Дональд Э. Уэстлейк

Плохие новости

Перевод — Любовь Жак, www.bttranslate.com, под редакцией А. В.

Я бы хотел посвятить этот роман, с моими искренними извинениями, всем переводчикам, которым пришлось за последние несколько лет иметь дело с моим литературным языком. Я понимаю, что подкинул им ту еще задачку. Например, в первой главе этой книги им придется иметь дело с таким термином, как «правдоподобие». И, тем не менее, мои слова признания плюс две таблетки аспирина посвящаются Лоре Гримальди, Джиро Кимура, Жану Эш и всем остальным партнерам по творчеству. Спасибо вам.

1

Джон Дортмундер был человеком, на которого солнце светило только тогда, когда он хотел темноты. Сегодня, подобно чрезмерно звездному небу, тысячу тысяч люминесцентных лампочек огромными рядами мерцали и гудели под металлической крышей огромного здания, похожего на амбар, бросали свет на все вокруг, в том числе и на Дортмундера. И он знал, что огромный магазин уцененных товаров Спидшоп в торговом центре где-то в центре Нью-Джерси, рядом с Мордором, не откроется в 2:10 утра. Вот почему он был здесь.

Спидшоп был очень просторным ритейлером массового производства, заполненным, в основном, вещами, которые, на самом деле, не стоили больше четвертака, но на полках стояли по четыре доллара. Но в магазине были и отделы с более дорогими вещами. Тут была аптека и ликероводочный отдел, а также видеосалон и шоурум электроприборов. Самое главное, с точки зрения Дортмундера, там был отдел фототехники, в котором было все, от бюджетных моделей серии ЖСБ (Жми сюда, болван) до передовых управляемых компьютером моделей, которые сами подбирают нужный угол.

На двух белых холщевых сумках выделялась красная надпись Спидшопа:

! ЭКОНОМЬТЕ БЫСТРО!

в

!! СПИДШОП!!

Дортмундер мог бы выручить без каких-либо вопросов (потому что ответ и так известен) тысячу долларов наличными за такие высокотехнологичные камеры стоимостью в десять тысяч долларов, от парня из Нью-Йорка по имени Арни Олбрайт. Понадобилось бы минут десять, не больше. За это время он бы обошел сигнализацию, а потом вернулся в Хонду Платун, которую арендовал сорок минут назад в многоквартирном доме вверх по шоссе, и спокойно вернулся бы домой в тишину и спокойствие Нью-Йорка.

Но нет. Поскольку большие сумки полные камер свисали с его костлявых рук, и он бежал вприпрыжку по тихим полутемным коридорам — маленькие светлые точки в небе освещали ему дорогу — как вдруг его окатила волна яркого белого флуоресцентного света.

Да уж. Наверное, где-то был еще датчик движения или дополнительная система сигнализации, которую он не заметил и которая его обнаружила. И уже через пару секунд этот огромный магазин заполонят полицейские, к тому же, скорее всего, охранники Спидшопа уже ищут, пока они еще не знают, что ищут Джона Дортмундера. Пока еще не знают, но скоро узнают.

Что делать? Во-первых, бросить сумки с камерами за стеллажом с детскими кроссовками. Во-вторых, паниковать.

Так, а что делать дальше? Он зашел в магазин с погрузочной площадки за зданием, о чем они, наверняка, знали, поэтому они пойдут туда в первую очередь, но также они оккупируют и главный вход. Они еще оставят пару человек возле каждого входа, а остальные будут неистово искать, как волонтер из бойскаутов ищет потерявшегося путешественника. В любую секунду группы полицейских появятся в конце проходов, которые далеко просматриваются. И его заметят.

Спрятаться? Но куда? Прятаться негде. Все стеллажи были полностью забиты и находились слишком высоко. Если бы это был обычный универмаг, он мог бы, по крайней мере, прикинуться манекеном в отделе мужской одежды. Но подобные магазины уцененных товаров не могли себе позволить нормальных манекенов. Здесь манекены представляли собой только туловище, на которое надевалась одежда для демонстрации. Прикинуться безголовым и безруким манекеном было слегка за пределами театральных возможностей Дортмундера.

Он огляделся вокруг в надежде найти что-нибудь, обо что можно было бы в панике биться головой, и тут, он увидел проход за небольшим рядом специализированных магазинов, аптекой, парикмахерской, видео-прокатом и оптикой.

Оптика.

Может это был план, который появился в голове Дортмундера так же внезапно, как появляется герпес? Может быть, и нет, но выбора не было.

Вспомнив закон «Трех преступлений», Дортмундер решил, что любой план, собранный из тысячи хаотичных мыслей, все же куда лучше, чем капитуляция. В его кошельке было несколько подозрительных удостоверений, включая чью-то кредитку, и сейчас, практически впервые в своей жизни, он использовал кредитку в магазине уцененных товаров, проводя ей по линии между дверью в оптику и дверным косяком, пытаясь вдавить дверной механизм достаточно глубоко, чтобы он смог открыть дверь и войти вовнутрь.

Уже после того как дверь за ним закрылась, он понял, что на внутренней стороне двери не было никакой ручки или замка. Эту дверь можно было открыть или закрыть только снаружи, поскольку правила пожарной безопасности требовали, чтоб дверь была всегда открыта в рабочие часы.

«В ловушке!» подумал он, а потом подумал: «Секундочку…». Это же добавляет, как его… Правдоподобия. Если не учитывать причину.

Магазин оптики был довольно большим, но узким, со стеклянной стеной, смотрящей на остальную часть Спидшопа, с белыми стенами, украшенными зеркалами и цветными фотографиями красивых людей с плохим зрением, стеклянная стойка и витрина с оправами стояли перед дверью, а небольшие столики с зеркалами и стульями стояли по бокам.

Напротив каждой стены стоял маленький диванчик, где клиенты могли подождать, пока выпишут рецепт, а рядом стояли столики с журналами. Из освещения в это время были только длинные тусклые лампочки, которые освещали оправы на стеклянных полках.

Дортмундер ринулся к концу стойки, где нашел кассовый аппарат. Впервые в жизни он его не интересовал. Но под ним был терминал, что, собственно, Дортмундеру и было нужно. Он нашел бланк рецепта, провел карточку, которой открывал дверь, заполнил рецепт на 138 долларов 38 центов, что казалось вполне приемлемой суммой, посмотрел на имя, указанное на карточке, Остин Гумбольт, и расписался, чтобы было более или менее похоже на роспись владельца.

Так, копия, копия… А, вот же она! Бросив быстрый взгляд на стеклянную дверь, копов еще не было, он засунул в карман копию квитанции, нашел под кассовым аппаратом стопку выданных рецептов и засунул в середину квитанцию на имя Остина Гумбольта. Все документы не под фамилией Гумбольт перекочевали из кошелька в ботинки. После Дортмундер вернулся к стойке.

Минутку. Если бы он покупал очки, значит, он должен быть человеком, который носит очки. Витрина была на треть заполнена очками; он схватил первую попавшуюся пару и ударил их о стену. Все, стекол больше не было, осталась только оправа.

Надеть? Нет, слишком очевидно. К тому же, он чувствовал, что скоро нагрянут копы.

Время, время, время — на все совершенно не было времени. Внизу слева от него слабый свет отразился от сотни линз. Он кинулся туда, молясь, чтобы в этих оправах не были мощные линзы, иначе он будет как слепой котенок. Он взял очки в мужской черепашьей оправе и посмотрел через них. Простое стекло. Отлично!

