождем Хуахине был десятилетний мальчик а вождю Таити исполнилось только девять лет.

По мнению И. Голдмена, общинник мог занять высокое положение в социуме, либо отличившись в военных действиях, либо войдя в общество ареоев.

Последнее — чрезвычайно любопытный социальный институт, достигший наибольшего развития именно на о-вах Общества но имеющий параллели и на Маркизских островах, на юге о-вов Кука, Туамоту и Тубуаи. Известно, что общество было организовано в XVI в. на о-ве Раиатеа и посвящалось богу Оро. Местные вожди благосклонно относились к членам этого общества которые путешествовали из местности в местность, с одного острова на другой, исполняя песни и давая представления. Члены общества практиковали детоубийство. Женщин, входивших в него, П. Бак сравнил с европейскими актрисами, которые не могут себе позволить иметь детей. По-видимому, в обществе действовало правило промискуитета, столь возмущавшее первых европейских наблюдателей. По мнению ряда авторов, организующее начало принадлежало здесь культу плодородия.

Большая часть того, что известно об ареоях, содержится в ранних описаниях. В 1769 г. Дж. Банкс писал, что членов общества, имевших детей, либо вообще изгоняли из него, либо принуждали отдать ребенка кому-то на воспитание или убить. В 1774 г. Дж. Кук наблюдал, как от берегов о-ва Хуахине отплыло 60 лодок ареоев, направлявшихся в гости к своим собратьям на Раиатеа. Дж. Уилсон рассказывал о том, что один из вождей умертвил восьмерых детей, для того чтобы остаться ареоем. Многие плантации на Таити устраивались подальше от берега — это должно было уберечь их от набегов ареоев.

Мы не будем пересказывать все наблюдения первых путешественников, но к некоторым все же обратимся — ведь люди, записавшие их, видели своими глазами одну из самых прекрасных культур старой Полинезии.

В 1769 г. о-в Таити был разделен на несколько независимых вождеств. Дж. Кук по ошибке счел вождя местности Паре вождем всего острова. Паре обладал правом пользоваться любыми богатствами атолла Тетиароа. В 1769 г. Дж. Банкс видел, как от Тетиароа отплыло 25 лодок, груженных рыбой для Паре. Среди всех островов Общества традиционно выделялся о-в Раиатеа; Дж. Куку рассказывали о былом могуществе этого острова, а А. Варела слышал в 1774 г., что о-в Таити был заселен выходцами с Раиатеа. Дж. Уилсоп сообщал, что большим влиянием на Таити пользовались жрецы с Раиатеа. У. Эллис писал в 1830 г., что, по преданию, великий бог Оро и первые люди появились на свет в священной местности Опоа, где и поныне сохранилось ма-рае Тапутапуатеа, одно из главнейших святилищ Полинезии. «Однако к 1767 г. вожди Раиатеа утратили реальную власть, и остров стал управляться наместниками верховного вождя соседнего острова Бора-Бора.

Могущество и внешний блеск таитянских вождей (как и вождей Тонга и Гавайев) были невероятными. Только вожди могли носить особый пояс из красных или желтых перьев; они руководили всеми ритуалами, связанными с человеческими жертвоприношениями; перед ними должны были обнажать верхнюю часть тела подданные (в отличие от тонганцев, таитяне не падали ниц перед вождем). Любой дом, в который входил вождь, за исключением его собственного, становился табу и поэтому подлежал — сожжению. Вожди контролировали распределение земель и нередко собирали подати, значительная часть которых, впрочем, быстро возвращалась общинникам в виде даров и угощения на пирах[128]. Если вождь вступал в союз с простой женщиной, все их потомство уничтожалось. При равном союзе старший сын с рождения наследовал титул отца, а до достижения им зрелости отец выступал в роли регента. Только вожди могли часто употреблять в пищу свинину. После смерти вождя его тело мумифицировали. Естественно, все эти привилегии касались только слоя могущественных вождей (арии); раатира же, облеченные некоторой властью, составляли скорее слой землевладельцев и выступали как советники арии.

Верховные вожди представляют интерес для этнографов, в частности потому, что в их руках сосредоточивались большие богатства и они распоряжались рабочей силой. На Таити материальное следствие этого — величественные храмы и военный флот, составляющие вообще прерогативу стратифицированных обществ с высокой плотностью населения. Как отмечал Дж. Банкс, «величайшая гордость жителя Отахеите [Таити] — величественное марае». Сам он смог увидеть (вскоре после завершения строительства) крупнейшее из святилищ — марае Махаиатеа, воздвигнутое женщиной-вождем Пуреа в местности Папара. Банкс был восхищен этим марае. «Нас поразила огромная пирамида, — писал он, — подлинный шедевр туземной архитектуры… По величине и искусству исполнения это нечто невероятное» 175, т. 2, с. 303].

Основание Махаиатеа составляло 81×22 м; пирамида из И ступеней, каждая высотой 1,2 м, выложенных квадратами вулканической породы, поднималась на 13,5 м и стояла в конце обнесенной стенами площади длиной 115 м. Сколько труда потребовалось на добычу и доставку камня, не говоря уже о его обработке! Теперь этот памятник практически разрушен; впрочем, уже во времена Дж. Банкса земля под пирамидой начала оседать, так что разрушение отчасти было вызвано естественными причинами. К счастью, в 1797 г. был сделан рисунок, позволяющий судить об этой пирамиде (правда, вместо стены на этом рисунке изображен забор). Измерения, проведенные тогда же, расходятся с данными Банкса. Реальная высота пирамиды была, по-видимому, 15,5 м.

Подробно таитянские святилища были описаны в 1933 г К. Эмори 1407], который показал различия между марае Навет-ренных и Подветренных островов. Среди первых он выделил три типа. Марае первого типа, «внутриостровные», сооружались на Таити и Муреа, в глубине этих островов; на краю площадки иногда обнесенной стенами, располагалось небольшое аху, на котором были вертикально поставлены коралловые или базальтовые блоки. Второй тип — промежуточный между первым и третьим, «прибрежным», для которого характерны ступенчатое аху ц расстановка вертикальных камней не на самом аху, а только на площадке. Марае Махаиатеа — самое большое святилище такого типа.

К. Эмори считал, что первый тип — древний, а третий — самый поздний. В XVIII в. сооружались уже все три типа святилищ, что, по-видимому, было социально обусловлено. Марае третьего типа строились вождями в самых удобных прибрежных местностях, а более простые сооружались менее привилегированными членами общества в глубине острова. На основании описаний У. Блая (1792 г.) и Дж. Кука (1777 г.) было сделано заключение, что «прибрежные» марае со ступенчатыми аху предназначались для вождей высокого ранга и могли получить распространение в XVIII в. вместе с культом Оро. Более простые марае имеют параллели на о-вах Туамоту и Гавайях, тогда как марае «прибрежного» типа известны только на о-вах Таити и Муреа.

Марае Подветренных островов не столь разнообразны и характеризуются весьма простыми аху (известны только два ступенчатых аху). Площадки почти никогда не обносились стенами. Знаменитое марае Тапутапуатеа — центр поклонения Оро — именно такого типа. Его аху, выложенное коралловыми плитами высотой до 4 м, занимает площадь 40×7 м. Радиоуглеродный анализ раковин из подсыпки аху позволяет датировать его XVII в. [1263, с. 49]. В поселке Маэва на о-ве Хуахине находится удивительное скопление из 25 таких марае; часть их была недавно восстановлена сотрудниками Музея Б. Бишоп.

Из описаний конца XVIII в. можно узнать о функциональном назначении марае. К вертикально стоящим камням, нередко покрывавшимся материей, прислонялись участники церемоний; эти камни также представляли духов предков. Аху посвящалось богам, изображениями которых служили, по-видимому, резные деревянные доски (уну) или вертикальные каменные плиты.

Марае таитянского внутри-островного типа

Сцена, зарисованная Дж. Уэббером на марае Таити во время третьего плавания Дж. Кука. На заднем плане видно аху с черепами и резными уну. На переднем плане — принесенный в жертву человек

На марае располагались также дома жрецов с закругленными углами, деревянные возвышения для жертвоприношений, ямы для жертвоприношений и маленькие переносные дома богов, служившие хранилищами священных предметов (в том числе человеческих черепов). Тела знатных вождей и принесенных в жертву людей погребали на марае, но нередко тела жертв просто оставляли там непогребенными (каннибализма на Таити не знали). К числу каменных сооружений о-вов Общества относятся также «рогатые» платформы для стрельбы из лука (одно из любимых развлечений вождей) и укрепленные низким бордюром основания домов. Традиционные таитянские дома замечательны своей длиной, достигавшей 130 м; дома вождей и знати были закруглены на торце.

Несмотря на все эти очевидные доказательства пышности и блеска, которыми были окружены вожди, археологи не могут похвастаться обилием данных, которые бы пролили свет на развитие культуры о-вов Общества. Выдвигался ряд гипотез, основывавшихся на неархеологических данных и до сих пор не нашедших подтверждения. По мнению Э. Хэнди, о-ва Общества были первоначально заселены представителями эгалитарного общества, которое он назвал старотаитянским [642]. Затем около VII в. н. э. новая волна поселенцев — слой арии — принесла аристократический строй со свойственной ему сложной системой социально престижных градаций. Теория П. Бака, выдвинутая им в 1944 г. [169, с. 521], была сходна с теорией Э. Хэнди. Разница заключалась в том, что П. Бак настаивал на одной миграции, после которой арии сосредоточились на о-ве Раиатеа; затем их тип общества распространился на соседние острова, включая Таити. Домашних животных и культурные растения они получили и, Меланезии, через о-ва Самоа. И П. Бак, и Э. Хэнди подчеркивали совершенно особый статус о-ва Раиатеа, и это естественно, если вспомнить, что они опирались на источники XVIII в. Однако К. Луомала показала, что сообщения о политическом господство о-ва Раиатеа ненадежны, а предположение о завоевании такого большого острова, как Таити, и вовсе не основательно [907 с. 62]. Возможно, Раиатеа был центром распространения новых религиозных тенденций, но никак не светской власти.

На о-вах Общества археологами были исследованы жилища и несколько прибрежных раковинных куч. Раскопки раковинных куч в начале долины Опуноху на о-ве Муреа [581] позволили дойти до слоев, относящихся к 1100 г.[129]. Найденные там изделия хотя и отличаются от находок в Маупити, выполнены в том же стиле.

Тесла, обнаруженные в Опуноху, в основном черешковые, относятся к типам 4А и 3В, по Р. Даффу (тесла Маупити более разнообразны и в большинстве своем бесчерешковые). Такие предметы ранней восточнополинезийской культуры, как подвески из зубов кашалота и раковинные диски, на о-ве Муреа не обнаружены; правда, это может объясняться отсутствием погребений. Когда исчезли подобные украшения — точно неизвестно. Такие находки в долине Опуноху, как раковинное долото, терка из скорлупы кокосового ореха, крючки для ловли бонито, продолжают линию раннеполинезийской культуры; это позволяет полагать, что культура о-вов Общества развивалась плавно и непрерывно.

Археологические исследования поселений, особенно исследования, проведенные на о-ве Муреа, чрезвычайно важны для реконструкции таитянского общества. Перед началом контактов с европейцами на о-вах Общества не было компактных поселков; так же как и во всей остальной Полинезии, жилища были разбросаны вдоль побережья и в долинах рек между участками обрабатываемых земель; кое-где они группировались вокруг жилища вождя и марае. В долине Опуноху Р. Грин с коллегами обследовал несколько сот построек, расположенных в 2–3 км от побережья[130]. Там были обнаружены земледельческие террасы, многочисленные марае, небольшие прямоугольные жилые дома и общинные дома побольше, закругленные с торца. Среди марае встречаются, если использовать терминологию К. Эмори, и «внутриостровные», и «прибрежные», но они столь разнообразны, что Р. Грину пришлось разработать новую классификацию — он выделил 12 типов марае [575]. Большая часть находок датируется XVIII в., следовательно, к прибытию европейцев все эти постройки функционировали. Один из закругленных в плане домов относится к XIII в.; возможно, в то время и началось освоение долины.

Основываясь на данных этноистории и археологии, Р. Грин предположил, что в долине жило по крайней мере два очень крупных рэмэджа. Грину удалось весьма убедительно связать обнаруженные каменные сооружения с социальной иерархией, свойственной этим рэмэджам. Так, по мнению Грина, одно из замечательных марае «прибрежного» типа, со ступенчатым аху, соотносится с родом вождя самого высокого ранга. По-видимому, не случайно это марае располагалось в самой густозаселенной части долины. Другие марае, более простые, Грин связывает с менее значительными генеалогическими группами в рамках рэмэджа (мата’эина’а) или с отдельными семейными группами. Мата’эина’а строили закругленные в плане общинные дома и такие же жилища для вождей, а рядовые общинники жили в небольших домах прямоугольной формы.

Естественно, что сооружения, находившиеся в пользовании простых социальных единиц, например отдельных семей, встречаются значительно чаще, чем постройки, связанные с более крупными частями рэмэджей. Так, в числе марае только одно занимает высшее место в существовавшей иерархии; за ним следуют восемь других, соотносимых с менее значительными частями рэмэджа, и сорок семь, служивших святилищами для отдельных большесемейных групп.

Конечно, сложность конструкции или размер каменного сооружения не обязательно соответствуют рангу того, кто его воздвиг, однако для большинства сооружений, исследованных Р. Грином, это верно и хорошо соотносится с этноисторическими данными.

Туамоту. К востоку от о-вов Общества лежит цепь низких атоллов, протянувшихся с северо-запада на юго-восток почти на 1300 км. Самые крупные из атоллов этой цепи сконцентрированы на северо-западе, довольно близко от Таити. Чем дальше на юго-восток, тем мельче острова и тем удаленнее они друг от друга. Ко времени появления европейцев большинство юго-восточных островов было либо необитаемо, либо заселено очень немногочисленными группами островитян. Один из атоллов, Моруроа, приобрел в наше время печальную известность, став местом атомных испытаний. Восточнее лежит о-в Мангарева, на котором в силу его относительной изоляции в доисторическое время развилась культура, несколько отличная от туамотуанской.

Археология Туамоту — это прежде всего раскопки марае, прекрасные описания которых составил К. Эмори [408; 410; 414]. Никаких жилищ или хозяйственных сооружений не обнаружено, но для бесплодных атоллов, население которых всегда было очень малочисленным и редким, это неудивительно. Исключение составляет о-в Мангарева. Некоторое время назад Р. Грин обнаружил там рыболовные крючки и другие изделия, восходящие к 1200 г., и решил, что Мангарева был заселен с Маркизских островов. Этого же мнения придерживается К. Эмори [410, с. 501, хотя, учитывая географическое положение острова, можно предположить, что культура Мангарева одинаково близка маркизской и туамотуанской.

Марае Махина-и-те-ата, о-в Такароа (о-ва Туамоту). Длина 10 м

Марае о-вов Туамоту в основном соотносятся с «внутриостровными» марае Таити; на них располагались низкие аху с вертикальными каменными плитами (обычно тремя), выстроенными в ряд. Площадки редко выкладывались камнем или обносились стенами; на площадке также располагались вертикально поставленные плиты. На атоллах Татакото, Факахина и Фангатау некоторые из них по форме отдаленно напоминают антропоморфные фигуры. Как это ни поразительно, очень похожие обтесанные блоки встречаются на марае одинокого атолла Тангарева (Пенрин), лежащего на 1800 км северо-западнее!

На архипелаге Туамоту найдены и специфические марае. Например, на атолле Реао сооружались высокие аху, на верху которых устанавливалось множество вертикальных камней; рядом с этими аху иногда располагались аху поменьше; вся площадка марае была обнесена стеной. От марае о-ва Мангарева сохранилось, увы, очень мало, но на соседнем атолле Тимоэ К. Эмори обнаружил замечательный образец святилища, не окруженного стенами, с двухступенчатыми аху.

То, что марае Туамоту в целом схожи с таитянскими, не означает, конечно, что все острова архипелага Туамоту были заселены с Таити. Однако К. Эмори считает, что марае Туамоту и Таити имели примерно одни и те же функции [414].

Острова Тубуаи. Эта группа весьма обособленных островов лежит к югу от о-вов Общества. Четыре острова этой группы — Риматара, Руруту, Тубуаи и Раиваваэ — отстоят друг от друга примерно на 200 км. Фактически они образуют единую цепь с южными островами Кука, и эта единая цепь с очень редкими звеньями протянулась с северо-запада на юго-восток на

2500 км. Как уже говорилось, в позднейший период доистории южная часть о-вов Кука и Тубуаи действительно составляли культурный континуум. На всех этих островах преобладали тесла типа 3А (по Р. Даффу). Лежащие рядом острова могут быть объединены и по сходству марае. Например, очень похожи марае на Мангаиа и Руруту; к ним можно было бы прибавить и о-в Риматара, если бы нам было что-нибудь известно о нем. Особняком стоит о-в Рапа, расположенный на расстоянии 500 км от всех остальных о-вов Тубуаи; на этом острове много своего, особенного, например террасные укрепления.

Доистория островов, составляющих названную культурную цепь, за исключением о-ва Рапа, известна в основном по их марае. Наиболее простые конструкции встречаются на Тубуаи и Раиваваэ; на Руруту и в южной части о-ва Кука они гораздо сложнее. Марае на Раиваваэ представляли собой прямоугольные площадки, выложенные камнем и обнесенные вертикально поставленными камнями до 4 м высотой. Эти камни служили своеобразной оградой. Аху на марае не было. К одному из таких марае, под названием Унурау, вела дорога длиной 150 м, также огороженная каменными плитами. В самом начале по обеим сторонам дороги возвышались две каменные статуи. Раиваваэ вообще знаменит большими каменными сооружениями, достигавшими в высоту 2,7 м; после о-ва Пасхи это самый известный своими статуями остров Полинезии. Члены норвежской археологической экспедиции раскопали в 1956 г. на Раиваваэ одно из марае и обнаружили отдельные части нескольких статуй, которые явно были когда-то перенесены с одного места на другое.

Марае о-ва Тубуаи обычно огораживались с трех сторон; они еще проще, чем марае о-ва Раиваваэ, и на них тоже нет аху.

Руруту прославился найденной на нем деревянной статуей божества, одним из самых замечательных образцов деревянной скульптуры Полинезии. Теперь она находится в Британском музее. В 1821 г. шторм занес нескольких жителей этого острова на о-ва Общества; Дж. Уильямс отправил их домой и вместе с ними послал двух христиан с Раиатеа, поручив им обратить жителей Руруту в христианство. На Раиатеа они вернулись с деревянной статуей божества, которая впоследствии была выставлена Лондонским миссионерским обществом на всеобщее обозрение. Дж. Уильямс так описывает эту статую: «Особый интерес представляет изображение Аа — важнейшего бога народа Руруту. Снаружи оно усеяно маленькими изображениями божков. В спине его находится дверка, открыв которую обнаруживаешь, что и внутри он заполнен фигурками божков; там их оказалось 24… Рассказывают, что Аа был предок, заселивший остров и обожествленный после смерти» [1458, с. 37–38].

Почему жители Руруту не знали великих таитянских богов Та’ароа и Оро? Возможно, это объясняется обособленностью Руруту.

Некоторые марае Руруту похожи на марае о-ва Тубуаи [419], но многие другие значительно сложнее, особенно марае заме-нательного доисторического поселения Витариа, расположенного на северо-западном побережье острова. Это поселение исследовано П. Вереном [1411]. Витариа во всех отношениях исключительный археологический памятник Полинезии; он образован цо меньшей мере 60 постройками, протянувшимися несколькими параллельными цепочками на полкилометра. П. Верен считает, что ему удалось раскопать лишь половину памятника, и исключено, что когда-нибудь мы увидим древние улицы и площади всего поселения. Объяснить происхождение Витариа очень трудно, особенно учитывая, что такие поселения в Полинезии встречаются вообще крайне редко, разве что его создание было связано со строгой локализацией всевозможных материальных средств и с постоянными междоусобицами (тем не менее не похоже, чтобы это поселение было как-то укреплено). Поскольку на Руруту обнаружены и другие поселения, подобные Витариа, их происхождение можно объяснить и спецификой местной культуры.

Все постройки Витариа — закругленные в плане, их каменные основания располагаются на прямоугольных земляных террасах, выложенных камнем. Поселение в том виде, в котором оно сохранилось, явно относится к позднейшему периоду доистории, но при раскопках под одной из построек Верен дошел до слоя, датируемого 1050 г. Между домами были расположены марае (не менее 14), некоторые — прямо на террасах жилищ. Эти выложенные камнем прямоугольные площадки с аху или без них были окружены базальтовыми плитами. На террасах многих домов также стояли вертикальные каменные плиты, к которым, возможно, прислонялись сидевшие люди.

Все изделия, найденные в Витариа, позднего центральнополинезийского типа: тесла типа 3А (по Р. Даффу), каменные песты, цельные рыболовные крючки из раковин. Удочек для ловли бонито не обнаружено. К сожалению, П. Верен не смог определить хронологию изменений в предметах материальной культуры и в структуре марае; впрочем, это остается невыясненным и для многих других районов Центральной Полинезии.

Обратимся теперь к изолированному острову Рапа, лежащему за пределами тропиков. Ко времени появления европейцев здесь не было ни кокосов, ни хлебного дерева, ни свиней, ни собак, ни кур. Население острова занималось прежде всего выращиванием заливного таро на типично полинезийских террасах, очень распространенных в южной части о-вов Кука, на Тубуаи и на Гавайях. О древней культуре Рапа известно мало; жители острова не изготавливали ни тесел типа 3А (по Р. Даффу), ни рыболовных крючков из раковин, характерных для всей Центральной Полинезии. Тесла о-ва Рапа совершенно особые: одни могут быть отнесены к типу 1 (с выступом у обуха), другие — к типу 2 (с обухом, покрытым насечками). Практически нет никаких данных о марае и жилищах на о-ве Рапа. Известно лишь, что жители этого пустынного и бедного природными ресурсами острова часто воевали друг с другом и достигли высокого уровня в сооружении укреплений. Междоусобные войны были типичны не только для о-ва Рапа, но и для о-ва Мангаиа, Маркизских островов, о-ва Пасхи. Тем не менее из всех восточных полинезийцев только жители о-ва Рапа да еще маори достигли совершенства в строительстве земляных укреплений.

Крепости о-ва Рапа заметно возвышаются над островом; их центральные башни окружены более низкими террасными укреплениями в виде колец и радиусов. Некоторые из террас и башен выложены камнем. Если они были чересчур отвесны, путь наверх облегчали выступающие вперед камни. Центральные башни вряд ли использовались как жилища— для этого они слишком малы; по-видимому, в них находились вожди, руководившие обороной. На нижних террасах, очевидно, располагались жилища. В крепости Моронго-Ута, расчищенной норвежской экспедицией в 1956 г., нижние террасы были разделены стенами на отдельные жилые участки, каждый из которых был к тому же огорожен снаружи. В некоторых местах во внутренних стенах имелись небольшие ниши для миниатюрных марае, на которых были расставлены крохотные базальтовые призмы, — трогательные места поклонения одной небольшой семьи.

Дождливая погода и поспешность, с которой велись раскопки, помешали норвежской экспедиции обнаружить в Моронго-Ута следы самих жилищ. Но реконструкция всего памятника, сделанная членами экспедиции, кажется вполне приемлемой. Несомненно, закругленные в плане дома — это домысел, и неизвестно, были ли они в доисторический период на о-ве Рапа. На памятнике обнаружены тесла описанных выше типов и каменные песты, датируемые 1650–1800 гг. по данным радиоуглеродного анализа. Другая неукрепленная стоянка на о-ве Рапа относится к 1300 г. Это самая ранняя из уже раскопанных стоянок. Пока неясно, когда и откуда был заселен о-в Рапа, хотя наиболее вероятным источником его заселения являются о-ва Тубуаи.

Южная часть островов Кука. Здесь речь пойдет о четырех из девяти островов: Раротонга, Аитугаки, Мангаиа и Атиу. Все они вулканические, но Мангаиа и Атиу, так же как и Руруту, окружены коралловыми рифами. С этнографической точки зрения это наиболее известные острова, они подробно описаны П. Баком, а еще раньше миссионером У. Гиллом. На ра-ротонганские предания опирался С. Перси Смит в своем фундаментальном труде о миграциях полинезийцев [1287]. На этих островах сотрудниками Музея Кентербери в Крайстчерче (Новая Зеландия) проведено много раскопок. Мне также довелось участвовать здесь в раскопках, организованных Оклендским университетом [93; 98].

Согласно преданиям, записанным С. Перси Смитом, южная часть о-вов Кука была заселена в 800–900 гг. П. Бак в одной из своих работ, опубликованных в 1944 г., утверждает, что они были заселены не ранее 600 лет назад полинезийцами с о-вов Общества, в начале периода господства о-ва Раиатеа. Но моим данным выходит, что С. Перси Смит ближе к истине. В 1970 г. я раскопал прибрежную раковинную кучу в Уреиа на о-ве Аиту-таки, обнаружив там тесла типа 4А (по Р. Даффу) и крючки из раковин, датируемые 950 г. Это самый ранний памятник на о-вах Кука, следовательно, они могли быть заселены с о-вов Общества в позднейшую фазу ранней восточнополянезийской культуры, т. е. на много столетий позднее заселения Маркизских островов. Тем не менее культура о-вов Кука (как и Тубуан) прекрасно соотносится с культурой конца I тысячелетия н. э. на о-вах Общества.

Южные острова Кука в культурном отношении ближе к Самоа, чем другие восточнополинезийские острова; неудивительно, что в раротонганских преданиях говорится о заселении острова самоанским вождем Карика. Около 1300 г. Карика вместе с таитянским вождем Танги’иа прибыл на Раротонга. От них и ведут происхождение наиболее знатные вожди острова [1458]. Некоторое время назад в тайнике возле Аваруа — главного поселения о-ва Раротонга — были найдены характерные самоанские тесла (тип 4Е, по Р. Даффу); в 1972 г. при раскопках этого памятника мне удалось обнаружить тесла, которые, по-видимому, соотносятся с раскопанным там же прямоугольным жилым домом, прилегающей к нему кухней и сделанными из раковин рыболовными орудиями восточнополинезийского типа; все находки датируются 1250–1450 гг. Тесла самоанского типа найдены только при раскопках данного тайника; прочие тесла из Аваруа относятся к обычному центральнополинезийскому типу 3А (по Р. Даффу), который стал доминировать на острове, по-видимому, около 1400 г. Таким образом, археологические данные подтвердили предание; вероятно, около 1300 г. культура этого восточнополинезийского острова испытала некоторое самоанское влияние. И хотя в целом оно было очень незначительным, появление самоанцев положило начало одному из знатных родов.

Работая в южной части о-вов Кука, я смог получить много интересных данных. Достаточно сказать, что все изделия имеют параллели на других островах Центральной Полинезии. Что касается поселений и типов марае, то известно, что первые поселки на таких хорошо исследованных археологически островах, как Раротонга и Аитутаки, располагались на побережье. Небольшие группы первопоселенцев кормились, очевидно, продуктами моря и прибрежных земель. На о-ве Раротонга в прибрежных болотистых районах почти наверняка выращивалось таро. На Раротонга и Атиу жители держали свиней, на Аитутаки — кур. На других островах домашних животных вообще не было, что противоречит гипотезе о крупномасштабном и целенаправленном заселении островов (хотя на них, может быть, были завезены все необходимые культурные растения).

Древние поселения на о-ве Аитутаки

С ростом населения росло число жилищ и марае; они начали располагаться вдоль экотонов — границ между зонами разных природных ресурсов. На Аитутаки природные ресурсы распределены почти концентрически; здесь плодородные почвы, годные для обработки, лежат в глубине острова, песчаные почвы, благоприятные для выращивания кокосовых пальм, — на побережье. Расселение на острове было очень рациональным — вдоль границы плодородных и песчаных почв, что сводило до минимума все важнейшие хозяйственные маршруты. Тот же принцип расселения действовал и на о-ве Раротонга, где границей между богатой природными ресурсами прибрежной зоной и внутриостровными горами и долинами служила цепочка поселений, располагавшихся вдоль выложенной камнем дороги Ара-Метуа («Тропы предков»). На неплодородном острове Мангаиа главной отраслью хозяйства было разведение заливного таро относительно далеко от берега, в болотистой местности; большинство домов концентрировалось вокруг этих участков таро. Именно скудость природных ресурсов обусловливала частые междоусобицы на Мангаиа: победители получали право распоряжаться землей, которую они раздавали своим сторонникам. Побежденные вынуждены были добывать пропитание, используя ресурсы дикой природы, которые обычно они оставляли без внимания. Но на Аитутаки — низком и плодородном острове — побежденные не имели и такой возможности, поэтому им, видимо, приходилось покидать его.

На маленьких островах вроде Аитутаки население сначала росло очень быстро: этого требовала необходимость скорейшей обработки всей земли. Дальнейшая стабилизация населения могла быть следствием войн, инфантицида и даже сознательного ограничения рождаемости. На более крупных и гористых островах, таких, как Раротонга, рост населения вел к освоению внутренних долин. Например, в долине Маунгароа на западе о-ва Раротонга во время раскопок 1968–1970 гг. были найдены 78 платформ, на которых стояли жилые дома, и следы марае; все сооружения образуют четыре компактные группы, одна из которых расположена на горном хребте, нависающем над долиной. Эти четыре группы сооружений были воздвигнуты между 1600 и 1823 гг.; по данным радиоуглеродного анализа, первое небольшое поселение было разбито на краю долины около 1300 г.

В 1823 г. миссионер Дж. Уильямс записал на о-ве Раротонга предание, в котором говорится, что некогда жители побережья были изгнаны в долину Маунгароа своими более удачливыми соседями. Заселение долины Маунгароа — пример изменения популяции под действием роста плотности населения. Вынужденная компактность поселений была обусловлена как необходимостью обеспечивать оборону, так и стремлением использовать все обрабатываемые участки для выращивания культурных растений (а жилища размещать на скалах, на других бесплодных землях, на искусственных террасах). Такие поселения характерны для маленьких островов, но в более поздний период они встречаются и на больших вулканических островах. Памятники в долине Маунгароа сохранились потому, что они (как и памятники в долине Опуноху) лежат на границе расселения двух общин. В Маунгароа обнаружены Т-образные и прямоугольные каменные основания жилищ и весьма разнообразные марае — террасные, плоские, с площадками и без них, с различным расположением вертикальных каменных плит. Марае на о-ве Раротонга имеют много специфических особенностей, и лишь некоторые из них напоминают таитянские.

Относительно изолированное положение островов способствовало развитию многих локальных тенденций; так, на о-ве Аитутаки обнаружены своеобразные марае — площадки с базальтовыми глыбами, поставленными параллельными рядами, обычно без аху. На о-вах Мангаиа и Атиу марае представляют собой простые земляные насыпи, выложенные коралловыми плитами. В южной части о-вов Кука никаких закономерностей в устройстве марае проследить не удается; более того, марае свидетельствуют о чрезвычайном культурном многообразии, что противоречит фактам лингвистики и материальной культуры.

Из этого не следует, что межостровные связи не могут быть прослежены археологически; известно, например, что между постройками ареоев с примыкающими к ним марае на Мангаиа и на Руруту, а также на Мангаиа и на Аитутаки много общего. Одно из марае на о-ве Раротонга очень похоже на марае о-ва Рангироа (о-ва Туамоту). Эти примеры, как и другие, могут свидетельствовать об эпизодических межостровных контактах, относящихся к позднейшему периоду доистории. Но их недостаточно для определения истории культуры каждого отдельного острова, которая связана с общей эволюцией населения и долговременными тенденциями развития.

Таинственные необитаемые острова

По всей Полинезии разбросаны мелкие изолированные острова, на которых обнаружены следы доисторических поселений. Ко времени появления здесь первых европейских путешественников все эти острова были уже необитаемы. Хотя в культурном отношении они и не образуют единого целого, мы рассмотрим их вместе. Наиболее известный из таинственных островов Полинезии — Питкэрн, прославившийся тем, что на него в 1790 г. высадились мятежники с судна «Баунти». В то время на острове находилось по крайней мере три каменные платформы, на которых или возле которых располагались каменные статуи, ныне полностью разрушенные (сохранился лишь один фрагмент). На Питкэрне обнаружены свиные кости, каменные рыболовные крючки, камни с петроглифами и весьма разнообразный набор каменных тесел (больше всего они напоминают маорийские тесла архаического периода). Статуи и каменные рыболовные крючки очень напоминают рапануйские; возможно, Питкэрн в доисторический период заселялся не одной миграционной волной. И. Синото, недавно побывавший на Питкэрне и соседнем с ним острове Хендерсон, пришел к выводу, что острова были впервые заселены около 1100 г. [1263].

Западнее, в группе о-вов Кука, расположены два ныне необитаемых атолла — Палмерстон и атолл Суворова. О-ва Кермадек были, по-видимому, заселены в XIV–XV вв. с южных островов из группы Кука [98].

Даже на крохотном острове Норфолк найдены каменные орудия, сходные с маорийскими [370]. Среди о-вов Феникс и Лайн есть ряд других атоллов, которые ко времени появления первых европейских путешественников были наобитаемы. Особенно интересны Молден — и Фэннинг. На Молдене обнаружены основания домов, марае и выложенные камнем захоронения; все это указывает на заселение острова с атолла Тонгарева (Пенрин). Раковинные рыболовные крючки и выложенная камнем площадка, найденные на о-ве Фэннинг, также свидетельствуют о заселении его с Тонгарева; правда, К. Эмори и Б. Финни считают, что остров были заселен тонганцами.

Все острова, о которых шла речь, действительно могут считаться необитаемыми: в историческое время они, по-видимому, никогда не служили даже временным пристанищем рыболовам с близлежащих более крупных островов (что было типично для Маркизских островов, Туамоту, о-вов Общества и Кука).

Почему острова оказались необитаемыми? На экваториальных атоллах могло не хватать питьевой воды, но почему опустели Питкэрн и Норфолк? Может быть, здесь оседали только мореходы-мужчины, не оставившие потомства, или острова заселялись лишь временно — мореплавателями, сбившимися с пути в океане и после передышки снова отправлявшимися на поиски родной земли? Может быть, возникали эпидемии, следствием которых были демографическая неустойчивость, кровавые стычки, заканчивавшиеся массовыми убийствами (ведь именно вследствие этого на о-ве Питкэрн резко сократилось число английских моряков с «Баунти»)? Может быть, произошло массовое самоубийство? Причины могут быть самыми разными…

Для полноты картины рассмотрим также северную часть о-вов Кукд, где расположены такие атоллы, как Пукапука, Ма-нихики, Ракаханга и Тонгарева (Пенрин), заселенные во время появления в Океании европейцев. Пукапука — самый восточный из западнополинезийских островов, его жители говорят на самоическом языке, а культура составляет промежуточное звено между западной и восточной. Три других атолла по культуре относятся уже к Восточной Полинезии. Археологические исследования проводились только на атолле Тонгарева (Пенрин): в 1929 г.—П. Баком [165], в 1972 г. — мною [93; 92]. На атолле обнаружены выложенные камнем и галькой основания жилищ, каменные емкости, использовавшиеся для хранения рыбы, а может быть, для выпаривания соли, а также многочисленные марае, некоторые с большими кучами пережженного ракушечника — остатками очагов, где запекалось черепашье мясо для празднеств. Большинство марае прямоугольные, некоторые — круглые в плане, а одно имеет форму человеческого тела. Это марае, огороженное камнями примерно в метр высотой, единственное в своем роде во всей Океании.

Первые поселения на атолле Тонгарева (Пенрин) датируются 1200 г. Значительная часть каменных сооружений относится к более позднему времени. В 1853 г., когда на атолле оказался первый европеец — Э. Ламон, спасшийся после кораблекрушения, многие марае еще функционировали [842]. Через некоторое время после прибытия Ламона варварские набеги торговцев живым товаром привели к катастрофическому сокращению численности населения острова.

Гавайские острова

Гавайи — цепь островов протяженностью 3 тыс. км. В доисторические времена люди населяли лишь треть этой длинной цепи — от крупного вулканического острова Гавайи до крохотного островка Некер. Важнейшими обитаемыми островами были Гавайи, Мауи, Молокаи, Ланаи, Оаху и Кауаи. Во времена появления в Океании первых европейцев Гавайские острова были чуть ли не самыми населенными островами Полинезии — на них жило около 200 тыс. человек.

Когда в 1778 г. капитан Дж. Кук прибыл на Гавайские острова, он обнаружил там четко стратифицированное общество, которым управляли могущественные вожди. К сожалению, у Кука не было тогда местных переводчиков, и многие его наблюдения грешат неточностью.

По Куку, острова находились во власти четырех главнейших вождеств, расположенных на о-вах Гавайи, Мауи, Оаху и Кауаи. Сильнейшими были первые два. Прибытие первых европейцев ускорило те процессы, которые, по-видимому, все равно бы произошли: в 1795 г. вождь Камехамеха с о-ва Гавайи победил своих главных противников с Мауи и Оаху и получил власть над всеми островами, кроме Кауаи. К 1810 г. он уже был властителем единого Гавайского королевства.

Культ вождей, описанный Дж. Куком, весьма напоминает тонганский или таитянский — это и человеческие жертвы, и обязательное высокомерие вождей, и преклонение перед ними простых общинников. Вожди облачались в великолепные плащи и шлемы, украшенные красными и желтыми перьями.

В те времена, когда на Гавайских островах побывал Дж. Кук, на каждом острове, по описанию И. Голдмена, существовала эндогамная группа вождей, в которой ради сохранения чистоты крови допускался даже брак между родными братом и сестрой. Вожди управляли классом общинников, живших локальными билатеральными родственными группами, социальная дифференциация внутри этого класса была очень слаба. Самую низшую ступень социальной иерархии занимала группа париев[131]. Общинники могли владеть землей, но по малейшему капризу вождя лишались ее (отобранные участки вождь раздавал своим приближенным и родственникам). Конечно, это была деспотическая система феодального типа, характерная для большинства архаических цивилизаций, — ранний вариант государственной системы [535]. По-видимому, И. Голдмен несколько увлекся аналогией с гавайским обществом начала XIX в.; возможно, общество до Кука было основано на родстве в большей степени, чем кажется Голдмену. Ведь за 40 лет (между посещением островов Дж. Куком и У. Эллисом) столько изменилось [795]!

Тем не менее заключения И. Голдмена о гавайском обществе весьма привлекательны. Он считает, что переход от традиционной полинезийской организации общества к прообразу гавайской государственности произошел приблизительно между 1100 и 1450 гг., что подтверждается археологическими данными.

По преданиям, Гавайские острова были заселены с о-вов Общества, прежде всего с Таити (по-гавайски Кахити), 30–40 поколений назад, т. е. в начале II тысячелетия н. э. [398; 415; 170]. В течение многих лет ученые довольствовались этими сведениями, но в 60-е годы XX в. были получены археологические данные, которые показали, что наиболее вероятным источником заселения Гавайских островов были Маркизские острова, и, таким образом, о-ва Общества отодвинулись на второй план. Если раньше считалось, что наиболее ранние изделия маркизского, а более поздние — таитянского происхождения, то недавно Р. Корди были выдвинуты весьма убедительные аргументы против идеи о двух источниках гавайской культуры [282]. Оказалось, что так называемые «таитянские» рыболовные крючки относятся к самому раннему времени. Следовательно, источник заселения Гавайев был один, но локализовать его точно пока не удается, хотя скорее всего им были, как уже говорилось, Маркизские острова.

Гавайские изделия более позднего времени хорошо соотносятся с находками в ранних памятниках — до 1000 г. Около 1000 г. на Гавайских островах начинают преобладать тесла типа 1А (по Р. Даффу). В большинстве памятников обнаружено также множество таких орудий, как терочники, коралловые пилки, костяные орудия, блесны из раковин каури для ловли осьминогов, грузила рыболовных сетей и т. д. Никаких существенных изменений в развитии всех этих орудий обнаружить не удается. Только в поздних памятниках найдены нагрудные подвески из зубов кашалота (леи-нихо-палаоа), встречающиеся исключительно на Гавайях (аналогию им можно усмотреть в ранневосточнополинезийских подвесках из зубов кашалота, встречающихся в Центральной Полинезии и на Новой Зеландии) [295].

Но наибольший интерес для археологов представляют на Гавайских островах не артефакты, а древние святилища, поселения и системы полей. Здесь уже целиком изучено несколько долин, заселенных в доисторический период, и это дает очень многое для понимания истории гавайского общества.

На побережье и в долинах Гавайских островов встречаются остатки древних сооружений — террасы домов, каменные святилища (здесь они назывались не марае, а хеиау), каменные и земляные погребальные насыпи [1353], каменные ограды полей, выложенные камнем дороги и многое другое. Гавайские острова в отличие от многих других островов не окружены коралловыми рифами, и у их берегов водится относительно мало рыбы. Поэтому гавайцы издавна научились строить сложные воронкообразные ловушки для рыбы и огороженные каменными стенами заводи. Такие заводи могли занимать до 200 га прибрежной лагуны[132]. Недалеко от берега огораживались также специальные места для выпаривания соли.

Гавайцы занимались поливным земледелием[133], выращивая на укрепленных каменными стенами земледельческих террасах таро; на о-ве Кауаи обнаружен замечательный ирригационный канал (так называемый «ров менехуне»), одна сторона которого выложена тщательно вытесанными камнями. Как ни странно, это единственное место на Гавайских островах, где использованы тщательно вытесанные камни: хеиау сооружались из необработанных каменных глыб. На Гавайских островах обнаружены также огороженные каменными глыбами поля для выращивания батата, кучи убранных с поля камней и каменные основания жилищ.

Гавайские хеиау сложны и разнообразны — их террасы, стены и платформы комбинируются по-разному, так что трудно найти два одинаковых святилища. Прежде чем говорить о хеиау больших островов, обратимся к находкам на островах Некер и Нихоа, первый из которых расположен в 500 км западнее Кауаи, второй — на расстоянии 250 км. от Кауаи. Длина каждого из островов — около 1 км. Во времена появления здесь первых европейцев островки были необитаемы; на них практически нет питьевой воды, очень скудны природные ресурсы, но тем не менее некогда оба они явно были густо заселены. Острова — настоящий музей древней гавайской культуры. Неясно, кто жил на них — мореплаватели, занесенные сюда дрейфом, изгнанники, путешественники или добровольные поселенцы. Нихоа фигурирует в гавайских преданиях (Некер во времена посещения Гавайских островов первыми европейцами не был известен гавайцам).

Бесплодная, каменистая земля о-ва Некер буквально усеяна единообразными хеиау одинаковой конструкции; это признак того, что остров были заселен единой родственной группой, а не случайными путешественниками. Хеиау представляют собой сооружения из двух террас со строго заданным расположением вертикально стоящих камней. По мнению К. Эмори, 28 хеиау из 33 относятся именно к такому типу [405]. В XIX в. на одном из хеиау было найдено несколько замечательных каменных статуй, изображавших стоящих мужчин с опущенными руками и круглыми улыбающимися лицами. К. Эмори считает, что они сходны с некоторыми маркизскими статуями; по всей видимости, сходство это обусловлено общим культурным происхождением, а не прямым влиянием одних островов на другие.

В одной из пещер на о-ве Некер были обнаружены тесла типа 1А (по Р. Даффу), крючки и насадки для ловли осьминогов, чаши из местного песчаника; по радиоуглеродному анализу, древесные остатки в этой пещере датируются концом XVIII в. [422].

Вполне возможно, что небольшая группа людей каким-то образом была занесена на остров несколько столетий тому назад — около 1400 г., если верить датировкам, полученным на о-ве Нихоа. Лодки этих мореплавателей могли потерпеть полное крушение, а новых построить было не из чего. Эти люди и их потомки могли продержаться здесь, в полной изоляции, некоторое время, исчезнув, быть может, незадолго до появления евро-пейцев. Каждое новое поколение, видимо, сооружало свои хеиау, которые из-за полного отсутствия внешних влияний строились по образцу предшествующих — так можно объяснить наличие столь большого числа единообразных святилищ.

Сооружения, обнаруженные на о-ве Некер, имеют большое значение для археологии в силу своей древности — самые ранние относятся к XV в. Местные хеиау совершенно не похожи на святилища всех Гавайских островов, которые перестраивались так часто, что не сохранили своего исконного облика. Нигде, кроме о-ва Некер, на хеиау нет вертикально стоящих каменных плит.

По замечанию К. Эмори, хеиау о-ва Некер очень похожи на внутриостровные таитянские марае и марае Туамоту. Неясно, к маркизским (как считает К. Эмори) или к таитянским святилищам восходят гавайские хеиау. Во всяком случае, по ним можно судить о том, что некогда гавайская культура была весьма Олнзка к центральнополинезийской.

На Нихоа хеиау представляют собой более сложные террасные сооружения. Несколько хеиау похожи на святилища о-ва Некер, но значительная часть ближе к общегавайским, с тем только отличием, что на Нихоа в параллельных рядах больше каменных «колонн». Для одного из памятников Нихоа неясной остается датировка — радиоуглеродный анализ дает разброс от 800 до 1500 г. [419, с. 88]. Вероятно, Нихоа, как и Некер, был заселен с о-ва Кауаи, только несколько позднее.

Хеиау на больших Гавайских островах существенно отличаются от марае остальной Полинезии, разве что они несколько похожи на святилища о-ва Раротонга и южной части Маркизских островов. Интересно, что хеиау, впервые описанное европейцами (речь идет о святилище Ваимеа на о-ве Кауаи, которое увидел в 1778 г. Дж. Кук), очень похоже на таитянское; к сожалению, от него ничего не сохранилось. Дж. Уэббер сделал рисунок, на котором изображена выложенная камнем и обнесенная стеной площадка; на одном конце ее расположена невысокая платформа, на ней — пять плетеных фигур богов и две резные деревянные доски, аналогичные трем другим, стоящим на самой площадке. На досках вырезаны человеческие лица, поверх досок — подобия головных уборов. Изображения эти очень схожи с вытесанными из кораллового известняка идолами с атолла Тонгарева (Пенрин), но трудно судить, случайное это совпадение или нет. На платформе (или за ней) находится башня для прорицаний. Некогда она, по-видимому, была покрыта тапой; на эту башню поднимался жрец, который «общался» с богами. Подобные башни Дж. Кук видел на всем побережье о-ва Кауаи, но нигде больше на Гавайских островах их нет. Некоторую аналогию, может быть, представляют напоминающие обелиски дома жрецов на маркизских ме’аэ.

На площадке святилища Ваимеа Дж. Уэббер изобразил также возвышение для подношений богам, странный деревянный столб, украшенный резьбой (верхняя часть столба представляет собой нечто вроде высокого головного убора), один дом и вертикально стоящий камень. Наличие последнего особенно удивительно, так как нигде на больших Гавайских островах таких камней нет. Дом на площадке, нарисованный художником к тому же отдельно, был 12 м длиной; в нем находились две деревянные статуи. Дж. Кук отмечает, что на площадке хеиау погребали людей, принесенных в жертву, и вождей.

На о-ве Гавайи Дж. Кук видел совсем иное хеиау: на нем стояла высокая платформа, на верху которой были выставлены на шестах человеческие черепа. За оградой располагались три дома, платформа для подношений духам, несколько деревянных статуй и яма для даров. Это хеиау напоминает святилище Хале-о-Кеаве, увиденное в 1823 г. У. Эллисом в Хонаунау на западном берегу о-ва Гавайи. Недавно святилище Хале-о-Кеаве было отреставрировано и открыто для посетителей.

Хале-о-Кеаве располагалось на краю одного из самых удивительных гавайских сооружений, известного как Град спасения, или Пу’ухонуа; в свое время он был обнесен массивной стеной до 4 м высотой. У. Эллис пишет, что в отверстия на верху стены были вставлены изображения, а внутри находились три хеиау. При восстановлении одного из хеиау — Алеалеа — выяснилось, что его перестраивали семь раз, пока наконец первая маленькая платформа не превратилась в массивную, площадью 40×20 м и высотой 2,4 м. Согласно преданию, Пу’ухонуа был сооружен около 1450 г., хотя археологически эта датировка не проверялась.

По описанию У. Эллиса, Град спасения был местом, куда стекались беженцы: здесь им была гарантирована защита жрецов. Уже это свидетельствует о том, что на Гавайях существовала сильная власть, способная поддержать правопорядок и даже защитить гонимых — справедливо и несправедливо — от мщения. Несколько сооружений подобного рода встречается кое-где еще на Гавайях и на других островах Полинезии. Идея спасительного убежища была, видимо, изначально присуща полинезийской культуре. Но из всех таких сохранившихся пристанищ Пу’ухонуа — самое великолепное.

Хеиау на о-вах Гавайи и Оаху хорошо описаны в литературе. На островах есть и маленькие платформы или небольшие, обнесенные стенами площадки, и огромные комплексы с многоярусными террасами и различными строениями.

Из описаний Дж. Кука известно, что гавайцы жили в разбросанных на большой площади домах и значительно реже — в централизованных поселках, включавших до 200 домов. Как и многие полинезийские острова, Гавайские острова делились на общинные угодья, тянувшиеся от берега в глубь острова; каждая такая территория включала участок равнинной местности, участок побережья и какую-то часть горной местности. Эти территориальные единицы, называвшиеся ахупуа’а, напоминали куски круглого пирога, нарезанного из центра к краям. В идеале землями одной ахупуа’а пользовалась одна община, состоявшая из нескольких родственных семей.

В последние годы были проведены крупномасштабные археологические работы с целью изучения характера расселения и землепользования на Гавайских островах. На о-ве Мауи, в Палауэа, П. Керч исследовал береговую часть одной ахупуа’а [803]. Там он обнаружил группу жилищ, относящихся к позднему периоду доистории; расстояние между жилищами составляло 10–20 м; по-видимому, в них жило несколько родственных семей. Среди этих построек находились, видимо, мужские дома, односемейные жилища, различные хранилища и рабочие площадки. Рядом располагались хеиау и небольшое святилище; по мнению П. Керча, они являлись своеобразным церемониальным центром для всех семей, живших на территории этой ахупуа’а.

На о-ве Оаху была исследована внутриостровная часть одной из ахупуа’а, в долине Макаха [583; 587; 837]. Длина этой долины — около 7 км, ширина —1–2 км. Она расположена в наиболее засушливой местности Оаху, где выпадает очень мало осадков. Здесь, очевидно, в условиях богарного земледелия выращивались сезонные культуры — таро, батат, тыква, сахарный тростник. Обработка земли велась в основном на низких террасах, устроенных по склонам холмов для предотвращения эрозии. Между террасами располагались полукруглые или прямоугольные каменные платформы жилищ. Кое-где обнаружены обнесенные стенами, хорошо вымощенные площадки или террасы, на которых размещались постоянные жилища, святилища и хеиау. В середине долины располагалось самое крупное хеиау — Канеаки, ныне восстановленное. Исследования показали, что это хеиау перестраивалось шесть раз и из небольшой террасы, построенной около 1550 г., переросло в святилище. По данным радиоуглеродного анализа, некоторые участки долины были освоены уже в 110 г. н. э.

В верхней части долины Макаха, где осадков выпадает больше, практиковалось поливное земледелие: на террасах, укрепленных камнями, выращивали таро. Террасы орошались естественными источниками или специально подведенными грунтовыми водами. Общая площадь террас — около 9 га, некоторые занимают до 1000 кв. м. В верхней части долины обнаружены также площадки и основания домов, а также каменные сооружения, имевшие, по-видимому, сакральное значение. Интенсивное освоение верхней части долины началось около 1400 г. н. э.

Данные, полученные в долине Макаха, хорошо согласуются с результатами других исследований. Так, в долине Халава па северо-востоке о-ва Молокаи [610] выращивание таро в условиях искусственного орошения началось около 1500 г. н. э. В засушливом районе Лапакахи на северо-западе о-ва Гавайи около 1300 г. н. э. было основано прибрежное поселение, которое существенно расширилось в период между 1400–1600 гг. В Лапакахи есть земли, абсолютно непригодные для земледелия, — они тянутся двухкилометровой полосой между прибрежными поселениями и внутриостровными участками богарного земледелия, которые были разгорожены на прямоугольные поля размером 10×30 м. Исторически засвидетельствовано, что здесь выращивался батат; во время раскопок временных жилищ были обнаружены запасы клубней. Выше, в более влажных районах, могли также выращиваться хлебные деревья, бананы и таро. По-видимому, их культивация началась около 1400 г. Датирование здесь велось методом исследования базальтового стекла. Этот метод — одно из главных достижений археологии на Гавайях — по точности превосходит радиоуглеродный анализ и весьма прост в применении.

Приведенные здесь сведения об огражденных стенами полях и террасах для выращивания таро на первый взгляд могут показаться ненужными или излишними. Тем не менее на их основании гавайские археологи пытаются строить гипотезы о культурном развитии островов. Так, ускорение заселения и использования долин (1100–1300 гг.) соотносится с переходом от традиционного общества к стратифицированному (если пользоваться терминологией И. Голдмена). В 1969 г. Т. Ньюмен предложил делить доисторию Гавайских островов на четыре периода: заселение, раннее подсечно-огневое земледелие, позднее подсечноогневое земледелие и земледелие на постоянных участках [1024]. Между первым и четвертым периодами существенно выросло население, увеличились расслоение и специализация общества, земледелие начало преобладать над использованием продуктов моря, под воздействием человека постепенно изменилась природная среда. Конечно, все эти процессы носили долговременный характер, и на их основании трудно четко разграничить указанные четыре периода. В позднейший период доистории действительно стало преобладать поливное земледелие, но ведь оно было известно уже первым гавайцам [1486–1488][134].

Последний по времени (1974 г.) обзор гавайской доистории принадлежит Р. Корди [283; 284]; в обзоре подчеркивается различие между влажными наветренными и засушливыми подветренными районами островов. Подобное различие особенно ощутимо на больших островах, таких, как Гавайи. Корди выделяет три периода гавайской доистории: первоначальное заселение (небольшие постоянные поселения во влажных наветренных местностях и в засушливых подветренных местностях с хорошими источниками питьевой воды); адаптация (заселение засушливых подветренных местностей, таких, как долина Макаха и Лапакахи); усложнение социальной организации (формирование вождеств) после 1600 г. во многом вследствие роста населения на фоне истощения природных ресурсов.

Естественно, все суждения о прошлом Гавайев остаются гипотетическими; многие требуют пересмотра и дополнительной проверки. Но гипотезы, которые представляются наиболее достоверными, находят подтверждение за пределами Гавайев — они согласуются с другими фактами полинезийской истории. Например, первые внутриостровные поселения на о-вах Раротонга и Муреа, так же как и Гавайские, восходят к 1300 г. Несомненно, можно говорить и об общеполинезийских тенденциях — особенно это касается таких аспектов, как рост численности населения и — связь численности населения с усложнением земледельческих и социальных систем.

Говоря о Гавайских островах, нельзя не упомянуть о разнообразии наскальных рисунков, среди которых и антропоморфные изображения, и распростертые «люди-птицы», и собаки, и геометрические узоры [59].

А теперь обратимся к одному из самых загадочных полинезийских островов — о-ву Пасхи.

Остров Пасхи

Загадка Полинезии… Именно здесь обнаружены самые величественные во всей Океании каменные сооружения и статуи, но именно здесь древняя культура полностью погибла, прежде чем ее успели как-то зафиксировать европейцы. Конечно, кое-какие записи были сделаны, но все они столь ненадежны и противоречивы, что питают подчас самые невероятные гипотезы — вплоть до нелепых и всем надоевших выдумок об остатках затонувших континентов или о пришельцах из космоса. К счастью, не все, что написано об о-ве Пасхи, носит такой псевдонаучный характер; исследования франко-бельгийской экспедиции 1934–1935 гг. и норвежской экспедиции 1955–1956 гг. (во главе с Т. Хейердалом) были подлинно научными и дали прекрасные результаты[135].

О-в Пасхи, даже по полинезийским масштабам, очень мал и удален от всех других островов. Он лежит почти в 2000 км от ближайшего к нему острова Питкэрн и почти в 4000 км от берегов Перу и Чили. Остров имеет форму треугольника; общая длина его — 25 км. На острове расположено несколько потухших вулканов, а в кратерах трех из них — Рано-Арои, Рано-Као и Рано-Рараку — образовались пресноводные озера.

По данным европейцев, побывавших здесь в XVIII в., островитяне держали домашнюю птицу, но не знали ни свиней, ни собак. На острове в это время выращивали батат, ямс, таро, бананы, сахарный тростник, тыкву-горлянку и бумажную шелковицу; все эти культуры (за исключением южноамериканского или индийского батата) попали на остров с запада. Остров лежит вне зоны тропиков, так что кокосы и хлебное дерево на нем не растут. На озерах, расположенных в кратерах вулканов, произрастал тростник тотора (Scirpus riparius), из которого делали кровли и который использовали при строительстве лодок; росли там и такие растения, как Polygonum acuminatum и Cyperus vegetus.

Остров Пасхи

Все они, как и деревце торомиро (Sophora toromiro), в позднейший период доистории служившее единственным источником древесины на острове, происходят из Южной Америки.

На основании южноамериканского происхождения перечисленных растений и батата Т. Хейердал пытается доказать связь между о-вом Пасхи и Южной Америкой [706; 708]; он считает достоверным сообщение о том, что в 1770 г. на острове выращивался южноамериканский чилийский перец. Критика этой концепции дана выше, и мы не будем повторять ее здесь. По мнению К. Эмори, причастность человека к появлению на о-ве Пасхи южноамериканских растений возможна, но маловероятна, а сообщение о выращивании на острове чилийского перца недостоверно [420]. Никто из первых путешественников, оставивших записки об о-ве Пасхи, не упоминает важнейших американских культур — кукурузы, бобовых, больших тыкв. Таким образом, остается один лишь батат, но ведь он мог быть естественным интродуцентом.

Остановимся кратко на исторических, этнографических и археологических фактах. Между 1722 и 1862 гг. на о-ве Пасхи побывало немало европейцев; но все они задерживались здесь не более одного-двух дней, и никто из них не знал рапануйского языка. В течение этого времени культура острова приходила в упадок, сокращались природные ресурсы, уменьшалась численность населения. В 1862 г. на острове произошло страшное бедствие: около тысячи рапануйцев были захвачены работорговцами и увезены в Перу. Из них 900 человек в скором времени умерли, а остальные, хотя и были репатриированы благодаря вмешательству Англии и Франции, успели заразиться оспой. Лишь 15 человек добрались до родного острова, принеся с собой страшную болезнь. К 1877 г. на острове осталось всего 110 местных жителей — многие умерли от оспы, многие уехали на Таити, где нанялись сельскохозяйственными рабочими на плантации. Если учесть, что в середине XVIII в. население острова составляло около 3 тыс. человек, то история рапануйцев предстает как один из ужаснейших примеров геноцида. Вместе с жителями острова гибла и их культура. Первый европейский поселенец (это был французский миссионер) появился на острове в 1863 г. К 80-м годам прошлого века — времени первых подробных этнографических изысканий — традиционная культура о-ва Пасхи практически прекратила свое существование, и нам остается благодарить судьбу за то, что хоть что-то сохранилось.

Первым европейцем, увидевшим остров, был голландец Я. Роггевен; произошло это в первый день пасхи 1722 г. Рогге-вен, пораженный богатством и плодородием острова, выразил надежду, что его «можно превратить в рай земной, если только правильно обрабатывать и засевать земли; пока же это делается лишь постольку, поскольку жители вынуждены трудиться, чтобы прокормить себя». Он обратил внимание на уши островитян: мочки были оттянуты и имели прорезь для украшений (на самом деле это был не только рапануйский, но и общеполинезийский обычай, неизвестный только на о-ве Мангарева и Гавайских островах). Голова каждой из ныне знаменитых статуй была украшена «корзиной» из камней (возможно, речь идет об узле, или так называемой головной шишке); Я. Роггевен высказал предположение, что это были комья глины с галькой[136]. Он заметил также, что жители острова возжигают огонь перед некоторыми из возведенных ими колоссов; затем, «усевшись на корточки и склонив голову на грудь, опускают и поднимают руки». Возможно, такие моления были вызваны именно появлением голландцев на огромных кораблях. Но если так, мольбы рапануйцев остались неуслышанными: не менее 12 жителей острова были убиты, пока Роггевен находился на острове.

Роггевен обратил внимание, что лодки островитян были сделаны из множества скрепленных вместе мелких дощечек; в это время на острове уже не было больших, крепких деревьев. По-видимому, к 1722 г. на острове произошло существенное вырождение окружающей среды — по данным современных палеоботанических исследований, первопоселенцы застали на нем густые леса [707]. К началу XVIII в., видимо, пришло в упадок и искусство сооружения огромных статуй.

Общий культурный спад усугубился уже после появления европейцев. Испанская экспедиция во главе с Гонсалесом прибыла на остров в 1770 г. Испанцы увидели голые, невозделанные земли без единого высокого дерева. Некоторые общинники жили в пещерах; по разным оценкам, население острова составляло в то время от 900 до 3000 человек, а в более раннее и более счастливое время, в соответствии с недавней оценкой [917], на острове проживало до 10 тыс. человек!

Испанцев тоже поразили необычайные статуи с пучками на макушке, причем они разглядели на этих пучках человеческие кости. Видели они и большую плетеную фигуру, из тех, что устанавливались рядом со статуями во время поминальных пиршеств (паина); любопытно, что такая же плетеная фигура привлекла внимание Дж. Банкса во время празднества на Таити в 1769 г.

Испанцы инсценировали формальную церемонию присоединения острова к своей державе; во время этой процедуры рапануйцы несколько раз выкрикнули имя верховного божества Макемаке, а затем поставили рисуночные «подписи» под официальным документом. Одна из этих подписей очень напоминает пиктографическое изображение «человека-птицы» в письменах XIX в.

В 1774 г. на острове побывали Дж. Кук, Г. и М. Форстеры. Куку остров показался настолько пустым и бесплодным, что он решил не задерживаться на нем больше одного дня. Людям Кука удалось найти близ берега запасы только стоячей воды. На острове в это время, по-видимому, жило только 700 человек, из них две трети составляли мужчины. Многие статуи уже лежали на земле; кстати, из описания испанцев неясно, в каком состоянии были статуи в 1770 г. Г. Форстер записал, что загадочные статуи изображали умерших вождей, именами которых они назывались. Ему же принадлежит описание крытых соломой домов в форме лодок. Г. Форстер был убежден, что жители острова — полинезийцы.

К 1786 г., когда на остров прибыл Лаперуз, население успело вырасти до 2 тыс. человек и все островитяне жили в полном довольстве. Видимо, незадолго до прибытия Кука в общественной жизни острова произошли какие-то серьезные изменения, причем большинство женщин и детей вынуждены были оставаться в укрытии, что и сказалось на оценке численности населения Куком. Лаперуз провел на острове всего 10 часов, но за это время один из членов его экипажа сделал несколько рисунков — это лучшие зарисовки о-ва Пасхи. Тогда же были описаны статуи, аху и три типа домов (один из лодкообразных домов имел в длину 108 м). С 1786 г. и вплоть до 60-х годов XIX в. сколь-нибудь существенных сообщений или заметок об острове не было сделано. В 1864 г. миссионер Э. Эйро впервые выступил с сообщением о таинственных письменах (ронго-ронго), вырезанных на деревянных дощечках, которые островитяне хранили в своих домах. В это время уже никому на острове смысл ронго-ронго не был известен; ниже мы вернемся к этой загадке о-ва Пасхи. В 1866 г. появилось первое сообщение о необычном обряде, связанном с культом «чсловека-птицы». Каждая племенная группа выделяла по одному слуге, они переправлялись на островок Моту-Нуи, расположенный в 1,5 км от юго-западной оконечности о-ва Пасхи. Там слуги дожидались появления перелетных темных крачек, откладывавших яйца на этом островке. Слуга, которому удавалось первым найти яйцо, подавал сигнал наблюдателям на большом острове, и тогда его господин переселялся на несколько месяцев в священное уединенное место — видимо, он выступал при этом как воплощение великого бога Макемаке. Подобный ритуал повторялся ежегодно до 1867 г.[137].

Зарисовка, сделанная Д. де Ванси на о-ве Пасхи в 1786 г.

Только в 80-е годы прошлого века стали известны некоторые предания, повествующие о происхождении рапануйцев. Вождем первопоселенцев, согласно одной версии, записанной У. Томсоном [1368, с. 526], считался Хоту Матуа, прибывший сюда 57 поколений назад с какой-то далекой выжженной земли. По другой легенде, он прибыл с запада намного позже [978]; признать приоритет какой-либо из версий пока трудно. Мне кажется, что все известные предания о Хоту Матуа одинаково ненадежны, так же как предания о другом предке рапануйцев, Туу-ко-иху, или предания о «длинноухих» и «короткоухих» [425]. Возможно, в основе преданий лежат какие-то исторические факты, но о них пока ничего не известно. У Дж. Макмиллана Брауна, попытавшегося обобщить все известные рапануйские предания, получилась красивая этнографическая небылица [159]; Т. Хейердалу предания послужили ценным материалом при написании его научно-популярной книги «Аку-Аку». Ничем не подкрепленные предания еще больше запутывают и без того сложную историческую картину[138]. Прояснить ее может только археология, и ниже я буду говорить именно об археологических данных, не касаясь легенд.

Структура общества, увиденного на о-ве Пасхи первыми европейцами, была проще таитянской; Г. Форстер даже счел рапа-нуйское общество чисто эгалитарным. На самом деле жизнь общества того времени определялась отношениями небольших независимых друг от друга племен, постоянно враждовавших прежде всего из-за скудных природных ресурсов. Ситуация вполне типичная для экологически бедного полинезийского острова; точно так же обстояло дело на Маркизских островах и на о-ве Мангаиа. Политическая власть принадлежала воинам, составлявшим к XVIII в. весьма неустойчивую социальную группу. Традиционные верховные вожди — арики, представленные семейством Миру, ко времени прибытия первых европейцев сохранили лишь формальную власть, сводившуюся к тому, что им воздавали почести на церемониях и празднествах. По мнению И. Голдмена, рапануйское общество было открытым [535]; первоначальные рэмэджи, объединенные общими правами на землю, со временем распались и утратили единство расселения. Причиной тому были частые междоусобицы и перемена власти. Если вспомнить о рапануйском культе священного «человека-птицы», социальная ситуация может показаться весьма сложной, однако тангата-ману, или «люди-птицы», принадлежали скорее всего к правящей военной верхушке и, таким образом, легко вписывались в дуальное разделение знати на вождей (арики) и военачальников.

Сейчас принято считать, что первопоселенцы прибыли на о-в Пасхи с Маркизских островов [979, с. 238; 1338, с. 186; 61; 419]; достоверных данных на этот счет нет. Рапануйский язык отделился от других восточнополинезийских языков, по-видимому, до 500 г. н. э. — это чрезвычайно ранняя дата, если учесть обособленность острова. Археологические материалы согласуются с лингвистическими: на острове нет пестов и черешковых тесел, появляющихся в Центральной Полинезии около 1000 г. н. э. Самыми распространенными у рапануйцев были простые квадратные бесчерешковые тесла; кроме того, использовались несколько необычные, треугольного сечения тесла с желобком на обухе (тип 4D, по Даффу). По всей вероятности, остров действительно был заселен в очень раннюю эпоху, а затем вплоть до 1722 г. находился в изоляции. Следовательно, все необычные аспекты рапануйской культуры объясняются особенностями внутреннего развития.

Первый обзор памятников о-ва Пасхи был сделан в 1886 г. У. Томсоном, который, сам того не желая, запятнал свое доброе имя, разрушив ряд ценных памятников в надежде обнаружить там клады или новые данные. В 1914 г. английская экспедиция во главе с К. Раутледж провела на острове более подробные исследования 11159; 1160]. К сожалению, большинство материалов экспедиции было затем утеряно. В 1934–1935 гг. на острове работала франко-бельгийская экспедиция во главе с А. Метро ц А. Лавашери, занимавшаяся изучением этнографии острова и описанием рапануйских петроглифов. Систематические археологические раскопки были начаты в 1955–1956 гг. норвежской экспедицией во главе с Т. Хейердалом [709]. Затем на острове побывало несколько американских исследователей, в том числе У. Маллой из Вайомингского университета (США), ранее работавший в составе экспедиции Хейердала[139]. Результаты, полученные всеми этими учеными, весьма разнообразны; ниже мы остановимся на некоторых из них.

Берега о-ва Пасхи буквально усеяны остатками аху, которых насчитывается более 300. Аху соотносятся с центральнополинезийскими марае, при этом само слово вошло в обиход уже после того, как о-в Пасхи был заселен. Аху, на которых установлены каменные статуи, обычно представляли собой прямоугольные каменные платформы, расположенные на одной из сторон расчищенной прямоугольной площадки (обычно без стен). На самом большом, ныне разрушенном аху Тонгарики длина центральной платформы составляла около 45 м, а общая длина площадки — около 160 м. На центральной платформе этого аху располагалось самое большое число статуй — 15. К 1860 г. все они уже были повалены (от одной статуи уцелело лишь основание).

Несомненно, многие аху не раз перестраивались и расширялись. В позднее время, когда статуи уже лежали на земле, аху стали использоваться исключительно для захоронений. В позднейший период доистории острова сооружались также специальные погребальные аху, на которых никогда не было статуй, — это аху в форме лодок и аху полупирамидальной формы, описанные Раутледж. Аху, украшенные монументальными статуями, восходят к начальным периодам доистории острова.

На основании раскопок 1955–1956 гг. члены норвежской экспедиции разделили доисторию острова на три периода: ранний (400—1100), средний (1100–1680) и поздний (1680–1868). О раннем периоде известно мало, о двух других — больше. Знаменитые на весь мир статуи о-ва Пасхи создавались именно в средний период.

Сейчас только два рапануйских аху можно без всякого сомнения отнести к раннему периоду. Одно из них, аху № 2 в Винапу, исследовано экспедицией Т. Хейердала. Площадь центральной платформы этого аху —36×4 м, высота — 3 м. Грань, обращенная к берегу, выложена вертикальными каменными плитами, за которыми была насыпана галька. С противоположной стороны к аху примыкал длинный земляной скат (пандус). Расчищенная площадка с двух сторон была обнесена земляным валом. По данным радиоуглеродного анализа, вал датируется 850 г. Считалось, что к раннему периоду относится и соседнее аху (аху № 1 в Винапу), но в прекрасной работе Дж. Голсона [546], пересмотревшего данные Хейердала, показано, что это сооружение сред-, цего периода.

Второе из ранних аху находится в Тахаи; оно аналогично аху в Винапу и датируется 700 г. [34]. Платформа этого аху выложена обтесанными каменными плитами. По этим двум аху можно судить о том, что святилища восточнополинезийского типа сооружались на о-ве Пасхи уже в 700 г. (пока это самая ранняя в Полинезии дата) и что полинезийцы уже умели вырубать и тесать камень. Трудно судить, что здесь собственно рапануйское, а что — общеполинезийское, ведь рапануйцы до недавнего времени использовали одни и те же конструкции, хотя на большинстве других полинезийских островов легко внедрялись новые формы. Культура о-ва Пасхи, развивавшаяся, подобно культуре о-ва Некер, в полной изоляции, была, в сущности, чрезвычайно консервативной.

К раннему периоду относятся и некоторые другие аху. В ранний период статуи на платформах не ставились, они появились лишь в углах некоторых площадок. Экспедиция Т. Хейердала обнаружила в карьере Рано-Рараку необычную коленопреклоненную статую, однако вряд ли можно утверждать, что эта статуя именно раннего периода. Столь же сомнительна ранняя датировка «прибора для наблюдения за Солнцем» — речь идет о четырех небольших отверстиях, проделанных в породе, в священном поселении Оронго. На наш взгляд, трудно согласиться с тем, что это сооружение раннего периода, и к тому же имевшее астрономическую функцию. Правда, У. Маллой нашел аналогичные отверстия рядом с платформой аху Хури-а-Уренга (среднего периода); существенно также, что и оба аху раннего периода, и ряд других аху ориентированы на точки солнцестояния [1007].

Но все-таки неясно, для чего сооружались аху раннего периода; я думаю, что они выполняли целый ряд функций и лишь постепенно, в средний период и позднее, стали превращаться исключительно в места погребений и увековечения памяти вождей.

Кроме нескольких аху к раннему периоду относится, возможно, прямоугольное основание дома, обложенное по периметру камнем[140]. Оно обнаружено П. Маккоем [918] при раскопках окрестностей потухшего вулкана Рано-Као. Там же найдены следы обработки обсидиана. Весь поселок датируется 1000 г. Возможно, прямоугольные жилища были более ранними, чем жилища в форме лодки, распространившиеся с середины среднего периода. Однако известно, что уже в средний период камни из основания домов, имевших форму лодки (такие крытые соломой жилища на фундаментах из просверленных некрупных камней описаны и этнографами), вторично использовались как строительный материал для аху, а значит, дома этого типа могли быть известны на острове с раннего периода.

В средний период более ранние аху перестраивались и на них устанавливались массивные каменные бюсты. По мнению норвежских ученых, принимавших участие в экспедиции, переход от раннего периода к среднему был резким. Однако недавно удалось установить, что переход этот был постепенным, так что дата 1100 г., считающаяся границей двух периодов, достаточно услон-на. Аху среднего периода с боковыми скатами — «крыльями» по обе стороны каменной платформы и со статуями на ней — датируется 1000–1600 гг. [34]. В это время в скатах аху стали появляться погребальные камеры, а на площадках устраиваться выложенные плитами небольшие гробницы для погребений после кремации. Аху раннего периода не служили местом погребений, и такое изменение функций святилища представляется существенным.

Вершиной мастерства среднего периода можно считать аху № 1 в Винапу (Винапу I), сооруженное около 1500 г. Платформа этого аху со стороны, обращенной к берегу, имеет стену из необычайно аккуратно вытесанных и подогнанных камней[141]. На обоих аху в Винапу стояли обращенные к берегу каменные бюсты — шесть на аху № 1, девять на аху № 2. Вообще, каменные статуи (одна или несколько) украшали около сотни аху острова.

Всего на о-ве Пасхи обнаружено 600 больших статуй, из них 150 остались незаконченными — молчаливое свидетельство неизвестной катастрофы, положившей конец работе каменотесов[142]. Карьеры, в которых велась работа, расположены в районе кратера вулкана Рано-Рараку. Здесь из местной породы — андезитового туфа вырезались каменные гиганты, которых затем обтесывали каменными теслами. По находкам в карьерах видно, что статуи высекались прямо в скале, а для того чтобы скульпторам было удобно работать, создавались специальные проходы. Статуи соединялись с массивом скалы узким гребнем вдоль спины, который отрубался по окончании работы, и статуи тогда на веревках спускались вниз. Около 70 статуй так и остались стоять внутри кратера или рядом с ним — сейчас они почти до самого верха засыпаны песком и щебнем. Установленные в стоячем положении под горой фигуры окончательно отделывались. Здесь на лицах статуй вырезались глаза, а некоторые статуи украшались нарезкой, изображавшей татуировку и набедренные повязки. Высокое мастерство древних ваятелей вызывает подлинное восхищение: ведь статуи вытесывались и из вертикальных, и из горизонтально лежащих пород, а высота самой большой из незаконченных статуй — не менее 20 м. Кое-где найдены разбитые (возможно, в результате несчастных случаев) статуи; какие-то мастера, вероятно, погибали во время работы, и число таких жертв никогда не удастся выяснить.

Фигуры, окончательно отделанные у подножия вулкана, перетаскивались по разровненным дорогам к аху и устанавливались на них. Шишки, венчавшие головы статуй, вытесывались отдельно, в карьере, расположенном в кратере вулкана Пуна Пау. В течение многих лет оставалось загадкой, как же все-таки передвигали эти огромные статуи с места на место. Высказывались самые нелепые предположения: статуи якобы спускали вниз на специальных канатных дорогах или удачно «подобранные по времени» извержения вулканов выбрасывали статуи из кратеров в нужное место и т. д. Пока самой разумной представляется гипотеза У. Маллоя [1004]. По его мнению, каждая статуя укладывалась лицом вниз на своего рода большие раздвоенные салазки, предохранявшие ее от соприкосновения с землей (точками опоры служили острый подбородок и выступающий живот статуи). Передвижение совершалось с помощью сложной системы рычагов, при этом использовали сошки. Когда статую в горизонтальном положении доставляли наконец в нужное место (это случалось далеко не всегда: до сих пор на дорогах острова лежат обломки нескольких статуй, не достигших, видимо, своего назначения), к голове прикрепляли каменную шишку («пучок»). Затем всю конструкцию приводили в вертикальное положение при помощи рычагов и пандусов и ставили на место. Конечно, подробно описать весь этот процесс здесь невозможно, поэтому мы отсылаем читателя к содержательным работам самого Маллоя [1004; 1007].

Самая большая из статуй, когда-либо украшавших рапануйские аху, имеет высоту 11,5 м и весит около 100 т[143]. По расчетам У. Маллоя, 30 человек в течение года трудились над ее созданием, 90 человек за два месяца перемещали ее на расстояние 6 км от карьера и еще 90 человек в течение трех месяцев приводили ее в вертикальное положение. Естественно, что в какой-то момент создание и водружение статуй на аху внезапно прекратилось: за несколько столетий лесные богатства острова должны были полностью истощиться (вспомним, что в XVIII в. лесов на острове уже не было). Помимо упомянутого гиганта изготовлялись и другие огромные статуи, оставшиеся невоздвигнутыми. Выше уже говорилось, что в карьере сохранилась незаконченная статуя высотой 20 м; у самого подножия вулкана норвежская экспедиция обнаружила статую высотой 11,4 м. Еще одна гигантская статуя, найденная там же, была повреждена при отделочных работах. Часть этой статуи затем ушла в землю, и какое-то время спустя новое поколение каменотесов вырезало из ее огромной головы другую статую, так что взорам современных археологов предстало совершенно удивительное зрелище.

Все статуи о-ва Пасхи единообразны в стилистическом отношении, и никаких тенденций развития проследить по ним не удается. Большинство статуй изображает длинноухих людей, и лишь у нескольких уши нормальной величины. Пожалуй, не стоит напоминать читателю о таких типичных чертах каменных изображений, как тяжелый, нависающий лоб, огромный нос и острый подбородок. Все статуи, установленные на аху, представляют собой бюсты; руки каменных гигантов с необычайно длинными пальцами сложены под грудью. Такое положение рук вполне типично для полинезийского искусства в целом, а вот погрудные изображения — факт чисто местного развития. Норвежская экспедиция обнаружена у подножия Рано-Рараку одну старую, изображавшую человека на корточках — поза, характерная для полинезийской пластики других островов, но не для о-ва Пасхи Гипотеза, что такие статуи послужили прототипом для погрудных изображений, стратиграфическими данными не подтверждается И все же несомненно, что деревянные статуи о-ва Пасхи аналогичны другим полинезийским статуям, а гиганты, воздвигнутые на аху, — всего лишь результат интенсивного развития местного стиля. Высказывается предположение, что форма голов статуй может указывать на бытовавший некогда обычай деформации черепа или на заболевания, вызванные дисфункцией эндокринной системы, но едва ли древнее искусство было до такой степени реалистичным [159, с. 16].

Возможно, в средний период жители острова были одержимы желанием запечатлеть в камне своих умерших вождей или богов. Г. Форстер пишет, что статуи изображали именно вождей, но вполне вероятно, что первоначально они служили изображениями богов, так же как и вертикальные каменные плиты на аху с центральнополинезийских святилищ. К. Эмори считает, что статуи могли постепенно вытеснить и заменить более простые вертикальные стелы [413; 419], причем такая замена была во многом стимулирована тем, что М. Салинз называет «расцветом эзотерического начала» [1161]. По мнению Салинза, истощение окружающей природной среды и постоянное ограничение сфер, в которых могли бы найти приложение силы и энергия общества, ведут к росту эзотерического начала в культуре этого общества. Независимо от того, верна или нет точка зрения Салинза, можно констатировать, что создание статуй началось внезапно, продолжалось в течение нескольких столетий ти затем столь же резко прекратилось. Радиоуглеродное датирование карьеров Рано-Рараку дает 1200–1500 гг., и, значит, все статуи острова были созданы примерно за 300 лет.

В средний период сложились основные типы рапануйских жилищ — характерные дома в форме лодки с просверленными каменными бордюрами и круглые в плане дома с каменными стенами, сложенными без раствора, и, вероятно, с соломенной крышей. Строения второго типа могли служить для защиты обрабатываемых участков земли. Жилища располагались как по отдельности, так и группами. У. Томсон утверждает, что видел большой поселок, целиком состоявший из каменных домов, протянувшихся цепочкой на 1,6 км [1368]. Ничего этого не сохранилось. Ясно, однако, что в доисторическое время на острове существовали крупные компактные поселения. Наиболее известным из них является Оронго, расположенное вблизи кратера вулкана Рано-Као.

Поселение было создано в XVI в., однако еще в ранний период на его месте была небольшая стоянка. Поселение состоит из 48 овальных жилищ, расположенных ступенями на склоне вулкана. Узкие, похожие на туннели входы ведут в эти темные жилища, стенами которых служат вертикально поставленные каменные плиты толщиной в 2 м и высотой 1,5 м. Поскольку поселение расположено на открытом, холодном месте, крыши многих домов утеплены снаружи слоем земли. Тесно примыкающие друг к другу дома выстроены в ряд или сгруппированы вокруг открытых площадок. В жилищах Оронго нередко устраивалось по нескольку внутренних помещений; в одном из них была обнаружена статуя, похожая на статуи с аху. Она высечена из твердого камня, который не встречается на вулкане Рано-Рараку. На спине статуи — рельефные изображения пояса, «человека-птицы», двухлопастных весел. В настоящее время эта статуя украшает вход в лондонский Музей Человека.

На скалах близ Оронго встречается немало изображений «людей-птиц», и эти изображения напоминают рельеф «человека-птицы» на спине описанной статуи. Птицы похожи скорее на фрегатов, чем на темных крачек, а странные антропоморфные существа иногда держат в руках птичье яйцо. За неимением более удачного объяснения можно предположить, что эти петроглифы высечены в память о прославленных «людях-птицах», считавшихся земным воплощением бога Макемаке. (Т. Хейердал полагает, что статуя из Оронго изображает самого Макемаке.) Вообще, петроглифы о-ва Пасхи, и не только те, которые относятся к среднему периоду, удивительно разнообразны. Помимо «человека-птицы» здесь можно увидеть изображения обычных птиц, рыб, черепах, человеческих лиц с огромными глазами, серповидных нашейных украшений (реи миро), вульвы и т. д. Некоторые изображения повторяются в подписях договора 1770 г. и загадочном рапануйском письме ронго-ронго. Параллели большинству изображений обнаруживаются на других островах Полинезии — например, человеческие лица на Маркизских островах, «люди-птицы» на Гавайях. Все эти изображения — лишь один элемент замечательного наскального искусства, которое, в сущности, совершенно не изучено археологами: пока не найдено никаких надежных методов датирования наскальных изображений. На о-ве Пасхи петроглифы встречаются повсюду, а в особенно уединенных местах, таких, как пещеры или внутренние помещения домов в Оронго, сохранились и наскальные рисунки.

Артефакты среднего периода имеет смысл соотносить с артефактами позднего периода. По данным экспедиции Т. Хейердала, поздний период начался с 1680 г. — в рапануйских генеалогиях это одна из возможных дат начала войны между загадочными «длинноухими» и «короткоухими». По преданию, «длинноухие» укрепились на востоке острова, за полосой рвов, вырытых вдоль п-ова Поике. Рвы они якобы заложили хворостом, чтобы, заманив туда «короткоухих», заживо сжечь их. Но «короткоухим» удалось пробраться в тыл врага и уничтожить «длинноухих» их же собственным оружием — в живых остался только один.

«Ров Поике» представляет собой совершенно удивительное сооружение. Это система из 26 отдельных рвов, 5 м шириной и 3–4 м глубиной каждый. Рвы, протянувшиеся в длину на Зкм разделяются площадками-проходами. Возможно, это вовсе не оборонительное сооружение, а творение самой природы[144]. К. Эморц отмечает, что рвы могли использоваться как укрытия от ветра при выращивании бананов, сахарного тростника и таро [416]. Однако экспедиция Т. Хейердала на основании радиоуглеродного анализа и степени поглощения влаги обсидианом установила, что раскопанный ею ров использовался в XVII в. [432]. Если предание о военных действиях, происходивших здесь, не просто легенда, можно остановиться на компромиссном решении и считать, что во время сражения одна из сторон использовала в качестве оборонительной линию уже существовавших здесь земледельческих траншей.

В поздний период полностью прекратилось сооружение статуй. Новые аху строились только для погребений. Видимо, участились военные столкновения, начали истощаться природные ресурсы, а приблизительно между 1770 и 1860 гг. наступила кульминации трагедии — падение статуй. В этот период довольно неожиданно появились матаа — обсидиановые наконечники копий (с черешками) — еще одно свидетельство усиления междоусобиц па острове.

Каменные гробницы устанавливали на аху еще в среднем периоде. Но только в поздний период появились собственно захоронения на аху: тела, пролежавшие некоторое время на открытом воздухе, на деревянных носилках, затем укладывали прямо на аху и погребали под грудой мелких камешков. Практиковались также захоронения в гробницах и погребальных камерах, сооружавшихся под поваленными статуями. С течением времени некогда величественные аху стали превращаться в бесформенную груду камней, костей и обломков поваленных статуй. Что касается скелетов из погребений позднего периода, то все они относятся к полинезийскому антропологическому типу [1017].

В поздний период по-прежнему строились такие жилища, которые были известны в среднем; при этом круглые дома сооружались гораздо реже, чем раньше, а пещерные поселения, напротив, все чаще. Возможно, именно в этот период (не исключено, однако, что это могло быть и раньше) появились каменные постройки с выступающей вверх башней, внутри которой и располагалось само помещение. В этих необычных сооружениях, известных под названием тупа, устраивали погребения, рыбацкие святилища, но чаще всего они служили жилищами.

Артефакты среднего и позднего периодов хорошо вписываются в общую картину полинезийской материальной культуры. В эти два периода рапануйцы пользовались каменными теслами, костяными и каменными рыболовными крючками, каменными чашами, орудиями из обсидиана, терочниками, базальтовыми ножами. Ни одно из этих орудий не имеет южноамериканских параллелей, и, напротив, таких важных для района Анд ремесел, как гончарство, обработка металла, изготовление каменных орудий с помощью отжимной ретуши, у рапануйцев не было. Комплексы артефактов с о-ва Пасхи, конечно, имеют и местную специфику, но то же самое можно сказать об изделиях со всех других полинезийских островов. Кстати, даже такие «особенности» рапа-нуйского искусства, как оттянутые мочки ушей и головные шишки статуй, находят многочисленные параллели на других островах Полинезии.

Теперь, когда мы вкратце рассмотрели археологические данные, стоит подробнее остановиться на проблеме южноамериканского влияния на о-в Пасхи — ведь именно эта проблема прежде всего и побудила Т. Хейердала начать работу на острове. Выше упоминалась гипотеза Хейердала о двух миграционных потоках из Америки в Полинезию: первый поток составляли белые европеоиды, изгнанные из области Тиауанако (современная Боливия и юг Перу), второй — «полинезийцы» из Британской Колумбии. Побывав на о-ве Пасхи, Хейердал изменил прежнюю точку зрения и пришел к заключению, что в ранний период остров был заселен племенами из Тиауанако, поклонявшимися Солнцу и богу Макемаке. В конце раннего периода о-в Пасхи, по-видимо-му, был оставлен жителями, а в начале среднего периода на него прибыли новые поселенцы с территории современного Перу, принесшие с собой культ «человека-птицы» и культ предков (отсюда и статуи на аху). В средний период на острове появились собственно полинезийцы, вероятнее всего с Маркизских островов. Две группы поселенцев сосуществовали до наступления позднего периода, когда полинезийцам наконец удалось уничтожить выходцев из Южной Америки и сформировать общество, просуществовавшее до XVIII в.

У Т. Хейердала, несомненно, есть ценные наблюдения. И все же, отправляясь на о-в Пасхи, он, кажется, был заранее настроен на то, чтобы доказать существование европеоидного субстрата в Полинезии, — и, к своей радости, доказал. Дело в том, что археология и этнография Южной Америки и Восточной Полинезии располагают таким количеством фактов (нередко противоречивых, различных по значимости и достоверности), что любой мало-мальски начитанный человек может довольно убедительно доказать наличие американо-рапануйских связей, и полностью опровергнуть его аргументы никому не удастся. Едва ли следует считать, что Хейердал ошибается во всем, но то, что удалось выяснить после 1956 г., делает его гипотезу все менее и менее вероятной.

За последние годы опубликовано немало работ, в которых опровергается гипотеза Хейердала. Пересказ этого неминуемо вызовет у читателя скуку. В поисках южноамериканских параллелей Т. Хейердал проработал все доступные тогда археологические данные. Мы коснемся лишь нескольких аспектов проблемы, представляющих наибольший интерес.

Во-первых, жители о-ва Пасхи говорят на полинезийском языке, и говорят, по-видимому, давно — по крайней мере с 500 г.

Пресловутые числительные неполинезийского происхождения, записанные испанцами в 1770 г., — недоразумение, объясняемое незнанием и полным непониманием рапануйского языка [977]. Ни одного слова южноамериканского происхождения в рапануйском нет.

Во-вторых, анализ скелетов, обнаруженных в погребениях острова (все они, правда, относятся к позднему периоду), однозначно указывает на их полинезийское, но никак не перуанское происхождение.

В-третьих, все артефакты о-ва Пасхи, как уже говорилось, либо типично полинезийские, либо могут быть возведены к последним и представляют собой их логическое развитие. Т. Хейердал утверждает обратное, но следует заметить, что он знает о полинезийских артефактах далеко не все. На о-ве Пасхи нет и не было орудий южноамериканского типа.

В-четвертых, гипотеза Хейердала о культе Солнца, якобы практиковавшемся в ранний период, основана, видимо, на неоправданно романтической интерпретации каких-то не слишком надежных археологических данных. Далее, статуи о-ва Пасхи не больше похожи на произведения из Тиауанако, чем на полинезийские статуи. Примитивная техника изготовления монолитных скульптур ограничивает вариации форм. Что же касается положений, в которых изображены каменные люди, то одни и те же позы повторяются повсеместно в скульптуре Юго-Восточной Азии, Океании и Америки. Возможно, это наследие какой-то необычайно древней культуры.

Некоторые черты рапануйской культуры (двухлопастные весла, наскальные изображения плачущих глаз, типы каменных жилищ, символические изображения «человека-птицы», обсидиановые накопечники матаа) являются скорее всего результатом местного, внутреннего развития. Какие-то случайные совпадения с южноамериканской культурой вполне возможны, но столь же легко обнаруживаются совпадения с полинезийской культурой.

Чтобы у читателя не возникло впечатления, что все сказанное продиктовано подсознательным предубеждением против теорий Хейердала, остановимся теперь на тех положениях, с которыми можно согласиться.

Батат действительно происходит из района Анд, но неизвестно, попал он на о-в Пасхи прямо или опосредованно, через какой-то другой полинезийский остров. Кроме того, не исключено, что он мог быть естественным интродуцентом. Т. Хейердал отмечает также, что на о-ве Пасхи было известно южноамериканское озерное растение Polygonum acuminatum, по палеоботаническим данным появившееся на острове в то время, когда началась расчистка лесов человеком. Однако трудно с уверенностью говорить о том, что оно введено на острове именно в это время.

Какие-то типы каменных жилищ о-ва Пасхи могут быть перуанскими по происхождению, но и здесь нельзя исключить вероятность независимого развития. Такое развитие стимулировалось, в частности, гибелью лесов; в ранний период дома отроились из дерева.

Аху раннего периода, выложенные тесаным камнем, соответствуют сооружениям из тесаного камня в Тиауанако классического периода (около 600 г.). Особенно тщательно выполненное аху № 1 в Винапу соотносится по времени со схожими каменными сооружениями перуанских инков (около 1500 г.). Все это, конечно, может оказаться случайным совпадением, но мне, своими глазами видевшему главнейшие памятники инков, кажется, что предположение Хейердала относительно Винапу I безоговорочно отвергать нельзя. Аху № 1 в Винапу действительно могло быть построено под влиянием инкского искусства, однако это единственное из трехсот аху о-ва Пасхи, по поводу которого можно строить такие предположения.

Этим пока исчерпываются аргументы в поддержку гипотезы Хейердала, да и они не слишком сильны. Недавно были проанализированы те положения гипотезы, которые касаются перуанского влияния, и они оказались во многом ошибочными 1847]. Прибрежные народы Тиауанако не знали мореплавания. Ближайшая к Тиауанако область, где строились плоты для морских плаваний, расположена почти па 1000 км севернее — в Южном Эквадоре.

И все же, если бы мне лично пришлось прямо отвечать на вопрос о том, достигали ли когда-нибудь южноамериканские индейцы берегов о-ва Пасхи, я бы ответил утвердительно. Очень важно получить новые, более серьезные доказательства возможных связей между Южной Америкой и всей Восточной Полинезией в целом Оставим решение этой проблемы будущим исследователям и перейдем к еще одной загадке о-ва Пасхи.

В 1864 г. миссионер Э. Эйро сообщил своим попечителям о деревянных дощечках с надписями, хранившихся в домах рапануйцев. Никто из жителей острова не знал, как они читаются. Несколько дощечек сохранилось до наших дней. По ним можно выделить около 120 знаков, многие из которых основаны на изображениях человека и «человека-птицы». Рапануйское письмо называется ронго-ронго; его строки идут попеременно справа налево и слева направо — бустрофедоном.

Предпринимался целый ряд попыток расшифровать эти рапануйские надписи, по пока без особого успеха. Некоторые из значков ронго-роиго совпадают со знаками-подписями под испанским договором, заключенным в 1770 г., а значит, возводить рапануйское письмо к какому-либо экзотическому источнику не обязательно.

А. Метро считал, что ронго-ронго было чисто пиктографическим и служило мнемоническим средством [978, с. 399–405]. Знаки письма он рассматривал как орнаментальные или священные символы. По-видимому, в XIX в. употребление ронго-ронго было именно таким, но ведь к этому времени смысл письма мог быть просто утрачен, когда последние знавшие его жрецы погибли в перуанском рабстве.

Недавно советские и немецкие ученые проделали большую работу по дешифровке ронго-ронго и, кажется, достигли кое-ка-ких результатов. Немецкий исследователь Т. Бартель показал, что 120 знаков ронго-ронго образуют 1500–2000 комбинации [62; 189]. По его мнению, письмо исходно носило идеографический, а не пиктографический характер, некоторые же знаки были фонетическими. Бартель полагает, что на табличках записаны имена богов, мифы о творении мира, литургические песни, календарные сведения, генеалогии и даже перечень других табличек. Возможно также, что на каких-то табличках говорится о статуях, аху и о происхождении рапануйцев. По мнению Т. Бартеля, о-в Пасхи был заселен сначала жителями Маркизских островов, а затем около 1400 г. — людьми Хоту Матуа, прибывшими с о-ва Раиатеа и принесшими с собой письмо ронго-ронго. Отдельные выводы Бартеля сугубо лингвистические, и мы не будем касаться их здесь. В целом возникает ощущение, что он несколько увлекается успевшей уже устареть теорией полинезийского прошлого. Это не означает, что его более общие положения неверны. Вполне возможно, что ронго-ронго — действительно письмо, хотя даже Т. Бартель исключительно таковым его не признает[145].

Загадка ронго-ронго породила массу предположений. По самым невероятным из них, таинственное письмо берет начало в Пакистане или на затонувшем Тихоокеанском континенте. В соответствии с гипотезой Т. Хейердала, письмо восходит к южноамериканским письменностям. Однако Бартель указывает, что в доколумбовой Южной Америке, по-видимому, вообще не было письменности, а письменность более позднего времени никак не соотносится с ронго-ронго. Это наводит на размышления и но поводу древности самого рапануйского письма. Вопрос о времени его происхождения представляется весьма существенным. Не исключено, что появление ронго-ронго было стимулировано ознакомлением с европейским письмом. Что касается направления строк, то бустрофедон, использовавшийся рапануйцами, — простейший способ непрерывного письма на большой поверхности. По мнению К. Эмори, рапануйское письмо возникло на основании подражания европейскому и важным толчком к его созданию послужил текст испанско-ралануйского договора о присоединении острова [416][146]. Письмо, по-видимому, было призвано «фиксировать» в конкретной форме священные заклинания и молитвы — таким образом как бы закреплялись заключенная в них мана и ритуальная значимость. С К. Эмори можно согласиться, к тому же его гипотеза не противоречит точке зрения Т. Бартеля: возможно, что жрецы — создатели письма унесли с собой в могилу и его смысл. За 90 лет, прошедших между первым появлением на острове испанцев и набегами перуанских работорговцев, вполне могла развиться подобная имитация письма.

Существенно также, что в доисторические времена на острове вряд ли могли возникнуть серьезные стимулы для появления настоящей письменности, а если бы она все же возникла, следовало бы ожидать, что она сохранится в виде каменных надписей. Но ничего подобного на о-ве Пасхи не обнаружено.

Итак, мы подошли к концу доисторического периода на о-ве Пасхи, который начался с появления горстки первопоселенцев. Число поселенцев росло, они возводили свои замечательные памятники, губили окружающую их природную среду, сражались, разрушали уже созданное. И в наши дни первые рапануйцы продолжают волновать умы тех, кто пытается разрешить их загадки. Конечно, в таком виде история о-ва Пасхи может показаться довольно тривиальной — никаких флотилий Виракоча или инков, никаких затонувших континентов. Но, может быть, поиски подобной экзотики — следствие современных заблуждений и превратного представления о доистории как таковой? Почему вызывают интерес одни только миграции? Разве не менее удивительно, что кучке полинезийцев удалось добиться столь многого своими собственными силами, что, отрезанные от всего мира и вооруженные только собственным умом и энергией, отвагой и жаждой созидания, они создали такую замечательную культуру? Немало ученых прошлого придерживалось мнения, что все хорошее и заслуживающее внимания может происходить лишь из нескольких культурных ареалов, причем большинство этих предполагаемых ареалов было населено европеоидами. Археологов никогда не увлекали подобные предвзятые идеи, но теперь, видимо, настало время широко заявить об этом. Культура Океании — достижение самих океанийцев, а не продукт трансплантации на острова какой-нибудь высокоразвитой средиземноморской цивилизации.

Глава XI

Доистория Новой Зеландии

Несмотря на изолированное географическое положение Новой Зеландии, острова ее — интереснейшая с исторической точке; зрения область. По площади (250 тыс. кв. км) Новая Зеландия больше всех других полинезийских островов, вместе взятых; это единственная в Полинезии земля с умеренным климатом. В археологическом отношении Новая Зеландия изучена гораздо лучше всех других островов.

Эта земля, по-видимому, была заселена полинезийцами между 750 и 1000 гг. н. э. Три главных острова — Северный, Южный и Стюарт — протянулись между 34° и 47° ю. ш. на 1300 км. Климат здесь меняется от теплого и умеренно теплого до умеренно прохладного, и разнообразие погодных условий на островах обусловливает сложную структуру хозяйства. Кокосы, бананы и хлебное дерево на Новой Зеландии не растут вообще, а таро, ямс и тыква-горлянка в небольшом количестве выращиваются только на о-ве Северный. Бумажная шелковица тоже встречается только кое-где; уже в то время, когда здесь побывал Дж. Кук, тапа была редкостью и использовалась разве что как украшение, но не как материал для обычной одежды. Куда важнее оказалось для маори другое растение — южноамериканский батат, или, как называют его сами маори, кумара. Но и его в прежние времена выращивали далеко не везде, в основном вдоль побережья о-ва Северный и на севере о-ва Южный (примерно до района нынешнего Крайстчерча). Свиней и кур первопоселенцы то ли вообще не привезли с собой на Новую Зеландию, то ли не смогли развести, так что доисторическая маорийская экономика была куда беднее экономики тропических островов (об адаптации маори к условиям окружающей среды см. [594]).

В 1949 г. два новозеландских географа, Дж. Льюзвейт и К. Камберленд, гипотетически разделили Новую Зеландию на три области. Северная область Ивитини («множество племен») занимает большую часть района Уаикато и побережье современных статистических районов Таранаки и Ист-Кост (до зал. Хок) о-ва Северный. Здесь теплый климат, обширные плодородные земли и большие бухты. В XVIII в. эти земли кормили 80 % населения Новой Зеландии. На юг от них лежит область Ваэнгануи — «переходная», — включающая юг о-ва Северный, а также северное и северо-восточное побережье о-ва Южный. Это область более холодного климата; тем не менее и здесь выращивали батат. В XVIII в. эта область была способна прокормить около 15 % новозеландского населения. Третья область. Те Вахи Поунаму («край нефрита»), не подходила для земледелия, и там жили небольшие, разбросанные группы собирателей.

Археологические памятники Новой Зеландии

В древности Новая Зеландия была лесным краем; только на о-ве Южный тянулась гряда высоких гор, да в глубине о-ва Северный дремало несколько действующих вулканов, окрестности которых, сплошь покрытые андезитовыми выбросами, были почти бесплодны. В остальном же о-в Северный был покрыт тропическими ливневыми лесами, в которых водились птицы, произрастали ягоды и было немало съедобных растений. Многие районы о-ва Южный тоже были заняты лесом, но на юге острова экологически благоприятные черешчатоплодные породы уступали место более редким зарослям. В районе Кентербери, видимо, некогда росли под пологом ливневого леса густые и высокие травы, среди которых и обитали ныне вымершие птицы моа. Огонь, который принесли с собой люди, выжег и эти леса, и лужайки, на которых кормились моа.

Из многочисленных съедобных растений, встречающихся на Новой Зеландии, лишь несколько, как можно судить, были действительно важны для человека. Вблизи поселков нередко сажали деревья карака (Corynocarpus laevigatus), дававшие съедобные ягоды. Массивное корневище кордилины (Cordyline terminalis — по-видимому, интродуцент) годилось в пищу после двухдневного запекания в земляной печи, приводившего к карамелизации содержавшегося в нем крахмала. Но главным источником питания маори был, вне всякого сомнения, папоротник (Pteridium esculentum). Корневище папоротника, очень волокнистое, пекли и толкли; съедобный крахмал, высвобождавшийся из жестких волокон, высушивали и хранили на деревянных возвышениях (фата). Хранение съестных припасов составляло для жителей Новой Зеландии с ее сезонной переменчивостью погоды важную проблему. Папоротник хорошо растет на не слишком влажной и не слишком иссушенной почве; особенно много папоротника было в теплых районах о-ва Северный — там его даже специально выращивали, толкли и затем доставляли готовый продукт в другие местности, подчас расположенные довольно далеко. Папоротник сажали на участках, освободившихся после сбора урожая батата, а также на специально расчищенных и выжженных землях. Корневище папоротника сохранялось в земле во время палов, и выращивать его бессменно на одном и том же месте можно было гораздо дольше, чем другие культуры, так как он меньше истощал почву.

Несомненно, из интродуцентов таро уступало батату, который к тому же был для маори и ритуальным растением. Батат давал меньшие урожаи, чем папоротник, и выращивать его было труднее, но его вкусовые качества ценились очень высоко. Наиболее благоприятны для батата легкие, рассыпчатые почвы; он прекрасно рос на вулканических почвах о-ва Северный и на аллювиальных почвах тоже, хотя их структуру — особенно в районе Уаикато — приходилось улучшать: на тысячи гектаров было внесено огромное количество карьерного песка и гравия [1357]. К тому же в умеренном климате Новой Зеландии восстановление почв при переложном земледелии шло куда медленнее, чем в области влажных тропиков: земля должна была отдыхать более десяти лет. Для того чтобы клубни батата сохранили всхожесть в условиях новозеландской зимы, требовались надежные подземные хранилища, защищавшие их от мороза (эти хранилища очень интересны в археологическом отношении).

В областях Ивитини и Ваэнгануи батат сажали весной и убирали осенью, корневища же папоротника убирали в начале лета. Рыболовство и сбор морских моллюсков кормили маори круглый год. Изредка в пищу употребляли собак. В течение зимы маори занимались собирательством и охотой на птиц, но главными в их рационе в это время были заготовленные впрок съестные припасы. За осенним сбором урожая следовал период праздников и пиров [1405, с. 77–78].

К моменту первой высадки капитана Дж. Кука на Новой Зеландии в 1769 г. сильное и воинственное население страны составляло, видимо, 100–150 тыс. человек [1107; 1216], делившихся на 40 племен. К этому времени материальная культура и экономика маори успели претерпеть существенные изменения.

История без археологии

Прежде чем перейти к прозе современной археологии, перелистаем поэтические страницы ранних описаний, полных преданий и романтических легенд. Первые европейцы, появлявшиеся на Новой Зеландии, часто задавали маори вопросы об их прошлом, но мало кто записывал ответы на эти вопросы. В 1769 г. Дж. Банкс услышал от маори, что их прародина называется Хеавайе и что лежит она к северу от Новой Зеландии, среди множества других островов. Это, конечно, же, легендарная земля Гаваики, столь широко известная в Восточной Полинезии. К сожалению, в течение почти 70 лет после этого никто не интересовался прародиной маори, а за это время значительно расширилось общение маори с другими полинезийцами. В конце 30-х годов XIX в., когда возник серьезный интерес к фольклору, сведения, которые маори сообщали европейцам, были крайне противоречивы, в них было много услышанного со стороны, они несли на себе печать миссионерского обучения, и в них ощущалась тоска по всему исконно полинезийскому, быстро уходящему в прошлое. Мы уже никогда не узнаем, что бы могли рассказать о своем происхождении маори в XVIII в.

Тем не менее коротко остановимся на исторических фактах, которые можно извлечь из маорийских преданий, прежде всего из тех, которые хранили жрецы в течение нескольких поколений после посещения Новой Зеландии Дж. Куком. Многие предания сообщают о предках, приплывших в первых лодках, каждая из которых имела свое название. Г. Хейл узнал в 1840 г. от местных жителей, что первые маори прибыли на четырех лодках, называвшихся «Таинуи», «Те Арава», «Хороута» и «Такитуму», которые пристали к берегам области Ивитини [634, с. 146]. Дж. Хемлин в 1842 г. записал названия «Таинуи», «Арава», «Мататуа» и «Кураафаупо», отметив при этом, что маори не знают времени прибытия этих лодок [638]. Он приводит также нортлендское предание о том, что земли Новой Зеландии были впервые обнаружены человеком по имени Купе, который считается первооткрывателем, но не первым поселенцем. Тогда же Дж. Грей познакомился с преданиями, согласно которым Новая Зеландия была открыта неким Нгахуэ, а затем мореплавателями, прибывшими на шести лодках, называвшихся «Таинуи», «Мататуа», «Такитуму», «Курахаупо», «Токомару» и «Матафаоруа» [609]. Из всего этого вырисовывается уже относительно стройная картина. В середине XIX в. европейцам довелось впервые услышать и предания об огромных нелетающих птицах моа, кости которых обнаруживались в некоторых местностях и служили маори, обитавшим на востоке о-ва Северный, материалом для изготовления рыболовных крючков.