Он ринулся через стойку к ближайшему диванчику, кстати, он был не очень-то удобным, схватил со столика трехмесячной давности журнал Пипл, положил его в раскрытом виде себе на колени и откинулся на спинку, закрыв глаза.

Спустя три минуты его нашли. Дортмундер сидел, не шевелясь, приказывая себе успокоиться; на худой конец, ему, возможно, удастся сбежать из тюрьмы. И тут он услышал звук поворачивающейся дверной ручки.

«Не реагируй», — приказал он сам себе. «Не сейчас, еще рано. Тебе нужно спать.»

Стук по стеклянной двери и стене. Нечеткий, приглушенный крик.

Дортмундер подскочил — как лошадь на скачках, заслышавшая стартовый выстрел пистолета — и начал судорожно озираться по сторонам. Журнал, съехавший с колен, лежал на полу, а стеклянная стенка перед ним начала превращаться в подвижное панно из полицейских, прилипших лицами к стеклу, кричащих и машущих руками. Жуткое зрелище.

И тут он понял, что очки, которые попались ему под руку, были с не совсем обычным стеклом. Это были увеличивающие линзы, что-то вроде очков для чтения, и в них все казало больше и ближе, чем на самом деле. Он не просто видел перед собой живую фреску «Ваша полиция вас бережёт!», казалось, будто они бушевали прямо у него на коленях.

Слишком поздно менять на другие. Остается только шататься взад-вперед и надеяться на лучшее. Он вскочил и побежал к двери. Он пытался найти несуществующую ручку, расцарапывая костяшки пальцев о хромированную раму. Осознав, что он ищет там, где ничего нет, он остановился и облизал царапины. Копы в это время столпились по ту сторону стекла и пристально наблюдали за происходящим.

Дортмундер перестал облизывать пальцы и сделал лицо, будто он совершенно сбит с толку. Он развел руками, указал на дверь, сделал движение, словно открывает дверь и удивленно пожал плечами.

Они все еще не понимали. Они продолжали кричать, чтобы он открыл дверь, указывая на нее, как будто Дортмундер не знал где она. Он повторил свои жесты, после чего двое полицейских, один около двери, второй возле стены, прилипли к стеклу и, прищурившись, пылись разглядеть внутреннюю сторону двери. Они были очень похожи на рыб в форме.

Наконец-то поняли. И сейчас, когда копы поняли, что он взаперти, Дортмундер стал показывать признаки паники. Отличная возможность выпустить панику, которая держала его все это время, хоть и по другому поводу.

Он слонялся вдоль стены взад и вперед, отчаянно размахивая руками и показывая жестами, что его нужно срочно вызволить. Он указал на часы, мол, вы вообще понимаете который сейчас час. Он сделал вид, будто быстро куда-то звонит. «У меня же дома столько дел!» — он пытался рвать на себе волосы, но они были слишком коротки.

И тут полицейские притихли. Они кивнули, сделали пару вызовов по рации, подошли вплотную к стеклу и сказали «Успокойтесь». Легко им говорить.

Прошло уже пятнадцать минут, а дверь так и не открыли. Очевидно, никто из них не умел открывать дверь кредиткой. Тем временем все больше и больше полицейских и их помощников стекалось со всех проходов Спидшопа, чтобы поглазеть на зоопарк из одного человека. А Дортмундер продолжал говорить сам с собой и бредить, нервно расхаживая взад-вперед. Он даже было ринулся за стойку к телефону, намереваясь позвонить своему верному компаньону, Мэй, которая спокойно спала в их маленькой уютной квартирке на Девятнадцатой Вест-Стрит. А вдруг он ее больше не увидит? Пусть копы видят, что верный муж звонит своей обеспокоенной жене, но автоответчик сказал, что с этого телефона можно делать только локальные звонки. Так даже лучше. Пусть Мэй спокойно спит.

Наконец, прибыла еще одна группа полицейских в специальных темно-синих виниловых куртках, которые отличали этих суперкопов от простых полицейских. У них было несколько странных узких металлических инструментов.

Боже, как они все медленно делали! Дортмундер уже начал смотреть по сторонам в поисках какого-нибудь кирпича, как вдруг щелкнул дверной замок и около двадцати копов ввалились в магазин.

— Мне нужно срочно позвонить жене! — кричал Дортмундер. Но полицейские тоже кричали, поэтому никто никого не услышал. Но потом оказалось, что среди них был главный полицейский — грубый, пузатый парень, постарше, в совсем другой форме, солиднее, который орал на всех: «Хватит! Всем заткнуться!»

И все, на удивление, заткнулись, кроме Дортмундера, который, в полной тишине, один единственный, орал: «Мне нужно позвонить жене!»

Главный встал напротив Дортмундера, как будто изображал перекошенную дверь.

— Имя, — сказал он.

Имя. Что там было за имя?

— Остин Гумбольт, — ответил Дортмундер.

— Документы есть?

— Да, конечно.

Дортмундер достал свой кошелек, нервничая, уронил его — при этом, ему совсем не пришлось изображать нервозность — поднял его, и передал копу со словами:

— Пожалуйста, держите. Я какой-то нервный, руки совсем не слушаются.

Главному не особо хотелось брать в руки его кошелек, но, тем не менее, взял, открыл его и несколько минут разглядывал документы, о пропаже которых настоящий Остин Гумбольт мог бы сообщить шесть часов назад. Главный отдал Дортмундеру кошелек, после чего наблюдал, как он снова его уронил, снова поднял и положил в карман, а потом он сказал:

— Вы вломились в это здание около получаса назад, пришли сюда и, по несчастливому стечению обстоятельств, заперли себя здесь. И что вы делали дальше?

Дортмундер уставился на него:

— Что?

— Что вы делали в этом магазине потом? — повторил коп.

Дортмундер окинул взглядом оправы на витринах и выдал:

— Покупал очки!

— Вы вломились в магазин…

— Я никуда не вламывался!

Еще один взгляд.

— Ладно, — начал главный, — предположим, вы говорите правду. Расскажите тогда свою версию случившегося.

Дортмундер потер бровь. Вытер обувь о ковер, посмотрел на свои ноги.

— Я не знаю, что произошло, — сказал он. — Наверное, я уснул.

Другой коп подтвердил:

— Капитан, он спал, когда мы его обнаружили. И он указал на маленький диванчик. — Вон там.

— Точно, — закивали еще несколько копов. — Прямо вон там, — и они все указали на диванчик. Несколько полицейских, стоявших за стеклом, тоже ткнули пальцем на диванчик, совершенно не понимая зачем.

Капитану это явно не нравилось.

— Спал? Вы вломились сюда, чтобы поспать?

— Почему вы все время повторяете, — Дортмундер отвечал, как будто он самый честный житель Нью-Йорка, — что я сюда вломился?

— Тогда что вы здесь делали? — спросил капитан.

— Я пришел сюда, чтобы мне выписали рецепт на очки для чтения, — ответил Дортмундер. — Я за них заплатил кредиткой, за две пары, солнечные и для зрения, а потом мне сказали, чтобы я присел и подождал. Наверное, я уснул, но почему они тогда меня не разбудили, когда мои очки были готовы?

Потом он оглянулся вокруг и, как будто с ужасом осознавая всю трагедию происходящего, почти зарыдал:

— Они же оставили меня здесь! Просто ушли и закрыли меня здесь! Я же мог умереть с голода!