До конца XIX в. европейцам не раз удавалось записать сходные предания о первых лодках. Из сохранившихся генеалогий становилось ясно, что время основного заселения островов приходится на XIV в. [1230]. В конце XIX в. уже не вызывало сомнений, что первооткрывателями Новой Зеландии были Купе и Нгахуэ и что острова заселили мореплаватели, прибывшие с «флотом» из семи лодок (ср. [1420; 1026; 637, с. 29–37]).

Но история маори не ограничивается сведениями об этом «флоте». Уже в 1866 г. Дж. Уилсон [1463; 1464] писал, что Новая Зеландия была заселена еще до прибытия знаменитых лодок; первопоселенцы, которых он назвал «народом Мауи», не занимались обработкой земли. Они обосновались на о-ве Северный и говорили на языке маори. Затем их вытеснили «маори с Гаваики», приплывшие на легендарных лодках. По мнению Дж. Уилсона, этих лодок было 11; он также упоминает записанное между 1836 и 1841 гг. предание о 22 лодках, каждая из которых имела свое название. Неудивительно, что после этого осторожный У. Ко-ленсо написал в 1868 г.: «Во всех этих мифах и преданиях едва ли найдется и крупица правды; тем не менее некоторые ученые европейцы безусловно верят им. А ведь даже сами новозеландские жители не делают этого. Названия лодок и имена вождей — это образы, переложенные на язык Новой Зеландии и возникшие уже после самих событий» [273, с. 404; 1379].

Но Коленсо удалось убедить очень немногих — может быть, потому, что предания представлялись тогда единственным ключом к тайнам прошлого, ведь археология делала лишь первые шаги. А раз предания должны были служить для раскрытия прошлого маори, их следовало упорядочить. Эта основательная работа была проделана С. Перси Смитом [1288], опубликовавшим в 1915 г. переводы преданий, записанных около 1865 г. в фаре вананга (школе знаний) в Ваирарапа на юге о-ва Северный. Результатом этой работы стала следующая хронология (на которой в немалой степени сказалась собственная концепция автора): 1. Открытие островов Купе, приплывшим с о-ва Раротонга, около 925 г.; постоянных поселков нет. 2. Первые поселения тангата-фенуа («людей земли») — гетерогенной группы меланезийцев и полинезийцев из Западной Полинезии, говоривших на полинезийском языке (тангата-фенуа обосновались сначала на о-ве Северный, затем около 1175 г. — на о-вах Чатем). 3. Появление полинезийцев под предводительством Той и Фатонга (около 1125 г.), несколько позже — еще одной группы под предводительством Манаиа. 4. Прибытие знаменитого «флота» с Таити (около 1350 г.).

Хотя подробно о лодках с Таити С. Перси Смит не говорит, их, как бы уже по традиции, насчитывается семь: «Таинуи», «Токомару», «Курахаупо», «Те Арава», «Мататуа», «Аотеа» и «Та-китиму» (или «Такитуму»). Остальные названия, записанные в разных местностях Новой Зеландии, стали связывать с другими периодическими миграциями; ученым так и не удалось достичь согласия в вопросе о характере последних. Хронология С. Перси Смита долгое время оставалась общепризнанной, но в последнее время она была оспорена. Все предания, особенно связанные со знаменитым «флотом», были тщательно разобраны во время длительной дискуссии, которая велась на страницах «Журнала Полинезийского общества» с 1956 по 1969 г. Вероятность существования флотилии из семи лодок была подвергнута сомнению. Дж. Робертону, известному исследователю маорийской истории и легенд, пришлось отказаться от старой точки зрения; но он продолжал настаивать на том, что предания о лодках «Таинуи» и «Те Арава» могут все же служить надежным основанием для суждений о прошлом [1145]. Э. Шарп, главный оппонент Дж. Робертона, высказал предположение, что все предания о лодках отражают лишь историю внутренних перемещений населения Новой Зеландии. Позднее Д. Симмонсу удалось вполне обоснованно доказать историческую ненадежность преданий [1245] и, таким образом, окончательно опровергнуть хронологию С. Перси Смита. Тем не менее время прибытия Купе соотносится с археологически установленным временем заселения Новой Зеландии, а время прибытия «флота» совпадает с началом классического периода на о-ве Северный. Предания, несомненно, содержат кое-какие вполне надежные исторические сведения; возможно, ошибочными и неверными следует считать не сами предания, а их интерпретацию европейскими учеными.

Это видно и из истории тангата-фенуа, народа предположительно меланезийского типа, заселившего, по мнению С. Перси Смита, о-в Северный после прибытия Купе. Э. Бест без особых на то оснований поднял вопрос о меланезийских поселенцах — маруиви, или моуриури, — на о-ве Северный, которые были затем якобы частично ассимилированы, частично вытеснены полинезийцами маори, стоящими на более высоком уровне развития [108, см. также 362]. У этой точки зрения нашлись сторонники; совсем недавно А. Киз выдвинул вполне научное обоснование меланезийских и западнополинезийских миграций на Новую Зеландию [800]. Отбрасывая старые ненаучные суждения о превосходстве полинезийцев, А. Киз подчеркивает, что некоторые элементы материальной культуры маори имеют меланезийские прототипы. Однако, несмотря на черты сходства маорийской и меланезийской культур, гипотеза о прямой меланезийской миграции на Новую Зеландию кажется маловероятной. Дж. Уильямс и Г. Скиннер аргументированно возражают против гипотезы Беста и называют ее «мифом о маруиви» [1457; 1273].

Начало археологических раскопок

Пока историки спорили между собой, сидя в кабинетах, более энергичные археологи приступили к раскопкам. С 1838 г. на Новой Зеландии находили кости моа и записывали предания об этих птицах. В 1847 г. были проведены первые на Новой Зеландии раскопки: геолог У. Мантелл нашел в Ауамоа, на севере района Отаго, кости моа [949]. В 1859–1860 гг. в Каикоура были найдены скелет человека и яйцо моа, позже проданное в Англии за 120 ф. ст. [759]. В 1869 г. геолог Юлиус фон Хает произвел первые раскопки доисторической стоянки в устье р. Ракаиа в районе Кентербери [630]; он ввел распространенный ныне термин «охотники на моа». В устье р. Ракаиа фон Хает раскопал кости моа, земляные печи, каменные орудия и несколько кусков обсидиана, вывезенных с о-ва Мэр в заливе Пленти. Он высказал предположение, что маори на самом деле не знали моа и что сохранившиеся предания говорят не о моа, а о казуарах, которые стали известны предкам маори во время их продвижения по территории Новой Гвинеи. Моа же должны относиться к гораздо более раннему периоду: они были современниками европейских мамонтов и пещерных медведей, т. е. говоря языком современной науки, восходили к эпохе позднего плейстоцена. Охотники на моа были, по его мнению, полинезийскими автохтонами с Тихоокеанского континента, заселившими Новую Зеландию тогда, когда она представляла собой единую территорию, не разделившуюся еще на острова, т. е. задолго до появления маори. Они не шлифовали своих каменных орудий, не использовали нефрита, не знали каннибализма. А их собак фон Хает считал одичавшими.

В 1872 г. фон Хает взялся за изучение пещеры с костями моа близ Крайстчерча [631]. Новые находки — шлифованные каменные орудия, деревянные опорные столбы — заставили его несколько пересмотреть свои прежние взгляды. В слое, относящемся к периоду охотников на моа, не было обнаружено ни одной раковины — они появились только в поздних, явно маорийских слоях, где, напротив, полностью отсутствовали кости моа. Фон Хает обратил на это внимание. Многие, в том числе помощник Хаста А. Маккей, выступили с критикой его первоначальной гипотезы. Маккей, в частности, считал, что моа были уничтожены маори, прибывшими на Новую Зеландию около 1350 г. [927]. Маккея поддержали другие ученые [759; 361], и к 1879 г. фон Хасту пришлось признать, что охотники на моа были всего-навсего первыми маори (ср. общий обзор раннего периода новозеландской археологии [319; 371]).

После работ фон Хаста, который был для своего времени очень аккуратным и вдумчивым исследователем, наступил явный спад новозеландской археологии. До 20—30-х годов XX в. археологических исследований было крайне мало; в Отаго велись довольно беспорядочные раскопки, которые зачастую губили памятники. Лишь исследования Г. Скиннера проводились на достаточно высоком уровне. Одна из его заслуг — разграничение «южной» (о-в Южный и о-ва Чатем) и «северной» (о-в Северный) культур. Первую Г. Скиннер считал полинезийской, во второй же он усматривал соединение полинезийских и меланезийских черт (в особенности в художественных стилях; ср. [1274; 1275; 1276]). Хотя прямое меланезийское влияние на Новую Зеландию оставалось недоказанным, Скиннеру удалось увидеть глубинное различие между двумя культурами Новой Зеландии.

А теперь перейдем к данным современной археологии. Основополагающая работа — книга Р. Даффа «Маорийская культура периода охотников на моа» — была опубликована в 1950 г. Опираясь, в частности, на свои раскопки замечательного погребения Уаирау-Бар в Марлборо, Дафф заключил, что доистория Новой Зеландии является целиком и полностью полинезийской и что культуре маори, увиденной в 1769 г. Дж. Куком, предшествовала культура охотников на моа (Дафф использовал термин фон Хаста). Последние прибыли на Новую Зеландию с о-вов Общества около 1000 г. Как считает Р. Дафф, эта культура «незаметно и неосознанно переросла в культуру маори — попросту превратилась в нее; на обособленном острове Южный этот процесс шел несколько медленнее» [364, с. 194].

Культура маори, по мнению Даффа, развилась прежде всего в южной части Ивитини, оттуда распространилась по всему острову Северный и северной части о-ва Южный. Маори периода охотников на моа не знали земледелия, военного искусства, не строили крепостей и не изготавливали оружия. Р. Дафф прибегнул к гипотезе о «флоте» из семи лодок, прибывшем на о-в Северный около 1350 г., с которым на о-в Северный пришло искусство обработки земли — необходимый стимул для дальнейшего развития культуры маори. Гипотеза Даффа не потеряла своего значения и в наше время, хотя некоторые ее положения, в частности касающиеся земледелия и военного дела, были пересмотрены.

В 1959 г. Дж. Голсон «переформулировал» Даффа [539], назвав всю доисторию новозеландской восточнополинезийской культурой и разделив ее на два периода — архаический и классический, или классический маорийский. Эта терминология, ставшая общепринятой, используется ниже.

Только Дафф и Голсон предложили периодизацию, относящуюся ко всей Новой Зеландии. Для района Окленда и для о-ва Южный впоследствии были разработаны отдельные более подробные классификации. Выделение всего двух периодов в истории культуры является существенным упрощением действительного хода культурного развития, но такая простота иногда полезна.

Происхождение маори

Некоторые находки и гипотезы

Дж. Голсону и другим современным археологам гипотеза о последовательных миграциях казалась малоприемлемой. Сейчас принято считать, что Новая Зеландия была заселена одним миграционным потоком, а все дальнейшее ее культурное развитие стимулировалось только изнутри. Появление в более позднее время новых поселенцев, пристававших на своих лодках к разным точкам новозеландского побережья, не могло оказать существенного воздействия на уже установившуюся культуру; земледелие, военное дело и некоторые виды оружия, вероятно, были известны на Новой Зеландии изначально.

Архаический период представлен рядом артефактов, очень близких к находкам в памятниках Маупити и Ваитоотиа на о-вах Общества и в ранних слоях памятника Хане на Маркизских островах. Эти памятники, как и ранние новозеландские, относятся приблизительно к 1000 г. н. э.; скорее всего первые маорийские поселенцы прибыли на Новую Зеландию из Центральной Полинезии. Точнее определить прародину маори не удается, поскольку в принципе для Восточной Полинезии характерна высокая степень культурного единства. Однако Р. Грин предполагает, что перламутровая блесна, найденная на стоянке архаического периода Таируа на п-ове Коромандел (о-в Северный), маркизского происхождения [580] и что в X–XI вв. на северо-восточном побережье о-ва Северный существовало поселение маркизцев. И. Синото, основываясь на подобии ряда артефактов, также считает, что такое поселение существовало [1265]; в то же время, многие новозеландские памятники, в особенности Уаирау-Бар, скорее сходны с памятниками Маупити (о-ва Общества). Возможно, примерно одновременно Новая Зеландия была заселена сразу несколькими группами полинезийцев; такое предположение не противоречит гипотезе о непрерывном, внутренне стимулированном развитии ее культуры в дальнейшем. Данные радиоуглеродного анализа однозначно указывают на то, что после заселения Новой Зеландии все ее побережье было освоено очень быстро; артефакты, обнаруженные в разных местностях, позволяют говорить о единообразии материальной культуры. Памятники, относящиеся к 1000–1100 гг. имеются повсеместно, и выделить самое раннее поселение не удается.

Люди и птицы моа

Первопоселенцы, прибывшие на Новую Зеландию, не нашли там многих привычных тропических растений, но их поразило обилие пернатых. К сожалению, им недолго пришлось наслаждаться богатством авифауны: птицы вымирали невероятно быстро, виной чему были и природа, и сами люди. К XVII в. на грани исчезновения оказались нелетающие бескилевые птицы моа и орлы (Harpagornis moorei), питавшиеся ими. В доисторический период исчезли также гигантские дрофы (Aptornis otidiformis), нелетающие гуси (Cnemiornis calcitrans), лебеди (Chenopis sumnerensis), лысухи (Palaeolimnas chatamensis), ястребы (Circus eylesi) и вороны (Palaeocorax moriorum).

Отряд моа включал 6 родов и 20–22 вида; эти птицы были очень важны в хозяйстве первопоселенцев. Кости моа, так же как и кости лебедя, часто шли на изготовление рыболовных крючков и украшений. Виды моа объединяли маленьких птичек размером с киви и гигантов до 3 м высотой (Dinornis maximus). Ко времени заселения Новой Зеландии еще существовали все 6 родов моа; самыми распространенными были моа (Eurapteryx) — птицы средней величины. Высказывалось предположение, что моа были довольно пугливыми отшельниками, откладывавшими лишь по одному яйцу; в таком случае их земной рай был очень быстро разорен людьми и собаками.

Д. Симмонс считает, что большинство моа жили в лесу или на опушке леса и питались в основном плодами черешчатоплодных деревьев [1243]. Буковые леса, покрывавшие часть о-ва Южный, не могли прокормить сколько-нибудь значительного числа моа. На о-ве Северный популяции моа, по-видимому, тоже были невелики, потому что еще до появления здесь человека черешчатоплодные породы стали уступать место широколиственным. На стоянках архаического периода на о-ве Северный обнаружено очень мало костей моа, а на некоторых их нет вовсе. Это, кстати, породило и многие возражения против термина «охотники на моа».

По-видимому, самые многочисленные популяции моа водились в лесах и на лугах восточной части о-ва Южный еще до появления человека. Наиболее крупные виды моа, вероятно, жили на лужайках и лугах: трудно представить себе, как огромные Dinornis maximus продирались бы сквозь густые заросли ливневых лесов Новой Зеландии, а ведь кормились они всегда именно на опушках. Когда леса Кентербери были опустошены и вообще сведены человеком (это произошло в период 1100–1350 гг.), число моа резко снизилось — значит, одних только лугов для них было явно недостаточно. Пока же леса существовали, земли на побережье Кентербери и Отаго кормили большое число людей и птиц.

Но могут ли только люди (даже вместе со своими собаками) нести ответственность за исчезновение моа? Д. Симмонс считает, что нет. Генетический фонд моа, полагает он, исчерпался уже в позднем плейстоцене, когда они оказались сконцентрированы на небольших участках леса [1244]. Так что человек лишь завершил разрушительную работу природы.

Архаический период на о-ве Южный

Архаический период, соответствующий периоду охотников на моа (по Р. Даффу), — это время начала заселения Новой Зеландии носителями ранней восточнополинезийской культуры. На о-ве Северный около 1300 г. на него наложился классический период. На большей же части о-ва Южный архаический период длился до начала европейской колонизации. Термины «архаический» и «классический» используются для обозначения именно культур, а не временных промежутков.

Наиболее интересным памятником архаического периода является узкая отмель в устье р. Уаирау в Марлборо на о-ве Южный. Этот памятник был раскопан Дж. Эйлзом и Р. Даффом в 1939–1952 гг. [364]. Хотя применявшийся метод раскопок и не позволяет реконструировать точный план поселения, ясно, что там находились раковинные кучи, земляные печи, ямы, назначение которых неясно (маловероятно, чтобы они служили для хранения батата), и погребения. Погребения располагались в наиболее удаленной от берега части поселения; некоторые из них необычайно богаты.

Наиболее показательны в этом отношении мужские погребения; умерших хоронили в вытянутом положении. Нередко в могилу помещали проколотое яйцо моа, служившее, видимо, сосудом для воды. Семь наиболее богатых захоронений образуют единую группу. Женщин чаще хоронили в скорченном положении; инвентарь этих могил крайне скуден[147]. В ряде погребений отсутствуют черепа; некоторые тела явно были эксгумированы и затем захоронены снова; кое-где вынимались кости, использовавшиеся в дальнейшем в ритуалах или шедшие на изготовление украшений для родственников умершего. В могилу иногда клали кости моа; в одном погребении обнаружен деревянный гроб — видимо, часть лодки. Радиоуглеродный анализ позволяет датировать памятник 1125 г.

Изделия архаического периода новозеландской истории

Вещи из захоронений представляют огромный интерес. Их дополняют разнообразные изделия, найденные при раскопках всей территории памятника. Было обнаружено не менее 120 цилиндрических пронизок для ожерелий, вырезанных из костей моа (Eurapterux), китовой кости, раковин Dentalium и даже человеческих костей. Некоторые ожерелья сделаны из мелких акульих зубов и из зубов кашалота; последние либо просто просверливали, не меняя их формы, либо обтачивали, придавая им форму колышка. Подвески-колышки принято называть имитациями, так как они редко изготовлялись из настоящих зубов кашалота, чаще — из костей птицы моа или человеческих костей. Всего в памятнике Уаирау-Бар найдена 131 такая подвеска. Сходные типы украшений обнаружены в памятниках, относящихся к тому же времени, на Маркизских островах и о-вах Общества.

В Уаирау-Бар найдены и изделия из китового ребра, напоминающие застежки для плаща, иглы и шилья из птичьих костей, костяные и каменные иглы для нанесения татуировки, костяные копья и гарпуны. Но наиболее впечатляющие находки — тесла; всего их обнаружено здесь 207, причем в одном очень богатом мужском погребении — не менее 14 тесел. Некоторые очень большие тесла, по-видимому, никогда не были в употреблении — их либо изготавливали специально для погребения, либо использовали в ритуалах. Большинство тесел сделано из аргиллита, выходы которого есть на о-ве Д’Юрвиль и близ Нельсона. В Уаирау-Бар представлены все типы тесел (по Р. Даффу), известные на Новой Зеландии, за исключением типа 2В, относящегося к классическому периоду.

Наиболее распространенными были черешковые тесла 1А и 4А, а также тесла 2F без черешка; одно из тесел типа 1А достигает длины 45 см.

В Уаирау-Бар найдены цельные рыболовные крючки из костей моа и тюленьих клыков, крючки для наживки, состоявшие из каменного или костяного черешка и костяного жала. От составных крючков с блеснами найдено всего два жала (в более поздних памятниках этот тип встречается чаще). Несомненно сходство маорийского рыболовного инвентаря с инвентарем Маркизских островов и о-вов Общества. Отсутствие на Новой Зеландии перламутровых раковин обусловливало изготовление блесен из камня и кости.

Памятник Уаирау-Бар исключительно богат; вероятно, здесь погребались вожди из многих соседних местностей. Памятники сходного характера расположены на небольшом расстоянии друг от друга по всему восточному побережью о-ва Южный; есть среди них и более крупные, чем Уаирау-Бар: поселок в устье р. Ракаиа занимал около 20 га, поселок в устье р. Уаитаки — около 60 га. Во всех этих ранних поселках обнаружены предметы, относящиеся к тому же типу, что и вещи из Уаирау-Бар. Помимо этого найдены не представленные в Уаирау-Бар так называемые «шевронные амулеты», каменные диски-подвески и «гибридные катушки» из камня, возможно имеющие параллели в памятниках о-вов Кука [367, гл. 4].

На основании археологических данных и анализа музейных экспонатов Д. Симмонс делит архаический период на о-ве Южный на три фазы — раннюю, среднюю и промежуточную [1242; 1248], за которыми следует поздний период, т. е. собственно классический архаический период. Ранняя фаза (1000–1200 гг.) представлена находками в Уаирау-Бар, в памятниках Уаита-ки, Поунауэа и Папатоуаи (о двух последних см. [897]). В это время начинается освоение относительно богатой природной среды; утрата земледелия компенсируется изобилием фауны. Материальная культура этого времени — ранневосточнополинезийского типа, представленного наиболее ярко в Уаирау-Бар и Маупити. Специализация в обработке камня связана с изготовлением шильев в районах проливов Кука и Фово и с изготовлением очень тонких кварцитовых пластин в Отаго. Основываясь на многофакторном статистическом анализе, Б. Лич предположил, что техника изготовления таких пластин проникла в восточнополинезийский ареал извне [858]; однако, имея в виду полинезийское искусство изготовления тесел, можно говорить и о местном развитии этой техники. Кварцитовые пластины обнаружены в основном в районах Отаго и Саутленд; там же встречаются шлифованные сланцевые ножи — возможно, также явившиеся результатом местного развития.

В средней фазе (1200–1400 гг.) на востоке о-ва Южный резко сокращаются площади лесов и численность птиц моа; при этом население острова достигает чуть ли не максимума, а первостепенную роль в хозяйстве начинают играть продукты моря (включая морских млекопитающих). В этой фазе преобладающими становятся тесла типов 1а и 4А; на юге продолжают изготавливаться каменные пластины и сланцевые ножи; впервые отмечается использование нефрита. На смену цельным рыболовным крючкам с блеснами приходят составные — прежде всего крючки с деревянным черенком и костяным жалом (некоторые жала зазубрены). Каменные черенки крючков с наживкой для ловли барракуд (Thyrsites atun) сменяются костяными, а последние — довольно простыми крючками с деревянным черенком и вставным жалом, известными под названием «тычки для барракуд». К концу средней фазы, по-видимому, исчезают некоторые типы украшений — цилиндрические пронизки и подвески в виде зубов кашалота.

Промежуточная фаза (1400–1800 гг. на юге, 1400–1550 гг. на севере) — это время истощения природных ресурсов и уменьшения численности населения. В хозяйстве начинают преобладать рыболовство и сбор моллюсков. В южных памятниках этого периода преобладают тесла типа 2А (по Р. Даффу) и неклассифицированные тесла с плечиками, из рыболовных орудий — «тычки для барракуд» и крючки с зазубренными жалами, как цельные, так и составные. Полностью исчезают гарпуны, сланцевые ножи и кварцитовые пластины. В целом эта фаза — печальное следствие злоупотребления человеком природными ресурсами (следует, однако, сделать скидку и на неблагоприятные изменения климата, о которых будет сказано ниже).

Последний период на о-ве Южный совпадает с классическим периодом на о-ве Северный; он начинается около 1550 г. с приходом в район Кентербери — Марлборо племени нгаи-таху из восточной части о-ва Северный. На северном побережье о-ва Северный, т. е. в области Ваэнгануи, начинают разводить батат, устраивать ямы-хранилища для него и строить земляные укрепления; в южную же часть о-ва Южный (Мурихику) все эти новшества проникают лишь после 1769 г., когда был введен обычный картофель. Д. Симмонс считает, что около 1769 г. Дж. Кук внедрил картофель в районе Куин-Шарлет-Саундз, а оттуда маори Кентербери принесли его в Мурихику [1242]. Совершенно очевидно, что классический период на о-ве Южный был временем распространения ряда новшеств.

Хозяйство, поселения и обмен на о-ве Южный

Судя по тому, что на о-ве Южный земледелие появилось только в поздний период (исключением является юг области Ваэнгануи), большинство поселений здесь не были долговременными Основой экономической жизни острова были сезонные перемещения населения. Крупные памятники на восточном побережье — по-видимому, места сезонных поселений, прежде всего зимних. Дома и различные хранилища в таком случае должны были быть постоянными. Из описаний Дж. Кука следует, что население снималось с мест довольно часто, оставляя на неопределенное время дома и прилежащие участки.

Пока что конкретных археологических данных, свидетельствующих о зимнем заселении тех или иных стоянок, не получено; недавние исследования костей перелетных птиц и годичных колец на раковинах показали, что некоторые небольшие стоянки в районе Саутленд служили местом летних поселений [712; 290; 291; 292]. Лето, по-видимому, было временем наибольшего рассеяния населения; именно летом могло произойти дальнейшее продвижение в бедные земли современных Фьордленда [288] и центральной части Отаго. В некоторые местности в Отаго, например в Отурехуа (стоянка, датируемая приблизительно 1100 г.) и в Хоксберн (стоянка датируется 1500 г.), добытчики камня приходили, по всей вероятности, не один раз. Особенно частыми были походы за кварцитом, который использовался для изготовления различных орудий. Большинство же стоянок в глубине острова было оставлено, когда не стало лесов и птиц моа [18]. А около 1550 г. прекратилось изготовление режущих орудий из кварцита.

Приходится с грустью признать, что сведения о расположении поселков и стоянок очень скудны — прежде всего из-за низкого уровня развития археологии до 50-х годов XX в. Сообщения о ранних раскопках, в целом оставляющие желать лучшего, содержат разве что упоминания об основаниях жилищ. Интересный план поселения получен при недавних раскопках памятника архаического периода в устье р. Хифи (на северо-западе о-ва Южный) [1453]. В результате раскопок на площади 20×20 м были обнаружены небольшая раковинная куча, несколько сменявших друг друга земляных печей, расположенных полукругом, и три небольшие каменные вымостки, на которых, по-видимому, обрабатывали камень или дерево (никаких следов кровли над этими площадками нет). На всей территории памятника найдены следы от опорных столбов, но какой-либо системы в их расположении не видно. Памятник датируется 1600 г. или еще более ранним временем; в нем обнаружены кости моа, комплекс изделий, характерный для архаического периода, и большое количество обсидиана с о-ва Мэр.

Другой уникальный памятник расположен в долине р. Дарт возле оз. Уакатипу; из его краткого описания [1250] следует, что он включает 20 небольших насыпей (примерно 2×1 м), которые вымощены гравием и камнем и соединены дорожками, выложенными камнем. Радиоуглеродный анализ позволяет датировать этот памятник 1500 г. Его раскопки могли бы дать много интересного; похоже, что здесь обрабатывался нефрит из месторождения Уакатипу.

Судя по всему, сезонные передвижения населения на о-ве Южный в архаический период были как сухопутными, так и водными — по рекам и вдоль берега но океану. Такая мобильность населения способствовала развитию обмена, существование которого подтверждается раскопками самых ранних памятников (в период между 1500 и 1800 гг. обмен, видимо, замирает вследствие падения численности населения). Так, обсидиан с о-ва Мэр и из Таупо именно в результате обмена распространился вплоть до Блаффа, что на южной оконечности о-ва Южный.

На о-ве Южный были месторождения нефрита — знаменитого зеленого камня, столь высоко ценившегося в классический период. Из него изготовляли полированные тесла, украшения и военные палицы. В архаический период нефрит использовался мало, хотя несколько нефритовых изделий обнаружено в памятниках возле устья рек Уаирау, Райаиа и Хифи. Если последний можно отнести к классическому периоду (хотя и с некоторой долей сомнения), то два первых, безусловно, архаические, и любопытно, что в них нефрит, как и другие камни, оббит, а не обпилен. Вероятно, пиление камня практиковалось только в классический период.

Основные месторождения нефрита расположены в долинах рек Арахура и Тарамакау в Уэстленде; к северу от оз. Уакатипу и на территории современного Милфорд-Саундза — менее значительные [364]. Может быть, именно уэстлендские месторождения побудили информанта капитана Дж. Кука назвать в 1770 г. о-в Южный «краем нефрита» (Те Вахи Поунаму;. В Поутини племя нгаи-таху в недавнем прошлом располагалось на зиму воз-ле месторождений Арахура и Тарамакау [364; 289] и, очевидно, добывало там нефрит для обмена.

Кроме того, по всей Новой Зеландии расходился аргиллит, добыча которого велась в ряде месторождений в районе Нельсон и на о-ве Д’Юрвиль. В архаический период тесла изготовляли из аргиллита, а в классический — из нефрита. Кварцит из Отаго шел в Мурихику, где из него делали пластины. Хотя на Новой Зеландии и процветал обмен, маловероятно, чтобы в маорийском обществе архаического и классического периодов могли появиться путешествующие купцы. Путешествовали не люди, а вещи, и взаимообмен между отдельными людьми и соседними поселками напоминал, видимо, меланезийский обмен, описанный этнографами (см. главу III).

Наскальное искусство на о-ве Южный

На Новой Зеландии, как и во всей остальной Полинезии, было развито наскальное искусство, причем около 95 % из примерно 400 образцов найдены на о-ве Южный, большинство из них — в богатых известняком районах Кентербери и Отаго (в последнем в основном на севере). Рисунки обнаружены на скалах, каменных навесах, а не в глубоких и труднодоступных пещерах, что типично для наскального искусства Европы и Австралии.

Рисунки на о-ве Южный наносились сухими красками, как правило красными и черными. В стилистическом отношении они однородны. На них изображены люди, животные (собаки, рыбы, птицы, в том числе моа) и загадочные существа — танифа. Наиболее знаменитые изображения танифа, перекочевавшие в наши дни на марки, пепельницы и прочие сувениры для туристов, обнаружены на скальном навесе в Опихи на юге Кентербери. Там есть и контурные, и закрашенные (частично или полностью) рисунки. Танифа показаны либо в профиль, либо как бы распростертыми на земле. По мнению некоторых исследователей, распростертые птицеподобные существа — это «люди-птицы». В целом большинство новозеландских наскальных рисунков очень напоминает гавайские, и никаких следов неполинезийского влияния обнаружить здесь не удается.

Назначение наскальных рисунков на о-ве Южный остается непонятным; едва ли они имели какое-то сакральное значение. Несомненно, это искусство прекратило свое существование за несколько веков до появления первых европейцев; памятники датируются исключительно 1000–1500 гг. После этого времени леса на востоке о-ва Южный практически исчезли, внутриостровные районы, в которых как раз и сосредоточено наибольшее количество наскальных рисунков, перестали привлекать к себе древних художников, а население, судя по малочисленности более поздних памятников и стоянок, резко сократилось. К. Камберленд дал яркое, хотя и преувеличенное, описание разрушительных последствий гибели лесов: «Жуткие остатки лесов и кости погубленных птиц на века усеяли весь остров; никакие палы не могли уничтожить этот безобразный хлам. В половодье реки переносили эти обломки и отбросы дальше… Река Уаимакарирн занесла слоем песка и гальки, проникших на глубину 12 футов, все земли (не менее 25 тысяч акров) близ нынешнего Крайстчерча… погребла стоявший там лес и поселения охотников на моа, а с ними и все то, что могло бы рассказать о них» [304].

Образцы наскальных рисунков на о-ве Южный: а — рыба, юг Кентербери; b — «человек-птица», Френчменз-Галли, юг Кентербери; с — моа, Тимпендеан, север Кентербери; d — фигура человека, окруженная шевронным орнаментом, север Отаго; е — фигура человека, вероятно, держащего пату, север Отаго; f — фигура человека, юг Кентербери; g — люди в лодке, юг Кентербери; h — собака, север Кентербери; i — собака (?), север Отаго; j — собака, юг Кентербери

Население о-ва Южный уменьшалось, а на о-ве Северный тем временем развивалась новая молодая культура, известная под названием классической маорийской.

Архаический период на о-ве Северный

Почти все архаические памятники на о-ве Северный, так же как и памятники на о-ве Южный, расположены на побережье; не исключено, правда, что небольшие поселения существовали и в глубине острова, в районах озер Уаикато и Таупо. Памятники о-ва Северный тоже свидетельствуют о сезонном, подвижном хозяйстве древних маори, но здесь есть своя специфика: в ряде районов явно культивировался батат. Р. Дафф в 1956 г. высказал предположение, что в архаический период земледелие отсутствовало; батат был введен мореплавателями, прибывшими с легендарным «флотом». Однако опровержение «теории флота», равно как и раскопки последнего времени, заставляет пересмотреть это предположение[148].

Новая Зеландия лежит почти на границе ареала культивации батата. Батат с относительно малым успехом мог выращиваться никак не далее южной границы Ваэнгануи [853]. Собранные клубни батата необходимо оберегать от холода. Идеальные условия зимнего хранения — температура 12–16° и высокая влажность.

В конце доисторического периода для хранения батата устраивали прямоугольные земляные ямы, которые сверху засыпались толстым слоем земли, и конусообразные ямы поменьше, которые закрывались крышками. Эти сооружения подробно описываются ниже, так как они наиболее типичны именно для классического периода. Тем не менее на п-ове Коромандел обнаружены хранилища обоих типов, относящиеся к XII–XIII вв. [539; 1059; 592; 328; 329]. Высказывалось предположение, что на самом юге о-ва Северный и на о-ве Д’Юрвиль могли выращиваться таро и батат [617; 1439]. Вполне вероятно, что батат был известен на Новой Зеландии с самого начала ее заселения.

В связи с общепринятым мнением об ухудшении климата Новой Зеландии после 1300 г. [854] встает ряд проблем. Если исходить из того, что ухудшение климата началось именно в это время, то выходит, что ранее батат не нуждался в подземных хранилищах, ведь он был введен в Ивитини еще до 1000 г., когда климат был мягче. Д. Йен заметил недавно, что такая техники хранения довольно сложна и не могла возникнуть за один день [1485]; если первым растениям, ввезенным на о-в Северный, удалось выжить, то климат в начале заселения должен был быть существенно теплее. Из этого следует, что хранение батата в укрытых ямах развилось в Ивитини в конце архаического периода в связи с ухудшением климата. Это согласуется с археологическими данными. Развитие техники подземного хранения способствовало в существенной мере распространению культуры классического периода начиная с XIV в.[149]. Ниже мы еще вернемся к этому вопросу.

Трудно перечислить все последствия ухудшения климата на о-ве Северный. На о-ве Южный вырождение природной среды было связано прежде всего с человеческим фактором; сколько лесов уничтожили люди на о-вё Северный в архаический период, неизвестно, однако возможно, что расширение масштабов вырубки и как следствие эрозия почв привели к росту осадочных отложений на побережье острова [923]. Недавние раскопки в Уаирарапа подтвердили разрушительный характер подобных изменений, спровоцированных человеком.

В наши дни Уаирарапа — холодная и ветреная область на юге о-ва Северный. В архаический же период, в 1100–1400 гг., это был цветущий край, где, видимо, выращивали батат [864]. Поля были разгорожены на прямоугольные участки стенками из камней, вынутых из той же самой почвы. После 1400 г., когда погибали леса и происходила эрозия почв, обработка земли начала постепенно замирать. Климат становился суровее, и люди покидали многие береговые стоянки.

У аирарапа — пример неудачной попытки развития земледелия в климатически маргинальной зоне, хотя трудно сказать, в ч «м заключается вина человека, а в чем — неблагоприятное влияние климата.

В более теплых районах о-ва Северный резких климатических изменений, по-видимому, не произошло. Тем не менее возможно, что в условиях общего ухудшения климата в конце архаического периода часть исконного населения Ивитини могла уступить натиску более сильных групп. И в этом может быть скрыто еще одно объяснение успешного распространения классической маорийской системы хозяйства, в котором такую большую роль играли ямы-хранилища для батата.

На о-ве Северный ситуация, видимо, была сложнее, чем на о-ве Южный, но какую роль здесь сыграло земледелие, сказать трудно. Большинство памятников о-ва Северный соотносится с такими же поселками рыболовов, охотников и собирателей на о-ве Южный. Правда, по размерам ни один из поселков не может сравниться с береговыми поселками о-ва Южный. Благодаря исследованиям У. Шоукросса о хозяйстве одного из поселков о-ва Северный известно довольно много [1223; 1224].

Этот памятник — Маунт-Кэмел — находится на северной оконечности острова близ залива Хоухора. Поселок, располагавшийся на небольшом возвышении, занимал 1,5 га. У. Шоукросс вскрыл около 100 кв. м жилой поверхности и обнаружил скопление земляных печей, а также доказательства того, что жители поселка Маунт-Кэмел занимались разделкой туш животных, обработкой рыбы, изготовлением рыболовных крючков и украшений из кости и из зуба кашалота. Особенно много найдено цельных костяных крючков, тесел архаического типа, украшений (цилиндрические пронизки, подвески из зубов кашалота, трубочки из птичьих костей). Все изделия относятся к 1150–1260 гг. У. Шоукросс нашел также черенки от крючков с блеснами, иглы (штампы) для нанесения татуировки.

Было исследовано около 21 тыс. костей рыб, тюленей, дельфинов, собак, крыс и моа. Моллюски составляли крайне незначительную часть рациона жителей поселка, хотя, возможно, ими питались на других сезонных стоянках. Самой распространенной рыбой в водах Ивитини был морской карась (Chrysophrys auratus), которого ловили на наживку цельными крючками и сетью. Практиковалась также ловля рыбы на блесну. Так ловили, например, кахаваи (Arripis trutta). Статистический анализ костей позволил У. Шоукроссу предположить, что некоторых карасей разделывали прямо на берегу, а затем тушки уносили и съедали в другом месте. Моа тоже разделывали на месте и на стоянку приносили уже без ножек. Кости довольно крупных карасей указывают на то, что жителей Маунт-Кэмела окружала еще не истощенная природная среда. Мелкими карасями кормили собак.

Следующим, наиболее существенным этапом статистического анализа была оценка веса мяса по каждому отдельному биологическому виду. У. Шоукросс не только определил этот вес, но и, исходя из него, оценил количество энергии, которую получал человек при потреблении в пищу рыб и животных того или иного вида. По количеству особей наиболее многочисленными были рыбы, но наибольшее количество мяса давали тюлени. Маунт-Кэмел был явно местом летнего поселения; У. Шоукросс считает, что тюленье мясо — в том количестве, которое было доступно для добычи в районе Маунт-Кэмела, — могло прокормить семью из пяти человек в течение двенадцати теплых полугодий.

Анализ памятника Маунт-Кэмел — прекрасный пример исследования, способного послужить образцом для всей археологии архаического периода. Тем не менее статус Маунт-Кэмела (в отличие от других архаических памятников о-ва Северный) неясен. Можно ли считать его типичной архаической стоянкой? Различались ли стоянки по назначению, сезонности заселения, размерам? Насколько существенны были такие факторы, как навыки обработки земли и сезонные миграции? На все эти вопросы еще предстоит ответить. Пока известен план только одного памятника на о-ве Северный — Таируа [1285; 779]. При раскопках, проведенных на площади 24×6 м, обнаружена стоянка, датируемая 1100 г., с четкой локализацией земляных печей, со специальным местом для разделки мяса, местом для изготовления тесел, раковинными кучами, кучкой обсидиановых отщепов и с жилищами. Общая площадь стоянки составляла, по-видимому, около 25 кв. м, что гораздо меньше площади Маунт-Кэмела.

План стоянки Таируа. Архаический период (п-ов Коромандел)

Артефакты, обнаруженные при раскопках на о-ве Северный, очень похожи на соответствующие изделия с о-ва Южный. Различия незначительны: так, на п-ове Коромандел для изготовления рыболовных крючков использовались раковины Cookia sulcata [777], а в восточной части Ивитини на побережье были распространены блесны с отверстиями, просверленными в середине [580]. Существуют некоторые различия в форме крючков, возможно связанные с тем, что в водах о-вов Северный и Южный водятся разные виды рыб. Сланцевые ножи и кварцитовые пластины на о-ве Северный вообще не были известны. Аргиллит из района Нельсон и с о-ва Д’Юрвиль, несомненно, был знаком жителям о-ва Северный с глубокой древности.

Проблему обмена на о-ве Северный во многом проясняет анализ найденных при раскопках образцов обсидиана. Пионером исследований, основанных на датировке по накоплению влаги в обсидиане, стал в начале 60-х годов Р. Грин [578]. Наибольшего успеха в выявлении источников обсидиана удалось достичь в последнее время с помощью методов эмиссионной спектроскопии [598], атомно-адсорбционной спектрофотометрии и пламенной фотометрии [26], рентгенофлюоресцентной спектроскопии [1423; 1424] и измерения плотности [1125]. Недавно Г. Уорд установил, что в северной части о-ва Северный существовало не менее 45 месторождений обсидиана. Ареально они группируются следующим образом: в районе Нортленд (Каео и Хуруики), на о-ве Грейт-Барриер, на п-ове Коромандел, в Роторуа, Мараетаи, Таупо и на о-ве Мэр.

Раньше других были освоены залежи обсидиана на о-ве Мэр; этот обсидиан был предметом обмена на о-ве Северный. Затем началась добыча обсидиана из Таупо, выменивавшегося (в меньших количествах, чем обсидиан с о-ва Мэр) на территории вплоть до Блаффа. Обсидиан с о-ва Мэр — лучший на Новой Зеландии; он имеет характерный прозрачно-зеленый оттенок. Время открытия других месторождений обсидиана неизвестно; ясно только, что многие из них начали разрабатываться в классический период. Виды обмена и его «география» еще ждут исследования. Если обсидиан с о-ва Мэр путешествовал повсюду в больших количествах, то обсидиан из других месторождений имел куда меньшее распространение. Обсидиан играл значительную роль в межплеменном обмене дарами; в классический период некоторые племена по политическим причинам не могли разрабатывать месторождения, расположенные в непосредственной близости от их территории [26]. В целом обсидиан с о-ва Мэр преобладает во всех ранних памятниках — даже в тех, которые располагались рядом с другими месторождениями (ср. памятники на оз. Таупо и о-ве Грейт-Барриер [855; 856]).

Остановимся на внутренней хронологии архаического периода на о-ве Северный. Для района Окленда Р. Грин предложил выделять три фазы: заселение, освоение и развитие [584]. При переходе от одной фазы к другой росла степень оседлости, усложнялась структура поселков, повышалась значимость культивации земли и постепенно вымирала авифауна. По мнению Р. Грина, в архаический период сбор моллюсков в основном велся у скалистых берегов, а в классический период — на более богатых песчаных и илистых берегах. Деление Р. Грина принимается далеко не всеми (см. критику в [615]), но никакой другой хронологии пока не предложено.

Классический период

Между 1300 и 1500 гг. в области Ивитини существовала культура, для которой были характерны сооружения земляных укреплений, широкое распространение ям-хранилищ для батата и своеобразный набор артефактов. Несколько позже эта культура проникла и в область Ваэнгануи. По-видимому, границей территории этой культуры служила область культивации батата. Свидетельства о ее распространении в Те Вахи Поунаму относятся лишь к концу XVIII в., когда уже весьма ощутимым было европейское влияние, сказывавшееся, в частности, во введении обычного картофеля.

Новая культура, о которой идет речь, — это зародившаяся в Ивитини классическая маорийская культура. Ивитини и Ваэнга-нуи очень сходны в культурном отношении, но около 80 % всех классических памятников находятся в Ивитини, где земли более плодородны. Высокая степень сходства памятников этого периода показывает, что классическая культура распространялась из одного источника.

Что определило развитие и распространение классической культуры? Ни один из новозеландских памятников, известных археологам, не позволяет ответить на него однозначно. Конечно, оба периода — архаический и классический — имеют общие черты. Это и навыки зимнего хранения батата, и способ изготовления отдельных видов орудий. Но различий куда больше, и их нельзя ни свести к простой адаптации, ни объяснить новыми внешними миграциями.

Мне кажется, что, несмотря на ряд черт, безусловно объединяющих архаический и классический периоды, между ними имелись и существенные различия. Но территория, на которой начался переход от одной фазы к другой, археологически не изучена. По-видимому, культура классического периода распространилась вследствие внутренних миграций населения и завоеваний — этот путь более вероятен, чем путь культурной диффузии нового и предположительно более привлекательного образа жизни (каковым, кстати, классический образ жизни мог и не быть).

Все эти предположения отнюдь не оригинальны. Еще в 1956 г. Э. Шарп писал, что предания о «флоте» отражают историю внутренних миграций населения Новой Зеландии [1210]. Л. Граубе и Д. Симмонс, развивая эту мысль, недавно высказали мнение, что предания о «флоте» повествуют о внутренних миграциях населения с территории современного Нортленда в прибрежные районы Ивитини, расположенные к югу от Окленда, т. е. в Таранаки и район залива Пленти. Д. Симмонс говорит о трех отдельных миграциях. Первую (около 1300 г.) он связывает с террасными земляными укреплениями, вторую (около 1450 г.) — с земляными укреплениями, обнесенными круглым рвом. Третья миграция, как он считает, — это перемещения нескольких групп населения, также происходившие между 1300 и 1450 гг. [1246; 1247]. Д. Симмонс соотносит предания о родоначальниках племен, приплывших на отдельных лодках, с происхождением племен Ивитини классического периода, и его идеи, несомненно, заслуживают серьезного внимания. Кстати, все исследованные маорийские укрепления относятся именно к классическому, а не к архаическому периоду и датируются временем после 1300 г.

Выводы Л. Граубе очень близки к заключениям Д. Симмонса [619]; он также предполагает, что распространение классической культуры шло с северо-востока Нортленда, и связывает его с преданиями о лодках «Таинуи» и «Те Арава». В XV в. происходят основные перемещения населения; все прочие предания о «флоте» описывают именно этот период. Особо следует выделить перемещение племен ава с северо-запада Нортленда в Таранаки и в район залива Пленти: по мнению Л. Граубе, только в этих трех местах встречаются характерные укрепления, обнесенные кольцевым рвом [618; 619; 620].

Гипотезы Л. Граубе и Д. Симмонса о том, что между 1300 и 1500 гг. произошли существенные перемещения населения из Нортленда на юг и юго-восток острова, кажутся весьма убедительными и правдоподобными.

Артефакты, характерные для классического периода

Артефакты классического периода известны и по описаниям первых путешественников (о коллекции, собранной во время первого плавания Дж. Кука, см. [1222]), и по материалам музейных коллекций; археологические раскопки последнего времени во многом расширили имеющиеся у нас материалы и позволили уточнить многие датировки, что очень существенно. Подробный анализ артефактов классического периода впервые сделан Дж. Голсоном [537; 539]. В настоящее время сдвиги, сопровождавшие переход от архаики к классике, кажутся довольно резкими, но следует иметь в виду, что будущие находки смогут подтвердить постепенность многих изменений. Некоторые предметы материальной культуры классического периода были изготовлены из природных материалов, встречающихся в заболоченных местностях; другие известны лишь по коллекциям первых этнографов. В этих случаях выяснить их архаические прототипы, как правило, не удается.

В классический период существенно изменились тесла: для архаического периода было характерно их многообразие, для классического — преобладание тесел типа 2В (бесчерешковые, отполированные по всей поверхности); полностью исчезли орудия ритуального назначения, замечательные образцы которых обнаружены в погребении в Уаирау-Бар. Стандартизация и массовое производство тесел типа 2В на Новой Зеландии относятся к тому же времени, когда в Центральной Полинезии преобладающими стали тесла типа 3А. Как материал для изготовления тесел все чаще начал использоваться нефрит.

Изменился и рыболовный инвентарь (так же как на о-ве Южный), цельные крючки были вытеснены составными с зазубренным жалом [1225]. Практически исчезли архаические гарпуны и крючки с блеснами. Правда, в коллекциях этнографов представлены деревянные крючки с вставкой из раковины и раковинной блесной, на которые ловили каховаи, но при раскопках таких крючков пока не обнаружено. Широкое распространение получила ловля рыбы сетью (сети достигали длины 900 м) [75, т. 1, с. 444].

Изделия классического периода: а — тесло (тип 2В, по Р. Даффу); Ь — каменный пест для обработки дикого льна; с — каменное грузило рыболовной сети; d — f — ручные палицы из камня или китовой кости (пату, вахаика и котиате); g — костяная булавка для плаща; h — хеи-тики из гагата (нефрита); i — поющая раковина; j — костяной штамп для нанесения татуировки; k — подвески из китового зуба (реи-нута); l — деревянная или костяная флейта; т — носовая флейта из камня, дерева или кости; п — двусоставной рыболовный крючок (деревянная блесна, костяной наконечник); о, р — костяные наконечники копий для охоты на птиц; q — приманка для ловли каховаи (полоска, вырезанная из раковины Haleotis, прикреплена к деревянной блесне; наконечник костяной); r — приманка для ловли барракуды, укрепленная на деревянной блесне с костяным наконечником

Заметные изменения произошли в стиле украшений. Единичные подвески, которые носили на шее или в ушах, вытеснили ожерелья. В самом конце архаического периода внезапно исчезли цилиндрические пронизки и подвески в виде зубов кашалота.

Классические украшения делались из кости, зубов кашалота или из нефрита; в этнографических собраниях особенно часто встречаются подвески реи-нута из зубов кашалота и хеи-тики из нефрита. Еще Дж. Кук и Дж. Банкс видели эти украшения на маори. Хеи-тики, наиболее известные по собраниям XIX в., нередко делались из старых нефритовых тесел, вышедших из употребления после введения металлических орудий [1275; 616].

Еще одну значительную группу артефактов классического периода составляют палицы, в особенности пату — палицы лопатообразной формы. Лопатообразные палицы, изготовленные из нефрита, назывались мере, вырезанные из китовой кости и украшенные резьбой — котиате и вахаика. Резким ударом пату можно было мгновенно снести полголовы. Возможно, именно бой на пату наблюдал в 1772 г. лейтенант Ру; один из соперников лишился верхней части черепа до самых глаз [932, с. 395]. В классический период появились такие виды деревянного оружия, как палицы таиаха, тефатефа, поуфенуа, неизвестные в архаический период (ср. [1; 92]). Из архаического периода до нас дошли только простые пату из китовой кости [1, с. 69–72]. Подобные же палицы найдены в Ваитоотиа на о-вах Общества; возможно, что на Новой Зеландии, о-вах Чатем и на о-ве Пасхи представлена без каких-либо особых изменений исходная ранневосточнополинезийская форма оружия. Однако обилие военных укреплений и многообразие типов оружия, характерные для маорийской классики, несомненно, свидетельствуют о подъеме военного духа, гораздо менее выраженного в архаический период.

Чисто классическими, не имеющими прототипов в архаике, являются музыкальные инструменты (флейты и «поющие раковины»), известные преимущественно по этнографическим собраниям. Отсутствие прототипов может объясняться исключительно неполнотой имеющихся археологических данных. Несколько лет назад в болотистой местности возле мыса Каури, неподалеку от Тауранга (район зал. Пленти) [1217], У. Шоукросс обнаружил уникальный набор деревянных гребней — 330 фрагментов, составляющих не менее 187 целых гребней [1216; 1217]; гребни были спрятаны в небольшом, выложенном досками тайнике на краю болота; освящение гребней, несомненно, связано с маорийским культом человеческих голов. Там же обнаружено более 13 тыс. обсидиановых отщепов, которые, видимо, служили для нанесения насечек или для обрезания волос; некоторые из отщепов были завернуты в ткань, вложены в калебасы или в деревянные сосуды. Исследования показали, что гребни с закругленным верхом появились позже гребней, ограниченных сверху прямой линией, хотя в целом никаких резких переходов от одного стиля к другому не наблюдается. На нескольких гребнях искусно вырезаны человеческие лица, но большинство либо никак не оформлено, либо украшено нарезками или шишечками, образующими абстрактный узор. Любопытно, что никаких хронологических различий в манере украшения гребней проследить не удается: наиболее изысканно украшенные гребни — свидетельство индивидуального мастерства, а не смены стиля.

Коль скоро зашла речь о гребнях, следует сказать и о других деревянных изделиях классического периода. Конечно, до наших дней дошло очень немногое; тем не менее находки на дне озер Хорофенуа (возле Левина) и Уаикато (Мангакауре), а также этнографические коллекции [1; 99] позволяют судить о классических деревянных изделиях, среди которых великолепные образцы резьбы по дереву, земледельческие орудия, сосуды, оружие, лодки и весла, ограды, опорные столбы, балки жилых домов, ящики для погребений, рукояти тесел, ножей и резцов, черенки, составных рыболовных крючков, колотушки, которыми отбивали корневища папоротника, и многое другое.

Маорийское искусство резьбы по дереву, в котором столь важное место отводилось орнаментам в виде завитков и спиралей, практически не имеет параллелей во всей остальной Полинезии (только изображения людей у маори ничем не отличаются от прочих полинезийских). Ранее предполагалось, что сходные мотивы можно выделить в искусстве Китая и Британской Колумбии [697, 698; 35], но сейчас кажется все более вероятным, что маорийская техника — результат внутреннего развития. Недавно Д. Мид высказал предположение, что характерный маорийский стиль развивался в начале классического периода и, возможно, был связан с осознанием нового общественного порядка и новых форм землевладения [969]. По мнению Мида, архаический стиль должен напоминать стиль керамики лапита, для него характерны те же декоративные пояски-полоски, только больше завитков. Наиболее известный образец архаического стиля резьбы по дереву — дверная притолока, найденная в болоте в местности Каи-таиа; по стилю она во многом перекликается с так называемыми «шевронными подвесками», тоже возводимыми к архаике.

На о-ве Северный, видимо, нет архаических наскальных рисунков; все немногочисленные изображения лодок и спиралевидные узоры восходят к классическому периоду.

Существенно отличаются от архаических классические погребения. Простых общинников хоронили в скрюченном положении в земле, а для знатных людей устраивали вторичные погребения в пещере. Вторичные потаенные погребения естественны для общества, где враги покойного могли предать его кости поруганию, скажем пустив их на изготовление рыболовных крючков. В классический период появились дощатые ящички для костей; в Нортленде такие ящички украшались резьбой. Замечательный образец пещерного погребения был обнаружен недавно на островке на оз. Хауроко, которое лежит на крайнем юго-западе о-ва? Южный [1244; 1385]. Погребение сохранилось именно благодаря такой территориальной удаленности и изоляции. Там найден скелет женщины, захороненной в сидячем положении на носилках из палок. Сохранился окутывавший тело плащ из льняной ткани, отороченный птичьими перьями и украшенный собачьим воротником. Погребение восходит в XVII в. и, строго говоря, не относится к классическому периоду. Тем не менее способ захоронения можно считать типичным для позднейшего периода доистории маори.

Более известна маорийская техника мумификации татуированных голов — изначально этой чести удостаивались только вожди и прославленные воины (лишь они имели право татуировать лицо). После 1815 г., когда татуировка перестала быть привилегией вождей и когда на Новую Зеландию стало проникать все больше европейских скупщиков экзотических редкостей, искусство это утратило свой былой смысл [1040].

Поселения и хозяйство классического периода

Если об архаических поселениях можно сказать лишь, что-они были разной величины и не имели оборонительных укреплений, то о классических известно куда больше. Земляные укрепления (па) заметно выделяются на фоне ландшафта, их площадь нетрудно измерить. Па были, по-видимому, ключевыми элементами структуры классических поселений Ивитини и Ваэнгануи; к ним примыкали небольшие неукрепленные сезонные поселки, где размещались временные жилища, хранилища для батата, накоплялись раковинные кучи и другие следы пребывания и деятельности человека[150].

Классификация па предлагалась рядом ученых; новейшая и наиболее полная принадлежит Л. Граубе [619], по мнению которого на Новой Зеландии было от 4 тыс. до 6 тыс. па (большинство находилось на территории Ивитини). Внутренняя площадь укрепленных поселений (включая террасные) была различной — от 0,1 до 50 га. В наиболее удобных местах на 1 кв км приходилось одно укрепление, а иногда и больше. В зависимости от типа оборонительных сооружений Л. Граубе делит их на три типа: террасные па; па на мысах, огороженные коротким поперечным рвом; па, обнесенные кольцевым рвом.

Первый тип объединяет довольно разнородную группу укреплений, поднимающихся по склонам холмов ступенчатыми террасами. Крупнейшее па этого типа — Отатара в районе зал. Хок; его площадь чуть меньше 50 га. Много замечательных террасных па было вырублено в склонах потухших вулканов в районе современного Окленда. Происхождение этих па не совсем ясно; первые путешественники ничего не говорят о них в своих описаниях, и, возможно, далеко не все из этих памятников действительно носили оборонительный характер. При раскопках таких террас обнаружены хранилища батата и следы жилищ. Возраст и происхождение их неизвестны; по всему острову Северный их встречается немало, и Л. Граубе считает, что их появление было связано с образованием более крупных поселений в самом начале классического периода [615, с. 95], но это предположение еще не получило подтверждения. Как уже говорилось, Д. Симмонс связывает эти па с первой из постулируемых им миграций, но и ее нельзя считать окончательно доказанной.

Совершенно очевидно, что расположение крепостей второго типа зависело не от культурных, а от топографических факторов. Узкие и крутые мысы легко было защитить небольшим рвом или несколькими рвами и насыпями. Па второго типа встречаются и в Ивитини, и в Ваэнгануи; как правило, они невелики и хорошо укреплены. Наиболее подробные описания, сделанные в XVIII в., дают представление именно о таких па. Дж. Кук и Дж. Банкс описали в 1769 г. на в Меркыори-Бей, а в 1772 г. — в Бей-оф-Айленс.

Дж. Банкс насчитал 20 внутренних огороженных палисадов, к каждому из которых примыкало от 1 до 14 домов. Примерно 0,2 га внутри крепости были засажены тыквами-горлянками и бататом.

Сохранилась карта того времени, на которой показан план крепости, описанной Ру (карта воспроизведена в [794; 797; 614]). Подступ к рву скрыт внешним палисадом, сам ров защищен боевой площадкой, входы в крепость расположены весьма хитроумно. На открытой внутренней площадке крепости (марае) находилось подобие арсенала и стоял дом вождя, в котором также хранилось оружие. На краю па помещались сушилки для корневищ папоротника и отхожие места; последние повсеместно встречаются в поселках классического периода на Новой Зеландии, но нигде за ее пределами не известны. Возможно, карта, о которой идет речь, не совсем точна, ибо, по другому описанию, относящемуся к тому же времени, в центре па располагались также хранилища для пищевых продуктов и сетей. Любопытно, что ни Кук, ни Ру ничего пе говорят о хранилищах для батата, которых они просто не заметили.

В последние годы были проведены раскопки ряда па второго типа; наиболее интересные результаты получены Э. Фокс при раскопках укрепления Тиримоана в районе зал. Хок, где обнаружены дом площадью 11,8×4 м, подземные хранилища для батата и два слоя укреплений [470].

Третий тип в классификации Л. Граубе — па, укрепленные кольцевым рвом и валом. Обычно они располагались на прямоугольной, специально расчищенной площадке (в более холмистых местностях — на террасах), окруженной как минимум с двух сторон защитным рвом и валами. Иногда в наиболее опасных местах устраивались двойные укрепления. Па этого типа никогда не занимали площади более 2 га. Из всех новозеландских па они, пожалуй, самые характерные, и в их устройстве более сильно сказалось действие человеческого фактора: люди сознательно укрепляли свои поселения, а не просто использовали особенности ландшафта.

Две боевые площадки, реконструированные на основании раскопок крепости Отаканини (бухта Каипара)

О па третьего типа довольно много известно по раскопкам, в особенности в районе бухты Каипара [90; 92; 929] (укрепления Отаканини и Уаионеке) и Тауранга (укрепление Каури-Пойнт) [17; 543]. Па Отаканини занимает площадь 1,8 га на небольшом острове в южной части бухты Каипара; предварительное террасирование и сооружение хранилищ для батата началось здесь еще в XIV в. Около 1500 г. укрепленная территория была разделена на внутреннюю крепость и прилегающий вспомогательный участок. Крепость была защищена массивной боевой площадкой, устроенной на искусственном откосе; опорные столбы площадки были на 2 м врыты в землю. В XVI в., вероятно с появлением здесь новых племен (нгати-фатуа), укрепления были перестроены: крепость обнесли рвом и валом, на котором устроили уже две боевые площадки. Во внутренней части крепости раскопок не проводилось, но по большим раковинным кучам, расположенным за оградой, можно сделать некоторые предположения о хозяйственной жизни па. По-видимому, оно было заселено круглый год, но сезонная численность населения в нем была различной.

Укрепление Каури-Пойнт устроено почти так же. В раннем? слое (около XIV в.) обнаружены остатки древних огородов и нескольких ям-хранилищ. Чуть позже им на смену пришли простые террасы. Затем вокруг был сооружен ров, защищавший па с двух сторон (с двух других сторон укрепление было защищено скалами). Позже рвы заполнились раковинными кучами; но с появлением новой угрозы, видимо, был создан новый ров с прилегающим валом, охватывавший лишь половину прежней территории. Затем укрепление было обнесено еще одним рвом — со стороны, откуда скорее всего и следовало ждать нападения. Во внутренней части па располагалось множество сообщавшихся погребов-хранилищ. У. Амброуз считает, что в определенные периоды времени па представляло собой просто укрепленное место для хранения припасов [17].

В Уаионеке обнаружено еще одно сходное укрепление, первый, большой ров вокруг которого был выкопан, вероятно, около 1600 г., а второй, меньший, — во время первых контактов с европейцами. Из всех этих данных явствует, что террасные укрепления предшествовали рвам и валам и что в позднейшее время площадь па стала значительно меньше. Однако это не дает основания делать заключения ни об изменениях численности населения, ни об интенсивности военных действий.

До сих пор речь шла о па, расположенных на суше. Помимо них на озерах и в заболоченных местностях (Уаикато, равнины Хаураки, оз. Хорофенуа) сооружались необычные и в археологическом отношении оИень интересные укрепления. Вот что писал в 1872 г. Р. Тейлор о сооружениях на оз. Хорофенуа: «Сначала в дно озера вгоняли длинные сваи по периметру будущего укрепления, затем внутрь укладывали большие камни, а между ними насыпали всякий мусор и щебень. Поверх всего этого шли чередующиеся слои глины и гравия. Когда сооружение это достигало-необходимой высоты, на нем ставили дома, а всё па окружали обычным ограждением» [1358].

Реконструкция жилого дома, сделанная на основании раскопок в районе оз. Мангакауаре

Самые большие па такого типа (их описания см. также в [1; 1225; 1361]) встречаются в Уаикато. Строились они чаще всего на болотистых берегах небольших торфяных озер и занимали обычно площадь менее 0,5 га; опорные сваи их уходили в глубину до 3 м. Основание представляло собой слои песка (привезенного из других местностей) и глины, перемежавшихся слоями мусора (угля, раковин, разлагавшихся растительных остатков). Ограждения — они сохранились, несмотря на болотистую местность, — состояли из нескольких (самое большее — шести) параллельных рядов заборов или валов, располагавшихся с той стороны, откуда ожидалось нападение.

Такие па раскопаны по берегам озер Нгарото [1219] и Мангакауаре [90; 99], причем для памятника у оз. Мангакауаре можно реконструировать план укрепления. Оно стояло на заболоченном краю озера и занимало около 0,2 га. Его укрывали массивные бревенчатые частоколы, вкопанные в землю на глубину 3 м, а со стороны берега, т. е. в наиболее слабом месте, стояли двойные укрепления. В этом па явно происходили какие-то военные действия. При раскопках внутренней территории па обнаружены обломки оружия и украшений, а также человеческие кости (последние могут быть свидетельством ритуального каннибализма). Кто победил в том сражении — осажденные или нападавшие, неизвестно.

Внутри этого па находилось марае, функционально схожее с марае, описанным лейтенантом Ру. В открытой части па находились очаги, а полукруг из шести, а может быть, и более домов примыкал к ограждению крепости со стороны озера. Лучший из этих домов (6×2,2 м) был построен из досок (сохранившихся в озерных отложениях) и был, вероятно, покрыт соломой. Стропила крыши соединялись с несущими столбами врубкой «в обло», хорошо описанной в этнографической литературе [446]; конец шипа при этом не обрезался. Другие дома были меньше; возможно, различались легкие летние дома из стволиков древовидного папоротника и тонких досок, с льняными циновками на полу, и зимние — с толстыми стенами, многочисленными очагами, дававшими необходимое количество тепла, и подстилками из валежника и веток на полу.

Такое сезонное деление жилищ подтверждается анализом потребляемых ягод и семян; однако оно не было абсолютным — скорее, интенсивность использования тех или иных жилищ менялась в зависимости от времени года.

Стоянка Мангакауаре была заселена круглый год, но летом часть населения покидала ее, отправляясь возделывать батат и папоротник или ловить рыбу и добывать продукты моря (примерно за 40 км от стоянки). Обнаруженные на дне озера разнообразные изделия из дерева свидетельствуют о широком круге занятий населения па. В подобных па, разумеется, нельзя обнаружить ни погребов-хранилищ, ни оборонительных рвов; в этом отношении они непоказательны.

Рассмотрим теперь поселения классического периода в целом. На о-ве Северный классические поселения были распространены на более обширной территории, чем архаические; и хотя большинство поселений по-прежнему располагалось в пределах десятикилометровой прибрежной полосы, были освоены и некоторые внутренние районы, например Уаикато и Роторуа. В структуре поселений па выполняли разные функции: одни служили центрами племен и племенных союзов, другие представляли собой просто небольшие укрепленные хутора; в одних жили круглый год, другие же служили просто укрепленными хранилищами припасов. Различались па и по местоположению; самые большие находились среди плодородных полей и возле больших бухт, богатых рыбой и моллюсками. На территории многих па обнаружены огромные раковинные кучи — свидетельство того, что в рационе жителей этих укреплений преобладали морские продукты — в отличие от рациона архаического периода, когда в хозяйстве существенную роль играли лесное собирательство и охота на птиц.

Возможно, па были укрепленными центрами, в которые стекалось в случае холодов или опасности население, обитавшее в обычное время в мелких сезонных поселках, разбросанных по большой территории. Одна или несколько семей могли занимать

План и разрез хранилища батата в крепости Танифа (Уаикато), реконструкция в течение ряда сезонов стоянку на берегу озера или хутор, в котором стояли жилые дома и погреба-хранилища, иногда находились своеобразные мастерские, а также погребения. Хутора такого типа, расположенные на небольших террасах, были обнаружены не так давно на холме Хэмлин неподалеку от современного Окленда [323] и на о-ве Мотутапу в заливе Хуараки [324; 328; 864; 865].

Многие районы Ивитини изобилуют такими мелкими поселками; до недавнего времени считалось, что обнаруженные там ямы — это следы подземных жилищ.

Первые европейцы, побывавшие на Новой Зеландии, ничего не пишут ни о ямах, служивших подземными хранилищами, ни о ямах-жилищах. Этнографические же данные подтверждают, что еще относительно недавно маори пользовались большими прямоугольными и колоколообразными подземными хранилищами.

Прямоугольные ямы, достигавшие до 10 м в длину, иногда имели крышу, опиравшуюся на ряды стоек, с коньком и скатами; последние уходили концами в землю. Крышу утепляли, засыпая толстым слоем грунта. Несомненно, столь крупные ямы могли служить жилищами; в некоторых обнаружены даже очаги. Исследуя большой, не защищенный никакими укреплениями комплекс таких сооружений в Каури-Пойнт, Р. Грин пришел к заключению, что ямы могли служить и хранилищами съестных припасов, и жилищами [577].

Последующие раскопки, однако, не подтвердили предположений о подземных жилищах маори; по данным У. Амброуза, ямы представляли собой именно погреба-хранилища, а очаги в них устраивали для ежегодного окуривания против плесени [17; 18]. После окуривания из очагов выгребали угли и золу и заполняли их глиной. В качестве рабочей гипотезы можно выдвинуть предположение, что ямы, в которых, кстати, иногда находят только жилой мусор, могли служить временными жилищами уже после того, как переставали быть хранилищами. Э. Фокс, автор объемистого труда, посвященного маорийским подземным сооружениям, также считает, что они были в основном хранилищами [469]. Любопытно, что в больших погребах иногда сбоку устраивались маленькие закрома, в которых, видимо, хранились семенные клубни.

На о-ве Северный (особенно на плодородных вулканических почвах современных районов Нортленд и Окленд) сохранились до наших дней древние поля с выбранными из почвы кусками лавы, сложенными в кучи или образующими «межевые ограды». Поля эти очень напоминают гавайские. Там, где в земле не было камней, не было, естественно, и «межевых оград», но кое-где сохранились следы дренажных канав. Маори умели поддерживать плодородие почвы, сжигая на полях валежник.

Из записок первых путешественников известно, что площадь обрабатываемых земель при одном поселении достигала 280 га. Земля делилась на небольшие прямоугольные участки; какие именно культуры выращивали на них — неизвестно. Уже тогда были замечены региональные различия на о-ве Северный. Зал. Хок описывается как цветущий и мирный край, почти без па, а не менее богатый район залива Пленти поражал европейцев обилием укреплений. На п-ове Коромандел и в районе Куин-Шар-лет-Саундз. имелись крепости, но земля там не обрабатывалась. Дж. Банкс оставил описание святилища в зал. Хок, представляющего собой небольшую площадку, выложенную по периметру камнями; внутри площадки на лопате висела корзина с корневищами папоротника [75, т. II, с. 34]. На Новой Зеландии не было ничего похожего на восточнополинезийские марае, хотя кое-где (в особенности в районе Роторуа) встречаются ряды вертикально стоящих камней.

Рассмотрим теперь вопрос о происхождении и фазах развития культуры классического периода. Пока что все попытки выработать его внутреннюю периодизацию были безуспешны; относительно внутреннего развития классической культуры единого мнения нет. Несколько более ясно само происхождение этой культуры. Л. Граубе полагает, что древние маори были вынуждены покинуть Нортленд и двигаться на юг из-за нехватки расчищенных земель [619]. Недавно Э. Вайда еще раз показал, сколь важной причиной межплеменных споров был вопрос об обрабатываемых землях [1403; 1405, с. 113]. Поскольку во влажных субтропических лесах Нортленда расчищать земли было весьма нелегко, сильные племена стремились изгнать своих менее удачливых соседей, а те либо двигались на юг, либо принимались за расчистку новых участков. Л. Граубе исходит из того, что в XIV–XV вв. происходил интенсивный рост численности населения, который и стимулировал движение племен из современного района Нортленд на юг. Существенно, что Л. Граубе считает важным фактором не само по себе перенаселение, а нехватку земель, удобных для обработки. Еще во времена появления на Новой Зеландии первых европейцев земли Ивитини были покрыты густым лесом. Возьмись маори за сплошную вырубку лесов, численность их выросла бы еще больше. Но междоусобицы и перемещения на юг были куда более простым способом поддержания демографического равновесия, чем расчистка всех земель.

С 1800 г. наступило время серьезнейших культурных изменений. Изменения эти, уже явно давшие о себе знать к 1840 г., связаны с появлением на Новой Зеландии металлических орудий, мушкетов, новых культурных растений, свиней и, конечно, с прибытием китобойных судов и миссионерских групп. Наиболее известные ранние описания относятся именно к этому времени, поэтому особенно ценны немногочисленные записи 1769–1772 гг., на которые мы часто ссылались выше.

Острова Чатем

Эти острова, весьма интересные для историков и археологов, работающих в Полинезии, были открыты в 1791 г.; тогда на них в полной изоляции жило около 2 тыс. человек [1130; 1273; 1279]. Они не обрабатывали землю и не знали домашних животных. На о-вах Чатем никогда не было моа. Жители островов (мориори) вырубили большую часть лесов и таким образом получили возможность собирать с довольно больших территорий урожаи папоротника. Судя по ранним описаниям, у них не было ни постоянных поселков, ни даже постоянных жилищ: первые путешественники увидели лишь «беседки» под деревьями. В настоящее время ученые Университета Отаго ведут здесь раскопки, и, возможно, им удастся обнаружить нечто, напоминающее культуру маори Мурихику. Но даже и в этом случае мориори останутся в истории как единственные в Полинезии охотники и собиратели, полностью отрезанные от внешнего мира.

Острова Чатем были заселены около 1100–1200 гг.; материальная культура мориори сходна с культурой жителей о-ва Южный. На о-вах Чатем обнаружены все типы архаических тесел, цилиндрические пронизки, подвески в виде зубов кашалота, ожерелья из акульих зубов, копья и гарпуны. Крючки (цельные и составные) напоминают новозеландские; блесны, по-видимому, полностью отсутствовали. Судя по всему, о-ва Чатем были заселены в архаический период с о-ва Южный, а затем последовало время длительной изоляции, которая, однако, была неполной (на о-вах Чатем найдены классические тесла типа 2В и два орудия из обсидиана с о-ва Мэр [859]). Обнаруженный в одном из памятников двойной ряд вертикально стоящих камней, возможно соотносится с восточнополинезийскими марае[151].

Глава XII

Проблемы, ожидающие решения

Теперь, когда мы закончили наше путешествие через 2 млн. лет доистории, не стоило бы пренебрегать последней возможностью вернуться к основным проблемам, с которыми мы встретились. Ясно, что предстоит еще изучение многих районов, причем методы исследования будут совершенствоваться. И тогда наши знания о доисторическом периоде обогатятся. Несомненно, произойдет это в ближайшем будущем. Однако некоторые основополагающие проблемы всегда будут возбуждать споры.

Две из этих проблем, взаимосвязанные, касаются распространения монголоидного населения и австронезийских языков на значительной части рассматриваемого региона. Это наиболее яркие страницы доисторического прошлого островной Юго-Восточной Азии и Океании, где оба процесса, хотя и не были идентичными, находились в тесной связи друг с другом. Почему эти процессы не проходили столь же успешно на Новой Гвинее и в Западной Меланезии?

Попробуем построить гипотезу, объясняющую успешное распространение монголоидов и австралоидов. Начнем с того, что было 40 тыс. лет назад. Исходя из данных, изложенных в главе I, можно предполагать, что уже тогда на севере Восточной Азии началась дифференциация предков современных монголоидов, а на юге — дифференциация австралоидов. На территории современной материковой Юго-Восточной Азии эти группы разделялись популяциями промежуточного типа. Судя по археологическим данным из Северной Евразии, люди позднего плейстоцена, в том числе предки монголоидов, были охотниками и собирателями, обитавшими в областях с богатой фауной. Их большая численность и развитие хозяйства обусловили образование крупных сезонных поселений, в которых возникли зачатки ранжированной формы социальной организации. На юге в период оледенения австралоидное население Явы, вероятно, заняло также зоны лесостепи и саванны с высокой плотностью биомассы, но данных о каких-либо приспособлениях, обеспечивавших успешную охоту, пока нет. Видимо, в позднем плейстоцене Индонезию населяли охотники и собиратели; плотность населения была невелика и так же устойчива, как хозяйственная система.

Если, как считают некоторые исследователи, монголоиды Центрального и Северного Китая успешно вели хозяйство и их численность постоянно росла, то монголоидные гены отсюда могли проникнуть в южные популяции. Нет археологических оснований постулировать крупномасштабную миграцию охотников, пользовавшихся метательным оружием, но можно говорить о распространении техники пластин и отщепов из Японии на Филиппины и в Восточную Индонезию. Какое-то движение населения на юг в начале голоцена представляется вполне вероятным. Отдаленным и неизбежным результатом этого передвижения небольших групп населения было сужение ареала клинальной изменчивости, лежавшего между монголоидами и австралоидами, и начало преобладания монголоидов.

В конце плейстоцена вследствие постепенного подъема моря некоторые, расположенные в низких местах области платформы Сунда были затоплены. Мелководье, которое вообще отличается высокой плотностью биомассы (рыба, моллюски), позволило людям, называемым поздними хоабиньцами, перейти к полуоседлому существованию, о чем свидетельствуют немногие сохранившиеся с тех пор раковинные кучи. А рост оседлости, как показал на этнографических данных Д. Хэррис [647], создает тенденцию к росту населения. У охотников и собирателей большие промежутки между родами обусловлены длительностью кормления ребенка грудью, необходимостью переносить младенцев на большие расстояния, детоубийством. Полуоседлое существование на сильно сократившейся территории снижало влияние этих факторов, и дети стали рождаться чаще.

Таким образом, теоретически возможно, что в конце плейстоцена в северной части платформы Сунда стала возрастать численность клинального населения. Население росло, а суша в результате наступления моря сокращалась. 14—7 тыс. лет назад под воду ушло более 3 млн. кв. км платформы Сунда. На первый взгляд кажется, что подъем уровня моря на протяжении 7 тыс. лет происходил слишком медленно, чтобы повлиять на хозяйство древнего человека, однако следует учитывать три важных момента. Во-первых, в некоторых местах ширина шельфа Сунда достигала более 800 км, и даже при равномерном подъеме уровня моря береговая линия могла кое-где сокращаться на 1 км за 6 лет. Во-вторых, этот подъем происходил неравномерно, и в отдельных областях его скорость могла временно значительно увеличиваться. В-третьих, северо-восточные части шельфа могли опуститься примерно на 50 м вследствие тектонических процессов [633, с. 338], хотя неизвестно, насколько эти процессы хронологически совпадали с подъемом уровня моря.

Как бы то ни было, остается несомненным, что из-за наступления моря прибрежное население платформы Сунда должно было двигаться. Некоторые группы, вероятно, на протяжении жизни одного поколения меняли места обитания несколько раз. Не временная ли нехватка земли вызвала относительное перенаселение и вынудила людей приступить к систематической обработке почвы? Возможно, мы никогда не получим ответа на этот вопрос, ведь состояние природных ресурсов и плотность населения в ныне затопленных районах так и останутся неизвестными. Однако гипотеза о влиянии демографического фактора на развитие земледелия во многих районах мира применима, видимо, и к Юго-Восточной Азии (см. [96], а также [55, с. 562]).

Если эта гипотеза верна, то Юго-Восточную Азию следует считать ранним и независимым очагом доместикации растений, по времени совпадающей, вероятно, с доместикацией злаков в Западной Азии. Далее, если земледелие затем широко распространилось по материковой Юго-Восточной Азии и Южному Китаю, вызывая дальнейший рост монголоидного населения, то пространственный промежуток между монголоидами и австралоидами еще более сузился. К 5000 г. до н. э. архипелаги Юго-Восточной Азии обрели свои современные очертания, и австронезийцы, научившиеся строить совершенные лодки, стали проникать через Тайвань на Филиппины и в Восточную Индонезию. Разумеется, преобладание монголоидного фенотипа у австронезийцев вовсе не означает, что можно отождествлять процессы расселения австронезийцев и монголоидов. Последние, несомненно, начали распространяться задолго до того, как сформировалась лингвистическая общность австронезийцев, представляющая хронологически относительно позднее явление.

К концу I тысячелетия до н. э., когда появились железные орудия и заливное рисоводство, монголоиды, видимо, полностью заселили Юго-Восточную Азию, а полинезийцы почти достигли о-ва Пасхи. Однако было бы упрощением объяснить распространение по Океании монголоидных австронезийцев, исходя исключительно из роста населения, связанного с земледелием. Еще недавно на таких крупных островах, как Калимантан и Суматра, была низкая плотность населения. Было бы неверно не принимать в расчет стремление первопоселенцев открывать неведомые края, хотя научно это доказать трудно.

В Индонезии и на Филиппипах австронезийские языки одержали убедительную победу. Ведь даже филиппинские негритосы и недавно обнаруженные на юге Минданао пещерные жители — тасадаи — говорят на австронезийских языках. Но на Новой Гвинее этого не произошло; там папуасы сохранили свою самобытность, австронезийцы же смогли укрепиться лишь кое-где на северном и юго-восточном побережье. На мой взгляд, лучше всего это объясняется тем, что папуасы перешли к земледелию еще до появления австронезийцев. В результате здесь возникло достаточно многочисленное население, способное противостоять проникновению пришельцев. Нагорья Новой Гвинеи — географический изолят, и это тоже, видимо, сыграло свою роль, как и распространенная в прибрежных районах Новой Гвинеи малярия. Необходимо, конечно, объяснить, почему на Новой Гвинее земледелие возникло независимо от Юго-Восточной Азии. Однако при наличии данных о земледелии в Нагорьях Новой Гвинеи с 4000 г. до н. э. мы обязаны считаться с вероятностью независимого развития, даже если это не так просто объяснить.

Еще одна важная проблема связана с происхождением полинезийцев. Выше уже отмечалась роль меланезийской культуры лапита в их формировании, что хорошо увязывается с археологическими и лингвистическими данными. Недавно У. Хауэлле выдвинул доводы в пользу раннего продвижения полинезийцев через Микронезию [754; 755], но мне они не кажутся убедительными. Как бы то ни было, теперь все понимают, что предков полинезийцев следует искать среди носителей ранних австронезийских культур островной Юго-Восточной Азии и можно по крайней мере не тратить время на чтение сочинений о сбившихся с пути египтянах и бледнолицых культурных героях. Однако остается одна сложность — неувязка археологических и лингвистических данных. Археологические данные свидетельствуют о том, что во II тысячелетии до н. э. предки полинезийцев быстро переселились из Восточной Индонезии в Полинезию. А в соответствии с лингвистическими данными полинезийские языки восходят к единому источнику, который около 3000 г. до н. э. находился в Меланезии. Здесь — очевидное противоречие, и надо надеяться, что в ближайшее время оно будет устранено.

Другая важная проблема, связанная с полинезийцами, — происхождение сложных форм их социальной организации; надо сказать, что эта проблема актуальна и для Микронезии. В Меланезии и в островной Юго-Восточной Азии такие системы социальных рангов не встречаются, однако широкое распространение в Полинезии концепций аристократизма означает по меньшей мере их протополинезийскую древность. Возможно, они были свойственны уже предкам полинезийцев и жителей Восточной Микронезии, однако мы не знаем, были они принесены из Юго-Восточной Азии или возникли позже в самой Океании где-то в области прародины восточных океанийцев. Первое кажется более правдоподобным, так как на Тайване встречаются социальные системы, родственные полинезийским.

Некоторые авторы стремились показать, что полинезийские вождества возникли в самой Океании. Так, Р. Раппапорт считал, что они были порождены необходимостью совершенствовать систему управления на небольших островках с плотным и растущим населением [1119, с. 168]. В пользу этого говорит тот факт, что на Таити, Гавайях и Тонга, где велика абсолютная численность населения и высока его плотность, процесс формирования знати шел особенно интенсивно. Это характерно для всех ранних цивилизаций. В такой ситуации возникает нужда в вождях, правителях будущих государств, которые контролировали бы землепользование, поддерживали порядок, обеспечивали соблюдение законов и руководили распределением произведенных продуктов.

Однако скептик может спросить, почему же в Меланезии и островной Юго-Восточной Азии, где не было развитых вождеств, встречались большие популяции и высокая плотность населения. Дело в том, что относительно эгалитарные общества могут возрастать до очень крупных размеров, и папуасы Новой Гвинеи обходятся пока «большими людьми» в качестве распорядителей да системой свободной конкуренции. Поэтому я считаю, что надо придавать большее значение полинезийской аристократии, а не высокой плотности населения на мелких островах, хотя я еще не могу определить это значение.

Указанные проблемы очень важны; для их решения потребуется мобилизация всех методов, которыми располагает современная археология. Несмотря на обширные лакуны в наших знаниях, объем накопленных сведений о культурной истории Юго-Восточной Азии и Океании уже довольно велик. Но стоит отвлечься от истории культуры и перейти к изучению самого процесса развития, ставя вопросы «почему» и «как» вместо «где» и «когда», как перспективы исследования становятся поистине неограниченными.

Список сокращений

А — Anthropos

АА — American Anthropologist

AJPA — American journal of physical anthropology

AP — Asian perspectives

APAMNH — Anthropological Papers of the American Museum of Natural History

APAO — Archaeology and physical anthropology in Oceania

APAS — American and Pacific Archaeology Series

BAIM — Bulletin of the Auckland Institute and Museum

BEFEO — Bulletin de l’Ecole française d’Extrême-Orient

BIEAS — Bulletin of the Institute of Ethnology. Academia Sinica

BMFEA — Bulletin of the Museum of Far Eastern antiquities

BPBMB — Bernice P. Bishop Museum Bulletin

BPBMM — Bernice P. Bishop Museum Memoir

ВPBMOP — Bernice P. Bishop Museum Occasional Paper

ВPBMSP — Bernice P. Bishop Museum Special Piblication

BSEI — Bulletin de la Société des Etudes indochinoises

BSGI — Bulletin du Service Géologique de l’Indochine

CA — Current authropology

CMB — Canterbury Museum Bulletin

DMB — Dominion Museum Bulletin (Wellington)

DMM — Dominion Museum monograph (Wellington)

EM — Etudes mélanésiennes

FMJ — Federation Museums journal

JEAS — Journal of East Asiatic studies

JFMSM — Journal of the Federated Malay States Museum

JHKAS — Journal of the Hong Kong Archaeological Society

JMBRAS — Journal of the Malaysian Branch of the Royal Asiatic Society

JPNGS — Journal of the Papua New Guinea Society

JPS — Journal of the Polynesian Society

JPAI (JAI) — Journal of the Royal Anthropological Institute

JRSNZ — Journal of the Royal Society of New Zealand

JSO — Journal de la Société des Océanistes

MSGI — Mémoir du Service Géologique de l’Indochine

NZAAM — New Zealand Archaeological Association Momograph

NZAAN — New Zealand Archaeological Association Newsletter

NZJS — New Zealand Journal of Science

OUMPA — Otago University Monographs in Prehistoric Anthropology (ранее — Studies in Prehistoric Anthropology, Departament of Anthropology, University of Otago)

PAR — Pacific Anthropological Records

PJS — Philippine Journal of Science

PPS — Proceedings of Prehistoric Society

RAM — Records of the Australian museum

RAIM — Records of the Auckland Institute and Museum

RCM — Records of the Canterbury Museum

RFM — Records of the Fiji Museum

ROMA — Records of the Otago Museum, Anthropology

RPNGM — Records of the Papua New Guinee Museum

SMJ — Sarawak Museum Journal

SWJA — Southwestern Journal of anthropology

TNZI — Transactions of the New Zealand Institute

TRSNZ — Transactions of the Royal Society of New Zealand

UISPP — Union International des Sciences Prehistoriques et Proto-historiques

WA — World Archaeology

WBKL — Wiener Beiträge zur Kulturgeschichte und Linguistik

ВДИ — Вестник древней истории. М.

ВИ — Вопросы истории. М.

НАА — Народы Азии и Африки. История, экономика, культура. М.

Сб. МАЭ — Сборник трудов Музея археологии и этнографии. М.—Л.

СВ — Советское востоковедение. М.

СЭ — Советская этнография. М.—Л., М.

ТИЭ — Труды Института этнографии АН СССР им. Н. Н. Миклухо-Маклая

Библиография

В настоящем издании библиография приводится в том виде, в каком она дана в оригинале.

1. Adkin G. L. Horowhenua. Wellington: Polynesian Society, Memoir. 1948, 26.

2. Adkin G. L. An adequate culture nomenclature for the New Zealand area, JPS. 1960, 69.

3. Aigner J. Pleistocene archaeological remains from South China, AP. 1973, 16.

4. Aigner J. S., Laughlin W. S. The dating of Lantian man and his significance for the analysing trends in human evolution, AJPA. 1973, 39.

5. Aitken R. Ethnology of Tubuai, BPBMB. 1930, 70.

6. Akerblom K. Astronomy and navigation in Polynesia and Micronesia. Stockholm: Ethnographical Museum Monograph. 1968, 4.

7. Alexander Coursey D. G. The origins of yam cultivation, in: Ucko P. and G. W. Dimbledy (eds.). The domestication and exploitation of plants and animals. London, 1969.

8. Alkire W. H. Cultural adaptation in the Caroline Islands, JPS. 1960, 69.

9. Alkire W. H. Lamotrek atoll and inter-island socio-economic ties. Illinois Studies in Anthropology. 1965, 5, Urbana.

10. Alkire W. H. An introduction to the peoples and cultures of Micronesia. Addison-Wesley Modular Publications. 1972, 18.

11. Allen B. Wet field taro terraces in Mangaia, Cook Islands, JPS. 1971, 80.

12. Allen J. Prehistoric agricultural systems in the Wahgi Valley — a further note, Mankind. 1970, 7.

13. Allen J. The first decade in New Guinea archaeology, Antiquity. 1972, 46.

14. Allen J. Nobira 4: an early Austronesian site in central Papua, APAO. 1972, 7.

15. Allen M. Rank and leadership in Nduindui, northern New Hebrides, Mankind. 1972, 8.

16. Almeida A. de., Zbyszewski G. A contribution to the study of the prehistory of Portuguese Timor lithic industries, APAS. 1967, 1.

17. Ambrose W. Further investigations at Kauri Point, NZAAN. 1962, 5.

18. Ambrose W. The unimportance of the inland plains in South Islands prehistory, Mankind. 1968, 6.

19. Ambrose W. Archaeology and rock-drawings from the Waitaki gorge, central South Island, RCM. 1970, 8.

20. Ambrose W. 3000 years of trade in New Guinea obsidian, Australian Natural History, September 1973.

21. Ambrose W., Green R. C. First millennium B. C. transport of obsidian from New Britain to the Solomon Islands, Nature. 1972, 237.

22. Anell B. Contribution to the history of fishing in the southern seas. Uppsala: Studia Ethnographica Upsaliensia. 1955, 9.

23. Anell B. The Polynesian cities of refuge, Orientalia Suecana. 1956, 5.

24. Apple R. Hawaiian archaeology: trails, BPBMSP. 1965, 53.

25. Arkell A. J. Cambay and the bead trade, Antiquity. 1936, 10.

26. Armitage G. C., Reeves R. D., Bellwood P. S. Source identification of archaeological obsidians in New Zealand, NZJS. 1972, 15.

27. Armstrong W. E. Rossel Island. Cambridge, 1928.

28. Ashton P. S. The Quaternary geomorphological history of western Male-sia and lowland forest phytogeography, in: [29[152]].

29. Ashton P. and M. (eds.). The Quaternary era in Malesia. University of Hull, Department of Geography, Miscellaneous series. 1972, 13.

30. Audley-Charles M. G., Hooijer D. A. Relation of Pleistocene migrations of pygmy stegodonts to islands arc tectonics in Eastern Indonesia, Nature. 1973, 241.

31. Austen L. Megalithic structures in the Trobriand Islands, Oceania. 1939, 10.

32. Avias J. Contribution à la préhistoire de l’Océanie: les tumuli des plateaux de fer en Nouvelle Calédonie, JSO. 1949, 5.

33. Avias J. Poteries canaques et poteries préhistoriques en Nouvelle Calédonie, JSO. 1950, 6.

34. Ayres W. S. Radiocarbon dates from Easter Island, JPS. 1971, 80.

35. Badner M. The protruding tongue and related motifs in the art styles of the American Northwest Coast, New Zealand and China, WBKL. 1966, 15.

36. Badner M. Some evidences of Dong-Son derived influence in the art of the Admiralty Islands, in: [43], 1972, vol. 3.

37. Ball S. C. Jungle fowls from the Pacific Islands, BPBMB. 1933, 108.

38. Bandi H. G. Die obsidianindustrie der Umgebung von Bandung in Westjava, in: Südseestudien. Basel: Museum für Volkerkunde, 1951.

39. Barbetti M., Allen H. Prehistoric man at Lake Mungo, Australia, by 32000 years B. P., Nature. 1972, 240.

40. Bard S. M., Meacham W. Preliminary report on a site at Sham Wan, Lamma Island, Hong Kong, AP. 1972, 15, 2.

41. Barnard N. Review article, in: Monumenta Serica. 1963, 22, fascicle 2.

42. Barnard N. The first radiocarbon dates from China. Revised edition. Monograph on Far Eastern History. 1975, 8.

43. Barnard N. (ed.). Early Chinese art and its possible influence in the Pacific Basin. 3 volumes. New York, 1972.

44. Barnes J. A. African models in the New Guinea Highlands, Man. 1962, 62.

45. Barnett H. G. Being a Palauan, New York. 1960.

46. Barrau J. L’agriculture vivrière autochthone de la Nouvelle Calédonie. Noumea: South Pacific Commission, 1956.

47. Barrau J. Subsistence agriculture in Melanesia, BPBMB. 1958, 219.

48. Barrau J. Plant exploration and introduction in Micronesia, South Pacific Bulletin. 1960, 10, part 1.

49. Barrau J. Subsistence agriculture in Polynesia and Micronesia, BPBMB. 1961, 223.

50. Barrau J. (ed.). Plants and the migrations of Pacific peoples. Honolulu, 1963.

51. Barrau J. Histoire et préhistoire horticoles de l’Océanie tropicale, JSO. 1965, 21.

52. Barrau J. Witnesses of the past: notes on some food plants of Oceania, Ethnology. 1965, 4.

53. Barrau J. L’humide et le sec, in: [1406].

54. Barrau J. La région indo-pacifique comme centre de mise en culture et de domestication des végétaux, Journal d’Agriculture Tropical et de Botanique Appliquee. 1970, 17, 12.

55. Barrau J. L’Asie de Sud — Est, berceau cultural, Etudes Rurales 53–56. 1974.

56. Barrera W. M., Kirch P. V. Basaltic glass artefacts from Hawaii, JPS. 1973, 82.

57. Barrere D. Revisions and adulterations in Polynesian creation mvths. in: [716].

58. Barrett C. J. Tai Wan reconsidered, JHKAS. 1973, 4.

59. Barrow T. E. Material evidence of the bird-man concept in Polynesia, in: [716].

60. Barth F. The southern Mongoloid migration, Man. 1952, 52.

61. Barthel T. Review of: [709], AA. 1963, 65.

62. Barthel T. 1971 Pre-contact writing in Oceania, in: [1201].

63. Bartlett H. H. Possible separate origin and evolution of the ladang and sawah types of tropical agriculture, Proceedings 9th Pacific Science Congress, vol. 4, 1962.

64. Bartstra G. J. Short account of the 1973 investigations on the Palaeolithic Patjitan culture, Java, Indonesia, Berita Prasejarah. 1974, 1.

65. Bartstra G. J. Notes about Sangiran, Quärtar. 1974, 25.

66. Bartstra G. J. Contributions to the study of the Palaeolitic Patjitan Culture, Java, Indonesia, Part I. Leiden. 1976.

67. Baumgarten A., Giles E., Curtain C. C. The distribution of haptoglobin and transferrin types in northeast New Guinea, AJPA. 1968, 29.

68. Bayard D. T. The cultural relationships of the Polynesian Outlier. Unpublished M. A. thesis, University of Hawaii. 1966.

69. Bayard D. T. Excavations at Non Nok Tha, northeastern Thailand, 1968: an interim report, AP. 1970, 13.

70. Bayard D. T. An early indigenous bronze technology in north-east Thailand: its implications for the prehistory of east Asia. Expanded version of paper presented at 28 Congress of Orientalists. Canberra, January 1971 (mimeo).

71. Bayard D. T. A course towards what? Evolution, development and change at Non Nok Tha, northeastern Thailand. Unpublished Ph. D. thesis, University of Hawaii. 1971.

72. Bayard D. T. Non Nok Tha: the 1968 excavations, OUMPA. 1972, 4.

73. Bayard D. T. Early Thai bronze: analysis and new dates, Science. 1972, 176.

74. Beaglehole E. and P. Ethnology of Pukapuka, BPBMB. 1938, 150.

75. Beaglehole J. C. (ed.).The Endeavour Journal of Joseph Banks 1768–1771. 2 volumes. Sydney, 1962.

76. Beaglehole J. C. (ed.). The Journal of Captain James Cook: the voyage of the Resolution and Discovery 1776–1780. 2 volumes. Cambridge, 1967.

77. Beaglehole J. C. (ed.). The Jouranl of Captain James Cook: the voyage of the Resolution and Adventure 1772-5. Cambridge, 1969.

78. Beaty I. The mystery of the Marianas latte stones, Pacific Discovery, 1962, 15, part 1.

79. Beauclair I. de. The Keh Lao of Kweichow and their history according to Chinese records, Studia Serica 5. 1946.

80. Beauclair I. de. Stone money of Yap Island, BIEAS. 1963, 16.

81. Beauclair I. de. On pottery of Micronesia, Palauan lamps and Mediterranean lamps in the Far East, BIEAS. 1966, 21.

82. Beauclair I. de. On religion and mythology of Yap Island, Micronesia, BIEAS. 1967, 23.

83. Beauclair I. de. Infant burial in earthenware pots and the pyramidal grave on Yap, BIEAS. 1967, 24.

84. Beauclair I. de. Social stratification in Micronesia: the low-caste people of Yap, BIEAS. 1968, 25.

85. Beauclair I. de. Jar burial on Botel Tobago, AP. 1972.

86. Bechtol C. Sailing characteristics of Oceanic canoes, in: [545].

87. Bellwood P. S. Excavations at Skipper’s Ridge, Opito bay, Coromandel Peninsula, North Island of New Zealand, APAO. 1969, 4.

88. Bellwood P. S. Dispersal centres in East Polynesia, with special reference to the Society and Marquesas Islands, in: [603].

89. Bellwood P. S. Varietes of ecological adaptation in the southern Cook Islands, APAO. 1971, 6.

90. Bellwood P. S. Fortifications and economy in prehistoric New Zealand, PPS. 1971, 37.

91. Bellwood P. S. A settlement pattern survey, Hanatekua Valley, Hiva Oa, Marquesas Islands, PAR. 1972, 17.

92. Bellwood P. S. Excavations at Otakanini Pa, South Kaipara Harbour, JRSNZ. 1972, 2.

93. Bellwood P. S. Prehistoric contacts in the Cook Islands, Mankind. 1974, 9.

94. Bellwood P. S. The prehistory of Oceania, CA. 1975, 16.

95. Bellwood P. S. Review of: [877], Journal of Interdisciplinary History, 1975, VI/1.

96. Bellwood P. S. Prehistoric plant and animal domestication in Austronesia, in: Sieveking G. de G., I. H. Longworth and D. E. Wilson (eds.). Problems in economic and social archaeology. London, 1976.

97. Bellwood P. S. Indonesia, the Philippines and Oceanic prehistory. Paper presented at IXe Congrès U. I. S. P. P., Nice, September 1976.

98. Bellwood P. S. Archaeological research in the Cook Islands, PAR. 1977.

99. Bellwood P. S. Archaeological research at Lake Mangakaware, Waikato, 1968-70. NZAAM. 1977.

100. Bender B. Micronesian languages, in: [1201].

101. Benedict P. K. Thai, Kadai and Indonesian: a new alignment in Southeastern Asia, AA. 1942, 44.

102. Benedict P. K. Austro-Thai, Behavior Science Notes. 1966, 1.

103. Benedict P. K. Austro-Thai studies, Behavior Science Notes. 1967, 2.

104. Bennett W. C. Archaeology of Kauai, BPBMB. 1931, 80.

105. Bergam P. A. M., Karsten P. Fluorine content of Pithecanthropus and of other species from the Trinil fauna, Koninklijke Nederlandse Akademie van Wetenschappen, Proceedings Series B. 1952, vol. 55.

106. Bematzik H. A. Akha und Meau. Innsbruck, 1947.

107. Berndt R. M. Contemporary significance of prehistoric stone objects in the eastern Central Highlands of New Guinea, A. 1954, 49.

108. Best E. Maori and Maruiwi, TNZI. 1915, 48.

109. Best E. Maori storehouses sgid kindred structures, DMB. 1916, 5.

110. Best E. Polynesian voyagers, DMM. 1923, 5.

111. Best E. The origin of the Maori, JPS. 1923, 32.

112. Best E. Maori agriculture, DMB. 1925, 9.

113. Best E. The Pa Maori, DMB. 1927, 6.

114. Best E. Fishing methods and devices of the Maori, DMB. 1929, 12.

115. Beyer H. O. Outline review of Philippine archaeology by islands and provinces, PJS. 1947, 77.

116. Beyer H. O. Philippine and East Asian archaelogy and its relation to the origin of the Pacific Islands population. National Research Council of the Philippines. Bulletin. 1948, 29.

117. Beyer H. O. A tribute to van Stein Callenfels, JEAS. 1951.

118. Beyer H. O. The origin and history of the Philippine rice terracers, Proceedings 8th Pacific Science Congress. 1955, vol. 1.

119. Beyer H. O. The relation of tektites to archaelogy. Proceedings 4th Far Eastern Prehistory and the Anthropology Division of the 8th Pacific Science Congress combined, 2nd fascicle. 1956, section 1.

120. Bezacier L. Le Viêtnam: de la préhistore à la fin de l’occupation chinoi-se. Paris, 1972.

121. Biasutti R. Le razze e i popoli ’della terra. 3rd revised edition. 4 volumes, 1959.

122. Biggs B. G. Direct and indirect inheritance in Rotuman, Lingua. 1965, 14.

123. Biggs B. G. The past twenty years in Polynesian linguistics, in: [716].

124. Biggs B. G. The languages of Polynesia, in: [1201].

125. Biggs B. G. Implications of linguistic subgrouping with special reference to Polynesia, in: [605].

126. Bijlmer H. J. T. Tapiro Pygmies and Pania mountain Papuans. Leiden, 1939.

127. Birdsell J. B. The racial origin of the extinct Tasmanians, Records of the Queen Victoria Museum. 1949, 2.

128. Birdsell J. B. Preliminary data on the trihybrid origin of the Australian Aborigines, APAO. 19G7, 2.

129. Birdsell J. B. Human evolution. Chicago, 1972.

130. Birks L. Excavations at Sigaloka dune site, Fiji, Fiji Museum Bulletin. 1973, 1.

131. Birks L. and H. Early pottery objects from Fiji. JPS. 1968, 77.

132. Birks L. and H. Dentate stamped pottery from Sigatoka, in: [970].

133. Blackwood B. Technology of a modern stone age people in New Guinea, Pitt Rivers Museum, Occasional Papers in Technology. 1950, 3.

134. Bloom A. L. Glacial-eustatic and isostatic controls of sea level since the last glaciation, in: [1393].

135. Blundell V. M., Bleed P. Ground stone artefacts from late Pleistocene and early Holocene Japan, APAO. 1974. 9.

136. Blust R. A. Eastern Austronesian: a note, University of Hawaii, Working Papers in Linguistics. 1974, 6, no. 4.

137. Blust R. A. Austronesian culture history: some linguistic inferences and their relations to the archaeological record, WA. 1976, 8.

138. Bollons J. Polynesian navigators: a seaman’s view, New Zealand Herald, May 24, 1924.

139. Booth P. B., Taylor H. W. An evaluation of genetic distance analysis of some New Guinea populations. Paper given at Australian Institute of Aboriginal Studies Conference. Canberra, May 1974.

140. Booth P. B., Vines A. P. Blood groups and other genetic data from Bismarck Archipelago, New Guinea, APAO. 1968, 3.

141. Boriskousky P. I. Problems of the Palaeolithic and of the Mesolithic of South East Asia, APAS. 1967, 1.

142. Boriskovsky P. I. Vietnam in primeval times. Published in 7 parts in Soviet Anthropologv and Archaeology. 1968–1971 vols. 7(2); 7(3); 8(1); 8(3); 8(4); 9(2); 9(3).

143. Boriskovsky P. I. New problems of the Palaeolithic and Mesolithic of the Indochinese peninsula, APAO. 1971, 6.

144. Boserup E. The conditions of agricultural growth. London, 1965.

145. Boulinier G. and G. Les Polynesiens et la navigation astronomique, JSO. 1972, 28.

146. Bowler J. M., Jones R., Allen H., Thorne A. G. Pleistocene human remains from Australia: a living site and human cremation from lake Mungo, western New South Wales, WA. 1971, 2.

147. Bowler J. M., Thorne A. G., Polach H. A. Pleistocene man in Australia: age and significance of the Mungo skeleton, Nature. 1972, 240.

148. Brace C. L. A non-racial approach towards the understanding of human diversity, in: [989].

149. Brace C. L., Nelson H., Korn N. Atlas of fossil man. New York, 1971.

150. Brandt J. H. Nan Matol: ancient Venice of Micronesia, Archaeology. 1962. 15.

151. Bronson B., Han M. A thermoluminescence series from Thailand, Antiquity. 1972, 46.

152. Brockfield H. C. Local study and comparative method, Annals of the Association of American Geographers. 1962, 52.

153. Brookfield H. C. Ecology of Highland settlement, AA. 1964, 66(4), part 2.

154. Brookfield H. C., Brown P. Struggle for land. Melbourne: Oxford, 1963.

155. Brookfield H. C. with Hart D. Melanesia: a geographical interpretation of an island world. London, 1971.

156. Brookfield H. C., White P. Revolution or evolution in the prehistory of New Guinea Highlands, Ethnology. 1968, 7.

157. Broth well D. R. Upper Pleistocene human skull from Niah caves, Sarawak, SMJ. 1960, 9.

158. Brown J. M. Maori and Polynesian: their origin, history and culture. London, 1907.

159. Brown J. M. The riddle of the Pacific. London, 1924.

160. Brown J. M. Peoples and problems of the Pacific. 2 volumes. London, 1927.

161. Brown P. Chimbu tribes: political organisation in the Eastern Highlands of New Guinea, SWJA. 1960, 16.

162. Brown P., Brookfield H. C. Chimbu settlement and residence, Pacific Viewpoint. 1967, 8.

163. Bryan E. H. Discussion, in: [468].

164. Buck, Sir Peter. The value of traditions of Polynesian research, JPS. 1926, 35.

165. Buck, Sir Peter. Ethnology of Tongareva, BPBMB. 1932, 92.

166. Buck, Sir Peter. Ethnology of Manihiki and Rakahanga, BPBMB. 1932, 99.

167. Buck, Sir Peter. Mangaian Society, BPBMB. 1934, 122.

168. Buck, Sir Peter. Vikings of the sunrise. New Zealand, 1938.

169. Buck, Sir Peter. Arts and crafts of the Cook Islands, BPBMB. 1944, 179.

170. Buck, Sir Peter. Arts and crafts of Hawaii, BPBMSP. 1957, 45.

171. Buck, Sir Peter. The coming of the Maori. Wellington, 1958.

172. Buist A. G. Archaeology in North Taranaki, New Zealand, NZAAM. 1964,3.

173. Bulmer R. N. H. Edible seeds and prehistoric stone mortars in the Highlands of East New Guinea, Man. 1964, 64.

174. Bulmer R. N. H. The role of ethnography in reconstructing the prehistory of Melanesia, in: [604].

175. Bulmer R. N. H. and S. Figurines and other stones of power among the Kyaka, JPS. 1962, 71.

176. Bulmer S. Prehistoric stone implements from the New Guinea Highlands, Oceania. 1963-4, 34.

177. Bulmer S. Radiocarbon dates from New Guinea, JPS. 1964, 73.

178. Bulmer S. Pig bones from two archaeological sites in the New Guinea Highlands, JPS. 1966, 75.

179. Bulmer S. Prehistoric settlement patterns and pottery in the Port Moresby area, JPNGS. 1971, 5(2).

180. Bulmer S. Notes of 1972 excavations at Wanlek. Working Papers. Department of Anthropology, University of Auckland. 1973, 29.