Капитан сказал с отвращением:

— Вы бы не умерли от голода. Утром они бы снова открыли магазин. За ночь нельзя умереть от голода.

— Я же мог дико проголодаться, — возразил Дортмундер. — Кстати, я очень голоден, ведь я пропустил ужин.

И тут его осенило:

— Моя жена просто убьет меня за то, что я не появился на ужин!

Капитан сделал пару шагов назад, чтобы изучить своего подозреваемого.

— Давайте говорить прямо. Вы пришли сюда вечером…

— Да, где-то около четырех вечера. Вчера вечером.

— Вы купили две пары очков, заснули, и вы хотите, чтобы я поверил, будто персонал вас не заметил и просто закрыл магазин? И как совпадение как раз сегодня ночью кто-то пытался ограбить магазин.

— Кто-то пытался ограбить магазин?

Никто ему не ответил, все просто продолжали смотреть на него из-за стеклянной стены И тут Дортмундер не выдержал:

— Как часто совершаются попытки ограбить этот магазин?

Капитан ничего не ответил. Дортмундер осмотрел всех, и один из младших полицейских сказал:

— Не очень.

Но он говорил это, как будто защищается.

— Значит, все-таки случается? — не успокаивался Дортмундер.

— Иногда, — ответил младший полицейский, а капитан в это время сердито наблюдал за ним, он был явно недоволен.

Дортмундер всплеснул руками:

— Так какое ж это совпадение?

Капитан приблизился к Дортмундеру, в этих очках он выглядел как танк с глазами.

— Как вы оплатили эти очки? Наличными?

— Нет, конечно. Очки сползли на кончик носа, и он слишком резко их поправил. Блин, теперь глаза слезятся, что совсем не помогает делу. — Я использовал кредитку.

— То есть квитанция должна быть где-то здесь, так?

— Я не знаю.

— Давайте посмотрим, — сказал капитан и, обращаясь к одному из своих прислужников, сказал, — Найди чек от оплаты кредиткой.

— Так точно!

Понадобилось минуты полторы.

— Вот он! — сказал коп, вытаскивая нужный чек из стопки квитанций.

Капитан даже растерялся:

— Есть чек?

— Так точно!

Дортмундер, пытаясь помочь капитану, сказал:

— У меня даже есть копия чека, если хотите убедиться.

Капитан продолжал изучать Дортмундера.

— То есть вы на самом деле пришли сюда вечером и уснули?

— Да, сэр, — ответил Дортмундер.

Капитан был злым и совершенно сбитым с толку.

— Невозможно, — засомневался он, — а где тогда грабитель? Он ведь должен быть в здании.

Один из наемных полицейских, парень постарше и специальной форме с нашивками и погонами, со всякими звездочками и наградами и еще бог знает чем, чтобы показать всю важность этого наемного копа, старшего наемного копа, прочистил горло и сказал:

— Эм, капитан.

Капитан приподнял бровь:

— Да?

— Нам сообщили, — сказал наемный полицейский, — что грабителя арестовали.

Капитан сразу встрепенулся:

— То есть вы хотите сказать, что никто не следит за входами?

— Ну, нам сообщили, — повторил наемный коп, — что его поймали.

Дортмундер, честный, но скромный, спросил:

— Капитан, если вы не возражаете… Жена будет очень, очень и очень злиться. Она бесится, даже когда я опаздываю на ужин, на десять минут, а тут…

Капитан был в бешенстве. Он рявкнул:

— Что? Что вам еще нужно?

— Сэр, — сказал Дортмундер, — вы не могли бы написать записку для моей жены?

— Записку?! Капитан выглядел так, будто он готов разметать всех по стенам. Потом он бросил яростный взгляд на Дортмундера, — Вон отсюда!

— Ясно, хорошо, — ответил Дортмундер.

2

Мэй не любила критиковать, но иногда ей казалось, что Джон не особо жаждал откладывать деньги, обеспечить финансовую подушку или финансовую независимость, ну или хотя бы аренду на следующий месяц. Она чувствовала, что Джону нужен был этот укол срочности, отчаяние, осознание безысходности и понимание, что нужно вставать поздно ночью, чтобы раздобыть и принести домой кусок мяса. И свиные отбивные, и ветчину, и, может быть, даже грузовик мясника.

Тем не менее, иногда он приносил домой деньги, хотя и не очень часто. И все же, он никогда не прожигал деньги, потому что всегда обжигался, даже не начав. Он часто ходил со своими друзьями на скачки, где лошади были явно умнее его, ведь они не делали на него ставки. А Дортмундер все помнил, он рассказывал ей, что в один прекрасный день, он почти выиграл приличную сумму. Только воспоминания об этом, спустя годы, продолжали греть ему душу.

А потом он бы одолжил деньги своим друзьям. Если бы у него были эти деньги, он бы их одолжил, а зная этих товарищей, они бы взяли эти двести долларов и отправились бы прямиком в тюрьму.

Поэтому для Мэй не было новостью этим утром, что прошлой ночью Джон потерялся где-то в Нью-Джерси. И в итоге вернулся без добычи. Только он сам.

— Их были сотни, — сказал он ей. — Больше человек в форме, чем на параде конвенции, а я смог оттуда уйти. Я даже практически уговорил их дать мне записку о том, что я по уважительной причине пропустил ужин.

— Но ты упустил добычу, — заметила она.

— А, камеры… — вздохнул он. Они завтракали — черный кофе и половинка грейпфрута для нее и хлопья с молоком и сахаром в пропорции 1:1:1 для него — поэтому в беседе периодически возникали паузы, пока они жевали. После очередной паузы он сказал:

— Видишь ли, Мэй, на тот момент я был покупателем очков. Если бы я волок за собой четырнадцать камер, это не очень соответствовало бы моему образу.

— Конечно нет, — поддержала она. Она деликатно промолчала о том, что именно по этой причине она и устроилась в супермаркет Сэйфуэй кассиром, и через пару минут ей уже нужно было бежать на работу. Да и зачем ему об этом знать? Он бы расстроился, а он так редко чему-то радуется, что она не могла позволить себе испортить момент. Прошлой ночью он ушел за добычей, а вернулся с пустыми руками, но главное, что он вернулся. Вот и хорошо. Она сказала:

— Энди вчера звонил.

Энди Келп явно не был благословением свыше для них, поэтому Джон еще больше уткнулся в тарелку с хлопьями и промычал:

— Ммм?

— Он сказал, что у него есть небольшой проект, — продолжила она, — очень простой.

— Ай, — ответил Джон.

— Никогда не знаешь, во что это выльется. Нужно быть справедливым, Джон.

— Я знаю.

— Утром он придет, чтобы рассказать тебе детали.

— Во сколько? — спросил он, как будто уже прорабатывал в голове два плана побега, как вдруг он услышал чей-то голос:

— Доброе утро. Привет, Мэй, есть для меня чашечка кофе?

— Я сделала достаточно кофе, потому что знала, что ты придешь, — ответила Мэй, и Энди Келп, парень с резкими чертами лица и светлыми глазами, одетый в черную ветровку — все-таки за окном уже октябрь — прошел к плите, где кипел кофе. Мэй сказала ему вдогонку:

— Я уже сказала Джону, что ты звонил.

— Спасибо, Мэй.

Джон сказал слегка возмущенно:

— А ты, Энди, так и не научился пользоваться дверным звонком.