181. Bulmer S. Settlement and economy in prehistoric Papua New Guinea, JSO. 1975, 31.

182. Bulmer S. and R. N. H. The prehistory of the Australian New Guinea Highlands, AA. 1964, 66(4), part 2.

183. Bulmer S., Tomasetti W. A stone replica of a bronze socketed axe from the Eastern Highlands of Australian New Guinea, RPNGM. 1970, 1.

184. Bunker E. C. The Tien culture and some aspects of its relationship to the Dong-Son culture, in: [43], vol. 2.

185. Burk ill I. H. Habits of man and the history of cultivated plants in the Old World, Proceedings of the Linnean Society of London. 1953, 164, 1.

186. Burling R. Hill farms and padi fields. Prentice Hall, 1965.

187. Burrows E. G. Western Polynesia: a study of cultural differentiation. Ethnologiska Studier. 1938, 7.

188. Burrows E. G. Breed and border in Polynesia, AA. 1939, 41.

189. Butinov N. A., Knorozov Y. V. Preliminary report on the study of the written language of Easter Island, JPS. 1957, 66.

190. Callenfels P. V. van Stein. Les ateliers néolithique de Punung et Patjitan, in Hommage du Service Archéologique des Indes Néerlanaaises au Ier Congrès des Prehistoriens d’Extrême — Orient à Hanoi. 1932.

191. Callenfels P. V. van Stein. The Melanesoid Civilisations of East Asia, Bulletin of the Raffles Museum, Series. B. 1936, 1.

192. Callenfels P. V. van Stein. Mededeelinginen het Proto-Toaliaan, Tijdschrift voor Indische Taal- Land- en Volkenkunde. 1938, 68.

193. Callenfels P. V. van Stein Prehistoric sires on the Karama River, JEAS. 1951, 1.

194. Callenfels P. V. van Stein, Evans I. H. N. Report on cave excavations in Perak, JFMSM. 1928, 12.

195. Callenfels P. V. van Stein, Noone H. D. A rock-shelter excavation at Sungai Siput, Perak, in: [237].

196. Cambel H., Braid wood R. J. An early farming village in Turkey, Scientific American. 1970, 222.

197. Cambell B. G. Human evolution. Heinemann, 1967.

198. Capell A. The linguistic position of southeastern Papua. Sydney, 1943.

199. Capell A. Oceanic linguistics today, CA. 1962, 3.

200. Capell A. Comments, CA. 1964, 5.

201. Capell A. A survey of New Guinea Languages. Sydney, 1969.

202. Capell A. The Austronesian Languages of Australian New Guinea, in: [1201].

203. Capell A., Lester R. H. Local divisions and movements in Fiji, Oceania. 1942-2, 11–12.

204. Carbonnel J.-P., Biberson P. Industrie osseuse et présence humaine dans le gisement plèistocene inférieur du Phnom Loang (Cambodge), Academie des Sciences, Comptes Rendues Serie D. 1968, 267.

205. Carbonnel J.-P., Delibrias G. Premieres datations absolues de trois gise-ments néolithiques cambodgiens, Academie des Sciences, Comptes Rendues Serie D. 1968, 267.

206. Carbonnell V. M. Variations in the frequency of shovel-shaped incisors in different populations, in: Brothwell D. (ed.). Dental Anthropology. 1963.

207. Cartailhac E. Las bronzes préhistoriques et les recherches de M. Ludovic Jammes, L’Anthropologie. 1890, part 1, 6.

208. Carter G. F. Plant evidence for early contacts with America, SWJA. 1950, 6.

209. Casey D. A. Ethnological Notes, National Museum Melbourne, Memoir. 1936, 9.

210. Casey D. A. Some prehistoric artefacts from the Territory of New Guinea, National Museum Melbourne, Memoir. 1939, 11.

211. Cassels R. Human ecology in the prehistoric Waikato, JPS. 1972, 81.

212. Caualli-Sforza L. L. The genetics of human populations, Scientific American. 1974, 231.

213. Caualli-Sforza L. L., Barrai I., Edwards A. W. F. Analysis of human evolution under random genetic drift, Cold Spring Harbour Symposium on Quantitative Biology, 1964, 29.

214. Chagnon N. A., Neel J. V. et al. The influence of cultural factors on the demography and pattern of gene flow from the Makiritare to the Yano-mama Indians, AJPA. 1970, 32.

215. Champness L. T. et al. A study of the population near Aiome, New Guinea, Oceania. 1960, 30.

216. Chang K. C. New evidence on fossil man in China, Science. 1962, 136.

217. Chang K. C. Major problems in the culture history of Southeast Asia, BIEAS. 1962, 13.

218. Chang K. C. Prehistoric and early historic culture horizons and traditions in South China, CA. 1964, 5.

219. Chang K. C. Relative chronologies of China to the end of Chou, in: Eh-rich R. (ed.). Chronologies in Old World Archaeology. Chicago, 1965.

220. Chang K. C. Preliminary notes on excavations in Formosa 1964-5, AP. 1966, 9.

221. Chang K. C. The Yale expedition to Taiwan, Discovery, 1967, 2, part ii.

222. Chang K. C. The archaeology of ancient China, Revised edition. Yale, 1968.

223. Chang K. C. Fengpitou, Tapenkeng, and the prehistory of Taiwan. Yale University Publications in Anthropology. 1969, 73.

224. Chang K. C. Review atricle, on Changpinian: a newly discovered prece-ramic culture from the agglomerate caves on the east coast of Taiwan, by Wen-hsun Sung, AP. 1969, 12.

225. Chang K. C. The beginnings of agriculture in the Far East, Antiquity. 1970, 44.

226. Chang K. C. Neolitic cultures in the coastal areas of Southeast China, in: [43], vol. 2.

227. Chang K. C. Major aspects of Ch’u archaeology, in: [43], vol. 1.

228. Chang K. C. Radiocarbon dates from China: some initial interpretations, CA. 1973, 14.

229. Chang K. C. and collaborators. Man in the Choshui and Tatu river valleys in central Taiwan, AP. 1974, 17.

230. Chang K. C., Stuiver M. Recent advances in the prehistoric archaeology of Formosa, Proceedings of the National Academy of Science. 1966, 55.

231. Chapman D. R. On the unity and origin, of the Australasian tektites, Geochimica et Cosmochimica Acta. 1964, 28.

232. Chapman P. Japanese contributions to Micronesian archaeology and material culture, in: [1483].

233. Chappell J. Stone axe factories in New Guinea Highlands, PPS. 1966, 32.

234. Chappell J. Changing duration of glacial cycles from lower to upper Pleistocene, Nature. 1968, 219.

235. Chappell J. Aspects of.late Quaternary paleogeography of Australian — East Indonesian region. Paper given at Australian Institute of Aboriginal Studies Conference. Canberra, May 1974.

236. Chard C. Check-stamped pottery in northern and eastern Asia, Proceeding 9th Pacific Science Congress. Vol. 3, 1963.

237. Chasen F. N., Tweedie M. W. F. (eds.). Proceedings of the Third Congress of Prehistorians of the Far East. Singapore, 1940.

238. Chauvet S. L’île de Pâques et ses mystères. Paris, 1935.

239. Ch’en CKi-lu. The aboriginal art of Taiwan and its implication for the cultural history of the Pacific, in: [43], vol. 2.

240. Chêng Tê K’un. Archaeological studies in Szechwan. Cambridge, 1957.

241. Chêng Tê K’un. Archaeology in China: Prehistoric China. Cambridge, 1959.

241a. Chêng Tê K’un. New light on prehistoric China. Cambridge, 1966.

242. Chevalier L. Nouveaux pétroglyphes du Nord Calédonien, EM. 1958-9, 12–13.

243. Chevalier L. Nouveaux pétroglyphes du Sud Calédonien, EM. 1963-5, 18–20.

244. Chevalier L. Les élements de prehension de la poterie calédonienne, EM. 1966-70, 21-5.

245. Child R. Coconuts. London, 1964.

246. Childe V. G. The dawn of European civilisation. 6th edition. London, 1957.

247. Chowning A. Proto-Melanesian plant names, in: [50].

248. Chowning A. The real Melanesia: an appraisal of Parsonson’s theories, Mankind. 1968, 6, 12.

249. Chowning A. An introduction to the peoples and cultures of Melanesia, Addison — Wesley Module in Anthropology. 1973, 38.

250. Chowning A., Goodale J. C. A flint industry from southwest New Britain, Territory of New Guinea, AP. 1966, 9.

251. Chretien C. D. Word distribution in southeastern Papua, Language. 1956, 32.

252. Christensen O. A. Hunters and horticulturists: a preliminary report of the 1972-4 excavations in the Manim Valley, Papua New Guinea, Mankind. 1975, 10(1).

253. Christensen O. A. A tanged blade from the New Guinea Highlands, Mankind. 1975, 10(1).

254. Christian F. W. On the outlying islands, TNZI. 1897, 30.

255. Christian F. W. The Caroline Islands. London, 1899.

256. Churchill W. The Polynesian wanderings. Washington, 1911.

256a. Churchill W. Easter Island: the Rapanui speech and the peopling of southeast Polynesia. Washington, 1912.

257. Claessen H. A survey of the history of Tonga: some new views, Bijdragen tot de Taal- Land- en Volkenkunde. 1968, 124.

258. Clarke D. L. Analytical archaeology. London, 1968.

259. Clarke W. C. Extensive to intensive shifting cultivation: a succession from New Guinea, Ethnology. 1966, 5.

260. Clarke W. C. Place and people. Canberra, 1971.

261. Clutton Brock J. Niah’s Neolithic dog, SMJ. 1959, 9.

262. Codrington R. H. The Melanesians. Oxford, 1891.

263. Coedes G. The making of South East Asia. London, 1967.

264. Coedes G. The Indianised states of Southeast Asia. Canberra, 1968.

265. Colani M. L’âge de la pierre dans la province de Hoa-Binh (Tonkin), MSGI. 1927, 14, fascile 1.

266. Colani M. Notice sur le préhistoire du Tonkin: station de Cho-Ganh, atelier, BSGI. 1928, 17, fascile 23–37.

267. Colani M. Quelques stations hoabinhiennes: note préliminaire, BEFEO. 1929, 29.

268. Colani M. Recherches sur le préhistorique indochinoises, BEFEO. 1930, 30.

269. Colani M. Mégalithes du Haut-Laos, 2 volumes. Publications de lécole française d’Extrême-Orient. 1935, 25, 26.

270. Colani M. Emploi de la pierre en des temps récules: Annam — Indonesie — Assam. Publication des Amis du Vieux Hué. Hanoi, 1940.

271. Cole F. C. The peoples of Malaysia. New York, 1945.

272. Colenso W. An account of some enormous fossil bones, of an unknown species of the class Aves, lately discovered in New Zealand, Tasmanian Journal of Natural Science, Agriculture, Statistics, 1846, 2.

273. Colenso W. On the Maori races of New Zealand, TNZI. 1868, 1.

274. Colenso W. On the vegetable foods of the ancient New Zealanders before Cook’s visit, TNZI. 1880, 13.

275. Collings H. D. Neolithic pottery from Sungai Siput, Perak, in: [237].

276. Condominas G. Le lithophone préhistorique de Ndut Lieng Krak, BEFEO. 1952, 45.

277. Conklin H. C. An ethnoecological approach to shifting cultivation, Transactions of the New York Academy of Sciences, 2nd Series. 1954, vol. 17.

278. Conklin H. C. The study of shifting cultivation, CA. 1961, 1.

279. Coon C. S. The origin of races. London, 1962.

280. Coon C. S. The living races of man. London, 1966.

281. Coon C. S., Andrews J. M. Studies in the anthropology of Oceania and Asia, Papers of the Peabody Museum of American Archaeology and Ethnology. 1943, vol. 20.

282. Cordy R. H. The Tahitian migration to Hawaii ca. 1100–1300 A. D. — an argument against its occurrence, NZAAN. 1974, 17.

283. Cordy R. H. Cultural adaptation and evolution in Hawaii: a suggested new sequence, JPS. 1974, 83.

284. Cordy R. H. Complex rank cultural systems in the Hawaiian Islands: suggested explanations for their origin, APAO. 1974, 9.

285. Corney B. G. The voyage of Captain Don Felipe Gonzalez to Easter Is

land 1770-1. Hakluyt Society Series 2. 1908, vol. 13.

286. Corney B. G. (ed.). The quest and occupation of Tahiti by emissaries of Spain during the years 1772—6. 3 volumes. 1913-19.

287. Coursey D. G. The civilisations of the yam, APAO. 1972, 7.

288. Coutts P. J. F. The Maori of Dusky Sound: a review of the historical sources, JPS. 1969, 78.

289. Coutts P. J. F. Greenstone: the prehistoric exploitation of bowenite from Anita Bay, Milford Sound, JPS. 1971, 80.

290. Coutts P. J. F. Growth characteristics of the bivalve Chione stutchburyi, New Zealand Journal of Marine and Freshwater Research. 1974, 8.

291. Coutts P. J. F., Higham C. F. W. The seasonal factor in prehistoric New Zealand, WA. 1971, 2.

292. Coutts P. J. F., Jurisich M. An archaeological survey of Ruapuke Island, OUMPA. 1972, 5.

293. Cowan H. K. J. On Melanesian and the origin of Austronesian, CA. 1965, 6.

294. Cowgill G. L. On causes and consequences of ancient and modern population changes, AA. 1975, 77.

295. Cox J. H. 1967 The lei niho palaoa, in: [716].

296. Cox J. H. Hawaiian petroglyphs, BPBMSP. 1970, 60.

297. Cox J. H., Davenport W. Hawaiian sculpture. Honolulu, 1974.

298 Cram L. Prehistoric fauna and economy in the Solomon Islands, in: Cas-tell R. W. and G. I. Quimby (eds.). Maritime adaptations of the Pacific. The Hague, 1975.

299 Cranstone B. A. L. Melanesia: a short ethnography. London, 1961.

300. Crocomber R. G. and M. (eds.). The works of Ta’unga. Canberra, 1968.

301. Cumberland K. B. Aotearoa Maori: New Zealand about 1780, Geographical Review. 1949, 39.

302. Cumberland K. B. Man in nature in New Zealand, New Zealand Geographer. 1961, 17.

303. Cumberland K. B. ’Climatic change’ or cultural inference? in: McCas-kill M. (ed.). Land and Livelihood, Christchurch. 1962.

304. Cumberland K. B. Moas and men: New Zealand about A. D. 1250, Geographical Review. 1962, 52.

305. Curtain C. C. On genetic markers in Oceania, CA. 1976, 17.

306. Curtain C. C. et al. Thalassemia and abnormal hemoglobins in Melanesia, AJPA. 1962, 20.

307. Curtain C. C. et al. The ethnological significance of the gammaglobulin (Gm) factors in Melanisia. AJPA. 1971, 34.

308. Dahl O. C. Malagache et Maanyan. Oslo, 1951.

309. Dahl O. C. Proto-Austronesian. Scandinavian Institute of Asian Studies Mdnograph. 1973, 15.

310. Dahlgren E. W. Were the Hawaiian Islands visited by the Spaniards before… 1778? Stockholm, 1916.

311. Damm H. Methoden der Feldbewässerung in Ozeanien, Südseestudien. Basel, 1951.

312. Dani A. H. Prehistory and protohistory of eastern India. Calcutta, 1960.

313. Darlington P. J. Zoogeography: the geographical distribution of animals. New York, 1957.

314. Davenport W. Red feather money, Scientific American. 1962, 206.

315. Davenport W. Social structure of Santa Cruz Island, in: Goodenough W. H. (ed.). Explorations in cultural anthropology. McGraw-Hill, 1964.

316. Davenport W. Preliminary excavations on Santa Ana Island, eastern Solomon Islands, APAO. 1972, 7.

317. Davidson J. M. Preliminary archaeological investigations on Ponape and other eastern Caroline islands, Micronesia, 1967, 3.

318. Davidson J. M. An archaeological assemblage of simple fishhooks from Nukuoro Atoll. JPS. 1967, 76.

319. Davidson J. M. Midden analysis and the economic approach in New Zealand archaeology, RAIM, 1967, 6.

320. Davidson J. M. Nukuoro: archaeology on a Polynesian Outlier in Micronesia, in: [1483].

321. Davidson J. M. Settlement patterns in Samoa before 1840, JPS. 1969, 78.

322. Davidson J. M. Archaeological excavations in two burial mounds at ’Atele, Tongatapu, RAIM. 1969, 6.

323. Davidson J. M. Salvage excavations at Hamlin’s Hill, N 42/137, Auckland, New Zealand, RATM. 1970, 7.

324. Davidson J. M. Excavation of an ’undefended site’, N 38/37, on Motutapu Island, New Zealand, RAIM. 1970, 7.

325. Davidson J. M. Polynesian Outliers and the problem of culture replacement in small populations, in: [603].

326. Davidson J. M. Preliminary report on an archaeological survey of the Vava’u Group. Tonga, in Cook Bicentenary Expedition in the Southwest Pacific. Royal Society of New Zealand Bulletin. 1971, 8.

327. Davidson J. B. Archaeology on Nukuoro Atoll, BAIM. 1971, 9.

328. Davidson J. M. Archaeological investigations on Motutapu Island, New Zealand, RAIM. 1972, 9.

329. Davidson J. M. A radiocarbon date from Skipper’s Ridge (N 40/7), NZAAN. 1974, 17.

330. Davidson J. M. Radiocarbon date for Rahopara pa (N 38/20) at Castor Bay, Auckland, NZAAN. 1974, 17.

331. Davidson J. M. Cultural replacements on small islands: new evidence from Polynesian Outliers, Mankind. 1974, 9.

332. Davidson J. M. The excavation of Skipper’s Ridge (N 40/7), Opito, Coromandel Peninsula, in 1959 and I960, RAIM. 1975, 12.

333. Davis S. G., T re gear M. Man Kok Tsui, archaeological site 30, Lantau Island, Hong Kong, AP. 1960, 4.

334. Day M. H. Guide to fossil man. London, 1965.

335. Day M. H., Molleson T. I. The Trinil femora, in: Day M. H. (ed.). Human evolution. London, 1973.

336. Deacon A. B. Malekula. London, 1934.

337. De Bruyn J. V. New archaeological finds at Lake Sentani, Nieuw Guinea Studien. 1959, 3.

338. De Bruyn J. V. New bronze finds at Kwadaware, Lake Sentani, Nieuw Guinea Studien. 1962, 6.

339. Dening G. M. East Polynesian prehistory. Unpublished M. A. thesis, Melbourne University. 1960.

340. Dening G. M. The geographical knowledge of the Polynesians and the nature of inter-island contact, in: [545].

341. Dening G. M. The Marquesan journal of Edward Robarts, 1797–1824. Canberra, 1974.

342. Dentan R. K. The Semai. New York, 1968.

343. Dewall M. von. The bronze culture of Tien in southwest China, Antiquity. 1967, 41.

344. Dewall M. Decorative concepts and stylistic principles in the bronze art of Tien, in: [43], vol. 2.

345. Dickinson W. R. Temper sands in Lapita style potsherds in Malo, JPS. 1971, 80.

346. Dickinson W. R., Shutler R. Temper sands in prehistoric pottery of the Pacific Islands, APAO. 1971, 6.

347. Dickinson W. R., Shutler R. Probable Fijian origin of quartzose temper sands in prehistoric pottery from Tonga and the Marquesas Islands, Science. 1974, 185.

348. Diffloth G. Austro-Asiatic languages, Encyclopaedia Britannica, 15th edition, Macropaedia. 1974, 2.

349. Dikshit M. G. Etched beads in India. University of Poona Press. 1949.

350. Dikshit M. G. The beads from Ahichchhatra, U. P., Ancient India. 1952, 8.

351. Dixon R. B. A new theory of Polynesian Origins, Proceedings of the American Philosophical Society. 1920, 59.

352. Dixon R. B. The problem of the sweet potato in Polynesia, AA. 1932, 34.

353. Dixon R. B. Contacts with South America across the southern Pacific, in: [775].

354. Dixon R. B. The long voyages of the Polynesians, Proceedings of the American Philosophical Society. 1934, 74.

355. Dobby E. II. G. Southeast Asia. London, 1961.

356. Dobzhansky T. Biological evolution in island population, in: [468].

357. Dodd E. Polynesian seafaring. Lymington, 1972.

358. Doran E. Outrigger ages, JPS. 1974, 83.

359. Douglas G. Check list of Pacific Oceanic islands, Micronesica. 1969, 5.

360. Dowell M. F., Booth P. B., Walsh R. J. Blood groups and hemoglobin values amongst the Ewa Ge and Orokaiva peoples oi the Northern District of Papua, APAO. 1967, 2.

361. Downes T. W. New light on the period of the extinction of the coa (according to Maori record), TNZI. 1915, 48.

362. Downes T. W. Maruiwi, Maori and Moriori, JPS. 1933, 42.

363. Duff R. The evolution of native New Zealand culture: moa-hunlers, Morioris and Maoris, Mankind. 1947, 3.

364. Duff R. The moa-hunter period of Maori culture. 2nd edition. Wellington, 1956.

365. Duff R. Neolithic adzes of eastern Polynesia, in: [487].

366. Duff R. Excavations of house pits at Pari-Whakatau pa, Claverly, RCM. 1961, 7.

367. Duff R. The Waiara swamp search, RCM. 1961, 7.

368. Duff R. Aspects of the cultural succession in Canterbury — Marlborough, with wider reference to the New Zealand area, TRSNZ (general). 1963, 1.

369. Duff R. Archaeology of the Cook Islands, in: [1483].

370. Duff R. Stone adzes from Raoul, Kermadec Islands, JPS. 1968, 77.

371. Duff R. A historical survey of archaelogy in New Zealand, APAS. 1968, 2.

372. Duff R. Stone adzes of Southeast Asia, CMB. 1970, 3.

373. Dunn F. C. Excavations at Gha Kechil, Pahang, JMBRAS. 1964, 37.

374. Dunn F. C. Radiocarbon dating of the Malayan Neolithic, PPS. 1966, 32.

375. Dunn F. C. Cultural evolution in the late Pleistocene and Holocene of Southeast Asia. AA. 1970, 72.

376. Dutta P. C. The kitchen middens of the Andaman archipelago, in: Sen D. and A. K. Chosh (eds). Studies in Prehistory. Calcutta, 1966.

377. Dutton T. E. The peopling of central Papua. Pacific Linguistics, Series B. Monograph 9. 1969.

378. Duy N., Quyen N. Q. Early Neolithic skulls in Quynh-Van, Nghe-An, North Vietnam, Vertebrata Palasiatica. 1966, 10.

379. Dyen I. Review of [308], Language. 1953, 29.

380. Dyen I. Language distribution and migration theory, Language. 1956, 32.

381. Dyen I. The lexicoslatistical classification of the Malayo-Polynesian languages, Language. 1962, 38.

382. Dyen I. A lexicostatistical classification of the Austronesian languages, International Journal of American Linguistics, Memoir. 1965, 19.

383. Dyen I. Formosan evidence for some new Proto-Austronesian phonemes, Lingua. 1965, 14.

384. Dyen I. The Austronesian languages and Proto-Austronesian, in: [1201].

385. Dyen I. The Austronesian languages of Formosa, in: [1201].

386. Eberhard W. The local cultures of south and east China. Leiden, 1968.

387. Eggan F. Some aspects of bilateral social systems in the northern Philippines, in: [1489].

388. Egloff B. The rock carvings and stone groups of Goodenough Bay, Papua, APAO. 1970, 5.

389. Egloff B. Collingwood Bay and the Trobriand Islands in recent prehistory. Unpublished Ph. D. thesis, Australian National University. 1971.

390. Egloff B. Archaeological research in the Collingwood Bay area of Papua, AP. 1971, 14.

391. Egloff B. The sepulchral pottery of Nuamata Island, Papua, APAO. 1972,7.

392. Egloff B. Archaeological investigations in the coastal Madang area aud on Eloaue Island of the St. Matthias Group, RPNGM. 1975, 5.

393. Einzig P. Primitive money. 2nd edition. Oxford, 1966.

394. Elbert S. H. Internal relationships of Polynesian languages and dialects, SWJA. 1953, 9.

395. Elbert S. H. A linguistic assessment of the historical validity of some of the Rennellese oral traditions, in: [716].

396. Ellen R. F., Glover I. C. Pottery manufacture and trade in the central Moluccas, Indonesia, Man (new series). 1974, 9.

397. Ellis W. Polynesian researches: Polynesia, 1831. Edition reissued by Charles E. Tuttle. 1969.

398. Ellis W. Polynesian researches: Hawaii, 1842. Edition reissued by Charles E. Tuttle. 1969.

399. Elmberg J. E. Further notes on the northern Mejbrats (Vogelkop, western New Guinea), Ethnos. 1959, 24.

400. Ember M. The non-unilineal descent groups of Samoa, AA. 1959, 61.

401. Ember M. Political authority and the structure of kinship in aboriginal Samoa, AA. 1962, 64.

402. Ember M. Samoan kinship and political structure: an archaeological

test, AA. 1966, 68.

403. Emery K. O., Niino H., Sullivan B. Post-Pleistocene levels of the East China Sea, in: [1393].

404. Emory K. P. The island of Lanai, BPBMB. 1924, 12.

405. Emory K. P. Archaeology of Nihoa and Necker Islands, BPBMB. 1928 53.

406. Emory K. P. Stone implements of Pitcairn Island, JPS. 1928, 37.

407. Emory K. P. Stone remains in the Society Islands, BPBMB. 1933, 16.

408. Emory K. P. Tuamotuan stone structures, BPBMB. 1934, 118.

409. Emory K. P. Archaelogy of the Pacific Equatorial Islands, BPBMB, 1934, 123.

410. Emory K. P. Archaeology of Mangareva and neighbouring atolls, BPBMB. 1939, 163.

411. Emory K. P. Additional notes on the archaeology of Fanning Island, BPBMOP. 1939, 15, no. 17.

412. Emory K. P. Oceanian influence on American Indian culture: Nordenski-old’s view, JPS. 1942, 51.

413. Emory K. P. Polynesian stone remains, in: [281].

414. Emory K. P. Tuamotuan roligious structures and ceremonies, BPBMB. 1947, 191.

415. Emory K. P. Origin of the Hawaiians, JPS. 1959, 68.

416. Emory K. P. East Polynesian relationships, JPS. 1963, 72.

417. Emory K. P. Review of [709], AA. 1963, 28.

418. Emory K. P. East Polynesian relationships as revealed through adzes, in: [1483].

419. Emory K. P. A re-examination of East Polynesian marae: many marae later, in: [603].

420. Emory K. P. Easter Island’s position in the prehistory of Polynesia, JPS. 1972, 81.

421. Emory K. P., Bonk W. J., Sinoto Y. H. Hawaiian archaeology: fishhooks. BPBMSP. 1968, 47.

422. Emory K. P., Sinoto Y. H. Radiocarbon dates significant for Pacific archaeology. Pacific Science Association Information Bulletin. 1959, 11, no. 3, supplement.

423. Emory K. P., Sinoto Y. H. Early eastern Polynesian burials at Maupiti, JPS. 1964, 73.

424. Emory K. P., Sinoto Y. H. Age of the sites in the South Point area, Ka’u, Hawaii, PAR. 1969, 8.

425. Englert S. Island at the centre of the world. London, 1970.

426. Epstein T. S. Capitalism, primitive and modern: some aspects of Tolai economic growth. Manchester, 1968.

427. Erdbrink D. P. Mesolithic remains of the Sampung stage in Java: some remarks and additions, SWJA. 1954, 10.

428. Esterik P. van. A preliminary analysis of Ban Chiang painted pottery, northeast Thailand, AP. 1973, 16.

429. Etheridge R. Additions to the ethnological collections, chiefly from the New Hebrides, RAM. 1916-7, 11.

430. Evangelista F. H. O. Beyer’s Philippine Neolithic in context of postwar studies in local archaeology, in: [1489].

431. Evangelista F. Type-sites from the Philippine Islands and their significance, in: [604].

432. Evans C. The dating of Easter Island archaeological obsidians, in: [710].

433. Evans I. H. N. On slab built graves in Perak, JFMSM. 1928, 12.

434. Evans P. Towards a Pleistocene time scale. Geological Society of London Special Publication. 1971, 5, supplement, part 2.

435. Fairservis W. A. The roots of ancient India. New York, 1971.

436. Falla R. A. The moa, New Zealand’s Nature Heritage. 1974, 1, part 3.

437. Ferdon E. N. The ceremonial site of Orongo, in: [709].

438. Ferdon E. N. Polynesian origins, Science. 1963, 141.

439. Ferdon E. N. Surface architecture of the site of Paeke, Nukuhiva, in: [710].

440. Ferrell R. Taiwan aboriginal groups: problems in cultural and linguistic classification. Monograph 17 of the Institute of Ethnology, Academia Sinica. Taipei, 1969.

441. Figueroa G., Sanchez E. Adzes from certain islands of eastern Polynesia, in: [710].

442. Finn D. J. Archaeological finds on Lamma Island. Ricci Publications, University of Hong Kong. 1958.

443. Finney B. Recent finds from Washington and Fanning Islands, JPS. 1958, 67.

444. Finney B. New perspectives on Polynesian voyaging, in: [716].

445. Finot L. Ludovic Jammes, prehistorien, BEFEO. 1928, 28.

446. Firth R. Wharepuni: a few remaining Maori dwellings of the old style, Man. 1926, 26.

447. Firth R. A note on descent groups in Polynesia, Man. 1957, 57.

448. Firth R. Economics of the New Zealand Maori. Wellington, 1959.

449. Firth R. Succession to chieftainship in Tikopia, Oceania. 1960, 30.

450. Firth R. Bilateral descent groups: an operational viewpoint, in: Schapera I. (ed.). Studies in kinship and marriage, Royal Anthropological Institute Occasional Paper. 1963, 16.

451. Fischer J. L. Abandonment of Nan Matol (Ponape), Micronesica. 1964, 1.

452. Fison L. The nanga, or secret stone enclosure of Wainimala, Fiji, JAL 1885, 14.

453. Fitzgerald C. P. The southern expansion of the Chinese people. Canberra, 1972.

454. Flatz G. Hemoglobin E in southeast Asia, in: Felicitation volumes of Southeast Asian Studies. Bangkok, 1965.

455. Fleischer R. L., Price P. B. Fission track evidence for the simultaneous origin of tektites and other natural glasses, Geochimica et Cosmochimica Acta. 1964, 28.

456. Fleming M. Observations on the megalithic problem in eastern Asia, BIEAS. 1963, 15.

457. Flint R. F. Glacial and Quaternary geology. New York, 1971.

458. Fontaine H. Renseignements nouveaux sur la ceramique du champ de jarres funeraires de Dau-Giay, BSEI. 1971, 46.

459. Fontaine H. Enquête sur le néolithique du bassin inférieur du Dong-Xai, Archives géologiques du Viêt-Nam. 1971, 14.

460. Fontaine H. Nouveau champ de jarres dans le province de Long-Khanh, BSEI. 1972, 47.

461. Fontaine H. Deuxieme note sur le ’néolithique’ du bassin inférieur du Dong-Nai, Archives géologiques du Viêt-Nam. 1972, 15.

462. Fontaine H., Delibrias G. Ancient marine levels of the Quaternary in Vietnam, JHKAS. 1973, 4.

463. Force R. W. Palauan money, JPS. 1959, 68.

464. Forge A. Normative factors in the settlement size of Neolithic cultivators (New Guinea), in: Ucko P. J., R. Tringham and G. W. Dimbleby (eds.). Man, settlement and urbanism. London, 1972.

465. Forge A. Style and meaning in Sepik art, in: Forge A. (ed.). Primitive art and society. Oxford, 1973.

466. Fornander A. An account of the Polynesian race. 2 volumes. London, 1878-80.

467. Forster G. A voyage round the world… during the years 1772, 3, 4 and 5. 2 volumes. London, 1777.

468. Fosberg F. R. (ed.). Man’s place in the island ecosystem. Honolulu, 1963.

469. Fox A. Prehistoric Maori storage pits: problems in interpretation, JPS. 1974, 83.

470. Fox A. Tirimoana pa. Te Awanga, Hawkes Bay: interim report, NZAAN, 1975, 17.

471. Fox A. Prehistoric Maori fortifications. Auckland, 1976.

472. Fox C. E. Further notes on the heo of the Solomon Islands, JPS, 1919, 28.

473. Fox C. E. The threshold of the Pacific. London, 1924.

474. Fox R. Excavations in the Tabon Caves and some problems in Philippine chronology, in: [1489].

475. Fox R. The Tabon Caves. Manila: National Museum Monograph 1. 1970.

476. Fox R., Evangelista A. The Bato Caves, Sorgoson Province, Philippines, JEAS. 1957, 6.

477. Fox R., Evangelista A. The cave archaeology of Cagraray Island, Albay Province, Philippines, JEAS. 1957, 6.

478. Fox R., Flory E. H. The Filipino people (map). Manila, 1974.

479. Frake C. 0. Malayo-Polynesian land tenure, A A. 1956, 58.

480. Fraser D. Primitive art. New York, 1962.

481. Fraser D. Early Chinese artistic influence in Melanesia? in: [43], 3.

482. Fraser D. (ed.). Early Chinese art and the Pacific Basin. New York 1967.

483. Fraser J. The Malayo-Polynesian theory, JPS. 1895, 4.

484. Freeman J. D. Iban agriculture. London. Her Majesty’s Stationery Offices Colonial Research Studies. 1955, 18.

485. Freeman J. D. Review of [1162], Man. 1961, 61.

486. Freeman J. D. Some observations on kinship and political authority in Samoa, AA. 1964, 66.

487. Freeman J. D., Geddes W. R. (eds.). Anthropology in the South Seas. New Plymouth, 1959.

488. Friedlaender J. L. Anthropological significance of gamma globulin (Gm and Inv) antigens in Bougainville Island, Melanesia, Nature. 1970, 228.

489. Friedlaender J. L. Isolation by distance in Bougainville, Proceedings of the National Academy of Science. 1971, 68.

490. Friedlaender J. L. The population structure of south-central Bougainville, AJPA. 1971, 35.

491. Friedlaender J. S. et al. Biological divergences in south-central Bougainville, American Journal of Human Genetics. 1971, 23.

492. Frimigacci D. Fouilles archaélogiques à Vatclia (près de Vao), lie des Pins, EM. 1966-70, 21–25.

493. Frimigacci D. La Poterie imprimée au battoir en Nouvelle Calédonie: ses rapports avec le Lapita. Paper presented at IXe Congrès U. I. S. P. P., Nice, September 1976.

494. Fromaget J. Les récentes découvertes anthropologiqnes dans les formations préhistoriques de la Chaine Annamitique, in: [237].

495. Fromaget J. La stratigraphie des dépôts préhistoriques de Tam Hang, in: [237].

496. Frost E. L. Archaeological excavations of fortified sites on Taveuni, Fiji, APAS. 1974, 6.

497. Gabel N. A racial study of the Fijians. University of California: Anthropological Records. 1955, 20.

498. Gaidusek D. C. Factors governing the genetics of primitive human populations, Cold Spring Harbour Symposium on Quantitative Biology. 1964, 29.

499. Gajdusek D. C. Psychological characteristics of stone age man, Engineering and Science. 1970, 33.

500. Gallus A. Expanding horizons in Australian prehistory, Melbourne: Twentieth Century. 1970, 24.

501. Garanger J. Recherches archéologiques dans le district de Tautira, JSO. 1964, 20.

502. Garanger J. Archaeology and the Society Islands, in: [716].

503. Garanger J. Incised and applied-relief pottery, its chronology and development in southeastern Melanesia, and extra areal comparisons, in: [604].

504. Garanger J. Archéologie des Nouvelles Hébrides. Paris: Office de la Recherche Scientifique et Technique Outre-Mer. 1972.

505. Garanger J., Lavondes A. Recherches archéologique à Rangiroa, archipel des Tuamotus, JSO. 1966, 22.

506. Gam S. M. Human races. Springfield, Illinois, 1961.

507. Garvan J. W. Negritos of the Philippines. WBKL. 1963, 14.

508. Gates R. R. The Melanesian dwarf tribe of Aiome, New Guinea, Acta Ge-neticae Medicae Gemellologiae. 1961, 10.

509. Gathercole P. Preliminary report on archaeological fieldwork on Pitcairn Islands, January — March 1964. Unpublished manuscript.

510. Geertz C. Agricultural involution. Berkeley, 1963.

511. Geertz H. Indonesian cultures aud communities, in: McVey R. (ed.). Indonesia, Yale University Press. 1963.

512. Gérard B. Moorea, Afareaitu situ 1, Bull, de la Société des Etudes OcSociétéanionnes. 1975, 16(5).

513. Gerbrands A. A. Wow-Ipits. The Hague, 19G7.

514. Ghosh A. K. Ordering of lower Palaeolithic traditions on South and South-east Asia, APAO. 1971, 6.

515. Gifford E. W. Tongan society, BPBMB. 1929, 61.

516. Gifford E. W. Archaeological excavations in Fiji, University of California: Anthropological Records. 1951, 13, part 3.

517. Gifford E. W. Tribes of Viti Levu and their origin places, University of California: Anthropological Records. 1952, 13, part 5.

518. Gifford E. W. and D. S. Archaeological excavations in Yap, University of California: Anthropological Records. 1959, 18, part 2.

519. Gifford E. W., Shulter R. Archaeological excavations in New Caledonia, University of California: Anthropological Records. 1956, 18, part 1.

520. Giles E., Ogan E., Steinberg A. G. Gamma-globulin factors (Gm and Inv) in New Guinea; anthropological significance, Science. 1965, 150.

521. Giles E., Walsh R. J., Bradley M. Microevolution in New Guinea and the role of genetic drift, Annals of the New York Academy of Science. 1966, 134.

522. Giles E., Wyber S., Walsh R. J. Microevolution in New Guinea — additional evidence for genetic drift, APAO. 1970, 5.

523. Gill W. W. Life in southern isles. London, 1876.

524. Gilson R. P. Samoa from 1830 to 1900. Melbourne, 1970.

525. Giteau M. Aperçu sur le civilisation du Fou-Nan, France — Asie. 1958, 15.

526. Gladwin T. East is a big bird: navigation and logic on Puluwat atoll. Harvard, 1970.

527. Glover I. Radiocarbon dates from Portuguese Timor, APAO. 1969, 4.

528. Glover I. Prehistoric research in Timor, in: [1009a].

529. Glover I. Excavations in Timor. 2 volumes. Unpublished Ph. D. thesis, Australian National University. 1972.

530. Glover I. Alfred Buhler’s excavations in Timor— a reevaluation, Art and Archaeology Research Papers 2. London, 1972.

531. Glover I. Late stone age traditions in South-East Asia, in: Hammond N. D. (ed.). South Asian archaeology. London, 1973.

532. Glover I. Island Southeast Asia and the settlement of Australia, in: Strong D. E. (ed.). Archaeological theory and practice. London, 1973.

533. Glover I. Ulu Leang Cave, Maros: a preliminary sequence of post-Pleis-tocene cultural development in South Sulawesi, Archipel. 1975, 11.

534. Glover I. and E. A. Pleistocene flaked stone tools from Timor and Flores, Mankind. 1970, 7.

535. Goldman I. Ancient Polynesian society. Chicago, 1970.

536. Goloubew V. L’âge du bronze au Tonkin, BEFEO. 1929, 29.

537. Golson J. New Zealand archaeology 1957, JPS. 1957, 66.

538. Golson J. Field archaeology in New Zealand, JPS. 1957, 66.

539. Golson J. Culture change in prehistoric New Zealand, in: [487].

540. Golson J. Archéologie du Pacifique Sud, résultats et perspectives, JSO. 1959, 15.

541. Golson J. Rapport sur les foulles effectués a l’île des Pins (Nouvelle Calédonie) de Décembre 1959 à Février 1960, EM. 1959-62, 14–17.

542. Golson J. Archaeology, tradition and myth in New Zealand prehistory, JPS. 1960, 69.

543. Golson J. Investigations at Kauri Point, Katikati, NZAAN. 1961, 4.

544. Golson J. Report on New Zealand, western Polynesia, New Caledonia and Fiji, AP. 1961, 5.

545. Golson J. (ed.). Polynesian navigation. Wellington: Polynesian Society Mémoir 34. 1963.

546. Golson J. Thor Heyerdahl and the prehistory of Easter Island, Oceania. 1965, 36.

547. Golson J. Archaeological prospects for Melanesia, in: [1483].

548. Golson J. Lapita pottery in the south Pacific. Paper given at Wenner — Gren Symposium on Oceanic Culture History, Sigatoka, Fiji. August 1969.

549. Golson J. Archaeology in Western Samoa 1957, in: [599].

550. Golson J. Both sides of the Wallace Line: Australia, New Guinea and Asian prehistory, APAO. 1971, 6.

551. Golson J. Australian Aboriginal food plants: some ecological and culture-historical implications, in: [1009a].

552. Golson J. Lapita ware and its transformations, in: [604].

553. Golson J. Both sides of the Wallace Line: New Guinea, Australia, Island

Melanesia and Asian prehistory, in: [43], vol. 3.

554. Golson J. The Pacific islands ana their prehistoric inhabitants, in: Ward R. G. (ed.). Man in the Pacific Islands. Oxford, 1972.

555. Golson Lampert R. Wheeler J. M., Ambrose W. R. A note on carbon

dates for horticulture in the New Guinea Highlands, JPS. 1967, 76.

556. Goodenough W. A problem in Malayo-Polynesian social organisation, AA. 1955, 57.

557. Goodenough W. Migrations implied by relationships of New Britain dialects to central Pacific languages, JPS. 1961, 70.

558. Gorbey K. Climatic change in New Zealand archaeology, NZAAN. 1967, 10.

559. Gorbey K. Review of [603], NZAAN. 1971, 14.

560. Gorman С. R. Excavations at Spirit Cave, north Thailand: some interim interpretations, AP. 1970, 13.

561. Gorman C. F. The Hoabinhian and after: subsistence patterns in Southeast Asia during the late Pleistocene and early Recent periods, WA. 1971, 2.

562. Gorman C. F. Modèles a priori et préhistoire de la Thailande, Etudes Ru-rales. 1974, 53-6.

563. Gorman C., Charoenwongsa P. Ban Chiang: a mosaic of impressions from the first two years, Expedition. 1976, 18(4).

564. Gould R. A. The archaeologist as ethnographer: a case from the Western Desert of Australia, WA. 1971, 3.

565. Grace G. W. Subgrouping of Malayo-Polynesian: a report of tentative findings, AA. 1955, 57.

566. Grace G. W. The position of the Polynesian languages within the Austronesian (Malayo-Polynesian) language family. International Journal of American linguistics. Memoir. 1959, 16.

567. Grace G. W. Movements of the Malayo-Polynesians 1500 B. C.-500 A. D.: the linguistic evidence, CA. 1964, 5.

568. Grace G. W. Austronesian lexicostatistical classification: a review article, Oceanic Linguistics. 1966, 5.

569. Grace G. W. Effect of heterogeneity on the lexicostatistical test list: the case of Rotuman, in: [716].

570. Grace G. W. Classification of the languages of the Pacific, in: [1406].

571. Grace G. W. Languages of the New Hebrides and Solomon Islands, in: [1201].

572. Gray B. China or Dong-Son, Oriental Art. 1949-50, 2.

573. Gray don J. J. et al. Blood groups in Pygmies of the Wissellakes in Netherlands New Guinea, AJPA. 1958, 16.

574. Green R. C. Pitcairn Island fishhooks in stone, JPS. 1959, 68.

575. Green R. C. Moorean archaeology: a preliminary report, Man. 1961, 61.

576. Green R. C. A suggested revision of the Fijian sequence, JPS. 1963, 72.

577. Green R. C. An undefended settlement at Kauri Point, Tauranga district, Historical Review, Whakatane Historical Society. 1963, 11.

578. Green R. C. Sources, ages and exploration of New Zealand obsidian, NZAAN. 1964, 7.

579. Green R. C. Linguistic subgrouping within Polynesia: the implications for prehistoric settlement, JPS. 1966, 75.

580. Green R. C. Sources of New Zealand’s East Polynesian Culture: the evidence of a pearl-shell lure shank, APAO. 1967, 2.

581. Green R. C. The immediate origins of the Polynesians, in: [716].

582. Green R. C. West Polynesian prehistory, in: [1483].

583. Green R. C. (ed.). Makaha Valley historical project: interim report 1, PAR. 1969, 4.

584. Green R. C. A review of the prehistoric sequence in the Auckland Province. 2nd edition. Dunedin, 1970.

585. Green R. C. Settlement pattern archaeology in Polynesia, in: [603].

586. Green R. C. Investigations at Castor Bay Point pa, Takapuna, New Zealand, NZAAN. 1970, 13.

587. Green R. C. (ed.). Makaha Valley historical project: interim report 2, PAR. 1970, 10.

588. Green R. C. Evidence for the development of the early Polynesian adze kit, NZAAN. 1971, 14.

589. Green R. C. The chronology and the sites at South Point, Hawaii, APAO. 1971, 6.

590. Green R. C. Anuta’s position in the subgrouping of Polynesia’s languages, JPS. 1971, 80.

591. Green R. C. Revision of the Tongan sequence, JPS. 1972, 81.

592. Green R. C. Additional evidence for the age of settlements at Sarah’s Gully, Coromandel Peninsula, NZANN. 1972, 15.

593. Green R. C. Lapita pottery and the origins of Polynesian culture. Australian Natural History. June 1973.

594. Green R. C. Adaptation and change in Maori culture, in: Kuschel G. (ed.). Ecology and biogeography in New Zealand. The Hague, 1974.

595. Green R. C. Sites with Lapita pottery: importing and voyaging, Mankind. 1974, 9.

596. Green R. C. Pottery from the lagoon at Mulifanua, Upolu, in: [600].

597. Green R. C. New sites with Lapita pottery and their implications for an understanding of the settlement of the western Pacific. Paper presented at the IXe Congres U. I. S. P. P., Nice, September 1976.

598. Green R. C., Brooks R. R., Reeves R. D. Characterisation of New Zealand obsidians by emission spectroscopy, NZJS. 1967, 10.

599. Green R. C., Davidson J. M. (eds.). Archaeology in Western Samoa. Vol. 1, BAIM. 1969, 6.

600. Green R. C., Davidson J. M. (eds.). Archaeology in Western Samoa. Vol. 2, BAIM. 1974, 7.

601. Green R. C. and K. Religidus structures (marae) of the Windward Society Islands, New Zealand Journal of History. 1968, 2.

602. Green R. C., Green K., Rappaport R. A., Rappaport A., Davidson J. M. Archaeology on the island of Mo’orea, French Polynesia, APAMNH. 1967, 51, part 2.

603. Green R. C., Kelly M. (eds.). Studies in Oceanic culture history, Vol. 1, PAR. 1970, 11.

604. Green R. C., Kelly M. (eds.). Studies in Oceanic culture history. Vol. 2, PAR. 1971, 12.

605. Green R. C., Kelly M. (eds.). Studies in Oceanic culture history. Vol. 3, PAR. 1972 13.

606. Greenberg J. H. The Indo-Pacific hypothesis, in: [1201].

607. Gregg D. R. Holocene stratigraphy and moas at Pyramid Valley, North Canterbury, New Zealand, RCM. 1972, 9.

608. Gressitt J. L. (ed.). Pacific basin biogeography: a symposium. Honolulu, 1963.

609. Grey, Sir George. Maori mythology. New Zealand, 1965 (первое издание — 1855).

610. Griffin P. B., Riley T., Rosenduhl P., Tuggle H. D. Archaeology of Hala-wa and Lapakahi: windward valley and leeward slope, NZAAN. 1971, 14.

611. Griffin R. S. Thailand’s Ban Chiang: the birthplace of civilisation? Arts of Asia, November — December 1973.

612. Grigg D. B. The agricultural systems of the world. Cambridge, 1974.

613. Groube L. M. Settlement patterns in New Zealand prehistory. Unpublished M. A. thesis, University of Auckland. 1964.

614. Groube L. M. Archaeology in the Bay of Islands 1964-5. Dunedin, 1964.

615. Groube L. M. Models in prehistory: a consideration of the New Zealand evidence, APAO. 1967, 2.

616. Groube L. M. A note on the Hei Tiki, JPS. 1967, 76.

€17. Groube L. M. Research in New Zealand prehistory since 1956, in: [1483].

618. Groube L. M. From Archaic to Classic Maori, Auckland Student Geographer. 1969, 6.

619. Groube L. M. The origin and the development of earthwork fortification in the Pacific, in: [603J.

620. Groube L. M. Tonga, Lapita pottery, and Polynesian origins, JPS. 1971, 80.

621. Groube L. M. Review of [801], Journal of Pacific History. 1973, 8.

622. Groube L. M. Archaeological research on Aneityum, South Pacific Bulletin. 1975, 25(3).

623. Groube L. M., Chappell J. Measuring the differences between archaeological assemblages, in: Renfrew C. (ed.). The explanation of culture change. London, 1973.

624. Groves C. P. The origin of the mammalian fauna of Sulawesi (Celebes), Zeitschrift für Säugertierkunde. 1976, 41.

625. Groves M. Western Motu descent groups, Ethnology. 1963, 1.

626. Groves M. et al. Blood groups of the Motu and Koita peoples, Oceania. 1958, 28.

627. Guclschinsky S. The ABC’s of lexicostatistics (glottochronology), in: Hymes D. (ed.). Language in Culture and society. New York, 1964.

628. Guiart J. L’organisation sociale et coutoumière de la population autochto-ne de la Nouvelle Calédonie, in: [46].

629. Guiart J. Structure de la chefferie en Mélanésie du sud. Paris, 1963.

630. Haast, J. von. Moas and moa hunters, TNZI. 1871, 4.

631. Haast, J. von. Researches and excavations carried on, in, and near the Moa — bone Point Cave, Sumner Road, in the year 1872, TNZI. 1874, 7.

632. Haddon A. C., Hornell J. The canoes of Oceania. 3 volumes, BPBMSP. 1936-8, 27, 28, 29.

633. Haile N. S. Quaternary shorelines in West Malaysia and adjacent parts of the Sunda shelf, Quaternaria. 1971, 15.

634. Hale H. United States Exploring Expedition 1838-42: ethnography and philology. Philadelphia, 1846.

635. Hambruch P. Ponape: die Ruinen, in: Thilenius G. (ed.). Ergebnisse der Südsee — Expedition 1908–1910. Vol. II, B7-3. Ponape, 1936.

636. Hamel J. The Maoris and plants, New Zealand’s Nature Heritage. 1974, 1, part 7.

637. Hamilton A. The art workmanship of the Maori race in New Zealand. Wellington, 1896–1901.

638. Hamlin J. On the mythology of the New Zealanders, Tasmanian Journal of Natural Science, Agriculture, Statistics. 1842, 1.

639. Handy E. S. C. The native culture in the Marquesas, BPBMB. 1923, 9.

640. Handy E. S. C. Probable sources of Polynesian culture, Proceedings 3rd Pacific Science Congress. Vol. 2. 1928.

641. Handy E. S. C. The problem of Polynesian origins, BPBMOP. 1930, 9.

642. Handy E. S. C. History in the Society Islands, BPBMB. 1930, 79.

643. Hanson F. A. Rapan lifeways. Boston, 1970.

644. Harding T. G. Voyagers of the Vitiaz Straits. Seattle, 1967.

645. Harris D. R. The origins of agriculture in the tropics, American Scientist. 1972, 60.

646. Harris D. R. The prehistory of tropical agriculture: an ethnoecological model, in: Renfrew C. (ed.). The explanation of culture change. London, 1973.

647. Harris D. R. Settling down: an evolutionary model for the transformation of mobile bands into sedentary communities. Paper given at Evolution of Social Systems Seminar. London, May 1974.

648. Harrisson B. A classification of stone-age burials from Niali Great Cave, Sarawak, SMJ. 1967, 15.

649. Harrisson B. A Niah stone-age jar-burial C_14 dated, SMJ. 1968, 16.

650. Harrisson B. and T. Magala — a series of Neolithic and Metal Age burial grottos at Sekaloh, Niah, Sarawak, JMBRAS. 1968, 41, part 2.