— Я не люблю твой дверной звонок, — ответил Энди, подходя к столу с чашкой кофе. — Отвратительный звук, противный гул. Он похож на один из тех звуков, которые используют для описания работы машины. Зачем тебе начинать свой день с такого противного звука?

Джон пожаловался Мэй:

— Он использует нашу и входную дверь, чтобы практиковаться во взломах.

— Эти мышцы нуждаются в поддержании формы, — улыбнулся Энди.

Мэй сказала:

— Даже не знаю, Джон, я уже просто не обращаю на это внимание, особенно, если он звонит перед этим и говорит, что придет, как, например, сегодня. Поэтому тут нечего стесняться. Это же, как иметь домашнего питомца.

Джон посмотрел на Энди, представляя его домашним питомцем: оставить его или усыпить?

После минуты молчания, Энди решил спрятаться за чашкой кофе, а потом прочистил гордо и сказал:

— Мэй тебе уже говорила, что я нашел нам подработку?

— Взлом? — спросил Джон. — Как ты любишь?

— Джон, прекрати, — попросила Мэй.

— Нет, ничего такого, — ответил Энди. — Просто нужно копать. Это даже нельзя назвать нелегальным.

— Копать? — Джон сделал еще глоток кофе, чтобы хорошо промочить горло, а потом сказал, — Ты хочешь, чтобы я копал канавы, в этом суть работы?

— Ну, можно и так назвать, — ответил Энди, но не совсем.

— Так что это?

— Могила, — ответил Энди.

— Сразу нет, — возразила Мэй.

— Грабить могилы? — удивился Джон. — Энди, я, конечно, вор, но не расхититель могил.

— Это не расхищение могил, — ответил Энди, — это, скорее, обмен.

— Обмен, — повторил Джон. Мэй сидела рядом, с округленными глазами, таращась на Энди, она уже совершенно забыла про свой грейпфрут и работу. Ей в принципе не нравились могилы, и уж точно ей не нравилась идея выкапывания могил.

Тем временем Энди продолжал объяснять:

— Видишь ли, в Квинсе есть большое кладбище, и там есть могила. Старая могила, то есть парень там прохлаждается уже давно.

— Не думаю, что мне интересно слушать дальше, — сказал Джон, а Мэй молча, кивнула в знак согласия.

— Нам не нужно будет на него смотреть, Джон, — пытался убедить его Энди.

— Я не буду.

— Мы не будем открывать гроб, — продолжал настаивать Энди. — Нам нужно выкопать гроб, вытащить его и запихнуть в бус.

— У нас есть бус.

— Это бус заказчика.

— У нас даже есть заказчик.

— Все будет под контролем, — пообещал Энди. — Все, что нам нужно сделать, — это приехать туда на бусе, в котором уже будет другой гроб.

— Готов поспорить, что там уже кто-то будет.

— Верно, — подтвердил Энди. — Абсолютно. Этого парня выкопали где-то на западе, и им нужно его переместить для чего-то там…

— Для чего именно? — спросил Джон.

— Для происходящей махинации.

— И? В чем суть махинации?

— Я в это не лезу, — ответил Энди. Поверь, Джон, мы будем работать с профессионалом. И он работает по принципу «не лезь не в свое дело», а это не наше дело.

— Это все в принципе не мое дело. Я пас, — ответил Джон.

Тем временем Мэй уже отошла от первого шока и отвращения, и ей уже стало интересно. Она спросила:

— Энди, в чем суть? Вам нужно выкопать гроб и вместо него положить другой?

— Именно, — подтвердил Энди.

Джон спросил:

— То есть эти парни похожи?

— Уже да, — ответил Энди.

Мэй решила не продолжать беседу в этом ключе. Она спросила:

— Энди, а что вам с Джоном нужно делать? Просто выкопать и все?

— И закопать назад, — ответил Энди. — А выкопанный гроб положить в бус, и потом его увезут на запад или куда-нибудь еще.

— И никто не будет их открывать? — просила Мэй.

— Пока я в деле — нет, — ответил Энди.

Джон спросил:

— Почему тогда именно мы? Почему я? Почему ты?

И Энди объяснил:

— Ему нужны люди вроде нас, которые «в теме» и которые будут держать язык за зубами и не станут задавать лишних вопросов. И если все пройдет хорошо, он может предложить еще работу.

Мэй сказала:

— По крайне мере, это было бы неплохо.

Джон не поверил своим ушам:

— Неплохо? Зависнуть на кладбище?

— На свежем воздухе, — ответила она. — Это же физическая нагрузка. Тебе не помешало бы.

— Мне не нужна физическая нагрузка, — ответил он.

— Он заплатит нам по штуке на каждого, — ответил Энди.

Мэй встрепенулась:

— Вот, Джон! Это же выручка за камеры!

Энди удивился:

— Камеры?

— Ему пришлось их оставить в магазине, — пояснила Мэй.

— Дело в том, — начал Джон, — что мне пришлось сбежать. Тут он попытался сменить тему: — Кто наш заказчик?

— Я нашел его в интернете, — сказал Энди.

— О боже, — вздохнул Джон.

— Да ладно тебе, он нормальный, — продолжал настаивать Энди. — После того, как он понял, что я за человек, он перестал меня водить за нос. Это, во-вторых.

— Здорово.

— И предложил мне работу.

— И как зовут этого товарища? — спросил Джон.

— Фицрой Гилдерпост, — ответил Энди.

3

Фицрой Гилдерпост спросил:

— У нас есть лопаты?

— В бусе, — ответил Ирвин.

— Обе?

— В бусе, — ответил Ирвин.

— А лом? Пистолет? Клейкая лента?

— В бусе. В бусе. В бусе, — ответил Ирвин. — И брезент, и веревка, и парусиновый ремень.

— Другими словами, ты хочешь сказать, — подытожил Гилдерпост, — что все находится в бусе.

— Кроме тебя, — ответил Ирвин.

И тут Перышко сказала:

— Ребята, вам, наверное, уже пора?

— Просто осматриваемся, — ответил Гилдерпост, — чтобы убедиться, что все сходится.

— Прежде чем испортите себе зрение окончательно, — ответила Перышко, — вам следовало бы поехать.

— Я восхищаюсь проблесками твоих знаний, Перышко, — сказал Гилдерпост и слегка потрепал ее по бархатной щеке.

Три сообщника собрались еще до полуночи здесь, в номере мотеля в Лонг-Айленде, на границе с Нью-Йорком, недалеко от аэропорта Кеннеди. Они были здесь уже второй день, жили в 3 разных номерах, и сейчас они собрались в номере Гилдерпоста. Он был так же чист, как при заселении, или даже еще чище и аккуратнее, так как Гилдерпост поправил телефон и салфетку на прикроватном столике. Единственным доказательством его присутствия, кроме его самого, был слегка приоткрытый ноутбук, стоящий на круглом столе под висящей лампой; а ноутбук давал слабый свет и продолжал тихо и задумчиво работать в ленивом режиме.

Как полная противоположность, номер Ирвина уже спустя полчаса после их прибытия превратился в мужской магазин после взрыва, а комната Перышка, хоть и была относительно чистой, но была полностью завалена ее вещами, одеждой, косметикой и лентами для занятий.

Гилдерпост намеренно добавил в дело Ирвина. Его главным правилом было не смешивать бизнес и удовольствия, а это становилось вдвойне трудно, когда имеешь дело с такой опасной и чертовски привлекательной штучкой, как Перышко.

Эти трое были не просто странной парочкой, они были странной троицей. Перышко была бывшей танцовщицей, коренная индейка, невероятно красивая, будто выточенная из гранита, будто ее матерью была Пакахонтас, а отцом — гора Рашмор. Ирвин Гэйбел, снятый с должности профессор университета, был высоким и костлявым, в основном плечи и кадык, с обиженным и насмешливым взглядом, который действовал на студентов в университете, однако в реальном мире особого эффекта не имел.

Что касается Гилдерпоста, то криминальный гений выглядел как криминальный гений: крупный, осанистый, со светлыми кучерявыми волосами, свисавшими над безупречным бледным лбом. Он носил костюм-тройку и был, пожалуй, единственным человеком во всем штате, который носил жилет. Несколько лет назад он даже отпустил бороду, но когда появились седые волосы, он стал похож на растлителя малолетних, которым он, естественно, не был; и тем не менее, он выглядел как человек, который когда-то носил бороду, по неуловимой наготе между его большим носом и большой верхней губой. Иногда он поглаживал это место пальцем, как будто все еще носил усы.

А сейчас он сказал:

— Нет необходимости торопиться, Перышко. Причина успеха всех моих операций — это то, что я фанат деталей.

— Ура, — прокомментировала Перышко.

Ирвин сказал:

— А что насчет этих придурков? С ними будет так же легко, как с теми в Элко?

— Даже еще легче, — уверил его Гилдерпост. — Я виделся только с одним из них, но он возьмет с собой друга. Глядя на мистера Энди Келли, не трудно себе представить каким будет его друг.

— Еще один придурок, — задумался Ирвин.

— Парочка воров, — поддержал Гилдерпост. — Сильные руки, слабые мозги. Они делают всю тяжелую работу и все.

Перышко прочистила горло и сказала:

— Тэмпус не жданос.

Гилдерпост улыбнулся в ответ.

— Правильно, Перышко, — сказал он, — ты, несомненно, права. Движение в Манхэттэне непредсказуемо, особенно в такое время. Поэтому, если Ирвин готов…

— Всегда готов, — отозвался Ирвин.

— Прекрасно, — сказал Гилдерпост. Он бы предпочел более послушных ассистентов, но где же таких найти? Однако каждому досталось свое задание. На самом деле, Перышко отлично подходила для своей роли, а знания Ирвина были бесценны. Поэтому, можно было сказать, что Гилдерпост был готов к любым неприятностям.

Все трое вышли из номера Гилдерпоста, и он дернул ручку, чтобы убедиться, что дверь заперта.

Чёрный Эконолайн с подозрительными калифорнийскими номерами ждал их у входа. Плимут Вояджер Ирвина с не менее сомнительными номерами Южной Каролины, на котором он должен был сопровождать мини-вэн, стоял рядом, напротив номера Ирвина.

Перышко кивнула парням и сказала:

— Увидимся за завтраком.

Ирвин спросил:

— Ты не хочешь потом узнать новости?

Гилдерпост еще раз убедился, что у Ирвина были планы на Перышко, и как бесхозно в наше время раздаются ученые степени.

Перышко одарила Ирвина своей особой улыбкой: как будто от этой улыбки трескалась глазурь.

— А что, есть сомнения, что за завтраком не получится?

— Никаких сомнений, — вставил Гилдерпост. — Мы поместим деда туда, где от него будет больше пользы, разберемся с этими ассистентами, так как у нас уже есть другие, и останется только забрать нашу награду.

— Вот и отличненько, — ответила Перышко.

4

Стоя на южном углу Тридцать Шестой и Лекс в час ночи, ожидая пока приедет машина и отвезет на кладбище, Дортмундер так и не мог сообразить, как он в это все ввязался. Ему нужно было сначала выкопать могилу, потом закопать обратно. Как-то неправильно это. Это было низко, неправильно, не соответствовало его истории, образу, принципам. «Я слишком хорош для этого», — пожаловался он сам себе.

Келп, стоящий рядом с ним, был бодр и весел, как будто выкопать могилу было пределом его мечтаний.

— Джон, это же самое легкое задание, которое у нас когда-либо было.

— Это физическая работа, — сказал Дортмундер.

— Я знаю, — согласился Келп. — Это, конечно, недостаток. Но посмотри на это с другой стороны. Это ведь тоже нелегально.

— Больше мороки, чем нелегальности, — ответил Дортмундер, и в этот момент черный Эконолайн остановился напротив них. Водительская дверь открылась, и из нее показался статный мужчина в темно-сером костюме-тройке, белой рубашке и с темным узким галстуком. Его волосы были приглажены, как аккуратно выстриженная лужайка в Коннектикуте. Для Дортмундера он был похож на гробовщика.

— Энди! — позвал этот мужчина, голос у него был как у богатого мужчины с богатой прической, и он протянул свою представительную руку.

— Фицрой, — отозвался Энди и пожал руку. И потом Келп сказал: — Фицрой, это Джон, Джон, это Фицрой.

— Привет.

— Как поживаешь? — спросил Фицрой, улыбаясь своей блестящей и бодрой улыбкой. Он протянул Дортмундеру руку. И последнему она показалась похожей на куриную грудку в носке.

Келп сказал:

— Как раз вовремя.

— Естественно, — сказал Фицрой и повернулся к Дортмундеру: — Прости, Джон, тебе придется ехать сзади.

— Ничего страшного, — ответил Дортмундер. — Да и вообще, какая, собственно, разница.

Фицрой подошел к задней части машины и открыл дверь.

— Боюсь, кроме как на пол, сесть больше некуда.

Естественно.

— Ничего страшного, — повторил Дортмундер и на четвереньках вполз в машину, ощупывая грубое покрытие на полу.

— Все готовы? — спросил Фицрой, хотя он не ждал ответа, он просто хлопнул дверью. Дортмундер чудом успел втянуть ноги.

Он оперся левым предплечьем на деревянный ящик, тем самым освободив место для ног, смог разогнуться и сесть, правда в очень импровизированной позе лотоса. Затем он огляделся в полумраке.

Окон не было, только спереди: лобовое стекло и два окна со стороны водителя и пассажира сбоку. Сзади лежали две лопаты, катушка толстой веревки, еще что-то непонятное и этот длинный деревянный ящик…

Гроб. Из темно-коричневого дерева, как будто потертого, с пятнистыми медными ручками и слабым запахом подвала, как в теплице зимой, в общем, как из могилы.

Дортмундер убрал руку и положил на колено. Конечно, это же был гроб, который нужно положить в могилу, когда они вытащат настоящего хозяина оттуда. «И я», — подумал Дортмундер, — «должен ехать с ним всю дорогу до кладбища. Супер!»

Двое сидели спереди. Фицрой повернул налево на Лекс, потом еще раз налево на Тридцать Шестую и направился в сторону Мидтаун Тоннель. Темный город остался позади.

Это, определенно, вина Мэй. Пока она была против этой работы, было легко отказаться. Но как только она решила, что в этом есть что-то загадочное и, к тому же, платят тысячу, ровно столько, сколько он оставил в Спидшопе, ему ничего не оставалось делать. Он не был землекопом, или расхитителем могил, он даже не был приспособлен к физическому труду, но все это не имело никакого значения. Это была возможность получить тысячу долларов, и ее никак нельзя было упускать.