651. Harrisson T. Savage civilisation. London, 1937.

652. Harrisson T. The Great Cave of Niah: a preliminary report, Man. 1957, 59.

653. Harrisson T. Niah: a history of prehistory, SMJ. 1958, 8.

654. Harrisson T. Megaliths of central and western Borneo, SMJ. 1958, 8.

655. Harrisson T. The peoples of Sarawak. Kuching, 1959.

656. Harrisson T. New archaeological and ethnological results from Niali Cave, Sarawak, Man. 1959, 59.

657. Harrisson T. Megaliths of central Borneo and western Malaya, compared, SMJ. 1961-2, 10.

658. Harrisson T. 100,000 years of stone age culture in Borneo, Journal of the Royal Society of Arts 1963, 112.

659. Harrisson T. Imun Ajo’: a bronze figure from interior Borneo, Artibus Asiae. 1964, 27.

660. Harrisson T. Inside Borneo, Geographical Journal. 1964, 130.

661. Harrisson T. Niah Caves, Sarawak, APAS. 1967, 1.

662. Harrisson T. The prehistory of Borneo, AP. 1970, 13.

663. Harrisson T. Prehistoric double spouted vessels excavated from Niah Caves, Borneo, JMBRAS. 1971, 44, part 2.

664. Harrisson T. Megalithic evidences in East Malaysia, JMBRAS. 1973, 46, part 1.

665. Harrisson T. Tampan: Malaysia’s Palaeolithic reconsidered, in: Bartstra G. J. and W. A. Casparie (eds.). Modern Quaternary research in southeast Asia. Rotterdam, 1975.

666. Harrisson T. The Upper Palaeolithic in Malaysia (Malaya and Borneo) and adjacent areas: gateways to the Pacific? Paper presented at IXе Con-gres U. I. S. P. P., Nice, September 1976.

667. Harrisson T. and B. The prehistory of Sabah. Kota Kanabalu, 1971.

668. Harrisson THooijer D. A., Lord Medway. An extinct giant pangolin and associated mammals from Niah Cave, Sarawak, Nature. 1961, 189.

669. Harrisson T., Lord Medway. A first classification of prehistoric bone and tooth artefacts, SMJ. 1962, 10.

670. Haudricourt A. G. Problems of Austronesian comparative philology, Lingua. 1965, 14.

671. Haudricourt A. G. Les arguments géographiques, écologiques et semantiques pour l’origine des Thai, in Readings in Asian topics, Scandinavian Institute of Asian Studies, Monograph 1. 1970.

672. Hau’ofa E. Mekeo chieftainship, JPS. 1971, 80.

673. Heanley C. I. M., Shellshear J. L. A contribution to the prehistory of Hong Kong and the New Territories, in Praehistorica Asiae Orientalis. Hanoi, 1932.

674. Hebert B. Contribution a l’étude archéologique de l’île d’Efaté et des îles avoisinantes, EM. 1963—5, 18–20.

675. Hedrick J. D. Lapita style pottery from Malo Island, JPS. 1971, 80.

676. Heekeren H. B. van. Rapport over de ontgraving van de Bola Batoe, nabij Badjo (Bone, Zuid — Celebes), Oudheidkundig Verslag. 1941-7 Bandung, 1949.

677. Heekeren II. R. Rapport over de ontgraving te Kamasi, Kalumpang (West Centraal Celebes), Oudheidkundig Verslag. 1949. Bandung, 1950.

678. Heekeren H. R. Rock paintings and other prehistoric discoveries near Maros (South West Celebes), Laporan Tahunian, 1950.

679. Heekeren H. R. Notes on a proto-historic urn-burial site at Anjar, Java, A. 1956, 51.

680. Heekeren H. R. The urn cemetery at Melolo, East Sumba (Indonesia), Berita Dinas Purbakala 3. Djakarta, 1956.

681. Heekeren H. R. The Tjabenge flake industry from South Celebes, AP. 1958, 2.

682. Heekeren H. R. The Bronze-Iron Age of Indonesia. The Hague, 1958.

683. Heekeren H. R. A Mesolithic industry from the Toge Caves, Flores, in: [766].

684. Heekeren H. R. The Stone Age of Indonesia. 2nd edition. The Hague, 1972.

685. Heekeren H. R. van, Knuth E. Archaeological excavations in Thailand, Volume 1: Sai Yok. Copenhagen, 1967.

686. Heger F. Alte Metalltrommeln aus Südost-Asien. Leipzig, 1902.

687. Heider K. Speculative functionalism: archaic elements in New Guinea Dani culture, A. 1967, 62.

688. Heider K. Archaeological assumptions and ethnographic facts, SWJA. 1967, 23.

689. Heider K. The Dong — Son and the Dani: a skeuomorth from the West Irian Highlands, Mankind. 1969, 7.

690. Hene Geldern R. von. Urheimat und friiheste Wanderungen der Austro-nesier, A. 1932, 27.

691. Heine Geldern R. von. L’art prébouddhique de la Chine et de l’Asie du sud-est et son infuence en Océanie, Revue des Arts Asiatiques. 1937, 11.

692. Heine Geldern R. von. Prehistoric research in the Netherlands Indiens, in: Honig P. and Verdoorn F. (eds). Science and Scientists in the Netherlands Indies. New York, 1945.

693. Heine Geldern R. von. Research in South-east Asia: Problems and suggestions, AA. 1946, 48.

694. Heine Geldern R. von. The drum named Makalamau, India Antiqua. Leiden, 1947.

695. Heine Geldern R. von. Some problems of migration in the Pacific. WBKL. 1952, 9.

696. Heine Geldern R. von. Correspondence, JPS. 1958, 67.

697. Heine Geldern R. von. Some tribal art styles of Southeast Asia: an experiment in art history, in: Fraser D. (ed.). The many faces of primitive art. Prentice Hall, 1966.

698. Heine Geldern R. A note on relations between the art styles of the Maori and of ancient China, WBKL. 1966, 15.

699. Henry T. Ancient Tahiti, BPBMB. 1928, 48.

700. Heyen G. H. Primitive navigation in the Pacific, in: [545].

701. Heyerdahl T. The Kon-Tiki expedition. London, 1950.

702. Heyerdahl T. American Indians in the Pacific. London, 1952.

703. Heyerdahl T. Aku-Aku. London, 1958.

704. Heyerdahl T. General discussion, in: [709].

705. Heyerdahl T. The concept of rongo-rongo among the historic population of Easter Island, in: [710].

706. Heyerdahl T. Discussions of Transoceanic contacts: isolationism, diffu-sionism, or a middle course? A. 1966, 61.

707. Heyerdahl T. The prehistoric culture of Easter Island, in: [1483].

708. Heyerdahl T. Sea routes to Polynesia. Edited by K. Jettmar. London, 1968.

709. Heyerdahl T., Ferdon E. N. (eds.). Reports of the Norwegian Archaeological Expedition to Easter Island and the East Pacific. Vol. 1: Archaeology of Easter Island. School of American Research and Museum of New-Mexi-co, Monograph 24, part 1. Santa Fe, New Mexico, 1961.

710. Heyerdahl T., Ferdon E. N. (eds.). Reports of the Norwegian Archaeological Expedition to Easter Island and the East Pacific. Vol. 2: Miscellaneus papers, School of American Research and Kon-Tiki Museum, Monograph 24, part 2. Stockholm, 1965.

711. Heyerdahl T., Skjölsvold A. Notes on the archaeology of Pitcairn, in: [710].

712. Higham C. F. W. The role of economic prehistory in the interpretation of the settlement of Oceania, in: [603].

713. Higham C. F. W. Initial model formation in terra incognita, in: Clarke D. L. (ed.). Models in archaeology. London, 1972.

714. Higham C. F. W. Aspects of economy and ritual in prehistoric northeast Thailand, Joural of Archaeological Science. 1975, 2.

715. Higham C. F. W., Leach B. F. An early centre of bovine husbandry in Southeast Asia, Science. 1972, 172.

716. Highland et al. (eds.). Polynesian culture history: essays in honor of Kenneth P. Emory, BPBMSP. 1967, 56.

717. Hilder B. Primitive navigation in the Pacific, in: [545].

718. H jar no J. Maori fish-hooks in southern New Zealand, ROMA. 1967, 3.

719. Ho P-T. The loss and the origin of Chinese agriculture. American Historical Review. 1969, 75.

720. Ho P-T. The cradle of the East. Chicago, 1975.

721. Ho R. Physical geography of the Indo-Australasian tropics, in Symposium on the Impact of Man on Humid Tropics Vegetation. Unesco Science Co-operation Office for Southeast Asia. 1960.

722. Hocart A. M. The dual organisation in Fiji, Man. 1915, 15.

723. Hogbin H. L Native culture of Wogeo, Oceania. 1935, 5.

724. Hogbin H. I. Native trade around the Huon Gulf, JPS. 1947, 56.

725. Hogbin H. I., Wedgewood C. H. Local grouping in Melanesia, Oceania. 1953, 23, 24.

726. Holly man K. Polynesian influence in New Caledonia: the linguistic aspect, JPS. 1959, 68.

727. Holmes L. D. Samoan village. New York, 1974.

728. Holtker G. Die Steinvögel in Melanesien, in: Südseestudien. Basel, 1951.

729. Hooijer C. R. Indonesian prehistoric tools: a catalogue of the Houbolt collection. Leiden, 1969.

730. Hooijer D. A. Man and other mammals from Toalian sites in south western Celebes. Verhandelingen der Koninklijke Nederlandische Akade-mie van Wetenschappen, Afdeling Natuurkunde, Tweede Sectie. 1950, 46, 2.

731. Hooijer D. A. Fossil evidence of Australomelanesian migrations in Malaysia? SWJA. 1950, 6.

732. Hooijer D. A. Australomelanesian migrations once more, SWJA. 1952, 8.

733. Hooijer D. A. The pleistocene vertebrate fauna of Celebes, AP. 1958, 2.

734. Hooijer D. A. Pleistocene dating and man, Advancement of Science. 1962, 18.

735. Hooijer D. A. Further ‘Hell’ mammals from Niah, SMJ. 1963, 11.

736. Hooijer D. A. Indo-Australian pygmy elephants, Genetica, 1967-8, 38.

737. Hooijer D. A. The middle Pleistocene fauna of Java, in: [831].

738. Hooijer D. A. The Stegodori from Flores, Koninklijk Nederlands Akade-mie van Wetenschappen, Proceedings. Series B. 1969, vol. 72.

739. Hoojer D. A. Quaternary mammals west and east of Wallace’s Line, in: Bartstra G. J. and W. A. Casparie (eds.). Modern Quaternary research in Southeast Asia. Rotterdam, 1975.

740. Hoop A. N. van der. Megalithic remains in South Sumatra. Zutphen, 1932.

741. Hoop A. N. van der. A prehistoric site near Lake Kerinchi, Sumatra, in: [237].

742. Hooper A. Socio-economic organisation of the Tokelau Islands, 8th Congress of Anthropological and Ethnological Sciences. Vol. 2. Tokyo — Kyoto, 1968.

743. Hope G. S., Peterson J. A. Glaciation and vegetation in the high New Guinea mountains, in: Suggate R. P. and M. M. Cresswell (eds.). Quaternary Studies. Wellington, 1975.

744. Hope J. H. and G. S. Palaeoenvironments for man in New Guinea. Paper given at Australian Institute of Aboriginal Studies Conference. Canberra, May 1974.

745. Hopkins M. Hawaii: the past, present and future of its island-kingdom. London, 1862.

746. Hornell J. Was there Pre-Columbian contact between the peoples of Oceania and South America? JPS. 1945, 54.

747. Hornell J. How did the sweet potato reach Oceania? Journal of Linnean Society. 1946, 53.

748. Hossfeld P. The Aitape Calvarium, Australian Journal of Science. 1964, 27.

749. Howard A. Polynesian origins and migrations: a review of two centuries of speculation and theory, in: [716].

750. Howells W. W. Anthropometry and blood types in Fiji and the Solomon Islands, APAMNH. 1933, 33, part 4.

751. Howells W. W. The racial elements of Melanesia, in: [281].

752. Howells W. W. Population distances: biological, linguistic, geographical and environmental, CA. 1966, 7.

753. Howells W. W. Anthropometric grouping analysis of Pacific peoples, APAO 1970 5

754. Howells W. W. The Pacific islanders. New York, 1973.

755. Howells W. W. Cranial variation in man. Papers of the Peabody Museum, Harvard University. 1973, vol. 67.

756. Hsu J. The climatic conditions in north China during the time of Sinanthropus, Scientia Sinica. 1966, 15.

757. Hughes D. R. Osteological evidence suggestive of the origin of the Mongoloid peoples, APAS. 1967, 1.

758. Hughes I. Recent Neolithic trade in New Guinea. Unpublished Ph. D. thesis, Australian National University. 1971.

759. Hutton F. W. The moas of New Zealand, TNZI. 1891, 24.

760. Ikawa-Smith F. On ceramic technology in East Asia, CA. 1976, 17.

761. Irwin G. J. Man-land relationships: an investigation of prehistoric settlement in the islands of the Bougainville Strait, APAO. 1973, 8.

762. Irwin G. J. Carved paddle decoration of pottery and its capacity for inference in archaeology: an example from the Solomon Islands, JPS; 1974, 83.

763. Ivens W. The island builders of the Pacific. London, 1930.

764. Jacob T. Recent Pithecanthropus finds in Indonesia, CA. 1967, 8.

765. Jacob T. The sixth skull cap of Pithecanthropus erectus, AJPA. 1967, 25.

766. Jacob T. Some problems pertaining to the racial history of the Indonesian region. Utrecht, 1967.

767. Jacob T. The absolute date of the Djetis beds at Modjokerto, Antiquity. 1972, 46.

768. Jacob T. The problem of head hunting and brain eating among Pleistocene men in Indonesia, APAO. 1972, 7.

769. Jacob T. New hominid finds in Indonesia and their affinities, Mankind. 1972, 8.

770. Jacob T. Early populations in the Indonesian region. Paper given at Australian Institute of Aboriginal Studies Conference. Canberra, May 1974.

771. Jacoby A. Senor Kon-Tiki. Chicago, 1967.

772. Jammes L. L’âge de la pierre polie au Cambodge d’après de récentes découvertes, Bulletin de Géographie Historique et Descriptive. Paris, 1891.

773. Janse 0. R. T. The ancient dwelling-site in Dong — Son (Thanh — Hoa. Annam). Archaeological Research in Indo-China. Vol. 1. 1958.

774. Janse 0. R. T. Some notes on the Sa-Huynh complex, AP. 1959, 3.

775. Jenness D. (ed.). The American aborigines, their origin and antiquity. Reprint. New York, 1972.

776. Jennings J. D. (ed.). Excavations on Upolu, Western Samoa, PAR. 1976, 25.

777. Jolly R. W. G., Murdock P. Further excavations on site N40/2, Opito Bay, NZAAN. 1973, 16.

778. Jones K. Excavations at Tairua (N44/2) 1958—64: a synthesis, NZAAN. 1973, 16.

779. Jones R. Emerging picture of Pleistocene Australians, Nature. 1973, 246.

780. Joske A. B. The nanga of Viti Levu, Internationales Archiv für Ethnographie. 1889, 2.

781. Joyce T. A. Note on prehistoric pottery from Japan and New Guinea, JRAI. 1912, 42.

782. Kaeppler A. L. Eighteenth century Tonga: new interpretations of Tongan society and material culture at the time of Captain Cook, Man (new series). 1971, 6.

783. Kaeppler A. L. Pottery sherds from Tungua, Ha’apai, JPS. 1973, 82.

784. Kahler II. Comments, CA. 1964, 5.

785. Kaplan S. A style analysis of pottery sherds from Nissan Island. Solomon Island Studies in Human Biogeography 2. Chicago, 1973.

786. Kariks Walsh R. J. Some physical measurements and blood groups of the Bainings in New Britain, APAO. 1968, 3.

787. Karlgren B. The date of the early Don-Son Culture, BMFEA. 1942, 14.

788. Kaudern W. Megalithic finds in central Celebes. Ethnographic Studies in Celebes. Vol. 5. Göteborg, 1938.

789. Keers W. An anthropological survey of the eastern Little Sunda Islands. Koninklijke Vereeniging Indisch Institut, Mededeling 74. 1948.

790. Keesing F. M. The ethnohistory of northern Luzon. Stanford, 1962.

791. Keesing F. M. The Isneg: shifting cultivators of the northern Philippines, SWJA. 1962, 18.

792. Keesing F. and M. Elite communication in Samoa. Stanford Anthropology. Series 3. 1956.

793. Kellum-Ottino M. Archéologie d’une vallée des lies Marquises: évolution des structures de l’habitat à Hane, Ua Huka. Publication de la Société des Oceanistes 26. Paris, 1971.

794. Kelly L. G. Marion du Fresne at the Bay of Islands. Wellington, 1951.

795. Kelly M. Some problems with early descriptions of Hawaiian culture, in: [716].

796. Kelly R. C. Demographic pressure and descent group structure in the New Guinea Highlands, Oceania. 1968, 39.

797. Kennedy J. Settlement in the Bay of Islands 1772, OUMPA. 1969, 3.

798. Key C. A. The identification of New Guinea obsidians, APAO. 1969, 4.

799. Keyes I. W. Cultural succession and ethnographic features of D’Urville Island, JPS. 1960, 69.

800. Keyes 1. W. The Ngatimamoe: the western Polynesian-Melanesoid subculture in New Zealand, JPS. 1967, 76.

801. King J., Epling P. J. The dispersal of the Polynesian people. Working Papers in Methodology 6. Institute for Research in Social Studies, University of North Carolina. 1972.

802. Kirch P. V. Halawa dune site (Hawaiian Islands): a preliminary report, JPS. 1971, 80.,

803. Kirch P. V. Archaeological excavations at Palauea, south-east Maui, Hawaiian Islands, APAO. 1971, 6.

804. Kirch P. V. Prehistoric subsistence patterns in the northern Marquesas Islands, French Polynesia, APAO. 1973, 8.

805. Kirch P. V. The chronology of early Hawaiian settlement, APAO. 1974, 9.

806. Kirch P. V. Ethno-archaeological investigations in Futuna and Uvea (western Polynesia): a preliminary report, JPS. 1976, 85.

807. Kirch P. V., Kelly M. Prehistory and ecology in a windward Hawaiian valley: Halawa Valley, Molokai, PAR. 1975, 24.

808. Kirch P. V.j Rosendahl P. H. Archaeological investigation of Anuta, in: Yen D. E. and J. Gordon (eds.). Anuta: a Polynesian Outlier in the Solomon Islands, PAR. 1973, 21.

809. Kirk R. L. Population genetic studies of indigenous peoples of Australia and New Guinea, in: Steinberg A. G. and A. G. Bearn (eds.). Progess in Medical Genetics. Vol. 4. New York, 1965.

810. Kirk R. L. Genetic evidence and its implications for aboriginal prehistory, in: [1009a].

811. Kobayashi T. Microblade industries in the Japanese Archipelago, Arctic Anthropology. 1970, 7.

812. Koch G. Die materielle Kultur der Ellice-Inseln. Berlin, 1961.

813. Koch G. Materielle Kulture der Gilbert-Inseln. Berlin, 1965.

814. Koch G. The Polynesian-Micronesian ’culture boundary’, Abstracts of Papers, lllh Pacific Science Congress, vol. 9, section X—2: Ethnology. 1966.

815. Koenigswald G. H. R. von. Evidence of a prehistoric Australomelanesoid population in Malaya and Indonesia, SWJA. 1952, 8.

816. Koenigswald G. H. R. von. Fossil mammals from the Philippines, Proceedings 4th Far-Eastern Prehistory and the Anthropology Division of the 8th Pacific Science Congresses combined, part 1, second fascicle, section 1. 1956.

817. Koenigswald G. H. R. von. Remarks on the prehistoric fauna of the Great Cave, SMJ. 1958, 8.

818. Koenigswald G. H. R. von. Preliminary report on a newly-discovered stone age culture from northern Luzon, Philippine Islands, AP. 1958, 2.

819. Koenigswald G. H. R. von. Das absolute Alter des Pithecanthropus erectus Dubois, in: [831].

820. Koenigswald G. H. R. von. Classification of some stone tools from Java and New Guinea, APAS. 1968, 2.

821. Koenigswald G. H. R. von, Ghosh A. K. Stone implements from the Trinil beds, lvoninklijk Nederlands Akademie van Wetenschappen, Proceedings Series B. Vol. 76, 1973.

822. Kokobu N. The prehistoric southern islands and east China Sea areas, AP. 1963, 7.

823. Krieger H. W. Island peoples of the western Pacific: Micronesia and Melanesia. Washington, 1943.

824. Kroeber A. L. Peoples of the Philippines. 2nd edition. New York, 1928.

825. Krupa V. Polynesian languages: a survey of research. Janua Linguarum, Series Critica. 1973, 11.

826. Kruskal J. B., Dyen I., Black P. The vocabulary method of reconstructing languages trees: innovations and large-scale applications, in: Hodson F. R. et al. (eds.). Mathematics in the archaeological and historical sciences. Edinburgh, 1972.

827. Kruyt A. C. L’irmnigration préhistorique dans les pays Toradjas occidentaux, in Hommage du Service Archéologique des Indes Neerlandaises au Ier Congrès des Prehistoriens d’Extrême — Orient à Hanoi, Janvier 1932. Batavia, 1932.

828. Kuenen Ph. H. Marine Geology. New York, 1950.

829. Kurjack E. B., Sheldon C. T., Keller M. E. The urn burial caves of southern Cotobato, Mindanao, Philippines, Silliman Journal. 1971, 18, part 2.

830. Kurten B., Vasari Y. On the date of Peking Man, Societas Scientarum Fennica, Commentationes Biologicae. 1960, 23, no. 7.

831. Kurth G. (ed.). Evolution and Hominisation. 2nd edition. Stuttgart, 1968.

832. Kuykendall R. S. The Hawaiian kingdom 1778–1854. University of Hawaii Press. 1938.

833. Ladd E. J. Alealea temple site, Honaunau: salvage report, APAS. 1969, 3.

834. Ladd E. J. The Great Wall stabilisation: salvage report, APAS. 1969, 3.

835. Ladd E. J. Hale-o-Keawe temple site, Honaunau: presalvage report, APAS. 1969, 3.

836. Ladd E. J. (ed.). Makaha Valley historical project. Interim report 4, PAR. 1973, 19.

837. Ladd E. J., Yen D. (eds.). Makaha Valley historical project. Interim report 3, PAR. 1972, 18.

838. Lafont P. B. Note sur un site néolithique de la province de Pleiku, BEFEO. 1956, 48.

839. Lamb A. Some observations on stone and glass beads in early Southeast Asia, JMBRAS. 1965, 38.

840. Lumberg-Karlovsky C. C. Ethno-history of South China: an analysis of Han-Chinese migrations, BIEAS. 1962, 13.

841. Lamberg-Karlovsky C. C. Ethno-history of South China: an analysis of T’ai migrations, BIEAS. 1967, 23.

842. Lamont E. H. Wild life among the Pacific islanders. London, 1867.

843. Lampert R. J. Standing stones and rock art: two sites on New Hanover, Mankind. 1967, 6.

844. Lampert R. J. A preliminary report on some waisted blades found on Kangaroo Island, South Australia, Australian Archaeological Association Newsletter. 1975, 2.

845. Landberg L. Tuna tagging and the extra-Oceanic distribution of curved, single-piece shell fishhooks, American Antiquity. 1966, 31.

846. Langdon R. The Lost Caravel. Sydney, 1975.

847. banning E. P. South America as a source for aspects of Oceanic cultures, in: [603].

848. Lauer P. K. Amphlett Islands pottery trade and tho lvula, Mankind. 1970, 7.

849. Lauer P. K. Pottery traditions in the D’Entrecasteaux Islands of Papua. Unpublished Ph. D. thesis, Australian National University. 1970.

850. Lavachery H. Contribution a l’étude de l’archéologie de l’île de Pitcairn, Bulletin de la Société des Americanistes de Belgique. 1936, 19.

851. Lavachery H. Les pétroglyphes de l’île de Pâques. Anvers, 1939.

852. Lavachery H. Stèles et pierres levees a l’île de Pâques, in: Südseestudien. Basel, 1951.

853. Law R. G. Pits and kumara agriculture in the South Island, JPS. 1969, 78.

854. Law R. G. The introduction of kumara into New Zealand, APAO. 1970, 5.

855. Law R. G. Archaeology at Harataonga Bay, Great Barrier Island, RAIM. 1972, 9.

856. Law R. G. Tokoroa moa-hunter site, NZAAN. 1973, 16.

857. Lay cock D. C. Sopik languages: checklist and preliminary classification. Pacific Linguistics. Series B. 1973, 25.

858. Leach B. F. The concept of similarity in prehistoric studies, OUMPA. 1969, 1.

859. Leach B. F. Obsidian in the Chatham Islands, NZAAN. 1973, 16.

860. Leach B. F. and H. M. Radiocarbon dates for the Wairarapa, NZAAN. 1971-2, 14.

861. Leach H. M. Subsistence patterns in prehistoric New Zealand, OUMPA. 1969, 2.

862. Leach H. M. A hundred years of Otago archaeology: a critical review, ROMA. 1972, 6.

863. Leach H. M. Pre-European, New Zealand’s Nature Heritage. 1974, 1.

864. Leahy A. Excavations at site № 38/30, Motutapu Island, New Zealand, RAIM. 1970, 7.

865. Leahy A. Further excavations at site № 38/30, Motutapu Island, New Zealand, RAIM. 1972, 9.

866. Leahy A. Excavations at Hot Water Beach (№ 44/69). Coromandel Peninsula, RAIM. 1974, 11.

867. Lebar F. M. (ed.). Ethnic groups of insular Southeast Asia. Vol. 1: Indonesia, Andaman Islands and Madagascar. New Haven, 1972.

868. Lebar F. M., Hickey G. C., Musgrave J. K. Ethnic groups of mainland Southeast Asia. New Haven, 1965.

869. Lee I. Captain Bligh’s second voyage to the South Sea, 1791-3. London, 1920.

870. Leenhardt M. Notes d’ethnologie néo-calédonienne. Paris: Institut d’Ethnologie, Travaux et Mémoirs. 1930, 8.

871. Le Gros Clark W. The fossil evidence for human evolution. Chicago, 1964.

872. Lenormand M. H. Decouvert d’un gisement de poteries à l’île des Pins, EM. 1948, 3.

873. Lepervanche M. de. Descent, residence and leadership in the New Guinea Highlands, Oceania. 1968, 38.

874. Lessa W. A. Ulithi and the outer native world, AA. 1950, 52.

875. Lessa W. A. An evaluation of early descriptions of Carolinean culture, Ethnohistory. 1962, 9.

876. Lessa W. A. Ulithi: a Micronesian design for living. New York, 1966.

877. Levison M., Ward R. G., Webb J. W. The settlement of Polynesia: a computer simulation. Minneapolis, 1973.

878. Levi-Strauss C. Structural Anthropology. New York, 1963.

879. Levy P. Recherches préhistoriques dans la région de Mlu Prei. Publication de L’Ecole Francaise d’Extrême-Orient. 1943, 30,

880. Lewis A. B. The Melanesians. Chicago, 1951.

881. Lewis D. We, the navigators, Canberra, 1972.

882. Lewthwaite G. R. Human geography of Aotearoa about 1790. Unpublished M. A. thesis, Univorsity of Auckland. 1949.

883. Lewthwaite G. R. Man and land in Tahiti: Polynesian agriculture through European eyes, Pacific Viewpoint. 1964, 5.

884. Lewthwaite G. R. Man and the sea in early Tahiti: a maritime economy through European eyes, Pacific Viewpoint. 1966, 7.

885. Lewthwaite G. R. Tupaia’s map, Association of Pacific Coast Geographers Yearbook. 1966, 28.

886. Lewthwaite G. R. The geographical knowledge of the Pacific peoples, in: Friis H. R. (ed.). The Pacific basin. New York, 1967.

887. Lin C. C. Geology and ecology of Taiwan prehistory, AP. 1963, 7.

888. Linehan W. A Neolithic link between north Pahang, Malaya, and the Sino-Malayan border, APAS. 1968, 2.

889. Ling Shun-Sheng. Stone bark cloth beaters of South China, Southeast Asia and central America, BIEAS. 1962, 13.

890. Linton R. The material culture of the Marquesas Islands. BPBMM. 1923, 8, no. 5.

891. Linton R. Archaeology of the Marquesas Islands, BPBMB. 1925, 23.

892. Linton R. Marquesan culture, in: Kardiner A. (ed.). The individual and his society. New York, 1939.

893. Linton R. The tree of culture. New York, 1956.

894. Littlewood R. A. Isolate patterns in the Eastern Highlands of New Guinea, JPS. 1966, 75.

895. Littlewood R. A. Physical Anthropology of the Eastern Highlands of New Guinea. Seattle. 1972.

896. Livingstone F. B. Blood groups and ancestry: a test case from New Guinea, CA. 1963, 4.

897. Lockerbie L. From moa-hunter to Classic Maori in southern New Zealand, in: [487].

898. Loeb E. M., Broek J. O. M. Social organisation and the longhouse in South East Asia, AA. 1947, 49.

899. Loewenstein J. The origin of the Malayan metal age, JMBRAS. 1956, 29, part 2.

900. Loofs H. H. E. Some remarks on ’Philippine megaliths’, Asian Studies. 1965, 3.

901. Loofs H. H. E. Elements of the megalithic complex in Southeast Asia: an annotated bibliography. Canberra, Australian National University, Oriental Monograph Series 3. 1967.

902. Loofs H. H. E. A brief account of the Thai-British archaeological expedition, APAO. 1970. 5.

903. Loofs H. H. E. Thermoluminescence dates from Thailand: comments, Antiquity. 1974, 48.

904. Loofs H. H. E. Dongson drums and heavenly bodies, in: Barnard N. (ed.). Ancient Chinese bronzes and Southeast Asian metal and the other archaeological artefacts. Melbourne, 1976.

905. Loomis W. F. Skin pigment regulation of vitamin biosynthesis in man, Science. 1967, 157.

906. Lovejoy C. O. The taxonomic status of the Meganthropus mandibular fragments from the Djetis beds of Java, Man (new series). 1970, 5..

907. Luomala K. The Menehune of Polynesia and other mythical little people of Oceania, BPBMB. 1951, 203.

908. Luomala K. Moving and moveable images in Easter Island custom and myth, JPS. 1973, 82.

909. Luquet G. H. L’art néo-calédonienne. Paris: Institut d’Ethnologie, Travaux et Memoirs 2, 1926.

910. Lynch F. X., Ewing J. F. Twelve ground stone implements from Mindanao, Philippine Islands, APAS. 1968, 2.

911. Lyons A. P. Sepulchral pottery of Murua, Papua, Man. 1922, 22,

912. McAlister J. G. Archaeology of Oahu, BPBMB. 1933, 104.

913. McCarthy F. D. Norfolk Island: additional evidence of a former native occupation, JPS. 1934, 43.

914. McCarthy F. D. A comparison of the prehistory of Australia with that of Indochina, the Malay Peninsula and Archipelago, in: [237].

915. McCarthy F. D. Waisted hammers from the Mackay district, Queensland» RAM. 1949, 22.

916. McCarthy F. D. Some prehistoric and recent stone implements from New Guinea, RAM. 1949, 22.

917. McCoy P. C. Review of: [425], JPS. 1971, 80.

918. McCoy P. C. Excavation of a rectangular house on the east rim of Rano Kau volcano, Easter Island, APAO. 1973, 8.

919. McCulloch B. A relevant radiocarbon result, NZAAN. 1973, 16.

920. McElhanon K. A. Classifying New Guinea languages, A. 1971, 66.

921. McElhanon K. A., Voorhoeve C. L. The Trans-New Guinea phylum: explorations in deep level genetic relationships. Pacific linguistics, Series B. 1970, no. 16.

923. McFadgen B. G. The significance of archaeological research, NZAAN. 1974, 17.

924. Macintosh N. W. G. A preliminary note on skin colour in the Western Highland natives of New Guinea, Oceania. 1960, 30.

925. Macintosh N. W. G. Radiocarbon dating as a pointer in time to the arrival and history of man in Australia and islands to the north-west, Proceedings 8th International Conference on Radiocarbon Dating. Vol. 1. Wellington, 1972.

926. Macintosh N. W. G., Walsh R. J., Kooptzoff O. The blood groups of the native inhabitants of the Western Highlands, New Guinea, Oceania. 1958, 28.

927. McKay A. On the identity of the moa-hunters with the present Maori race, TNZI. 1974, 7.

928. McKern W. C. Archaeology of Tonga, BPBMB. 1929, 60.

929. McKinlay J. R. Waioneke 1968-9, NZAAN. 1971, 14.

930. MacLachlan R. R. C. Native’pottery from central and southern Melanesia and west Polynesia, JPS. 1938, 47.

931. McNab J. W. Sweet potatoes and Maori terraces in the Wellington area, JPS. 1968, 78.

932. McNab R. (ed.). Historical records of Now Zealand. Vol. 2. Wellington, 1914.

933. Maglioni R. Archaeological finds in Hoifung, part 1, Hong Kong Naturalist. 1938, 3, no. 3–4.

934. Maglioni R. Archaeology in South China, JEAS. 1952, 2.

935. Maher R. F. Archaeological investigations in central Ifugao, AP. 1973, 16.

936. Malinowski B. Argonauts of the western Pacific. New York, 1961 (первое издание — 1922).

937. Malleret L. Ouvrages circulaires en terre dans d’Indochine méridionale, BEFEO. 1958-9, 49.

938. Malleret L. Quelques poteries de Sa-Huynh dans leurs rapports avec divers sites du sud-est de l’Asie, AP. 1959, 3.

939. Malleret L. L’archéologie du delta du Mékong. Volume 2: La civilisation matérielle d’Oc-èo. Publication de l’école française d’Extrême-Orient. 43. 1960.

940. Mangelsdorf P. C., MacNeish R. S., Willey G. R. The origins of agriculture in Middle America, in: Wauchope R. (ed.). Handbook of Middle American Indians. Vol. 1. Austin, 1964.

941. Maning F. E. Old New Zealand. New Zealand. 1948 (первое издание -1863).

942. Mansuy H. Stations préhistoriques de Somron Seng et de Longprao (Cambodge). Hanoi, 1902.

943. Mansuy H. Gisements préhistoriques environs de Langson et de Tûyen-quang, Tonkin, BSGI. 1920, 7, fascicle 2.

944. Mansuy H. Résultats de nouvelles recherches effectuées dans le gisement préhistorique de Somrong Sen (Cambodge),MSGI. 1923, 10, fascicle 1.

945. Mansuy H. Stations préhistoriques dans les cavernes du massif calcaire de Bac-Son (Tonkin), MSGI. 1924, 11, fascicle 2.

946. Mansuy H. Resumé de l’état de nos connaissances sur la préhistoire et l’ethnologie des races anciennes de l’Extrême-orient meridional. Paris 1931.

947. Mansuy H., Colani M. Néolithique inférieur (Bacsonien) et néolithique supérieur dans le Haut Tonkin, MSGI. 1925, 12, fascicle 3.

948. Mansuy H., Fromaget J. Stations néolitiques de Hang-gao et de Khe-tong (Annam), BSGI. 1924, 13, fascicle 3.

949. Mantell W. On moa beds, TNZI. 1872, 5.

950. Maringer Verhoeven Th. Die Oberflächenfunde aus dem Fossilgebiet von Mengeruda und Olabula auf Flores, Indonesien. A. 1970, 65.

951. Maringer J., Verhoeven Th. Die Steinartefacte aus der Stegodon-Fossilschicht von Mengeruda aus Flores, Indonesien. A. 1970, 65.

952. Maringer Verhoeven Th. Steingeräte aus dem Waiklau-Trockenbett bei Maumere auf Flores, Indonesian. A. 1972, 67.

953. Marschall W. Metallurgie und frühe Besiedlungsgeschichte Indonesien, Ethnologica, N.F. 1968, 4.

954. Marschall W. On the stone age of Indonesia, Tribus. 1974, 23.

955. Marshall D. S. The settlement of Polynesia, Scientific American. 1956, 195.

956. Mason L. Suprafamilial authority and economic progress in Micronesian atolls, Humanités. 1959, 95.

957. Mason L. The ethnology of Micronesia, in: [1406].

958. Massal E., Barrau J. Food plants of the South Sea Islands. South Pacific Commission Technical Paper 94. 1956.

959. Matsumura A. Contributions to the ethnography of Micronesia. Journal of the College of Science, Imperial University of Tokyo. 1918, vol. 40.

960. Matthews J. The Hoabinhian in South-East Asia and elsewhere. Unpublished Ph. D. thesis, Australian National University. 1964.

961. Matthews J. A review of the ’Hoabinhian’ in Indochina, AP. 1966, 9.

962. Maude H. E. Discussion, in: [468].

963. Mayr E. Wallace’s Line in the light of recent zoogeographic study, in: Honig P. and F. Verdoorn (eds.). Science and scientists in the Netherlands Indies. New York, 1945.

964. Meacham W. Sham Wan: a cultural record. Arts of Asia, May-June 1973.

965. Meacham W. Notes on the early Neolithic in Hong Kong, JHKAS. 1973, 4.

966. Mead M. Social organisation of Manu’a. New York, 1969 (впервые опубликовано — BRBMB 1930, 76).

967. Mead M., Dobzhansky T., Tobach E., Light R. E. (eds.). Science and the concept of race. New York, 1968.

968. Mead S. M. Material culture and art in the Star Harbour region, eastern Solomon Islands. Royal Ontario Museum, Ethnographical Monograph 1. 1973.

969. Mead S. M. The origins of Maori art: Polynesian or Chinese? Oceania, 1975, 45.

970. Mead S. M., Birks L., Birks H., Shaw E. The Lapita pottery style of Fiji and its associations. Polynesian Society Mémoir 38. 1973.

971. Medway Lord. Niah animal bone II, SMJ. 1959, 9.

972. Medway Lord. Excavations at Gua Kechil, Pahang; IV: animal remains, JMBRAS. 1969, 42, part 2.

973. Medway Lord. The Quaternary mammals of Malesia: a review, in: [29].

974. Medway Lord. The antiquity of domesticated pigs in Sarawak, JMBRAS. 1973, 46, part 2.

975. Melville H. Typee. Oxford, 1959.

976. Merrill E. D. The botany of Cook’s voyages, Chronica Botanica. 1954, 14.

977. Metraux A. Numerals from Easter Island, Man. 1936, 36.

978. Metraux A. Ethnology of Easter Island, BRBMB. 1940, 160.

979. Metraux A. Easter Island. London, 1957.

980. Meyer O. Funde prähistorischer Töpferei und Steinmesser auf Vuatom, Bismarck Archipel, A. 1909, 4.

981. Meyer 0. Funde von Menscben- und Tierknochen, von prähistorischer Töpferei und Steinwerkzeugen auf Vatom, Bismarck Archipel, A. 1910, 5.

982. Milke W. Beitrage zur ozeanischen Linguistik, Zeitschrift für Etlinologie. 1961, 86.

983. Milke W. Comparative notes on the Austronesian languages of New Guinea, Lingua. 1965, 14.

984. Milliman J. D., Emery K. O. Sea levels during the past 35 000 years, Science. 1969, 162.

985. Mills J. P., Hutton J. H. Ancient monoliths of North Cacliar, Journal and Proceedings of the Asiatic Society of Bengal N.S. 1929, 25.

986. Misra V. N. Bagor: a late Mesolithic settlement in northwest India, WA. 1973, 5.

987. Mohr E. C. J. The relation between soil and population density in the Netherlands Indies, in: Honig P. and F. Verdoorn (eds.). Science and scientists in the Netherlands Indies, New York, 1945.

988. Molioy B. P. J. Evidence for post-glacial climatic changes in New Zealand, Journal of Hydrology (New Zealand). 1969, 8.

989. Montagu M. (ed.) The concept of race. New York, 1964.

990. Moresby J. Discoveries and surveys in New Guinea and the D’Entrecasteaux Islands. London, 1876.

991. Mori T. Archaeological study of jar-burials in Eneolithic Japan, Proceedings 4th Far-Eastern Prehistory and the Anthropology Division of the 8th Pacific Science Congresses combined, part 1, fascicle 2, section 1. Quezon City, 1956.

992. Mori T. The archaeological significance of the jar-burial in Neolithic Japan, Proceedings 9th Pacific Science Congress. 1963, vol. 3.

993. Morlan R. The preceramic period of Hokkaido, Arctic Anthropology. 1967, 4.

994. Morlan V. J. The preceramic period of Japan: Honshu, Shikoku and Kyushu, Arctic Anthropology. 1971, 8.

995. Morrill S. Ponape. San Francisco, 1970.

996. Morwood M. J. A functional analysis of obsidian flakes from two archaeological sites on Great Barrier Island and one at Tokoroa, RAIM. 1974, 11.

997. Mourer C. and R. The prehistoric industry of Laang Spean, Province Bat-tambang, Cambodia, APAO. 1970, 5.

998. Mourer C. and R. La coupe à pied annulaire de Laang Spean, Phnom Teak Trang, Province de Battambang, Cambodge, Bulletin de la Société Préhistorique française. Comptes Rendues des Sciences Mensuelles. 1971, 68. part 5.

999. Movius H. L. Early man and Pleistocene Stratigraphy in southern and eastern Asia. Papers of the Peabody Museum. 1944, 19, part 3.

1000. Movius H. L. The lower Palaeolithic cultures of southern and eastern Asia, Transactions of the American Philosophical Society N. S. 1948, 38, part 4.

1001. Movius H. L. Lower Palaeolithic archaeology in southern Asia and the Far East, in: Howells W. W. (ed.). Early Man in the Far East. American Association of Physical Anthropology. 1949.

1002. Movius H. L. Palaeolithic archaeology in southern and eastern Asia, exclusive of India, Cahiers d’Histoire Mondiale. 1955, 2.

1003. Mulloy W. The ceremonial centre of Vinapu, in: [709].

1004. Mulloy W. A speculative reconstruction of techniques of carving, transporting and erecting Easter Island Statues, APAO. 1970, 5.

1005. Mulloy W. Preliminary report of the restoration of Ahu Huri a Urenga and two unnamed ahu at Hanga Kio’e, Easter Island. Easter Island Committee, International Fund for Monuments Inc. 1973, Bulletin 3.

1006. Mulloy W. A solstice oriented ahu.on Easter Island, APAO. 1975, 10.

1007. Mulloy W. Investigation and restoration of the ceremonial centre of Orongo, Easter Island. Part 1. Easter Island Committee, International Fund for Monuments Inc. 1975,Bulletin 4.

1008. Mulvaney D. J. The Patjitanian industry, Mankind. 1970, 7.

1009. Mulvaneij D. J. The prehistory of Australia. Penguin, 1975.

1009a. Mulvaney D. J., Golson J. (eds.). Aboriginal man and environment in Australia. Canberra, 1971.

1010. Mulvaney D. Soejono R. P. The Australian-Indonesian expedition to Sulawesi, AP. 1970, 13.

1011. Mulvaney D. Soejono R. P. Archaeology in Sulawesi, Indonesia, Antiquity. 1971, 45.

1012. Murdock G. P. Social Structure. New York, 1960.

1013. Murdock G. P. (ed.). Social structure in Southeast Asia. New York: Viking Fund Publication in Anthropology 1960, 29.

1014. Murdock G. P. Genetic classification of the Austronesian languages: a key to Oceanic culture history, Ethnology. 1964, 3.

1015. Murdock G. P. Ethnographic atlas. Pittsburgh, 1967.

1016. Murdock G. P., Goodenough W. H. Social organisation of Truk, SWJA. 1947, 3.

1017. Murrill R. I. Cranial and postcranial remains from Easter Island. University of Minnesota Press. 1968.

1018. Nash Mitchell D. D. A note on some chipped stone objects from South Bougainville, JPS. 1973, 82.

1019. Nayacakalou R. R. The Fijian system of kinship and marriage, JPS. 1955, 64.

1020. Nayacakalou R. R. The Fijian system of kinship and marriage, JPS. 1957, 66.

1021. Neel J. V. Genetic structure of primitive human populations, Japanese Journal of Human Genetics. 1967, 12.

1022. Neich R. A prehistoric stone bird from Bougainville and its relationships to northern Solomons implements, Dominion Museum Records in Ethnology. 1971, 2$.

1023. Nelson H. E. Disease, demography and the evolution of social structure in highland New Guinea, JPS. 1971, 80.

1024. Newman T. S. Cultural adaptations to the island of Hawaii ecosystem: the theory behind the 1968 Lapakahi project, APAS. 1969, 3.

1025. Newman T. S. Two early Hawaiian field systems on Hawaii Island, JPS. 1972, 81.

1026. Ngata A. T. The past and future of the Maori. Christchurch Press, 1893.

1027. Nguyen P. L. Les nouvelles recherches archéologiques au Viêtnam, Arts Asiatiques. 1975, vol. 31.

1028. Nijenhuis L. E., Gugten A. C. van der, Butter H., Doeland J. W. Blood group frequencies in northern West Guinea, AJPA. 1966, 18.

1029. Nordenskiold E. Origin of the Indian civilisations in South America, in: [775].

1030. Oakley K. Framework for dating fossil man. 3rd edition. London, 1969.

1031. Obayashi T. Comments, CA. 1964, 5.

1032. O’Brien P. J. The sweet potato: its origin and dispersal, AA. 1972, 74.

1033. Oliver D. L. A Solomon Island society. Harvard, 1955.

1034. Oliver D. L. The Pacific Islands. New York, 1961.

1035. Oliver D. L. Ancient Tahitian Society (3 volumes). Honolulu, 1974.

1036. Oliver D. L., Howells W. W. Microevolution: cultural elements in physical variation, AA. 1957, 59.

1037. Oilier C. D., Holdsworth D. K. Survey of a megalithic structure in the Trobriand Islands, Papua, APAO. 1968, 3.

1038. Oilier C. D., Holdsworth D. K., Heers G. Megaliths at Wagaru, Vakula, Trobriand Islands, APAO. 1970, 5.

1039. Oosterwal G. People of the Tor. Assen, 1961.

1040. Orchiston D. W. Preserved human heads of the New Zealand Maori, JPS. 1967, 76.

1041. Orchision D. W. Buller River artefacts in the Australian Museum, Sydney, NZAAN. 1971, 14.

1042. Oriol T. Découvertes récentes de sites petroglyphiques en Nouvelle-Calédonie, EM. 1948, 3.

1043. Osborne D. The Palau Islands, Archaeology. 1958, 11.

1044. Osborne D. The archaeology of the Palau Islands, BPBMB. 1966, 230.

1045. Paine R. W. Some rock paintings in Fiji, Man. 1929, 29.

1046. Palmer J. B. Excavations at Karobo, Fiji, NZAAN. 1965, 8.

1047. Palmer J. B. Archaeological sites of Wakaya Island, RFM. 1967, vol. 1, 2.

1048. Palmer J. B. Sigatoka research project: preliminary report, NZAAN. 1967, 10.

1049. Palmer J. B. Recent results from the Sigatoka archaeological program, in: [1483].

1050. Palmer J. B. Caves and shelter sites at Vatukoula, Fiji, NZAAN. 1968, 11.

1051. Palmer J. B. Adzes with triangular cross-section from Fiji, NZAAN. 1969, 12.

1052. Palmer J. B. Fijian adzes with butt modification, APAO. 1969, 4.

1053. Palmer J. B. Ring ditch fortification on windward Viti Levu, Fiji, APAO. 1969, 4.

1054. Palmer J. B. Fijian pottery technologies, in: [604].

1055. Palmer J. B. Naga ceremonial sites of Viti Levu hill country, RFM. 1971, vol. 1, 5.

1056. Palmer J. B. Pottery in the South Pacific, in: [43], vol. 3.

1057. Park G. N. Palaeoclimatic change in the last 1000 years, Tuatara. 1970,18.

1058. Parke A. L. Some prehistoric Fijian ceremonial enclosures on the island of Vanua Levu, Fiji, APAO. 1971-2, 6.

1059. Parker R. H. Aspect and phase on Skipper’s Ridge and Kumarakaiamo, NZAAN 1962 5.

1060. Parker R. H. Review of [1319] JPS. 1968, 77.

1061. Parmentier H. Depots de jarres a Sa Huynh (Quangngai, Annam), BEFEO. 1924, 24.

1062. Parmentier H. Vestiges mégalithiques à Xuan-Loc, BEFEO. 1928, 28.

1063. Parsonson G. S. The settlement of Oceania, in: [545].

1064. Parsonson G. S. Artificial islands in Melanesia: the role of malaria in the settlement of the Southwest Pacific, New Zealand Geographer. 1965, 22.

1065. Parsonson G. S. The problem of Melanesia, Mankind. 1968, 6.

1066. Patte E. Le kjökkenmödding néolithique du Bau Tro a Tam-Toa près de Dong Hoi (Annam), BEFEO. 1924, 24.

1067. Patte E. Etude anthropologique du crâne néolithique de Minh Cam (Annam), BSGI. 1925, 13, fascicle 5.

1068. Patte E. Le kjökkenmödding néolithique de Da But et ses sépultures. BSGI. 1932, 19, fascicle 3.

1069. Patte E. L’lndochine préhistorique, Revue Anthropologique. 1936, 46.

1070. Patte E. Les ossements du kjökkenmödding de Da-But (province de Thanh Hoa), BSEI. 1965, 40.

1071. Pawley A. K. Polynesian languages: a subgrouping based on shared innovations in morphology, JPS. 1966, 75.

1072. Pawley A. K. The relationships of Polynesian Outlier languages, JPS. 1967, 76.

1073. Pawley A. K. Grammatical reconstruction and change in Polynesia and Fiji, in: Würm S. A. and D. C. Laycock (eds.). Pacific linguistic studies in honour of Arthur Capell. Sydney, 1970.

1074. Pawley A. K. On the internal relationships of Eastern Oceanic languages. in: [605].

1075. Pawley A. K. Austronesian languages, Encyclopedia Britannica, (15th edition), Macropaedia 2. 1974.

1076. Pawley A. K., Green K. Lexical evidence for the Proto-Polynesian homeland, Te Reo. 1971, 14.

1077. Pawley A. K., Green R. C. Dating the dispersal of the Oceanic languages, Oceanic Linguistics. 1975, 12, 1.

1078. Pawley A. K., Sayaba T. Fijian dialect divisions: Eastern and Western Fijian, JPS. 1971, 80.

1079. Peacock B. A. V. A short description of Malayan prehistoric pottery, AP. 1959, 3.

1080. Peacock B. A. V. The Kodiang pottery cones, FMJ. 1964, 9.

1081. Peacock B. A. V. A preliminary note on the Dong-son bronze drums from Kampong Sungai Lang, FMJ. 1964, 9.

1082. Peacock B. A. V. Recent archaeological discoveries in Malaya 1962-3, JMBRAS. 1964, 37, part 2.

1083. Peacock B. A. V. The prehistoric archaeology of Malayan caves, Malayan Nature Journal. 1965, 19.

1084. Peacock B. A. V. Early cultural development in South-East Asia with special reference to the Malay peninsula, APAO. 1971, 6.

1085. Peacock J. Pasemah megaliths: historical, functional and conceptual interpretations, BIEAS. 1962, 13.

1086. Pearson R. Dong-Son and its origins, BIEAS. 1962, 13.

1087. Pearson R. Recont radiocarbon dates from Ryukuy sites and their chronological significance, APAS. 1967, 1.

1088. Pearson R. The prehistoric cultures of East Taiwan, APAS. 1967, 1.

1089. Pearson R. Archaeology of the Ryukyu Islands. University of Hawaii Press. 1969.

1090. Pearson R., Kirch P. V., Pietrusewsky M. An early prehistoric site at Bellows Beach, Waimanalo, Oahu, Hawaiian Islands, APAO. 1971, 6.

1091. Pei Te Hurinui. Maori genealogies, JPS. 1958, 67.

1092. Pellett M., Spoehr A. Marianas archaeology, JPS. 1961, 70.

1093. Pelliot P. Le Fou-nan, BEFEO. 1903, 3.

1094. Perry W. J. The megalithic culture of Indonesia, Manchester, 1918.

1095. Peterson R. M. Wurm II climate at Niah Cave, SMJ. 1969, 17.

1096. Peterson W. Summary report of two archaeological sites from north eastern Luzon, APAO. 1974, 9.

1097. Pickersgill B., Bunting A.H. Cultivated plants and the Kon-Tiki theory, Nature. 1969, 222.

1098. Piddington R. O. (ed.) Essays in Polynesian ethnology. Cambridge, 1939.

1099. Piddington R. O. A note on the validity and significance of Polynesian traditions, JPS. 1950, 65.

1100. Pietrusewsky M. An osteological view of indigenous populations in Polynesia, in: [603].

1101. Pietrusewsky M. Application of distance statistics to anthroposcopic data and a comparison of results with those obtained by using discrete traits of the skull, APAO. 1971, 6.

1102. Pilbeam D. Notes on Ramapithecus, the earliest known hominid, and Dryopithekus, AJPA. 1966, 25.

1103. Pilbeam D. The evolution of man. London, 1970.

1104. Pirie P. The effects of treponematosis and gonorrhoea on the population of the Pacific Islands, Human Biology in Oceania. 1971-2, 1.

1105. Polach H. A., Stipp J. J., Golson Lovering J. A. ANU radiocarbon date list II, Radiocarbon. 1968, 10.

1106. Poncet Monseigneur. Notes sur un ancien village fortifié et un tombe royale de l’île Wallis, EM. 1948, 3.

1107. Pool D. I. The Maori population of New Zealand. Unpublished Ph. D. thesis, Australian National University. 1964.

1108. Porter D. A voyage in the South Seas 1812-14. London, 1823.

1109. Poulsen J. A contribution to the prehistory of the Tongan Islands. Unpublished Ph. D. thesis, Australian National University. 1967.

1110. Poulsen J. Archaeological excavations on Tongatapu, in: [1483].

1111. Poulsen J. Shell artefacts in Oceania: their distribution and significance, in: [603].

1112. Poulsen J. Outlier prehistory: Bellona. A preliminary report on field work and radiocarbon dates, part 1: archaeology, APAO. 1972, 7.

1113. Powell J. M. The history of agriculture in the New Guinea Highlands, Search: Journal of the Australian and New Zealand Association for the Advancement of Science. 1970, 1.

1114. Praehistorica Asiae Orientalis. Premier Congres des Prehistoriens d’Extrême — Orient. Hanoi, 1932.

1115. Pretty G. L. Stone objects excavated in New Guinea, Man. 1964, 64.

1116. Pretty G. L. Two stone pestles from western Papua and their relationships to prehistoric pestles and mortars from New Guinea. Records South Australian Museum. 1965, 15.

1117. Purse glove J. W. Tropical crops: dicotyledons. 2 volumes. London, 1968.

1118. Rafter T. A., Jansen H. S., Lockerbie L., Trotter M. M. New Zealand radiocarbon reference standards. Proceedings 8th International Conference on Radiocarbon Dating. Vol. 2. Wellington, 1972.

1119. Rappaport R. A. Aspects of man’s influence upon island ecosystems: alteration and control, in: [468].

1120. Rappaport R. A. Pigs for the ancestors. New Haven, 1967.

1121. Raven H. C. The stone images and vats of central Celebes, Natural History. 1926, 26.

1122. Read K. E. Cultures of the Central Highlands, New Guinea, SWJA. 1954, 10.

1123. Reed A. H. and A. W. (ed.). Captain Cook in New Zealand. Wellington, 1969.

1124. Reed W. A. Negritos of Zambales. Manila, 1914.

1125. Reeves R. D., Armitage G. C. Density measurements and chemical analysis in the identification of New Zealand archaeological obsidians, NZJS. 1973, 16.

1126. Reinman F. Fishing: an aspect of Oceanic economy. Fieldiana: Anthropology. 1967, vol. 56, no. 2.

1127. Reinman F. Guam prehistory: a preliminary report, in: [1483].

1128. Reinman F. Radiocarbon dates from Guam, Marianas Islands, JPS. 1968, 77.

1129. Reinman F. Fishhook variability: implications for the history and distribution of fishing gear in Oceania, in: [603].

1130. Richards R. A population distribution map of the Morioris of the Chatham Islands, circa 1790. JPS. 1972, 81.

1131. Riebe I. Anthropomorphic stone carving on Uvea Island, JPS. 1967, 76.

1132. Riesenberg S. Table of voyages affecting Micronesian islands, Oceania. 1965, 36.

1133. Riesenberg S., GaytonA.H. Caroline Island belt weaving, SWJA. 1952, 8.

1134. Riesenfeld A. Who are the Betel People? Internationales Archiv für Ethnographic. 1947, 45.

1135. Riesenfeld A. Megalithic culture of Melanesia. Leiden, 1950.

1136. Riesenfeld A. Some probable bronze age influence in Melanesian culture, Far Eastern Quarterly. 1950, 9.

1137. Riesenfeld A. Was there a Palaeolithic period in Melanesia? A. 1952, 47.

1138. Riesenfeld A. Bronze age influence in the Pacific, Internationales Archiv für Ethnographie. 1954-5, 47.

1139. Riesenfeld A. Prehistoric stone objects from New Britain, Man. 1955, 55.

1140. Riesenfeld A. Shovel-shaped incisors and a few other dental features among the native peoples of the Pacific, AJPA. 1956, 14.

1141. Rigg T., Bruce J. A. The Maori gravel soil of Waimea West, Nelson, New Zealand, JPS. 1923, 32.

1142. Riley C. R., Kelley J. C., Pennington C. W., Rands R. L. Man across the sea. Texas, 1971.

1143. Rivers W. H. R. The history of Melanesian society. 2 volumes. Cambridge, 1914.

1144. Robequain C. Malaya, Indonesia, Borneo and the Philippines. London, 1954.

1145. Roberton J. B. W. Genealogies as a basis for Maori chronology, JPS. 1956, 65.

1146. Roberton J. B. W. The role of tribal tradition in New Zealand prehistory, JPS. 1957, 66.

1147. Roberton J. B. W. The significance of New Zealand tribal tradition, JPS. 1958, 67.

1148. Roberton J. B. W. Correspondence, JPS. 1959, 68.

1149. Roberton J. B. W. The evaluation of Maori tribal tradition as history, JPS. 1962, 71.

1150. Roberton J. B. W. The early tradition of the Whakatane district, JPS. 1966, 75.

1151. Roberton J. B. W. A culture nomenclature based on tradition, JPS. 1969, 78.

1152. Robinson J. T. The origin and adaptive radiation of the Australopithe-cines, in: [831].

1153. Roder J. Rock pictures and prehistoric times in Dutch New Guinea, Man. 1939, 39.

1154. Roder J. Felsbilder und Vorgeschichte des MacCluer-Golfes, West-Neu-guinea. Darmstadt, 1959.

1155. Rogers, G. Archaeological discoveries on Niuatoputapu Island, Tonga, JPS. 1974, 83.

1156. Rosendahl P. and D. E. Yen. Fossil sweet potato remains from Hawaii, JPS. 1971, 80.

1157. Rosenstiel A. Historical perspective and the study of Melanesian culture, Oceania. 1953-4, 24.

1158. Roth H. L. Crozet’s voyage to Tasmania, New Zealand, the Ladrone Islands and the Philippines. London, 1891.

1159. Routledge C. S. The Mystery of Easter Island. 2nd edition. London, 1919.

1160. Routledge C. S. Survey of the village and carved rocks of Orongo, Easter Island, by the Mana Expedition, JAI. 1920, 50.

1161. Sahlins M. D. Esoteric efflorescence on Easter Island, AA. 1955, 57.

1162. Sahlins M. D. Social stratification in Polynesia. Seattle, 1958.

1163. Sahlins M. D. Moala. Ann Arbor, 1962.

1164. Sahlins M. D. Poor man, rich man, big man, chief: political types in Melanesia and Polynesia, Comparative Studies in Society and History. 1963, 5.

1165. Sahlins M. D. Tribesmen. Prentice-Hall, 1968.

1166. Sangvichien S., Sirigaroon P., Jorgensen J. B., Jacob T. Archaeological excavations in Thailand, volume 3, part 2: the prehistoric Thai skeletons. Copenhagen, 1969.

1167. Sapir E. Time perspective in aboriginal American culture. Ottawa: Geological Survey, Department of Mines, Memoir. 1916, 90.

1168. Sartono S. Discovery of another hominid skull at Sangiran, central Java, CA. 1972, 13.

1169. Sauer C. O. Agricultural origins and dispersals. New York, 1952.

1170. Saurin E. Stations préhistoriques du Qui-Chau et de Thuong-Xuan (Nord Annam), in: [237].

1171. Saurin E. Etudes géologiques et préhistoriques, BSEI. 1951, 26.

1172. Saurin E. Sur un moule de hache trouvé à Nhommalat (Laos), BEFEO. 1951-2, 45.

1173. Saurin E. Station néolithique avec outillage en silex à Nhommalat, BEFEO. 1952, 46.

1174. Saurin E. Stations préhistoriques à Hang-Gon près Xuan-Loc (Sud Viêt-Nam), BEFEO. 1963, 51.

1175. Saurin E. Cambodge, Laos. Viet-Nam, AP. 1966, 9.

1176. Saurin E. Le paléolithique du Cambodge oriental, AP. 1966, 9.

1177. Saurin E. Le mobilier préhistorique de Pabri-sous-roche de Tam Pong (Haut Laos), BSEI. 1966, 41.

1178. Saurin E. Nouvelles observations préhistorique à l’est de Saigon, BSEI. 1968, 43.

1179. Saurin E. Station préhistorique à ciel ouvert dans le massif du Pah Xieng Tong (Laos), APAS. 1968, 2.

1180. Saurin E. Les rocherches préhistoriques au Cambodge, Laos et Viêt-Nam (1877–1966), AP. 1969, 12.

1181. Saurin E. Le paléolithique des environs de Xuan-Loc (Sud Viêt-Nam), BSEI. 1971, 46.

1182. Saurin E. La champ de jarres de Hang Gon, près Xuan-Loc (Sud Viêt-Nam), BSEI. 1973, 60.

1183. Scarlett J. Bones for the New Zealand archaeologist, CMB. 1972, 4.

1184. Schanfield M. S., Giles E., Gerschowitz H. Genetic studies in the Markham Valley, northestern Papua New Guinea, AJPA. 1975, 42.

1185. Scheans D. Hutterer K. L., Cherry R. L. A newly discovered blade tool industry from the central Philippines, AP. 1970, 13.

1186. Scheffler H. A further note on the Mangaian kopu, AA. 1963, 65.

1187. Scheffler H. Choiseul Island social structure. University of California Press. 1965,

1188. Scheffler H. Review of [629], AA. 1965, 67.

1189. Schmitt R. C. New estimates of the pre-censal population of Hawaii, JPS. 1971, 80.

1190. Schmitz C. A. Das problem der Austro-Melaniden Kultur, Acta Tropica. 1961, 18.

1191. Schmitz C. A. Steinerne Schalenmörser, Pistille und Vogelfiguren aus Zentral-Neuguinea, Baessler Arcliiv. 1966, 14.

1192. Schmitz C. A. Oceanic art: myth, man and image in the South Seas. New York, 1971.

1193. Schnitger F. W. Forgotten kingdoms in Sumatra. Leiden, 1964 (первое издание — 1939).

1194. Schofield W. A protohistoric site at Shek Pek, Lantau, Hong Kong, in: [237].

1195. Schurig M. Die Südseetöpferei. Leipzig, 1930.

1196. Schuster C. Prehistoric stone objects from New Guinea and the Solomons, Mankind. 1946, 3.

1197. Schutz A. J. The languages Of Fiji. Oxford, 1972.

1198. Schwartz T. Systems of areal integration: some considerations based on the Admiralty Islands, of northern Melanesia. Anthropological Forum. 1963, 1.

1199. Scott S. D. Reconnaissance and some detailed site plans of major monuments of Savai’i, in: [599].

1200. Scott S. D. Excavations at the ’Sunde Site’, № 38/24, Motutapu Island, New Zealand, RAIM. 7.

1201. Sebeok T. (ed.). Linguistics in Oceania. 2 volumes. Current trends in linguistics, volume 8. The Hague, 1971.

1202. Seidenfaden E. Review of [270], Journal of the Thailand Research Society. 1944, 35.

1203. Seligmann C. G. Melanesians of British New Guinea. Cambridge, 1910.

1204. Seligmann C. G. Nolo on an obsidian axe or adze blade from Papua, Man. 1915, 15.

1205. Seligmann C. G., Beck H. C. Far Eastern glass: some western origins, BMFEA. 1938, 10.

1206. Seligmann C. G., Joyce H. C. On prehistoric objects in British New Guinea, in: Thomas N. W. (ed.). Anthropological essays presented to Edward Burnett Tylor. Oxford, 1967.

1207. Serpenti L. M. Cultivators in the swamps. Assen, 1965.

1208. Shapiro H. Physical differentiation in Polynesia, in: [281].

1209. Sharp C. A. Ancient voyagers in the Pacific. Wellington, 1956.

1210. Sharp C. A. The prehistory of the New Zealand Maoris: some possibilities, JPS. 1956, 65.

1211. Sharp C. A. Maori genealogies and canoe traditions, JPS. 1958, 67.

1212. Sharp C. A. Maori genealogies and the Fleet, JPS. 1959, 68.

1213. Sharp C. A. Ancient voyagers in Polynesia. Auckland, 1963.

1214. Shaw E. A re-analysis of pottery from Navatu and Vuda, Fiji. Unpublished M. A. thesis, University of Auckland. 1967.

1215. Shaw E. The decorative system of Natunuku. Fiji, in: [970].

1216. Shaw cross F. W. Stone flake industries in New Zealand, JPS. 1964, 73.

1217. Shawcross F. W. An archaeological assemblage of Maori combs JPS. 1964, 73.

1218. Shawcross F. W. An investigation of prehistoric diet and economy on a coastal site at Galatea Bay, Now Zealand, PPS. 1967, 33.

1219. Shawcross F. W. The Ngaroto site, NZAAN. 1968, 11.

1220. Shawcross F. W. Archaeology with a short, isolated time-scale: New Zealand, WA. 1969, 1.

1221. Shawcross F. W. Ethnographic economics and the study of population in prehistoric New Zealand: viewed through archaeology. Mankind. 1970, 7.

1222. Shawcross F. W. Cambridge University collection of Maori artefacts, made on Capitain Cook’s first voyage, JPS. 1970, 79.

1223. Shawcross F. W. Energy and ecology: thermodynamic models in archaeology, in: Clarke D. L. (ed.). Models in achaeology. London, 1972.

1224. Shawcross F. W. Some studies of the influence of prehistoric human predation on marine animal population dynamics, in: Castell R. W. and G. I. Quimby (eds.). Maritime adaptations of the Pacific. The Hague, 1975.

1225. Shawcross F. W., Terrell L E. Paterangi and Oruarangi swamp pas, JPS. 1966, 75.

1226. Shawcross K. Fern root and the total scheme of 18th century Maori food production in agricultural areas, JPS. 1967, 76.

1227. Sheppard H. M. Megaliths in Malacca and Negri Sembilan, FMJ. 1962, 7.

1228. Shih Chang-Ju. Six types of stone celts and the prehistoric culture of China, Proceedings 9th Pacific Science Congress. Vol. 3. Bangkok, 1963.

1229. Shih H. P. et al. Hsi-an Pan-p’o. Peking, 1963.

1230. Shortland E. A short sketch of the Maori race, TNZI. 1868, 1.

1231. Shutler M. E. Pottery making in Espiritu Santo, AP. 1971, 14.

1232. Shutler M. E. and R. A preliminary report of archaeological excavations in the southern New Hebrides, AP. 1966, 9.

1233. Shutler R. E. A radiocarbon chronology for the New Hebrides, Proceedings 8th International Congress of Anthropological and Ethnological Sciences. Vol. 3. Tokyo — Kyoto, 1970.

1234. Shutler R. E., Kess C. A. A lithic industry from New Britain, territory of New Guinea, with possible areal and chronological relationships, BIEAS. 1969, 27.

1235. Shutler R. E., March J. C. On the dispersal of the Austronesian horti-culturalists, APAO. 1975, 10.

1236. Sieveking G. de G. Excavations at Gua Cha, Kelantan. Part 1, FMJ. 1954, 1, 2.

1237. Sieveking G. de G. The iron age collections of Malaya, JMBRAS. 1956, 29, part 2.

1238. Sieveking G. de G. The distribution of stone barkcloth beaters in prehistoric times, JMBRAS. 1956, 29, part 3.

1239. Sieveking G. de G. The prehistoric cemetery at Bukit Tengku Lembu, Perlis, FMJ. 1962, 7.

1240. Simmons D. R. Chatham Island archaeological survey, NZAAN. 1964, 7.

1241. Simmons D. R. The sources of Sir George Grey’s Nga Mahi a Nga Tupu-na, JPS. 1966, 75.

1242. Simmons D. R. Little Papanui and Otago prehistory. ROMA. 1967, 4.

1243. Simmons D. R. Man, moa and the forest, TRSNZ. 1968, 2.

1244. Simmons D. R. The lake Hauroko burial and the evolution of Maori clothing. ROMA. 1968, 5.

1245. Simmons D. R. A New Zealand myth, New Zealand Journal of History. 1969, 3.

1246. Simmons D. R. Economic change in New Zealand prehistory, JPS. 1969, 78.

1247. Simmons D. R. Regional traditions and culture history, NZAAN. 1971, 14.

1248. Simmons D. R. Suggested periods in South Island prehistory, RAIM. 1973, 10.

1249. Simmons D. R. ’Godstick’ head from Katikati, RAIM. 1973, 10.

1250. Simmons D. R. Radiocarbon dates from the Dart Valley region, NZAAN. 1973, 16.

1251. Simmons R. T. Report on blood group genetic surveys in eastern Asia, Indonesia, Melanesia, Micronesia, Polynesia and Australia in the study of man, A. 1956, 51.

1252. Simmons R. T. Blood group genes in Polynesians and comparisons with other Pacific peoples, Oceania. 1962, 32.

1253. Simmons R. T. Blood group genetic patterns and heterogeneity in New Guinea, Human Biology in Oceania. 1973, 2.

1254. Simmons R. T. et al. Studies on Kuru V: a blood group genetical survey in the Kuru- region and other parts of Papua-New Guinea, American Journal of Tropical Medicine and Hygiene. 1961, 10.

1255. Simmons R. T. et al. Blood group gene frequencies in natives of Cape Gloucester, western New Britain, and the Gazelle Peninsula, eastern New Britain, AJPA. 1964, 22.

1256. Simmons R. T. et al. Blood groups genetic data from the Maprik area of the Sepik District, New Guinea, Oceania. 1964-5, 35.

1257. Simmons R. T. et al. Blood group genetic variations in natives of the Caroline Islands and in other parts of Melanesia, Oceania. 1965-6, 36.

1258. Simmons R. T., Gajdusek D. C. A blood group genetic survey of children of Bellona and Rennell Islands (B. S. I. P.) and certain northern New Hebridean islands, ARAO. 1966, 1.

1259. Simmons R. T., Gajdusek D. C., Nicholson M. K. Blood group genetic variation in inhabitants of western New Guinea, AJPA. 1967, 27.

1260. Simons E. L., Ettel P. C. Gigantopithecus, Scientific American. 1970, 222.

1261. Sinnett P. et al. Blood, serum protein and enzyme groups among Enga speaking people of the Western Highlands, New Guinea, with an estimate of genetic distance between clans, APAO. 1970, 5.

1262. Sinoto Y. H. A tentative prehistoric cultural sequence in the northern Marquesas Islands, French Polynesia, JPS. 1966, 75.

1263. Sinoto Y. H. Polynesia, 1963-4, AP. 1966, 9.

1264. Sinoto Y. H. Artefacts from excavated sites in the Hawaiian, Marquesas and Society Islands: a comparative study, in: [716].

1265. Sinoto Y. H. Position of the Marquesas Islands in east Polynesian prehistory, in: [1483].

1266. Sinoto Y. H. Sources of New Zealand’s Eastern Polynesian Culture: evidence of the cloak-pin, APAO. 1968, 3.

1267. Sinoto Y. H. A pendant found in Huahine, Society Islands, NZAAN. 1969, 12.

1268. Sinoto Y. H. An archaeological based assessment of the Marquesas Islands as a dispersal centre in East Polynesia, in: [603].

1269. Sinoto Y. H. Polynesia. 1970-2, Far Eastern Prehistory Association Newsletter. 1973, 2.

1270. Sinoto Y. H., McCoy P. C. Report on the preliminary excavation of an early habitation site on Huahine, Society Islands, JSO. 1975, 31.

1271. Skinner H. D. Evolution in Maori art, JRAI. 1916, 46.

1272. Skinner H. D. Culture areas in New Zealand, JPS. 1921, 30.

1273. Skinner H. D. The Morioris of the Chatham Islands, BPBMM. 1923, 9, no. 1.

1274. Skinner H. D. Origin and relationships of Maori material culture and decorative art, JPS. 1924, 33.

1275. Skinner H. D. The Maori lei tiki. 2nd edition. Dunedin, 1966.

1276. Skinner H. D. Cylindrical headdresses in the Pacific region, in: [716].

1277. Skinner H. D. The north Pacific origin of some elements of Polynesian material culture, APAS. 1968, 2

1278. Skinner H. D. Comparatively Speaking. Dunedin, 1974.

1279. Skinner II. D., Baucke W. C. The Morioris, BPBMM. 1928, 9. no. 5.

1280. Skjolsvold A. The stone statues and quarries of Rano Raraku, in: [709].

1281. Skjolsvold A. The ceremonial enclosure of Te Rae Rae with brief notes on additional marae, in: [710].

1282. Skjolsvold A. Excavations of a habitation cave, Hanapetc’o, Hiva Oa. Marquesas Islands, PAR. 1972, 16.

1283. Sleen H. G. W. van der. Ancient glass beads with special reference to the beads of east and central Africa and the Indian Ocean, JRAI. 1958, 88.

1284. Smart C. D. An outline of Kabara prehistory, NZAAN, 1965, 8.

1285. Smart C. D., Green R. C., Yaldwin J. C. A stratified dune site at Tairua, Coromandel, Dominion Museum Records in Ethnology. Wellington, 1962,1.

1286. Smith C. S. An outline of Easter Island archaeology, AP. 1962, 6.

1287. Smith S. P. Hawaiki: the whence of the Maori. Printed in JPS 1898-9 volume 7–8. 3rd edition published by Whitcombe and Tombs. Wellington, 1910.

1288. Smith S. P. Lore of the Wliare Wananga. Part II: Te Kauwaeraro. Polynesian Society Memoir. 1915, 4.

1289. Smith S. P. The Polynesians in Indonesia, JPS. 1921, 30.

1290. Snell C. A. R. D. Human skulls from the urn-field of Melolo, East Sum-ba, Acta Neerlanica Morphologicae Normalis et Pathologicae. 1948, 6, no. 3.

1291. Soejono R. P. Preliminary notes on new finds of lower palaeolithic implements from Indonesia, AP. 1961, 5.

1292. Soejono R. P. Indonesia, AP. 1962, 6.

1293. Soejono R. P. On prehistoric burial methods in Indonesia. Bulletin of the Archaeological Institute of the Republic of Indonesia. 1969, 7.

1294. Solheim W. G. II. Oceanian pottery manufacture, JEAS. 1952, 1, no. 2.

1295. Solheim W. G. II. Introduction to Sa-Huynh, AP. 1959, 3.

1296. Solheim W. G. II. Further notes on the Kalanay pottery complex in the Philippine Islands, AP. 1959, 3.

1297. Solheim W. G. II. Sa-Huynh related pottery in South-east Asia, AP. 1959, 3.

1298. Solheim W. G. II. Jar burial in the Babuyan and Batanes Islands and in central Philippines, and its relation to jar burial elsewhere in the Far East, Philippine Journal of Science. 1960, 89, part 1.

1299. Solheim W. G. II. Review of [1154], JPS. 1962, 71.

1300. Solheim W. G. II. Pottery and the Malay o-Polynesians, CA. 1964, 5.

1301. Solheim W. G. II. The archaeology of central Philippines. Manila, 1964.

1302. Solheim W. G. II. Further relationships of the Sa-Huynh-Kalanay pottery tradition, A P. 1964, 8.

1303. Solheim W. G. II. Southeast Asia, AP. 1966, 9.

1304. Solheim W. G. II. Recent archaeological discoveries in Thailand, APAS. 1967, 1.

1305. Solheim W. G. II. Southeast Asia and the West, Science. 1967, 157.

1306. Solheim W. G. II. Two pottery traditions of late prehistoric times in Southeast Asia, in: Drake F. S. (ed.). Symposium on historical, archaeological and linguistic studies on Southern China, Southeast Asia, and the Hong Kong region. Hong Kong, 1967.

1307. Solheim W. G. II. Early bronze in northeastern Thailand, CA. 1968, 9.

1308. Solheim W. G. II. The Batungan Cave sites, Masbate, Philippines, APAS. 1968, 2.

1309. Solheim W. G. II. Possible routes of migration into Melanesia as shown by statistical analysis of methods of pottery manufacture, APAS. 1968, 2.

1310. Solheim W. G. II. Reworking Southeast Asian prehistory, Pandeuma. 1969, 15.

1311. Solheim W. G. II. Northern Thailand, Southeast Asia, and world prehistory, AP. 1970, 13.

1312. Solheim W. G. II. An earlier agricultural revolution, Scientific American. 1972, 226.

1313. Solheim W. G. Remarks on the early Neolithic in South China and Southeast Asia, JHKAS. 1973, 4.

1314. Solheim W. G. II. Reflections on the new data of Southeast Asian prehistory: Austronesian origins and consequences, AP. 1975, 18, pari 2.

1315. Solheim W. G. II, Harrisson B., Wall L. Niah ’Three Colour Ware’ and related prehistoric pottery from Borneo, AP. 1959, 3.

1316. Sorensen P. The shaman grave, in: Felicitation volume of Southeast Asian studies, volume 2. Bangkok, 1965.

1317. Sorensen P. The Neolithic cultures of Thailand (and north Malaysia) and their Lungshanoid relationships, in: [43], vol. 3.

1318. Sorensen P. Prehistoric iron implements from Thailand, AP. 1973, 16.

1319. Sorensen P., Hatting T. Archaeological excavations in Thailand, volume 2: Ban Kao. Copenbagen, 1967.

1320. Specht J. Mortars and pestles in New Britain, JPS. 1966, 75.

1321. Specht J. Archaeology in Melanesia: a suggested procedure, Mankind. 1967, 6.

1322. Specht J. Preliminary report of excavations on Watom Island, JPS. 1968, 77.

1323. Specht J. Prehistoric and modern pottery industries of Buka Island, T.P.N.G. 2 volumes. Unpublished Ph. D. thesis, Australian National University. 1969.

1324. Specht I. Evidence for early trade in northern Melanesia, Mankind. 1972, 8.

1325. Specht J. Of menak and men: trade and the distribution of resources on Buka Island, Papua New Guinoa, Ethnology. 1974, 13.

1326. Specht J. Stone pestles on Buka Island, Papua New Guinea, Mankind. 1974, 9.

1327. Speiser F. Art styles in the Pacific (translation of 1941 original), in: Fraser D. (ed.). The many faces of primitive art. Prentice Hall, 1966.

1328. Spiegel H. Soul boats in Melanesia: a study in diffusion, APAO. 1971, 6.

1329. Spencer J. E. Shifting cultivation in Southeast Asia, University of California Press. 1966.

1330. Spencer J. E., Hale G. A. Origin, nature and distribution of agricultural terracing, Pacific Viewpoint. 1961, 2.

1331. Spoehr A. Time perspective in Micronesia and Polynesia, SWJA. 1952, 8.

1332. Spoehr A. Marianas prehistory. Fieldiana: Anthropology. 1957, vol. 48.

1333. Spoehr A. Zamboanga and Sulu. Ethnology Monographs 1, Department of Anthropology, University of Pittsburgh. 1973.

1334. Stair J. B. Early Samoan voyages and settlements, JPS. 1895, 4.

1335. Stokes J. F. G. An evaluation of early genealogies used for Polynesian history, JPS. 1930, 39.

1336. Strathern M. Axe types and quarries (Mt. Hagen), JPS. 1965, 74.

1337. Strathern M. Stone axes and flake tools: evaluations from New Guinea, PPS. 1969 35.

1338. Suggs R. C. The island civilisations of Polynesia. New York, 1960.

1339. Suggs R. C. Historical tradition and archaeology in Polynesia, AA. 1960, 62.

1340. Suggs R. C. The archaeology of Nuku Hiva, Marquesas Islands, French Polynesia, APAMNH. 1961, 49, part 1.

1341. Suggs R. C. The derivation of Marquesan culture, JRAI. 1961, 91.

1342. Sukendar H. Catatan penggaliafi perbengkelan neolitik dekat Sembungan (Punung), dan berbagai temuannya, Berita prasejarah. 1974, 1.

1343. Sullivan A. Scoria mounds at Wiri, NZAAN. 1974, 17.

1344. Sullivan R. Race types in Polynesia, AA. 1924, 26.

1345. Summers C. Hawaiian archaeology: fishponds, BPBMSP. 1964, 52.

1346. Sutaijasa I. M. Notes on the Buni pottery complex, northeast Java, Mankind. 1972, 8.

1347. Sutayasa I. M. The study of prehistoric pottery in Indonesia, Nusanta-ra. 1973, 4.

1348. Sutayasa I. M. Potting the simple way, Hemisphere. 1974, 19, part 4.

1349. Suzuki M., Sakai T. Shopel-shaped incisors in Polynesia, AJPA. 1964, 22.

1350. Swadesh M. Linguistics as an instrument of prehistory, in: Hymes D. (ed.). Language in culture and society. New York, 1964.

1351. Swadesh M. Diffusional cumulation and archaic residue as historical explanation, in: Hymes D. (ed.). Language in culture and society. New York, 1964.

1352. Swindler D. R. A racial study of the West Nakanai. Philadelphia, 1962.

1353. Tainter J. The social correlates of mortuary patterning at Kaloko, north Kona, Hawaii, APAO. 1973, 8.

1354. Takamiya H. Archaeological work in the Ryukyu Islands 1961-5, APAS. 1967, 1.

1355. Tattersall I. Man’s ancestors. London, 1970.

1356. Tauber H. Copenhagen radiocarbon Dates X, Radiocarbon. 1973, 15.

1357. Taylor N. H. Soil science and New Zealand prehistory, New Zealand Science Review. 1958, 16.

1358. Taylor R. On New Zealand lake pas, TNZI. 1872, 5.

1359. Teeter K. V. Lexicostatistics and genetic relationships, Language. 1963, 39.

1360. Terrell J. Galatea Bay: the excavation of a beachstream midden site on Ponui Island in the Hauraki Gulf, New Zealand, TRSNZ. 1967, 2, no. 3.

1361. Teuiotdale D., Skinner H. D. Oruarangi pa, JPS. 1947, 56.

1362. Thomas D., Healey A. Some Philippine language Subgroupings: a lexi-costatistical study, Anthropological Linguistics. 1962, 4, no. 9.

1363. Thomas W. L. The variety of physical environments among Pacific Islands, in: [468].

1364. Thomas W. L. The Pacific basin: an introduction, in Friis H. R. (ed.), The Pacific basin: a history of its Geographical exploration. New York, 1967.

1365. Thompson L. The archaeology of the Marianas Islands, BPBMB. 1932, 100.

1366. Thompson L. The function of latte in the Marianas, JPS. 1940, 49.

1367. Thomson J. T. Ethnographical considerations on the whence of the Maori, TNZI. 1871, 4.

1368. Thomson W. J. Te Pito te Henua, or Easter Island, U. S. National Museum Annual Report for 1889.

1369. Thorne A. G. The racial affinities and origins of the Australian Aborigines, in: [1009a].

1370. Thorne A. G. Mungo and Kow Swamp: morphological variation in Pleistocene Australians, Mankind. 1971, 8.

1371. Thorne A. G., Macumber P. G. Discoveries of late Pleistocene man at Kow Swamp, Australia, Nature. 1972, 238.

1372. Thurnwald R. Stone monuments in Buin, Oceania. 1934-5, 5.

1373. Tippett A. R. Fijian material culture, BPBMB. 1968, 232.

1374. Titcomb M. Dog and man in the ancient Pacific, BPBMSP. 1969, 59.

1375. Tjia H. D. Holocene eustatic sea levels and glacioeustatic rebound, Abstracts of the 9th Congress of the International Union for Quaternary Research. Christchurch, 1973.

1376. Tobias P. V., Koenigswald G. H. R. von. A comparison between the 01-duvai hominines and those of Java, and some Implications for hominid phylogeny, Nature. 1964, 204.

1377. Tolstoy P. Diffusion: as explanation and an event, in: [43]. vol. 3.

1378. Tran van Tot. Introduction à Part ancien du Viet-Nam, BSEI. 1969, 44.

1379. Travers W. T. L. Notes upon the historical value of the ‘Traditions of the New Zealanders’, as collected by sir George Grey, K. C. B., late Go-vernor-in-Chief of New Zealand, TNZI. 1871, 4.

1380. Treistman J. M. China at 1000 B. C.: a cultural mosaic, Science. 1968, 161.

1381. Treistman J. M. ‘Ch’ü-chia-ling’ and the early cultures of the Han-shui Valley, China, AP. 1968, 11.

1382. Treistman J. M. The prehistory of China. New York, 1972.

1383. Trevor J. C., Brothwell D. R. The human remains of Mesolithic and Neolithic date from Gua Cha, Kelantan, FMJ. 1962, 7.

1384. Trotter M. M. Prehistoric rock shelter art in New Zealand, APAO. 1971, 6.

1385. Trotter M. M. Investigation of a Maori cave burial on Mary Island, Lake Hauroko, RCM. 1972, 9.

1386. Trotter M. M. A moa-hunter site near the mouth of the Rakaia river, South Island, RCM. 1972, 9.

1387. Trotter M. M. (ed.) Prehistory of the southern Cook Islands, CMB. 1974, 6.

1388. Trotter M. M., McCulloch B. Prehistoric rock art of New Zealand. Wellington, 1971.

1389. Try on D. T. Linguistic evidence and aboriginal origins, in: [1009a].

1390. Tsukada M. Late Pleistocene vegetation and climate in Taiwan (Formosa), Proceedings of the National Academy of Science. Washington, 1966, 55.

1391. Tuggle H. D., Griffin P. B. (eds.). Lapakahi, Hawaii: archaeological studies, APAS. 1973, 5.

1392. Tuggle H. D., Hutterer K. L. (eds.). Archaeology of the Sohoton area, southwestern Samar, Philippines. Leyte-Samar Studies. 1972, vol. 6, part 2.

1393. Turekian K. T. (ed.). The late Cenozoic glacial ages. New Haven, 1971.

1394. Turner G. Samoa. London, 1884.

1395. Tweedie W. M. F. The stone age in Malaya, JMBRAS. 1953, 26, part 2 (no. 162).

1396. Tweedie M. W. F. Prehistoric Malaya. 3rd edition. Singapore, 1970.

1397. Uberoi S. Politics of the Kula Ring. 2nd edition. Manchester, 1971.

1398. Updike J. Fanning Island, in: Updike J., Pigeon feathers and other stories. Penguin, 1965.

1399. Urban M. Die Haustiere der Polynesier. Göttingen, 1961.

1400. Usinger R. L. Animal distribution patterns in the tropical Pacific, in: Gressitt J. L. (ed.). Pacific basin biogeography, Honolulu, 1963.

1401. Vandermeersch L. Bronze kettledrums of South-east Asia, Journal of the Oriental Society. 1956, 3.

1402. VanderWal R. Prehistoric studies in central coastal Papua. Unpublished Ph. D thesis, Australian National University. 1973.

1403. Vayda A. P. Maori conquests in relation to the New Zealand environment, JPS. 1956, 65.

1404. Vayda A. P. Polynesian cultural distribution in new perspective, AA. 1959, 61.

1405. Vayda A. P. Maori warfare. Polynesian Society Maori Monograph 2. 1960.

1406. Vayda A. P. (ed.). Peoples and cultures of the Pacific. New York, 1968.

1407. Vayda A. P.. Leeds A., Smith D.B. The place of pigs in Melanesian subsistence, in: Garfield V. E. (ed.). Proceedings of the 1961 annual spring meeting of the American Ethnological Society. Seattle, 1961.

1408. Vayda A. P., Rappaport R. A. Inland cultures, in: [468].

1409. Verhoeven T. Ein Mikrolithenkultur in Mittel- und West-Flores. A. 1953, 48.

1410. Verhoeven T. Der Klingenkultur der Insel Timor. A. 1959, 54.

1411. Verin P. L’ancienne civilisation de Rurutu. Office de Recherches Scientifiques et Techniques Outre-Mer, Mémoir 33. Paris, 1969.

1412. Verstappen H. Th. On palaeoclimates and landform development in Malesia, in: Barstra G. and W. A. Casparie (eds.). Modern Quaternary research in Southeast Asia. Rotterdam, 1975.

1413. Villaret B. Découvertes archéologiques aux îles Wallis, JSO. 1963, 19.

1414. Voitov V. Tumarkin D. D. Navigational conditions of sea routes to Polynesia, APAS. 1967, 1.

1415. Waddell E. The mound builders. Seattle, 1972.

1416. Wales B. G. Q. Prehistory and religion in South-east Asia. London, 1957.

1417. Walker D., Sieveking A. The Palaeolithic industry of Kota Tampan, Perak, Malaya, PPS. 1962, 28.

1418. Wall L. Earthenwares: prehistoric pottery common to Malaya and Borneo, SMJ. 1962, 10.

1419. Wallace B. J. Village life in insular South East Asia. Boston, 1971.

1420. Wallace J. H. Manual of New Zealand history. Wellington, 1886.

1421. Walls J. Y. Argillite quarries of the Nelson mineral belt, NZAAN. 1974, 17.

1422. Walsh D. S., Biggs B. G. Proto-Polynesian wordlist 1. Auckland, 1966.

1423. Ward G. K. Obsidian source localities in the North Island of New Zealand, NZAAN. 1973, 16.

1424. Ward G. K. A paradigm for sourcing New Zealand obsidians, JRSNZ. 1974, 4.

1425. Ward G. K., Smith I. E. Characterisation of chert sources as an aid to the identification of patterns of trade, south-east Solomon Islands: a preliminary investigation, Mankind. 1974, 9.

1426. Watson J. B. A previously unreported root crop from the New Guinea Highlands, Ethnology. 1964, 3.

1427. Watson J. B. Hunting to horticulture in the New Guinea Highlands, Ethnology. 1965, 4.

1428. Watson J. B. The significance of a recent ecological change in the Central Highlands of New Guinea, JPS. 1965, 74.

1429. Watson W. China. London, 1961.

1430. Watson W. Early civilisation in China. London, 1965.

1431. Watson W. The Thai-British archaeological expedition, Antiquity. 1968, 42.

1432. Watson W. Dongson and the kingdom of Tien, in Readings in Asian topics, Scandinavian Institute of Asian Studies Monograph 1. Copenhagen, 1970.

1433. Watson W. Cultural frontiers in ancient East Asia. Edinburgh, 1971.

1434. Watson W. Traditions of material culture in the territory of Ch’u, in: [43], vol. 1.

1435. Watson W., Loofs H. H. E: The Thai-British archaeological expedition: a preliminary report on the work of the first season 1965-6, Journal of the Siam Society. 1967, 55.

1436. Watters R. F. The nature of Shifting cultivation, Pacific Viewpoint. 1960, 1.

1437. Weidenreich F. Apes, giants and man. Chicago, 1946.

1438. Weidenreich F. Morphology of Solo Man, APAMNH. 1957, 43, part 3.

1439. Wellman H. W. Maori occupation layers at D’Urville Island, New Zealand, New Zealand Journal of Geology and Geophysics. 1962, 5.

1440. Wheatley P. Impressions of the Malay Peninsula in ancient times. Singapore, 1964.

1441. Wheatley P. Agricultural terracing, Pacific Viewpoint. 1965, 6.

1442. Wheeler T. S., Maddin P. The techniques of the early Thai metalsmiths, Expedition. 1976, 18(4).

1443. White C. Man and environment in northeast Arnhem Land, in: [1009a].

1444. White J. Maori customs and superstitions. Published as second part of Gudgeon J. W., The history and doings of the Maoris. Auckland, 1885.

1445. White J. P. Ethno-archaeology in New Guinea: two examples, Mankind. 1967, 6.

1446. White J. P. Typologies for some prehistoric flaked stone artefacts of the Australian New Guinea Highlands, APAO. 1969, 4.

1447. White J. P. New Guinea: the first phase in Oceanic settlement, in: [604].

1448. White J. P. Old Tumbuna. Terra Australis 2, Department of Prehistory, Research School of Pacific Studies, Autsralian National University. Can-borra, 1972.

1449. White J. P. Carbon dates for New Ireland, Mankind. 1972, 8.

1450. White J. P., Crook K. A. W., Buxton B. P. Kosipe: a late Pleistocene site in the Papuan Highlands, PPS. 1970. 36.

1451. White J. P., Specht J. Prehistoric pottery from Ambitle Island, Bismarck Archipelago, AP. 1971, 14.

1452. Whyte R. O. The Gramineae, wild and cultivated, of monsoonal equatorial Asia. 1: Southeast Asia, AP. 1972, 15.

1453. Wilkes 0. R., Scarlett R. J. Excavation of a moa-hunter site at the mouth of the Heapliy River, RCM. 1967, 8.

1454. Willems W. J. A. Preliminary report on the excavation of an ura-burial ground at Sa’bang, central Celebes, in: [237].

1455. Willey G. An introduction to American archaeology. Volume 2: South America. Prentice Hall, 1971.

1456. Williams F. E. Papuan pctroglyphs, JRAI. 1931, 61.

1457. Williams H. W. The Maruiwi myth, JPS. 1937, 46.

1458. Williams J. A narrative of missionary enterprises in the South Sea Islands. London, 1838.

1459. Williamson R. W. The social and political systems of central Polynesia. 3 volumes. Cambridge, 1924.

1460. Williamson R. W. Essays in Polynesian ethnology. Ed. by R. 0. Piddington. Cambridge, 1939.

1461. Wilson D. M. Ancient drains, Kaitaia swamp, JPS. 1921, 30.

1462. Wilson J. A missionary voyage to the southern Pacific Ocean 1796–1798. Undated reprint published by Praeger. New York, 1799.

1463. Wilson J. A. The story of Te Waharoa. Reprinted by Whitcombe and Tombs. Christchurch, 1907.

1464. Wilson J. A. Sketches on ancient Maori life and history. Aukland, 1894.

1465. Wingert P. S. Primitive art. New York, 1965.

1466. Winiata M. Leadership in pre-European Maori Society, JPS. 1956, 65.

1467. Winstedt R. O. Slab-graves and iron Implements, JMBRAS. 1941, 19.

1468. Winters N. J. An application of dental anthropological analysis to the human dentition of two Early Metal Age sites, Palawan, Philippines, AP. 1974, 17.

1469. Wirz P. Uber die alten Steinmorser und andere Steingerate des nordost-lichen Zentral-Neuguinea und die heilige Steinschale der Minembi, Siid-seestudien. Basel, 1951.

1470. Wolters O. W. Early Indonesian commerce: a study of the origins of Srivijaya. Ithaca, 1967.

1471. Woo Ju-Kang. Tzeyang Palaeolithic man: earliest representative of modern man in China, AJPA. 1958, 16.

1472. Woo Ju-Kang. The skull of Lantian man, CA. 1966, 7.

1473. Worman E. Somrong Sen and the reconstruction of prehistory in Indochina, SWJA. 1949, 5.

1474. Wright A. C. S. Some terrace systems of the western hemisphere and Pacific islands, Pacific Viewpoint. 1962, 3.

1475. Wright R. V. S. Imitative learning of a flaked stone technology — the case of an orangutan, Mankind. 1972, 8.

1476. Wiirm S. A. Australian New Guinea Highland languages and the distribution of their typological features, AA. 1964, 66, no. 4, part 2.

1477. Wiirm S. A. Linguistics and Jthe prehistory of the south western Pacific. Journal of Pacific History. 1967, 2.

1478. Wiirm S. A. The Papuan linguistic situation, in: [1201].

1479. Wiirm S. A. Linguistic research in Australia, New Guinea, and Oceania, Linguistics. 1972, 87.

1480. Wiirm S. A. The classification of Papuan languages, and its problems, Linguistic Communication. 1972, 6.

1481. Wiirm S. A., Lay cock D. C. The question of language and dialect in New Guinea, Oceania. 1961. 32.

1482. Yate W. An account of New Zealand. London, 1835.

1483. Yawata I., Sinoto Y. H. (eds.). Prehistoric culture in Oceania. Honolulu, 1968.

1484. Yen D. E. The sweet potato in the Pacific: the Propagation of the plant in relation to its distribution, JPS. 1960, 69.

1485. Yen D. E. The adaptation of the kumara by the New Zealand Maori. JPS. 1961, 70.

1486. Yen D. E. The development of agriculture in Oceania, in: [604].

1487. Yen D. E. The origins of Oceanic agriculture, APAO. 1973, 8.

1488. Yen D. E. The sweet potato and Oceania, BPBMB. 1974, 236.

1489. Zamora M. D. (ed.). Studies in Philippine anthropology. Quezon City, 1967.

1490. Zimmerman E. C. 1963 Nature of the land biota, in: [468].

Труды русских и советских авторов по археологии и этнографии Океании и Юго-Восточной Азии

Австралия и Океания (история и современность). М., 1970.

Австралия и Океания: История, география, культура. М., 1974.

Австралия и Океания: История, экономика, этнография. М., 1978.

Б. А. Александров. Океания. М., 1947.

B. Д. Аракин. Индонезийские языки. М., 1965.

C. А. Арутюнов. Проблемы историко-культурных связей тихоокеанского бассейна. — СЭ. 1964, № 4.

В. М. Бахта. Аотеароа. М., 1965.

А. Белов. По Австралии и островам Великого океана. Пг., 1923.

A. А. Бернова. Население Малых Зондских островов. М., 1972.

П. И. Борисковский. Первобытное прошлое Вьетнама. М.-Л, 1966.

П. И. Борисковский. Древний каменный век Южной и Юго-Восточной Азии. Л, 1971.

B. В. Бунак, С. А. Токарев. Проблемы заселения Австралии и Океании. — Происхождение человека и древнее расселение человечества. — ТИЭ. Н. сер. Т. 16. М., 1951.

Н. А. Бутинов. Короткоухие и. длинноухие на острове Пасхи. — Советская этнография. 1960, № 1.

Н. А. Бутинов. Папуасы Новой Гвинеи. М., 1968.

Н. А. Бутинов. Полинезийцы островов Тувалу. М., 1982.

Н. А. Бутинов, Ю. В. Кнорозов. Предварительное сообщение об изучении письменности острова Пасхи. — СЭ. 1956, № 4. Вопросы филологии стран Юго-Восточной Азии. М., 1965.

Г. Гартвиг. Человек и природа на островах Великого океана. М., 1876.

Д. В. Деопик. Возникновение государства во Вьетнаме. — СВ. 1958, № 4.

Е. В. Иванова. Тайские народы Таиланда. М., 1970.

Ископаемые гоминиды и происхождение человека. М., 1966.

История первобытного общества. Общие вопросы. Проблемы антропосоциогенеза. М., 1983.

История первобытного общества. Эпоха первобытной (родовой) общины. М., 1986.

Р. Ф. Итс. Этническая история юга Восточной Азии. Л, 1972.

В. Р. Кабо. Происхождение и ранняя история аборигенов Австралии. М., 1969.

В. Р. Кабо. Становление классового общества у народов Океании. — НА А. 1966, № 2.

В. Р. Кабо. Юго-Восточная Азия и ее место в формировании австралоидов. — Вопросы антропологии. 1965, вып. 21.

A. М. Кондратов. Великаны острова Пасхи. М., 1966.

М. О. Косвен. Осколок первобытного человечества (очерк культуры племени кубу на острове Суматра). М. — Л, 1927.

Ф. П. Кренделев. Остров Пасхи (геология и проблемы). Новосибирск, 1976. Ф. П. Кренделев, А. В. Кондратов. Безмолвные стражи тайн. Новосибирск, 1980.

B. П. Крупа. Полинезийские языки. М., 1975.

М. В. Крюков, М. В. Софропов, Н. Н. Чебоксаров. Древние китайцы: проблемы этногенеза. М., 1978.

Б. Кудрявцев. Письменность острова Пасхи. — Сб. МАЭ. Вып. И, Л., 1949. Культура и быт народов стран Тихого и Индийского океанов. — Сб. МАЭ. Вып. 23. М. — Д., 1966.

Культура народов Австралии и Океании. — Сб. МАЭ. Вып. 30. Л., 1974. Культура народов зарубежной Азии и Океании. — Сб. МАЭ. Вып. 25. Л., 1969.

С. Кучера. Китайская археология 1965–1974: палеолит — эпоха Инь. М., 1977.

Н. В. Лебедева. Фиджи. История и современность. М., 1981.

М. Г. Левин, Н. Н. Чебоксаров. Древнее расселение человечества в Восточной и Юго-Восточной Азии. — ТИЭ. Н. сер. Т. 16. М., 1951.

А. А. Леонтьев. Папуасские языки. М., 1974.

Малые народы Индокитая. М., 1983.

Малые народы Индонезии, Малайзии и Филиппин. М., 1982.

Ю. В. Маретин. Основные типы общины в Индонезии. — Проблемы истории докапиталистических обществ. М., 1968.

Б. Марков. Искусство острова Пасхи. СПб., 1914.

И. М. Меликсетова. Новая Каледония: Прошлое и современность. М., 1968. N. II. Миклухо-Маклай. Собрание сочинений. Т. 1–5. М. — Л., 1950–1954.

Н. Н. Миклухо-Маклай. На берегу Маклая. М., 1961.

Мифы, предания и легенды острова Пасхи. М., 1978.

A. И. Мухлинов. Происхождение и ранние этапы этнической истории вьетнамского народа. М., 1977.

На берегу Маклая (этнографические очерки). М., 1975.

Народы Австралии и Океании (сер. «Народы мира. Этнографические очерки»). М., 1956.

Народы Юго-Восточной Азии (сер. «Народы мира. Этнографические очерки»). М., 1966.

Новое в изучении Австралии и Океании. М., 1972.

Новые тенденции в развитии Австралии и Океании. М., 1971.

Община и социальная организация у народов Восточной и Юго-Восточной Азии. Л., 1967.

Д. А. Ольдерогге. Параллельные тексты некоторых иероглифических таблиц с острова Пасхи. — СЭ. 1947, № 4.

Проблемы изучения Австралии и Океании. М., 1976.

Проблемы истории и этнографии народов Австралии, Новой Гвинеи и Гавайских островов. М. — Л., 1962.

Проблемы этнографии и этнической истории народов Восточной и Юго-Восточной Азии. М., 1968.

Прошлое и настоящее Австралии и Океании. М., 1979.

Н. И. Пучков. Население Океании: Этнографический обзор. М., 1967.

Н. И. Пучков. Формирование населения Меланезии. М., 1968.

Н. И. Пучков. Этническая ситуация в Океании. М., 1983.

Н. П. Равва. Полинезия: Очерк истории французских колоний (конец XVIII–XIX в.). М., 1972.

Ранняя этническая история народов Восточной Азии. М., 1977.

Я. Я. Рогинский. О происхождении полинезийцев (по антропологическим данным). — Проблемы антропологии и исторической этнографии Азии. М., 1968.

С. А. Семенов. Ранние археологические памятники Вьетнама. — ВДИ. 1950, № 4.

B. М. Солнцев, Ю. К. Лекомцев, Т. Т. Мхитарян, II. И. Глебова. Вьетнамский язык. М., 1960.

Страны и народы Востока. Вып. 3. География, этнография, история. М., 1964.

Страны и народы Востока. Вып. 6. Страны бассейна Тихого океана. Кн. 1. М., 1968.

Страны и народы Востока. Вып. 11. Страны и народы Центральной, Восточной и Юго-Восточной Азии. М., 1971.

Страны и народы Востока. Вып. 13. Страны и народы бассейна Тихого океана. Кн. 2. М., 1972.

Страны и народы Востока. Вып. 17. Страны и народы бассейна Тихого океана. Кн. 3. М., 1975.

Страны и народы Востока. Вып. 20. Страны и народы бассейна Тихого океана. Кн. 4. М., 1979.

Страны и народы Востока. Вып. 24. Страны и народы бассейна Тихого океана. Кн. 5. М., 1982.

Страны и народы Юго-Восточной Азии. М., 1979.

Страны Южных морей. М., 1980.

Типы традиционного сельского жилища народов Юго-Восточной, Восточной и Центральной Азии. М., 1979.

Д. Д. Тумаркин. Вторжение колонизаторов в «край вечной весны»: Гавайский народ в борьбе против чужеземных захватчиков в конце XVIII — начале XIX в. М., 1964.

Д. Д. Тумаркш. Гавайский народ и американские колонизаторы. 1820–1865 гг. М., 1971.

С. А. Токарев. Общественный строй меланезийцев. — Этнография. 1929, кн. 8, № 2.

С. А. Токарев. Родовой строй в Меланезии. — СЭ. 1933, № 2–6.

С. А. Токарев. Происхождение общественных классов на островах Тонга. — СЭ. 1958, № 1.

Я. В Чеснов. Историческая этнография стран Индокитая. М., 1976.

М. А. Членов. Население Молуккских островов. М., 1976.

В. А. Шнирельман. Происхождение скотоводства. М., 1980.

В. А. Шнирельман. Собиратели саго. — ВИ. 1983, № 11.

В. А. Шнирельман. Классообразование и дифференциация культуры (по океанийским этнографическим материалам). — Этнографические исследования развития культуры. М., 1985.

Этническая история народов Азии. М., 1972.

Этническая история народов Восточной и Юго-Восточной Азии в древности и в средние века. М., 1980.

Языки Юго-Восточной Азии. М., 1967.

Языки Южного Китая и Юго-Восточной Азии. М., 1963.

Примечания[153]

1

Термин «доистория» (prehistory) широко используется в работах западных археологов. Традиционно в западной науке труд историка связывается прежде всего с изучением письменных источников, а под доисторией понимается период до появления первых письменных источников. Однако этот термин имеет существенный методологический порок, ибо ведет к утрате формационного критерия: к доисторическим причисляются и общества древнейших людей, и некоторые раннеклассовые общества (например, в Америке и Африке), если они известны нам только по археологическим источникам. В советской науке принят термин «первобытная история», который относится лишь к доклассовому периоду в развитии общества, причем самая поздняя его стадия, эпоха классообразования, уже не является первобытной в строгом смысле слова; в советской науке она получила название предклассового периода. Именно к этой эпохе относятся развитые общества бронзового века в Юго-Восточной Азии и предгосударственные структуры в Полинезии, о которых идет речь в книге.