Ладно, он просто сделает то, что нужно, вернется домой с тысячей и больше никогда в жизни не притронется к лопате. В это время Келп и Фицрой, сидящие спереди, болтали о том, какая хорошая штука интернет — конечно, ведь в интернете можно познакомиться с такими парнями как Фицрой Гилдерпост, парень с лопатами — а Дортмундер и парень, лежавший рядом, не проронили ни слова.

Дортмундера осенило, что, если подтянуть колени и скрестить на них руки и положить подбородок на руки, то за двумя головами спереди он сможет рассмотреть город через лобовое стекло. Он также мог наблюдать за тем, что происходит у этих двух в зеркала заднего вида по бокам машины, ведь зеркала в самой машине не было, так как не было больше окон.

Они приближались к туннелю. Движение было небольшим. В основном, это были большие грузовики с номером 800 сзади, чтобы можно было позвонить и настучать на водителя, если он плохо выполняет свою работу. Интересно, кто-нибудь когда-нибудь звонил по этому номеру? Звонил ли кто-нибудь по этому номеру, чтобы сказать, что водитель плохо выполняет свою работу? А чтобы сказать, что хорошо? И тут Дортмундер понял, как же скучно ему было, если он всерьез об этом задумывался. А ведь они еще даже не выехали из Манхэттена.

Они проехали туннель, и Дортмундер заметил, что ни на одном из застекленных полицейских постов не было ни одного дежурного. Даже самый закоренелый преступник мог с легкостью здесь проскочить. Дортмундер посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что за ними следует машина. Левая фара в этой машине была чуть тусклее. Он понял, что пора срочно вырываться из лап невыносимой скуки, так как пользы от этого уж точно не было.

Он выпрямился, перестал смотреть в зеркала и вклинился в беседу об интернете — речь шла о переписке по электронной почте — и спросил:

— Этот ящик, откуда путешествует?

Фицрой по инерции посмотрел туда, где должно быть зеркало заднего вида, чтобы увидеть пассажира сзади, потом он взглядом вернулся на дорогу и сказал:

— С запада.

— Правда? Долгий путь. А его не нужно, эм, засунуть в холодильник или что-то вроде того?

— Нет, — ответил Фицрой. — Этот товарищ был похоронен семьдесят лет назад. Не думаю, что с ним может что-то случиться.

— Да уж. А тот, которого мы выкопаем? Он тоже давно похоронен?

— На два или три года раньше, — ответил Фицрой. — Джон, ты не против, если я не буду выкладывать тебе всю суть операции?

— Да нет, — ответил Дортмундер, — я просто пытаюсь поддержать беседу.

Фицрой на секунду замолчал; оба и хотели, и не хотели говорить об этом.

— Это основная информация, на этом я, пожалуй, и закончу, — сказал он.

Они выехали из туннеля и подъехали к дорожному пропускному пункту.

— Прошу меня извинить.

— Конечно, — ответил Дортмундер. По крайней мере, он вежливый.

Фицрою понадобилось какое-то время, чтобы достать свой бумажник, достать оттуда пару купюр, передать их оператору и дождаться сдачи. Дортмундер снова опустил подбородок на колени, чтобы рассмотреть в зеркалах, что происходит на улице. И он увидел, что машина с тусклой фарой медленно приближалась к другому свободному пункту. Очень медленно. Должно быть, водитель пытается приготовить деньги пока едет. Это был серый Плимут Вояджер, пассажирский мини-вэн, пригородное транспортное средство, которое использовалось, в основном, для перевозки игроков Малой Лиги. Хотя сейчас в этой машине можно было разглядеть размытый силуэт лишь одного парня.

Наконец, Фицрой тронулся, и Дортмундер спросил:

— Так это и есть основная информация?

— Без этого наша операция провалится, — сказал Фицрой. — Но с ней, у нас все получится. Нам нужно соблюдать абсолютнейшую секретность, абсолютнейшую. Не стоит даже говорить и слова об этом вслух.

Келп сказал:

— Ты можешь смело рассчитывать на меня и Джона. Мы никогда никому ничего не скажем об этом.

— Да я даже и не сомневаюсь на этот счет, — уверил его Фицрой и, повернувшись к Келпу, улыбнулся. Глядя на Фицроя с конца машины, видя его улыбающегося в профиль, Дортмундер пришел к выводу, что он больше похож на голодного волка, чем на статного человека.

Всего десять минут по скоростной автомагистрали Лонг-Айленда и вот они уже ехали по кладбищам. Это был огромный некрополь, простирающийся через Квинс: различные кладбища, различных религий и этнических принадлежностей, расположенные рядом друг с другом, как костры на Великой Равнине. Чтобы добраться до нужного кладбища, им нужно было ехать до конца шоссе, потом съехать и вернуться по кругу чуть назад. Дортмундер, который опять скучал, потому что Фицрой не захотел продолжать беседу о своей афере, вернулся в уже привычную позу и теперь он наблюдал, как Плимут Вояджер с тусклой фарой показывал правый поворот, чтобы свернуть там, где собирались свернуть они.

Этот парень преследует нас? Дортмундер задумался, стоит ли сказать об этом Фицрою, может это нарушало их правило секретности и ему стоило сообщить об этом. Фицрой смотрел в то же зеркало. Он вообще часто смотрел по зеркалам, почти всю дорогу, поэтому, если бы в этом была проблема, он бы уже давно обратил внимание на эту машину. Если этот кто-то действительно преследует нас, Фицрой, наверняка, уже об этом знает.

Дортмундер продолжал переваривать эти мысли.

Проезжая по боковой улице, которая разделяла два кладбища, Фицрой сказал:

— На ночь тут все закрыто, что может быть немного проблематично для нас. Нам не нужно, чтобы кто-то знал, что здесь что-то произошло. К счастью, дальше есть дырка в заборе. Это не мы сделали. Кто-то постарался еще до нас. Возможно, дилеры, а может и просто любовники.

— Или вампиры, — добавил Келп.

— Хорошая мысль, — похвалил Фицрой. — Тогда скорее вурдалаки. Вампиры охотятся на живых. А вот вурдалаки предпочитают мертвечину.

— Собственно, как и мы, — поддержал Келп. — Ну, там, говядина и прочее.

Чтобы отвлечься от этого разговора, Дортмундер снова пригнулся, чтобы посмотреть в зеркала. Никаких фар, только свет от уличных фонарей; наверное, Вояджер все-таки куда-то свернул. А нет. Вот он опять появился. Он вынырнул из-за угла и тут же выключил фары.

Отличное место для парковки.

Дортмундер посмотрел вперед. Они ехали по ухабистой дороге, окруженной по бокам восьмифутовыми коваными заборами двух разных проектов, за которыми были видны надгробия. Дальше улица уходила под углом, и Дортмундеру казалось, что дальше земля уходит вниз.

Но дальше они не поехали. Справа часть забора осела внутрь, отделившись от одного из опорных столбов, сделав достаточно большой проем, чтобы через него мог пройти человек, или два человека в ряд, но не достаточно большой, чтобы через него проехала машина. Тем не менее, Фицрой развернул машину прямо к этому проему, цепляя обочину и тротуар, — и кто только додумался сделать здесь тротуары — и остановился близко к забору.

— А теперь, Энди, — сказал Фицрой, — вам с Джоном нужно будет оттянуть этот забор, тогда я смогу проехать. Как только я заеду, верните забор на место.

— Конечно, — сказал Келп и открыл свою дверь.

Фицрой сказал:

— Открой Джону дверь. Внутри нет ручки.

И снова как в магазине оптики в Спидшопе. Дортмундер выгнулся, чтобы уберечь спину, стараясь, лишний раз не облокачиваться на гроб. Наконец, Келп открыл дверь. Дортмундер выбрался из машины, и они вдвоем пошли к забору. Он был черный, из кованого металла с выступами в форме ромашек на вертикальных столбах на уровне живота и на уровне головы. Они подходят в качестве ручек. Как только парни взялись за «ручки», Дортмундер сказал, практически не шевеля губами:

— За нами следила машина.

— Я знаю, — ответил Келп, тоже практически не шевеля губами.

Забор, на удивление, достаточно легко поддался. Сначала было нелегко, но когда они подняли один конец с земли, он сдвинулся без проблем.

Тут было несколько могил, старых, с перекошенными надгробиями, но они не мешали проезду. Фицрой медленно их объезжал и остановился, когда доехал до дороги.

Дортмундер и Келп вернули забор в первоначальное положение, и Дортмундер сказал, не шевеля губами:

— Он любит абсолютную секретность.

— Точно, — поддакнул Келп, не шевеля губами.

Они вернулись к машине. Фицрой открыл свое окно и сказал:

— Тут недалеко, вы можете просто следовать за мной.

— Веди нас, — ответил Келп.

Фицрой медленно ехал по гравию, а Келп и Дортмундер шли сзади, разговаривая, не шевеля губами.

— Они могут делать все, что угодно, — сказал Дортмундер, — главное, чтобы у него были деньги.

— У него есть деньги, — ответил Келп. — Я видел, когда он достал кошелек на пропускном пункте.

— Они не заплатят, пока мы не поменяем гробы, — продолжил Дортмундер, — поэтому нам придется копать.

— А может это и хорошо, — сказал Келп. — Может их афера станет нашей аферой.

— Даже не знаю, — ответил Дортмундер. — Мне не нравится проводить время рядом с трупами.

— По крайне мере, они молчат, — ответил Келп, — и им можно доверять. Посмотрим, что будет дальше.

Перед ними зажглись стоп-сигналы, Фицрой развернул машину таким образом, что его фары осветили маленькое надгробие из бледного камня на старой могиле. Дортмундер и Келп обошли машину и прочитали:

ДЖОСЕФ РЭДКОРН

12 ИЮЛЯ 1907 —

7 НОЯБРЯ 1930

— Молодой был, — прокомментировал Келп.

— В этом есть свой урок, — сказал Дортмундер.

Фицрой вышел из машины, подошел сзади и открыл двери. Он подошел к ним, неся в руках сложенный брезент, и сказал:

— Никто не должен знать, что мы здесь что-то делали. Мы расстелем этот брезент на соседней могиле, и всю землю будет складывать на него. Также я попрошу вас очень аккуратно снять дерн, чтобы мы могли вернуть его на место.

Возможно, кто-то скоро придет, чтобы выкопать его снова. Поэтому для аферы Фицроя нужен был кто-то с запада, чтобы он смог заменить настоящего Джосефа Рэдкорна. Почти семьдесят лет старина Джосеф лежал себе, никого не трогал, а тут его выселяют, да еще и ради какой-то аферы. Дортмундеру почти стало жалко этого парня.

Келп сказал Фицрою:

— Я говорил Джону, что этот парень умер молодым.

— Он был американским индейцем, с севера штата, — сказал Фицрой. — Знаешь, он был, скорее из тех, кто работает на небоскребах или на других высоких зданиях. В основном, это могавки, конечно.

— Он был могавком?

— Нет, он был из меньшего племени, которое контролировали ирокезы, — потакноби. Рэдкорн был сталеваром, поэтому его звали «Высокая сталь».

Дортмундер спросил:

— А потом что-то пошло не так?

— Он работал на Эмпайер Стэйт Билдинг, когда он только начал строиться, — пояснил Фицрой, — и одним ноябрьским днем начался дождь. Джон, помоги расстелить мне этот брезент.

— Конечно, — согласился Дортмундер.

Они расстелили брезент, а Келп достал из машины две лопаты. Дортмундер осмотрелся, никого не было, хотя он чувствовал, что кто-то рядом, и взял лопату у Келпа.

5

Ирвин сидел на надгробии, но от холодного камня у него отмерзла задница, к тому же, не на что было опереться. Поэтому он сел на землю, откинулся на камень, но земля была мокрая, а от холодного камня замерзла спина. Поэтому он встал и облокотился о дерево, но кора была грубая и неудобная, и у него устали ноги. Поэтому он опять сел на камень.

Тем временем, там, в свете фар, два придурка работали не покладая рук. Они уже разделись до пояса, оба абсолютно непривлекательного телосложения, размахивали лопатами, грязь вылетала из ямы и приземлялась на брезент, расстеленный на соседней могиле. Эти два придурка были лучше чем, те двое из Невады. Эти два лучше трудились, больше старались и были более доверчивыми.

Ирвин начал расхаживать в темноте, пытаясь просушить штаны и размышляя о том, как слова «доверие» и «Фицрой Гилдерпост» абсолютно не совместимы. Так, он не был придурком, Ирвин Гейбел не был придурком, и, когда он перестанет быть полезен Гилдерпосту, он над этим подумает.

Его партнеры не имели ни малейшего понятия о том, что каждый раз, на каждую встречу, включая встречу в Неваде и даже сегодняшнюю, он вешал на себя записывающее оборудование. Все эти пленки были надежно спрятаны, и о них не упоминалось ни слова, и не будет до того моменты, пока Фицрой Гилдерпост не решит, что их пути с Ирвином Гейбелом должны разойтись.

Если бы он только мог сблизиться с Перышком, но эта дрянь была так груба и холодна с ним, разговаривать с ней, все равно, что с одним с этих могильных камней. Но она была бы единственной, кто понадобится ему, когда его партнерству с Гилдерпостом придет конец. Перышко будет единственной, кто разбогатеет. И если Гилдерпост решил, что он ее сможет удержать контрактом, который они все подписали, он сошел с ума. Попробуй-ка показать его в суде.

Но если бы Ирвин и Перышко сблизились, жизнь стала бы намного проще и безопаснее.

Гилдерпост канул бы в лету, а Ирвин был бы в деле, и жизнь навсегда стала бы легкой и непринужденной. Миллионы, выплата миллионов, и поступающие миллионы стабильно и бесконечно, до конца жизни и даже за ее пределами. Игра стоила свеч.

Проблема была в том, что отношения Перышка с мужчинами за последние несколько лет имели одну направленность. Она, наверняка, полагала, что Ирвина интересует только секс, хотя это было совсем не так. Лечь с ней в постель — значит все испортить. Но до тех пор, пока она не станет на его сторону, ей нельзя говорить о том, что на самом деле у него на уме. Она, наверняка, решит остаться с Гилдерпостом, который, по ее мнению, все придумал, хотя на самом деле истинными мозгами этой операции был Гейбел.

Ну ничего, еще есть время все исправить.

А там, возле могилы, Гилдерпост уже разворачивал машину, что означало, что они уже были готовы к обмену. И вот, показался гроб Рэдкорна, два придурка дергали и тянули веревки, прикрепленные к толстому ремню, который они закрепили посередине гроба. Когда они его вытащили, с тяжелым дыханием и тихой руганью они отвязали ремень и направились к открытой машине.