2

В советской науке Южный Китай принято относить к Восточной, а не Юго-Восточной Азии. Но по своим физико-географическим и климатическим условиям, особенностям развития на ранних этапах истории эта территория действительно больше тяготеет к Юго-Восточной Азии.

3

Датировка ланьтяньских находок не является строго установленной. Ясно лишь, что они не древнее 1,5 млн. лет и не моложе 0,5 млн. лет.

4

Недавно китайские исследователи провели новые работы в пещере Чжоукоудянь, уточнив стратиграфию и получив более надежную хронологию. Судя по палеомагнитным датировкам, древнейшие останки человека здесь имеют возраст 460 тыс. лет. В последние годы близкие к синантропу останки того же возраста были обнаружены на берегу р. Янцзы в провинции Аньхой, а зубы Homo erectus найдены в провинциях Хэнань и Хубэй. Еще более древняя находка происходит из Юаньмоу в Юньнани, где в 1965 г. были зафиксированы два человеческих зуба. Первоначально считалось, что их возраст — 1,7–1,6 млн. лет. После дополнительных исследований было установлено, что их древность — 1–0,5 млн. лет. Как бы то ни было, представители вида Homo erectus были широко расселены по территории Китая и обладали некоторыми чертами, впоследствии типичными для монголоидов: лопатообразные резцы, отсутствие третьих моляров на нижней челюсти и т. д.

5

Вопрос о предках человека современного вида в мировой палеоантропологии окончательно не решен. Известный специалист по палеоантропологии Юго-Восточной Азии Т. Джекоб считает, что здесь Homo sapiens возник на основе архантропов (Homo soloensis). Правда, между архантропами и Homo sapiens в Юго-Восточной Азии сохраняется разрыв в 200 тыс. лет, который еще предстоит заполнить. Зато в Восточной Азии в последние десятилетия были найдены останки палеоантропов, и там между ними и Homo sapiens, видимо, устанавливается некоторая генетическая связь.

6

Недавно в пещере Цзэнпиянь в Гуанси-Чжуанском автономном районе Китая были найдены останки 18 человек, как будто бы имевших южномонголоидные черты. Они датированы концом X тысячелетия до н. э. А еще раньше, в позднем палеолите, в пещере Тунтяньянь (Гуанси-Чжуанский автономный район) обитали люди, по антропологическому типу занимавшие промежуточное положение между монголоидами и австралоидами. Аналогичными особенностями отличались и черепа хоабиньцев Вьетнама. По мнению Н. Н. Чебоксарова, южные монголоиды занимают в таксономии промежуточное положение между классическими монголоидами и австралоидами. Это согласуется с гипотезой П. Беллвуда о том, что Южный Китай и северная часть Юго-Восточной Азии были зоной, где обитали представители переходных антропологических типов. Вместе с тем в нашей литературе имеется и иная точка зрения. Так, В. П. Алексеев считает, что переходные формы возникли относительно поздно в результате смешения вначале резко различных австралоидных и монголоидных популяций.

7

Радиоуглеродная дата кремации, обнаруженной у оз. Мунго, — 30 780±520 лет.

8

Палеоантропологические находки эпохи позднего палеолита в Австралии пока что немногочисленны, поэтому их интерпретация вызывает споры. Одни специалисты, и среди них П. Беллвуд, считают, что в этот период австралийское население делилось на две группы, одна из которых отличалась грацильностыо, а другая обладала весьма массивными черепами. В соответствии с этой гипотезой современные аборигены происходят якобы от смешения представителей указанных групп. Другие исследователи полагают, что речь может идти лишь о вариативности внутри единого антропологического типа. Этой точки зрения придерживается, в частности, П. Браун, который показал, что многие особенности черепа, найденного в болоте Кау, связаны с его искусственной деформацией. Если же не учитывать связанные с нею изменения, то различия между группами, по мнению Брауна, будут определяться прежде всего размером черепов, а не морфологией. И «грацильные», и «массивные» черепа морфологически хорошо вписываются в общую картину вариативности, считает исследователь.

9

В настоящее время археологи-австраловеды считают, что Австралия была заселена еще на заре позднего палеолита, т. е. 50–40 тыс. лет назад.

10

На Филиппинах южные монголоиды появились в голоцене — 7–8 тыс. лет назад.

11

В долине Кагайян на севере Лусона были найдены стоянки древностью от 400 до 100 тыс. лет, что свидетельствует о гораздо более раннем появлении человека на островах Филиппинского архипелага.

12

П. Беллвуд преуменьшает значение находки на горе До, этого древнейшего памятпика эпохи палеолита во Вьетнаме. Г1. И. Борисковский статистически обработал и описал 825 орудий с горы До и привел веские аргументы в пользу датирования этого памятника ранним палеолитом. В настоящее время во Вьетнаме известно еще несколько раннепалеолитических памятников (Куануен, Танмай, Выонзу и др.).

13

С 1968 г. вьетнамские археологи открыли около 100 стоянок дохо-абиньского времени, расположенных в основном в провинции Вииьфу, и отнесли их к культуре шонви (33–11 тыс. лет назад). Судя по нескольким погребениям, носители этой культуры обладали негроавстралоидными антропологическими чертами. Чаще они обитали на открытых стоянках, реже — в пещерах, где найдено много костей разнообразных животных, причем не только современного типа, а также раковин моллюсков. Для культуры шонви были характерны крупные, односторонне, обработанные галечные орудия. Отщепы и пластинки встречались редко, шлифовка отсутствовала. В ряде случаев, например в пещере Конмонг, отложения культуры шонви располагались сразу под хоабиньским слоем. Аналогии культуре шонви имеются в ряде комплексов Южного Китая и Таиланда. По мнению вьетнамских археологов, хоабинь генетически прямо связан с культурой шонви.

14

В целом хоабиньская культура относится к эпохе раннего голоцена. Несмотря на то что многие более поздние неолитические культуры Юго-Восточной Азии ведут происхождение от хоабиньской культуры, они относились к другой эпохе и по облику отличались от классической хоабиньской. Поэтому автор не прав, называя их также хоабиньскими. Наиболее западный из таких комплексов обнаружен в Даоджали-Хадинге в Северо-Восточной Индии.

15

В последние годы для хоабиня во Вьетнаме получена серия радиоуглеродных дат, позволяющая датировать его 8865–7125 гг. до н. э.

16

По радиоуглероду бакшон датируется 8345–5630 гг. до н. э.

17

Дабут датируется по радиоуглероду концом VI тысячелетия до н. э.

18

Для Куиньвана сейчас есть две радиоуглеродные даты — 2835 и 2780 гг. до н. э. По мнению вьетнамских ученых, этот поселок относится к одной из археологических культур среднего неолита.

19

П. Беллвуд недооценивает работы вьетнамских археологов, проведенные в 60-70-е годы XX в., которые значительно расширили наши знания о хоабине и бакшоне. В частности, многие из поставленных Беллву-дом проблем могут быть решены с учетом новых данных, полученных вьетнамскими учеными.

20

Определения бобовых, как теперь установлено, являются малонадежными и требуют проверки. Строгих данных о земледелии в хоабине сейчас нет.

21

Трактовка пыльцевых диаграмм с Тайваня неоднозначна. Во-первых, полученные данные могут свидетельствовать не о вырубке лесов, а об изменении климата. Во-вторых, выжигание лесов могло осуществляться не только для нужд земледелия, но и в ходе загонных охот. Древнейшие даты для шнуровой керамики на Тайване пока что не позволяют относить ее к периоду ранее IV тысячелетия до н. э. Так что о более раннем появлении неолитического населения на острове можно только догадываться.

22

Вывод автора сомнителен, так как в условиях первичной доместикации размеры животных повсюду имели тенденцию к уменьшению, а не к увеличению.

23

Археологи-австраловеды обычно датируют эту границу рубежом IV–III тысячелетий до н. э.

24

По современным данным, древнейшие находки костей собак в Австралии датируются II тысячелетием до н. э., в Юго-Восточной Азии — концом VI тысячелетия до н. э. (материалы раковинной кучи Дабут). В более поздний период кости собак были широко представлены во Вьетнаме на памятниках, относящихся к III–II тысячелетиям до н. э.

25

В советской этнографической литературе сиб называют родом, клан-родом или общиной, а линидж — мелким родовым подразделением.

26

Вопрос о родстве языков мяо-яо с какими-либо другими языками до сих пор не решен. В эпоху Чжоу и Хань их носители обитали в основном в долине р. Янцзы и участвовали в создании государства Чу в I тысячелетии до н. э. Их проникновение на юг произошло лишь несколько веков назад.

27

В англоязычной литературе принят термин «сиамцы», однако здесь дается более принятый в советской литературе «тайцы».

28

Собаки были завезены к ним из Индии в середине XIX в.

29

Крупные поселки, о которых упоминает автор, возникли на Новой Гвинее вследствие большой роли в местном хозяйстве рыболовства и добычи саго. Это создавало гораздо более высокий экономический потенциал, чем у других папуасских групп, и служило основой для значительной концентрации населения в отдельных поселках.

30

Вопреки утверждению автора, у маринг также существует институт «больших людей».

31

Первая классификация мест обитания в горах Папуа-Новой Гвинеи была разработана К. Ридом в 1954 г. Он выделил два их основных типа: скопления по 10–15 домов (village) и группы из нескольких домов (hamlet). Позже эта классификация была принята многими специалистами по Океании, приводит ее и П. Беллвуд. В настоящем издании первый тип фигурирует как «поселок», второй — как «хутор», что соответствует терминологии, принятой в советской литературе.

32

Острова Утупуа и Ваникоро входят в группу Дафф и населены полинезийцами. Последние обитают и в западной части о-вов Риф.

33

Автор приписывает обитателям Меланезии отношения, свойственные капиталистическому обществу. Первобытный обмен того типа, о котором говорит Беллвуд, имел целью не прибыль, а завоевание высокого авторитета. Его достигали, завязывая отношения обмена и взаимопомощи с возможно большим числом людей, что было для «больших людей» важнейшим источником власти.

34

Обмен кула был впервые описан в 20-е годы XX в. польским исследователем Б. Малиновским, который рассматривал его как статичное и сугубо первобытное явление. На самом деле уже к началу XX в. данная система значительно видоизменилась — усилилась ее ритуальная сторона, причем произошло это не без влияния европейцев. О-ва Амфлетт стали центром гончарного производства лишь в последние 500 лет. До этого в данном районе имелись другие, более мощные гончарные центры, а ареал обмена имел иные границы.

35

Лакатои — местное название лодок. А экспедиции, о которых упоминает П. Беллвуд, назывались хири.

36

Экспедиции хири были сложным мероприятием, требующим существенных материальных затрат и окруженным строгой системой табу. Поэтому их инициаторами и руководителями, вопреки утверждению П. Беллвуда, были «большие люди». Даже само участие в экспедициях было доступно далеко не каждому.

37

Говоря о примитивных деньгах, следует подчеркнуть, что строгой системы цен здесь нет и разные категории денег используются в разных сферах обмена и выплат.

38

Эта смесь, называемая бетелем, является широко распространенным в северо-западной части Меланезии наркотиком.

39

Каменные деньги доставлялись на Яп также с Гуама, причем они ценились в два раза выше, чем каменные диски с о-вов Палау, так как путь до Гуама в два раза длиннее (до Палау — 250 миль, до Гуама — 500 миль) и привезти их оттуда было сложнее.

40

П. Беллвуд чересчур упрощает идеи М. Салинза. У последнего речь идет о том, что характер стратификации определяется не только окружающей природной средой, но и уровнем технического развития. Кроме того, Салинз считает, что степень стратификации прямо связана с наличием излишков: чем выше уровень технической оснащенности, а следовательно, чем больше излишков производится, тем чаще и шире их перераспределение, тем глубже социальная дифференциация.

41

Социальная мобильность в Полинезии была не так велика, как представляется П. Беллвуду. Место в родственной структуре, особенно право первородства, являлось здесь немаловажным фактором, изначально определявшим место индивида в обществе и его образ жизни. Конечно, человек мог изменить свой родственный статус с помощью таких институтов, как брак, адопция, псевдородство и т. д., что давало ему определенные шансы для дальнейшего социального продвижения. Однако это происходило нечасто, и в целом в ряде наиболее развитых районов Полинезии отмечалась тенденция к превращению знати в настоящую касту.

42

М. Салинз и И. Голдмен, по сути дела, писали об одних и тех же процессах, хотя акцент делали на разные аспекты. В марксистских исследованиях принято считать, что классообразование было вызвано ростом производительных сил и совершенствованием производственных отношений. И то и другое влекло за собой дифференциацию труда, которая и обусловила раскол общества на классы.

43

В некоторых районах Полинезии практиковался дарообмен, а кое-где, например на Гавайях, существовало даже некоторое подобие ярмарок, на которые собирались представители различных общин, специализировавшихся в производстве тех или иных вещей. И все же обмен в Полинезии не был столь распространен, как в Меланезии. Правда, как пишет сам П. Беллвуд в главе XI, для Новой Зеландии дарообмен был весьма типичен. Видимо, это — наследие древней полинезийской культуры, для которой обмен был характерной чертой.

44

Здесь и далее даются оценки на 1977 г.

45

Под термином «конвергенция» объединены два понятия: собственно «конвергенция», сказывающаяся, в частности, на заимствовании большого массива материальных грамматических показателей и базовой лексики, и «языковая интерференция». Процесс, определяемый вторым понятием, распространен гораздо более широко, нежели собственно «конвергенция», примеры которой крайне редки и во многих случаях сомнительны (см. примеч. 52 и 61).

46

Речь идет о списке М. Свадеша.

47

П. Беллвуд формулирует один из главных тезисов неолингвистики. Прародина обычно действительно может быть локализована в районе наиболее существенного языкового многообразия, но в таком случае это многообразие должно быть связано с ранним расхождением языков (точкой отсчета при этом является праязыковое состояние). Если расхождения между языками значительны, однако датируются более поздним временем, то рассматриваемая территория может быть признана центром позднейшей (промежуточной) иррадиации, но не исходной прародиной. Подобная ситуация характерна для Океанйи и островной Юго-Восточной Азии. Для этих и подобных им регионов существенно также противопоставление локализации праязыка в наиболее глубоком временном срезе и его локализации накануне распада. П. Беллвуд не разграничивает эти два состояния.

48

Оценка числа языков, приводимая у всех исследователей, занимавшихся данным вопросом, явно завышена; это объясняется тем, что принимаются во внимание и при грубой прикидке считаются отдельными языками диалекты, говоры и даже подговоры одного языка. Кроме того, во многий классификациях учитываются дублеты лингвонимов.

49

Неизученность истории папуасских языков существенно повышает риск смешения этнической истории данного региона с его языковой историей. Датировку 10 тыс. лет следует принимать с большой осторожностью, поскольку не установлено регулярных соответствий между папуасскими языками; эта датировка лингвистически голословна. Утверждение П. Беллвуда о наличии четко выявленных языковых корреспонденций явно преждевременно; есть основания предполагать, что приведенная им датировка преувеличена и что распад папуасских языков происходил позже (см. также примеч. 51).

50

В русской терминологии принято употреблять понятие «ствол».

51

Вполне вероятно, что папуасские языки также восходят к одному источнику, который, однако, труднее установить, во-первых, в связи с неизученностью вопроса, а во-вторых, в связи с большей по сравнению с праавстронезийским состоянием временной глубиной.

52

Автор не упоминает здесь мелано-папуасских («смешанных») языков, в которых австронезийская и неавстронезийская лексика в сопоставимом соотношении представлена даже в основном списке. К языкам с неясным происхождением относятся языки о-вов Флорес (мангараи, нгад’а, лн’о и др.), юго-восточнопапуасские маисин, магори, оума и др., языки о-вов Санта-Крус. Во всех этих языках преобладают папуасские грамматические показатели и существенна меланезийская лексика (до 50–70 % списка М. Свадеша). Каков бы ни был окончательный вывод относительно происхождения этих языков, ясно, что они локализованы в зоне интенсивных и, возможно, нетипичных контактов.

53

Так называемая индо-тихоокеанская гипотеза.

54

В настоящее время большинство лингвистов признают, по крайней мере в качестве рабочего варианта, классификационную схему австронезийских языков, разработанную Р. Бластом в конце 70-х — начале 80-х годов:

I. Тайваньские языки, подразделяющиеся на атаяльскую, пайван(ь)скую и цоу группировки.

II. Малайско-полинезийские языки:

1. Западные малайско-полинезийские языки (условное объединение, основанное прежде всего на противопоставленности прочим таксонам схемы);

2. Центральные и восточные малайско-полинезийские языки:

а) центральная группа (восточная граница проходит на юге/в центральной части Молуккских островов),

б) восточная группа, включающая южнохальмахерские и западноновогвинейские языки (с возможным последующим делением) и океанийские языки.

В схему не включен япский язык, статус которого остается неясным. Праавстронезийский датируется Р. Бластом приблизительно V тысячелетием до н. э., первое разделение, по его мнению, произошло тысячелетием позже.

55

П. Беллвуд различает преязыковое (pre-Austronesian, pre-Polynesian и т. д.) и праязыковое (proto-Austronesian и т. д.) состояния. Поскольку в русской традиции наиболее принят термин «праязык» (хотя одновременно существует менее распространенный термин «протоязык»), мы передаем термины первого типа как «раннее праязыковое состояние», «ранний праязык», а термины второго типа — как собственно «праязык».

56

В принципе структурные различия между языками не могут служить препятствием для установления соответствии. Исследования П. Бенедикта, С. Е. Яхонтова, И. И. Иейроса показали, что обычно односложное тайское слово соответствует второму слогу австронезийского слова. Имеющийся материал, вообще говоря, скуден и несистематизирован, поэтому трудно сказать, случайны наблюдаемые совпадения или они обусловлены ранними контактами носителей праавстронезийского и пратайского языков. Оценка временной глубины, приведенная П. Беллвудом, согласуется с временной оценкой праавстронезийского состояния, однако ничего не дает для истории австро-тайских контактов.

57

Большое число работ последних лет, в которых рассматриваются японско-австронезийские сближения, позволяет считать вполне вероятным наличие в японском языке австронезийского субстрата. Вопрос об австротайском родстве продолжает, как показано выше, оставаться дискуссионным. И. И. Пейрос и С. А. Старостин выдвинули гипотезу о возможных контактах австронезийских языков с сино-тибетскими.

58

См. примеч. 47.

59

Оценка числа языков, по-видимому, несколько завышена, ибо недостаточно изучено диалектное членение языков (ср. примеч. 48).

60

См. примеч. 54.

61

Упоминаемые структурные различия между языками непоказательны и неактуальны для истории языков и древних языковых контактов; они могут быть следствием независимого развития (как, например, в кельтских языках, где редукция падежной системы, происходящая за счет фонетических изменений, и утрата или перемещение некоторых грамматических показателей приводят к резкому изменению порядка слов — от SVO к VSO) или позднейшей интерференции. Гетерогенность папуасского субстрата, на которой настаивает автор, также может быть подвергнута сомнению (см. примеч. 52).

62

Работы Э. Поли, опубликованные в 1979–1982 гг., подтверждают описание ротуманского как языка, составляющего отдельную группу в австронезийской семье; по-видимому, на меланезийский субстрат в ротуманском языке накладывается мощный полинезийский пласт (в языке имеется и микронезийский компонент).

63

Иногда фиджийский классифицируется как мелано-полинезийский язык.

64

Тем не менее фиджийская ситуация — наиболее «чистый», показательный и во многом уникальный случай.

65

Слово «семья» употребляется здесь нетерминологически.

66

Язык ниуэ, судя по его словарю, испытал и более позднее восточнополинезийское влияние.

67

В русской литературе встречается также термин «ядерно-полинезийские» языки.

68

Внутренняя классификация восточнополинезийских языков, вероятно, неокончательна. Требуются дополнительные исследования, связанные как с языковой, так и с этнической историей.

69

Мориори — мертвый язык, плохо документированный по сравнению с другими полинезийскими языками.

70

Относительно заселения Внешней Полинезии действительно много неясного; однако можно предполагать, что большинство полинезийских анклавов (особенно в Меланезии) заселялось вследствие множественных миграций.

71

Классификация микронезийских языков, приведенная П. Беллвудом, равно как и другие имеющиеся схемы, основана преимущественно на географическом принципе, который в данном регионе выдерживается сравнительно легко (в Микронезии нет больших островов). Как уже указывалось, неясен статус япского языка; чаморро, традиционно включаемый в западноавстронезийскую группировку, может, по мнению ряда исследователей, быть отнесен и к океанийским языкам. Определение языка науру как изолята во многом объясняется недостатком фактических сведений. Хотя надежных фонетических и лексических соответствий между микронезийскими языками нет, их структурное сходство (грамматические системы) вполне очевидно.

72

Автор коротко пересказывает широко распространенную в 70-е годы негативную точку зрения на лингвистическую сторону классификации И. Дайена, останавливаясь в основном на его исторических выводах. С накоплением фактов об отдельных языках и языковых группах критический пыл противников И. Дайена несколько спал. Приводимая в коммент. II к этой главе схема Р. Бласта во многом согласуется со схемой И. Дайена.

73

Сообщения о находке в Перу в пещерах каньона Чилька батата, относящегося якобы к VIII тысячелетию до н. э., малонадежны. Древнейшие бесспорные находки культурного батата на побережье Перу датируются второй половиной III тысячелетия до н. э.

74

Теперь установлено, что разведение чумизы началось в долине Хуанхэ в дояншаоскую эпоху в VI тысячелетии до н. э.

75

Хронология этих поселков остается спорной, и, судя по новым данным из Таиланда, нет оснований считать, что они возникли ранее конца III тысячелетия до н. э. В островной части Юго-Восточной Азии рис появился не позднее рубежа I в. до н. э. и I в. н. э., о чем свидетельствует его находка в пещере Улулеанг на о-ве Сулавеси. Но скорее всего рисоводство возникло здесь намного раньше, так как, по лингвистическим данным, развитое рисоводство наблюдалось еще у протоавстронезийцев.

76

Теперь установлено, что древнейшие террасы, обнаруженные на о-ве Анейтьюм, не предназначались для ирригационного земледелия, которое возникло там лишь в последние 1000 лет. Сколько-нибудь надежных данных о более раннем появлении ирригации в Океании пока нет.

77

Судя по последним археологическим данным, террасное земледелие распространилось в островной части Юго-Восточной Азии лишь в последние 500 лет. Но в лексике общезападноавстронезийского языка, который распался на рубеже III и II тысячелетий до н. э., имелись такие термины, как «дамба» и «желоб для орошения». Это дает основание предполагать, что ирригационное земледелие возникло в островной части Юго-Восточной Азии 4 тыс. лет назад. Тогда же, по мнению некоторых археологов, оно могло появиться и в материковой части Юго-Восточной Азии.

78

Недавно на севере Лусона были изучены земледельческие террасы XVI–XVIII вв. н. э.

79

Древнейшие надежные находки костей динго в Австралии датируются II тысячелетием до н. э. В это же время собаки впервые попали и в Океанию. В Юго-Восточной Азии дикие предки собак отсутствовали. Они появились там либо из Индии, либо из Восточной Азии.

80

Как теперь установлено, древнейшие домашние быковые в Таиланде были представлены не зебу (Bos indicus), а гаялами, т. е. одомашненными гаурами, или балийским скотом, происходящим от бантенга.

81

Керамика с налепным орнаментом, сходная с древнейшей керамикой Японии, сейчас обнаружена в Южной Корее. На древнейших местных неолитических памятниках, относящихся к VI тысячелетию до н. э., это наиболее распространенный тип керамики. В СССР в нижнем течении Амура недавно раскопан поселок Гася, где древнейшая керамика датируется концом XII тысячелетия до н. э.

82

Связь этой раковины с поздненеолитическим слоем, где обнаружена керамика, остается неясной. Вместе с тем недавно в Гуанси-Чжуанском автономном районе в пещере Цзэнпиянь был изучен слой с оббитыми и шлифованными каменными орудиями, а также красной керамикой со шнуровым и резным орнаментом. Слой датируется 9040 г. до н. э. Стратиграфическая картина в пещерах Сяньжэньдун и Цзэнпиянь сложна. Тем не менее, по мнению ряда археологов, нижние слои этих стоянок можно относить к раннему неолиту, синхронному бакшону Северного Вьетнама.

83

В последнее время на основании этих находок Чжан Гуанчжи выделил культуру дапэнкэн, предшествующую появлению развитых рисоводов на о-ве Тайвань. Датировка этой культуры остается неопределенной, но скорее всего речь идет о IV — середине III тысячелетия до н. э. Пока нет прямых доказательств, что ее носители занимались земледелием. И уж совсем нет. никаких оснований говорить о земледелии на Тайване И тыс. лет назад. Сейчас на побережье Южного Китая идут раскопки раковинной кучи Фуготунь, датированной по радиоуглероду 4360–3510 гг. до н. э. Там обнаружена уже развитая керамическая традиция. Предполагается, что носители этой культуры дали начало культуре дапэнкэн на Тайване.

84

Более ранними неолитическими памятниками являются бакшонские стоянки на севере Вьетнама, где были обнаружены и шнуровая керамика, и топоры с подшлифованными лезвиями.

85

В настоящее время китайским ученым удалось обнаружить более древний дояншаоский пласт культур крашеной керамики (Лаогуаньтай, Пэйлиган, Цпшань), имевших также относительно развитой земледельческий облик. Их носители занимались разведением чумизы в VI–V тысячелетиях до н. э.

86

Наличие проса обыкновенного (Panicum miliaceum) в Китае в период яншао проблематично, так как оно представлено там лишь одной малонадежной находкой.

87

Этот факт — один из аргументов в пользу того, что какие-то из предков яншаосцев могли иметь южное происхождение.

88

В своих последних работах Чжан Гуанчжи высказал иную точку зрения (и она сейчас находит все больше сторонников): многочисленные, так называемые луншаноидные культуры выросли главным образом на местном субстрате в Южном Китае, хотя некоторые их черты свидетельствуют об этнокультурных контактах. Вопреки утверждению П. Беллвуда, луишаньская культура (мяодигоу II) возникла в Центральном Китае лишь во второй половине III тысячелетия до н. э.; и в настоящее время остается все меньше оснований говорить о прямых генетических связях между яншао и луншанем.

89

Так называемые луншаноидные культуры были распространены до границы, разделяющей современные китайские провинции Фуцзянь и Чжэцзян. К югу отсюда начинался иной мир, породивший позднее юэ. К нему-то и относятся называемые автором поселки в провинциях Фуцзянь и Гуандун, а также культуры Гонконга.

90

Теперь известно, что в низовьях Янцзы рисоводство существовало уже во второй половине V — начале IV тысячелетия до н. э. Оно было связано с культурой хэмуду.

91

Появившиеся в последние годы данные свидетельствуют о том, что первоначальная хронология, которой руководствуется автор, оказывается слишком заниженной. Нет оснований считать, что поселок Нонноктха возник ранее второй половины III тысячелетия до н. э.

92

Некоторые археологи, работавшие в последние годы в Таиланде, считают, что бронзолитейное производство распространилось здесь лишь на рубеже III и II тысячелетий до н. э., а производство железа — с середины I тысячелетия до н. э.

93

Каменные колотушки для изготовления материи из луба были свойственны и культуре дапэнкэн на Тайване.

94

Недавно вьетнамский археолог Нгуен Ван Хао разделил вьетнамский неолит на четыре фазы, датировка которых опирается на несколько радиоуглеродных дат. Первая фаза соответствует бакшону и датируется концом IX — началом VI тысячелетия до н. э. Ко второй фазе относятся 10 поселков на северо-восточном побережье и близлежащих островах, которые датируются V тысячелетием до н. э. Для третьей фазы характерны болсс крупные поселки, расположенные в речных долинах и на побережье и относящиеся к культурам катбео (IV — середина II тысячелетия до н. э.), дабут (IV — первая половина III тысячелетия до н. э.), куиньван (первая половина III тысячелетия до н. э.). На этом этапе происходит микролити-зация орудий, которые сохраняют древнюю бакшонскую форму. Появляются трапециевидные тесла. Хозяйство ориентируется на морские ресурсы. К четвертой фазе вьетнамского неолита относятся такие культуры, генетически связанные с вышеотмеченными, как халонг, тхатьлак и баучо. Именно в этот период появляются древнейшие плечиковые орудия — тесла и мотыги.

95

Радиоуглеродная дата поселка Фунгнгуен — 1455 г. до н. э., но один из поздних поселков, относящийся к этой культуре, датируется 950 г. до н. э. Поэтому многие вьетнамские археологи датируют культуру фупгн-гуен II тысячелетием до н. э., но некоторые считают возможным относить ее начало к III тысячелетию до н. э. Это — древнейшая культура во Вьетнаме, с которой связывается бронзолитейное производство.

96

См. примеч. 92.

97

Небезынтересно отметить, что население государства Чу и соседних с ним государств У и Юэ было родственно предкам вьетнамцев.

98

Сейчас доказано, что культура донгшон сформировалась в Северном Вьетнаме к началу I тысячелетия до н. э. Многие ее элементы имеют местное происхождение. Сложнее обстоит дело с бронзовыми барабанами, наиболее архаичные из которых найдены недавно в восточной части провинции Юньнань. Эти барабаны, датируемые VII в. до н. э., не имеют орнамента. Позднее их сменили орнаментированные барабаны, распространившиеся не только в Южном Китае, но и на севере Вьетнама.

99

Становление государственности во Вьетнаме представлено автором неверно. Уже в бронзовом веке предки вьетнамцев, лаквьеты, создали пред-государственное образование — племенной союз Ванланг. По соседству с ними, на севере Вьетнама и частично в Южном Китае, обитали родственные им аувьеты, один из вождей которых, по имени Тхук Фан, в середине III в. до н. э. захватил столицу Ванланга и стал править под именем. Ан-Зыонга. В конце III в. до н. э., сопротивляясь агрессивным устремлениям китайского полководца Чжао То (по-вьетнамски Чьеу Да), родственные племена лаквьетов и аувьетов объединились в государство Аулак. Потерпев неудачу в прямой агрессии, Чжао То решил пойти на хитрость. Он послал своего сына Чжун Ши (Чонг Тхюи) в зятья к Ан-Зыонгу. Как повествует легенда, выведав важные военные секреты противника, Чжун Ши помог отцу присоединить Аулак к его царству Намвьет. Это произошло в 179 г. до п. э. Чжао То и фигурирует у Беллвуда в качестве основателя династии Чьеу. Таким образом, роль китайцев в возникновении древнейшего вьетнамского государства оыла вовсе не так велика, как полагает П. Беллвуд. Упоминаемое им городище Колоа является древнейшей крепостью на территории Вьетнама.

100

В настоящее время памятники культуры сахюинь известны не только на побережье, но и в горах центральной части Вьетнама. Кроме того, сходные поселки обнаружены во внутренних районах Кампучии.

101

Недавно вьетнамские археологи выделили в юго-восточной части Вьетнама еще одну культуру — доктюа, ареал которой лежит к югу от ареала сахюинь в дельте р. Донгнай. Она имеет четыре фазы и датируется II–I тысячелетиями до н. э. Начиная с третьей фазы здесь было известно бронзолитейное производство.

102

Р. Фокс считает, что керамика впервые появилась на Палаване в позднем неолите, около 1500 г. до н. э.

103

В долине Кагайян на севере Лусона найдена металлическая игла, датированная концом III тысячелетия до н. э. Но широкое распространение бронзы на Филиппинах началось с 800–700 гг. до н. э.

104

В 70-е годы Я. Главер производил раскопки на юге Сулавеси в пещере Улулеанг. Там в слое, относящемся к первой половине III тысячелетия до н. э., появились керамика, геометрические микролиты и выемчатые наконечники. Хозяйство определялось охотой и сбором диких растений и моллюсков. Не исключено, что уже была одомашнена свинья. Было земледелие или нет, неясно. В одном из очагов Главер обнаружил множество остатков культурного риса и по стратиграфическим данным отнес его к IV тысячелетию до н. э. Но по радиоуглероду этот очаг был датирован рубежом I в. до н. э. и I в. н. э.

105

В 1977 г. в Западном Нагорье, к северу от р. Ваги, археологи начали изучать эволюцию раннеземледельческой системы, сходной с той, что существовала в районе плантации Кук. К раннему периоду (IV тысячелетию до н. э.) здесь относятся остатки земледельческих сооружений на склонах хребта Мугумамп, однако в отличие от населения района плантации Кук местные жители начали осушать болота лишь 400 лет назад. Совершенно иначе развивалась культура в Восточном Нагорье, которое изучалось в 70-е годы. Там гораздо дольше сохранялись отсталые общества охотников и собирателей; о высокой плотности населения говорить не приходится. Древнейшие (из известных сейчас) данные о местном земледелии и свиноводстве относятся ко второй половине II тысячелетия н. э., когда здесь появились канавы, насыпи, свинарники, керамика и т. д.

106

Фрагмент ступки был недавно обнаружен в Восточном Нагорье в слое, датированном 1500–1000 гг. до н. э.

107

Исследование, проведенное недавно Д. Ньютоном, показало, что описанный комплекс сформировался скорее в Нагорьях Новой Гвинеи и не связан с какими-либо влияниями из Юго-Восточной Азии.

108

Керамика нз поселка Лезу, относящаяся к своеобразной посуде с прочерченным и налепным орнаментом, датируется второй половиной I тысячелетия до н. э. Ближайшие аналоги обнаружены в некоторых поселках на Новых Гебридах (Меле, Лелепа, Мангааси и др.). Эта керамическая традиция частично бытовала одновременно с лапита.

109

П. Керч и П. Розендел, специально изучавшие археологический комплекс с о-ва Ануда, считают, что древнейшая из найденной здесь керамики отличается от классической керамики лапита и более всего тяготеет к керамическим традициям Юго-Восточной Меланезии, развивавшимся одновременно с лапита, но неродственным ей (керамика о-вов Беллона, Санта-Ана, некоторых комплексов Новых Гебрид, Новой Каледонии и Фиджи). Гипотеза о связи этих комплексов с протополинезийцами сомнительна, так как древнейшая керамика Полинезии, безусловно, относится к традиции лапита.

110

П. Беллвуд не ставит вопрос о том, почему у полинезийцев со временем исчезло гончарство. Но он интересовал многих ученых. Ответ на него дал недавно новозеландский исследователь Дж. Кларидж, показавший, что в Полинезии нет подходящего для развития гончарства сырья: на Тонга отсутствуют нужные отощители, на Самоа нет высококачественной глины, а на Маркизских островах и о-вах Общества необходимое сырье вообще отсутствовало.

111

Слабость этой концепции П. Беллвуда состоит в том, что до сих пор каких-либо следов населения в докерамический период в основной части Меланезии, за исключением ряда докерамических комплексов в северо-западной ее части, не обнаружено.

112

Речь идет о нижнем слое поселка Опосиси; этот слой относится к первой половине I тысячелетия н. э.

113

По радиоуглероду это погребение датировано XII в. н. э.

114

Исследования Дж. Террела на юге о-ва Бугенвиль позволяют датировать эти мегалитические захоронения, очевидно связанные с выделением «больших людей», началом II тысячелетия н. э.

115

По мнению У. Солхейма, одновременно с носителями культуры лапита, распространявшейся из Индонезии в Меланезию, в Океанию проникла другая группа населения, связанная с выходцами из Центральной Японии. Группа прошла через Западную Микронезию, перед этим вступив в контакт с обитателями Тайваня и Филиппин, а затем повернула на восток и двинулась вдоль северного побережья Новой Гвинеи. Традиции этой волны мигрантов сохранились в культуре меланезийцев от района р. Сепик до Новых Гебрид.

116

Недавно на о-ве Гуам раскопан поселок Тарагуе с мощным культурным слоем (более 6 м), нижний слой которого датирован 1500 г. до н. э.

117

При раскопках на о-ве Нгулу, расположенном между о-вами Яп и Палау, были обнаружены кости собаки, свидетельствующие о том, что в доколониальный период у жителей западной части Каролинских островов собаки имелись. Заселение о-ва Нгулу произошло в конце I тысячелетия до н. э., причем с самого начала здесь было известно гончарство. Население острова активно контактировало с обитателями Япа и Палау.

118

Изучение Микронезии значительно активизировалось уже после того, как была написана книга Беллвуда. Достаточно сказать, что с 1977 по 1982 г. там было проведено более 150 археологических исследований (с 1945 по 1977 г. — всего 15). Они проводились в основном на о-вах Палау, Яп, Трук, Понапе, Кусаие и на Маршалловых островах. Ранние памятники были открыты и в Восточной Микронезии. Например, на о-ве Понапе выявлены следы земледельческой деятельности, относящиеся к III–IV вв. н. э., когда здесь разводили циртосперму (Cyrtosperma) — растение, которое получило широкое распространение в разных районах Микронезии к началу европейской колонизации. Древнейшая часть культурного слоя в поселке Лex-эн-Лух на о-ве Понапе датируется началом IV в. до н. э.; предполагается, что выращивание циртоспермы началось еще в этот период. К X в. н. э. относятся сложные архитектурные сооружения на Понапе, связываемые с ирригационным земледелием. Другое значительное исследование было проведено на атолле Капингамаранги на востоке Каролинских островов, в 200 км от атолла Нукуоро. История развития местной культуры оказалась иной, чем на Нукуоро. Во-первых, атолл Капингамаранги был заселен еще 1000 лет назад, т. е. раньше, чем Нукуоро, а во-вторых, здесь были обнаружены иные типы орудий, свидетельствующие о длительном развитии в изоляции. Предполагается, что заселение атолла произошло не прямо из Полинезии, а с юга — с островов Внешней Полинезии.

Археологические работы начались и на Маршалловых островах. Здесь на атолле Маджуро было раскопано поселение Лаура, возникшее на рубеже I в. до н. э. и I в. н. э.

119

Впервые близость полинезийских и малайских языков подметил испанский энциклопедист Эрвас-и-Пандуро в конце XVIII в. Позже независимо от него этот взгляд обосновал немецкий ученый А. Шамиссо, участник русской экспедиции в Южные моря. Он-то и ввел понятие «малайско-полинезийская языковая семья».

120

П. Керч, работавший недавно на Тонга, отмечает, что визуально лишь насыпи для ловли голубей с легкостью выделяются из массы других насыпей. Что же касается фиатока и ланги, то их не всегда удается различить даже археологическим путем, так как грандиозные погребальные сооружения на Тонга создавались для тех, кто обладал реальной властью. Поэтому в поздний период верховных светских вождей иногда хоронили более пышно, чем лиц, имевших титул туи тонга.

121

Все древние погребения, обнаруженные до сих пор на Самоа, располагались в мелких ямах под полами жилищ или рядом с жилищами.

122

Недавние раскопки на о-ве Тикопиа позволили установить, что его первоначальное заселение произошло в начале I тысячелетия до н. э. группами, производившими лапитоидную керамику. Это были охотники, рыболовы и земледельцы, которые, кроме того, держали свиней, собак и кур. К концу I тысячелетия до н. э. местное производство керамики прекратилось, зато появилась керамика типа мангааси, явно ввозившаяся с севера Новых Гебрид, откуда на о-в Тикопиа поступал и обсидиан. Вообще, до 1200 г. н. э. внешние связи местного населения ориентировались в основном на северные районы Новых Гебрид и южные острова из группы Санта-Крус. Лишь начиная с 1200 г. н. э. на о-ве Тикопиа стали распространяться полинезийские черты культуры (каменные дома, тесла, блесны и т. д.).

123

В 1977 и 1981 гг. И. Синото продолжал исследования на о-ве Хуахине. Среди находок, сделанных в эти сезоны, наибольший интерес представляют остатки крупной лодки с балансиром, достигавшей в длину, видимо, 20 м, а также весел и отдельных частей лодок разной степени готовности. Очевидно, еще в раннеполинезийский период местные жители занимались строительством лодок, что являлось особенностью их хозяйственной деятельности и в те времена, когда здесь побывал Дж. Кук. Синото обнаружил па о-ве Хуахине также остатки мастерских по изготовлению каменных тесел, изделий из панцирей черепах, по обработке раковин-жемчужниц и т. д. Это производство было налажено таким образом, что можно предполагать существованпе обмена с другими общинами. Итак, уменьшение роли обмена в Полинезии по сравнению с Меланезией, о чем не раз писали этнографы, произошло, видимо, сравнительно недавно и не является исконно полинезийской чертой. На о-ве Хуахине И. Синото удалось найти и остатки древнейшего на о-вах Общества деревянного лука.

124

В 1978 г. производились раскопки на о-вах Кермадек, расположенных на одинаковом расстоянии между Тонга и Новой Зеландией. Выяснилось, что они были заселены в конце I тысячелетия н. э. выходцами из центральной части Восточной Полинезии, возможно с о-вов Общества. Весьма вероятно, что именно через о-ва Кермадек шло заселение Новой Зеландии.

125

Недавно около болота Кауаинуи были обнаружены более древние поселки, относящиеся к 300–600 гг. н. э.

126

В фазе III керамика на Маркизских островах исчезла. Но к фазе IV относится несколько редких черепков, как доказано, от сосудов, попавших сюда с Фиджи или Тонга.

127

Некоторые ме’аэ все же удалось датировать 1300, 1390, 1720 и 1730 гг. По мнению И. Синото, они были построены в XIV–XV вв., а перестроены в более позднее время.

128

Далеко не все материальные ценности, поступавшие в распоряжение вождей, возвращались общинникам. Значительная их часть, присваивавшаяся вождями, шла на содержание многочисленной челяди, монументальное строительство, создание престижных ценностей и т. д. Иными словами, можно говорить о существовании важного механизма нарастания имущественной и социальной дифференциации.

129

К. Эмори считает, что долина Опуноху начала заселяться с XIII в. н. э., но до XVII в. она оставалась малонаселенной. Основные археологические памятники, обнаруженные там, относились к XVII — началу XIX в.

130

В долине Опуноху найдены 81 марае, 56 святилищ, 5 платформ для собраний, одна платформа для крупного общественного здания и 160 остатков жилищ.

131

Речь идет о трех довольно обособленных социальных слоях: благородных (алии), общинниках (макааинана) и рабах (каува). Переход из одного слоя в другой был чрезвычайно затруднен, в частности, из-за эндогамии. На этом основании в буржуазной литературе эти слои неверно называются классами, однако настоящее классовое общество к началу европейской колонизации здесь так и не сложилось. Поэтому П. Беллвуд не прав, говоря ниже о системе феодального типа применительно к Гавайям.

132

Детальное исследование, проведенное У. Кикучи, показало, что на Гавайских островах имелось четыре типа искусственных прудов и заводей для содержания и разведения рыбы. По его мнению, они возникли до XIV в. н. э. Основные пруды были призваны обслуживать потребности знати в свежей рыбе. За ними наблюдали особые чиновники, и, кроме того, они охранялись системой религиозных запретов.

133

Помимо поливного земледелия гавайцы знали и неполивное, переложное. Как показали исследования в районе Лапакахи, они умело сочетали обе системы.

134

Древнейшие ирригационные сооружения начали возводиться на Гавайях с XIV в., но крупные каналы появились лишь накануне появления европейцев. А древнейшие жилища вождей датируются XV–XVI вв. н. э. Иваче говоря, судя по археологическим данным, предклассовое общество формировалось на Гавайях в первой половине II тысячелетня н. э.

135

Не менее интересные сведения были получены советскими геологами, побывавшими па о-ве Пасхи в 1972 г.

136

Статуи о-ва Пасхи высекались из слоистых пород, которые со временем подвергались выветриванию, в результате чего отдельные частицы выпадали, а другие преобразовывались в глинистый минерал каолинит или монтмориллонит. Вот почему Я. Роггевен решил, что статуи сложены из глины и гальки.

137

П. Беллвуд неверно интерпретирует социальные взаимоотпошения, сложившиеся на острове. На самом деле речь идет не о «слугах» и «господах», а о простых воинах и вождях родо-племенных подразделений.

138

Предания о-ва Пасхи уже давно изучаются советским фольклористом II. К. Федоровой, которая считает, что в некоторых из них, несомненно, нашла отражение живая реальность. В частности, в «длинноухих» она видит прибывших на о-в Пасхи ареоев.

139

В 1962 г. археологическими исследованиями на о-ве Пасхи занимался француз Ф. Мазьер; в 1968 г. здесь был основан Центр по изучению о-ва Пасхи, который с тех пор регулярно проводит исследования. В результате к настоящему времени детально изучено 66 % площади острова и 11 913 археологических памятников. В частности, удалось выяснить, что не только побережье, но и некоторые внутренние районы острова были плотно заселены. Например, в центре острова на склонах Маунга Тере-Вака на площади 20 кв. км найдены фундаменты 300 домов, овальные площадки, окруженные невысокими стенками, несколько аху и мастерские по обработке камня.

140

Остатки древнейшего датированного жилища на о-ве Пасхи относятся к VIII в. н. э.

141

Как показали исследования советских геологов, способность рапануйцев обтесывать камень до сих пор сильно преувеличивалась. Плиты, из которых складывались аху, никто не тесал. Это был типичный природный туфовый плитняк, называемый здесь маеа пупура.

142

По подсчетам советских ученых, сейчас на поверхности о-ва Пасхи насчитывается не более 435–440 статуй. Гипотеза о катастрофе не очень убедительна: многие из недоделанных статуй при ближайшем осмотре оказались браком.

143

Эта цифра малоправдоподобна. На самом деле статуи изготовлялись не из базальта (объемный вес 3–3,2 г/куб. см), а пз туфа, туффитов и даже пемзы (объемный вес, как правило, менее 1,4 г/куб. см). Поэтому вес большинства статуй не превышал 5 т, и лишь 30–40 из них весили более 10 т. Это решает и поставленную выше проблему транспортировки, которая оказывается значительно легче, чем обычно предполагают.

144

Геологические исследования показали, что «ров Поике» в основе своей действительно имел естественное происхождение: он возник на месте лавового потока.

145

Советские ученые Н. А. Бутинов и 10. В. Кнорозов считали кохау ронго-ронго иероглифическим письмом, Т. Бартель — «эмбриописьмом», а по мнению известного историка письма И. Е. Гельба, вообще следует говорить не о письменности, а о неких магических рисунках. Несмотря на усилия, предпринимаемые представителями разных стран, кохау ронго-ронго до сих пор считается недешифрованным.

146

Приведенный аргумент сомнителен, так как у рапануйских вождей, впервые видевших европейский письменный документ, подписание его не вызвало никаких затруднений, и они поставили под ними значки, характерные для кохау ронго-ронго. Следовательно, последнее возникло еще до появления европейцев. По предположению И. К. Федоровой, письменность появилась на о-ве Пасхи в XVI–XVII вв., в период формирования государственности, когда здесь господствовали ареои.

147

Дж. Дэвидсон отмечает, что в ранний период могилы мужчин и женщин по богатству не отличались друг от друга. Зато уже в ранний период в одних районах встречались богатые могильники, а в других — бедные.

148

Пока что древнейшие данные о земледелии на Новой Зеландии датируются XII в. н. э.

149

В районе зал. Паллисер прослежен процесс совершенствования техники хранения земледельческих продуктов. В ранний период урожай хранили в небольших круглых или овальных ямах, а позже появились глубокие ямы (руа) и прямоугольные, заглубленные в землю амбары. На п-ове Коромандел появление этих усовершенствованных хранилищ датируется XII–XIII вв.

150

Иного мнения придерживается Д. Орчистон. В доколониальный период, считает он, крепостей было немного и они служили временными убежищами от вражеских набегов. Лишь в XIX в. эти крепости превратились в места постоянного обитания крупных коллективов.

151

В 70-е годы Д. Саттон произвел разведку и ограниченные раскопки на о-вах Чатем. Он изучил четыре раковинные кучи, представлявшие собой остатки поселков XVI в. н. э. Некоторые из них являлись временными сезонными стоянками. Но по крайней мере в одном случае речь могла идти о долговременном, возможно круглогодичном, поселении. Там были обнаружены остатки прямоугольных домов и расположенные рядом захоронения людей. Основные ресурсы были представлены морскими животными, прежде всего тюленями. Д. Саттон выделил в истории острова две фазы.

Первая началась в VIII–IX вв., когда сюда попали выходцы с Новой Зеландии. Возможно, в первой половине II тысячелетия н. э. на острова прибывали и новые поселенцы из Новой Зеландии. Но с 1500 г., который фиксирует начало второй фазы, остров оказался в значительной изоляции. К первой фазе относятся богатые погребения и остатки поселков, по материальной культуре напоминающие Новую Зеландию архаического периода. Вторая фаза ознаменовалась упрощением материальной культуры и обеднением погребального инвентаря. Социальная структура, известная по этнографическим источникам, тоже отличалась простотой и напоминала социальную структуру, типичную для охотников и собирателей.

152

Здесь и далее в квадратных скобках указан номер, под которым издание приведено в данной библиографии.

153

В. А. Шнирельман.

Комментарии к главе IV подготовлены М. С. Полинской.

Content

Питер Беллвуд
Покорение человеком Тихого океана
Юго-Восточная Азии и Океания в доисторическую эпоху

Океан и его аргонавты

Введение

Юго-Восточная Азия и Океания

Расы, языки, этнические группы и доистория

Глава I Население Юго-Восточной Азии и Океании в прошлом и настоящем

Современное население Юго-Восточной Азии и Океании

Генетическое изучение океанийцев

Эволюционные процессы в Океании

Находки останков доисторических людей в Юго-Восточной Азии и Океании

Глава II Истоки культуры

Эпоха плейстоцена в Юго-Восточной Азии

Археологические комплексы среднего плейстоцена

Эпоха верхнего плейстоцена (около 150 — 10 тыс. лет назад)

Хоабиньский технокомплекс материковой Юго-Восточной Азии

Ранний голоцен в островной части Юго-Восточной Азии. Технокомплекс отщепов и пластин

Некоторые итоги

Глава III Культура Юго-Восточной Азии и Океании

Материковая Юго-Восточная Азия

Островная Юго-Восточная Азия

Народы Океании

Этническая история островной Юго-Восточной Азии и Океании

Глава IV История языков Тихоокеанского региона

Языковые семьи Тихоокеанского региона

I. Папуасские языки

II. Австронезийские языки

Глава V Хозяйственные типы и их место в доисторический период

Происхождение земледелия

Основные местные съедобные растения Юго-Восточной Азии и Океании

Земледельческие системы и их развитие

Земледелие на Новой Зеландии

Разведение заливного риса

Одомашненные животные

Глава VI Культуры неолита и ранней эпохи металла в материковой части Юго-Восточной Азии

Древнейшая керамика Юго-Восточной Азии

Китай в доисторическую эпоху

Таиланд — самостоятельный центр нововведений

Луншаноидное влияние в Таиланде и на Малаккском полуострове. Культура банкао

Типы тесел Юго-Восточной Азии

Неолитические поселки и культуры п-ова Индокитай

Культуры эпохи металла в Юго-Восточной Азии

Традиция кувшинных погребений эпохи металла в южной части Вьетнама и в Лаосе

Некоторые итоги

Глава VII Культуры неолита и эпохи металла в островной части Юго-Восточной Азии

Неолитические культуры на Тайване

Культуры неолита и эпохи металла на Филиппинах

Поздний неолит и эпоха металла на центральных островах Филиппинского архипелага

Неолит пещеры Ниа в Сараваке

Неолитические памятники восточной части Индонезии

Неолитические поселки в западной части Индонезии

Эпоха металла на западе и юге Индонезии

Мегалиты в Индонезии

Бусы в памятниках эпохи металла в Юго-Восточной Азии

Некоторые итоги

Глава VIII Доисторическая эпоха в Меланезии

Докерамические поселки в Западной Меланезии

Керамические комплексы Меланезии. Культура лапита

Комплексы, сходные с лапита, в Меланезии

Меланезийская керамика с прочерченным и налепным орнаментом

Доистория Новой Каледонии и Фиджи после периода лапита

Влияние Юго-Восточной Азии в эпоху металла на Западную Меланезию,

Гребенчатая керамика в Меланезии

Человеческие жертвоприношения на Новых Гебридах

Каменные монументы и наскальное искусство в Меланезии

Прошлое Меланезии

Глава IX Доисторическая эпоха в Микронезии

Марианские острова

Остров Яп

Острова Палау

Каролинские острова

Атолл Нукуоро

Некоторые итоги

Глава X. Полинезия в доисторическую эпоху

Лодки и навигация

Откуда пришли полинезийцы?

Доистория Западной Полинезии

Ранняя восточнополинезийская культура (300 — 1200 гг. н. э.)

Позднейшая доисторическая эпоха Восточной Полинезии (1200–1800 гг.)

Глава XI Доистория Новой Зеландии

История без археологии

Начало археологических раскопок

Происхождение маори

Архаический период на о-ве Южный

Хозяйство, поселения и обмен на о-ве Южный

Наскальное искусство на о-ве Южный

Архаический период на о-ве Северный

Классический период

Острова Чатем

Глава XII Проблемы, ожидающие решения

Список сокращений

Библиография

Труды русских и советских авторов по археологии и этнографии Океании и Юго-Восточной Азии

Примечания