Ирвин аккуратно приблизился к месту развития событий, потому что именно эта часть была самой важной. Как вытащили гроб Рэдкорна, его не волновало, но с гробом Элкхона нужно было обращаться очень аккуратно. На нем не должно было быть никаких свежих вмятин или отметин. Ирвин очень четко это объяснил Гилдерпосту, и ему оставалось только надеяться, что Гилдерпост так же четко объяснил это придуркам.

Ну, похоже, что так. Отлично. Двое вытащили гроб из машины, аккуратно положили его на землю, прицепили ремень, закрепили веревки и опустили в могилу. Прекрасно.

Остальное не заняло много времени. Вся земля из могилы была засыпана назад гораздо быстрее, чем была выкопана. Когда придурки опустились на колени, чтобы аккуратно разложить дёрн, как будто собирая пазл, Ирвин отвернулся. Сейчас уже ничего не могло пойти не так, как надо. В конце они должны будут положить гроб Рэдкорна в машину, чтобы отвезти его на место захоронения, и они уедут.

Ирвин быстро пошел, все еще пытаясь просушить штаны, вышел через дыру в заборе и пошел вниз по Саннисайд стрит, где он и оставил машину. Он сел в нее, развернулся и за углом свернул налево, в сторону от шоссе. Проехав где-то сотню ярдов от угла, он снова развернулся, припарковался, выключил фары и ждал, пока приедет бус. Он лучше будет опять держаться сзади, когда они отправятся на место захоронения. Не стоит, чтобы эти два придурка знали, что Гилдерпост сегодня был не один.

6

Запах от нового гроба был еще хуже, чем от предыдущего, возможно, потому, что на нем еще были куски грязи, которые еще совсем недавно были под землей. Хоть этот гроб и был очень похож на предыдущий, такой же изъеденный червями, Дортмундеру было менее приятно находится в его компании, поэтому он попытался максимально далеко от него отодвинуться, чтобы не чувствовать эту ауру.

А спереди Энди, наблюдая, как они вернулись на скоростную автомагистраль Лонг-Айленда, идущую на восток, удаляясь от города, спросил:

— Теперь, когда мистер Рэдкорн у нас, что мы будем с ним делать?

— В получасе езды отсюда, — ответил Фицрой, — есть мост через Фаер Айленд, через его западную часть. В это время года он практически не используется, потому что Фаер Айленд — сезонное место, в основном, здесь летние коттеджи. Здесь протекает быстрый канал, который вытекает из Южного залива и впадает в море.

— Понял, — сказал Келп. — Мы выкинем его в этот канал, и он поплывет в сторону моря и где-нибудь там утонет.

— Именно.

«И мы, — подумал Дортумендер, — утонем вместе с ним, в этом же самом канале».

Фары Вояджера не появлялись до тех пор, пока они не выехали на автомагистраль, но в этот раз они держали дистанцию, стараясь оставаться незамеченными в этом редком потоке машин. Но после 2 часов ночи даже автомагистраль Лонг-Айленда практически опустела.

И чем больше они уходили на восток, поток машин становился все более и более редким, поэтому Вояджеру приходилось держаться все дальше и дальше. Они проехали Квинс и пересекли округ Нассау, все дремлющие спальные районы, и к моменту, когда они подъехали к Сэгтикос Парквэй, Вояджер был единственным источником света в зеркалах заднего вида.

Фицрой свернул на юг на Сэгтикос Парквэй, который был абсолютно пуст. Они проехали южную часть и подъехали к длинному модернизированному мосту, который совсем не походил на описание Фицроя.

Нет. Этот мост пересекал Большой южный залив, длинную полосу морской воды между южным берегом Лонг-Айленда и его линией песчаных пляжей. В конце этого моста можно повернуть направо и попасть на Джонс бич, или можно поехать прямо, по намного меньшему и более короткому мосту, пересекая Фаер-Айленд — длинную полосу песка с сезонными домами, никаких реальных дорог, очень мало транспортных средств, поэтому этот мост не особо часто использовался даже в сезон.

Когда они въезжали на первый мост, фар преследователя не было видно, возможно, он их просто выключил. Слишком много усилий эти люди вкладывали просто, чтобы поменять мертвецов местами за тысячу долларов. Они хотели, чтобы никто не знал, что Джосефа Рэдкорна украли из могилы и заменили другим мертвецом. Это значит, что когда гроб откопают, это как-то будет связано с публичностью, с чем-то ценным.

Но с чем? Парень свалился с Эмпайер Стэйт Билдинг, и вдруг, спустя семьдесят лет он стал важной персоной?

Ладно, выясним. В конце концов, мы все выясним.

Маленький мост был круто выгнут, и Фицрой остановился на самой верхней точке.

— Все, что нам сейчас нужно сделать, — сказал он, — это выкинуть его. Энди, открой дверь.

— Конечно, — сказал Келп и вышел из машины. И тут Дортмундер схватил Фицроя за шею левой рукой, чтобы дотянуться до его пистолета. Преступник не может совершить такое преступление без оружия, поэтому Дортмундер с самого начала знал, что в правом кармане Фицроя спрятан пистолет. Удобно, чтобы быстро его достать при случае. Для Дортмундера это было тоже удобно. Он достал пистолет, аккуратный Смит и Вессон.32, шестизарядный пистолет с крышкой над бойком, чтобы не цеплялся за карман.

Убрав руку с кадыка Фицроя, чтобы смог нормально дышать, Дортмундер приставил дуло к его голове за правым ухом и сказал:

— Обе руки на руль! Высоко, чтобы я их видел.

Повинуясь, Фицрой сказал:

— Зачем, — ему было трудно говорить, пришлось откашляться, чтобы снова начать говорить, — Зачем все это, Джон? Почему ты… Почему ты это делаешь? Что ты делаешь?

— Сейчас, — сказал Дортмундер, — я жду, пока вернется Энди с твоим напарником из Вояджера. А потом посмотрим.

Фицрой снова попытался увидеть Дортмундера в несуществующее зеркало.

— Ты… Как ты…

Но он замолк. Ему нечего было сказать, он лишь покачал головой.

— Наверное, я везунчик, — ответил Дортмундер. — Так теперь ты расскажешь весь свой план?

— Что? Ни за что!

— Ну, тогда позже, — сказал Дортмундер. За ним открылась дверь и странный голос, заговорил очень быстро: — Я определенно не понимаю, что здесь происходит. Я к тому, что, неужели человек не может просто припарковаться на обочине, это же просто медитация, в темноте. Я не понимаю, чего вы от меня хотите.

Голос замолк, и Келп, стоя в дверном проеме за Дортмундером, сказал:

— У него было записывающее устройство.

Все еще глядя на Фицроя, Дортмундер сказал:

— Энди, выруби его чем-нибудь.

Фицрой остолбенел. Он повернулся, не обращая никакого внимания ни на пистолет, ни на парней, заорал:

— ЧТО?!

— Сэр, я понятия не имею, кто вы, — сказал голос, — и я не хочу участвовать в том, что здесь происходит.

— Ирвин?! — продолжал орать Фицрой. — Ты нас записывал? Какая же ты крыса!

Повисла пауза. Лицо Фицроя было теперь в нескольких дюймах от Дортмундера, его гневный взгляд был сфокусирован на людях, стоящих сзади. Потом фокус сместился, и он встретился взглядом с Дортмундером. Дортмундер дружелюбно улыбнулся, указал на пистолет и сказал:

— Просто плыви по течению.

За ним снова появился голос:

— От тебя нужно защищаться, Фицрой.

— Мерзкая, мерзкая крыса…

Келп сказал:

— Кажется, среди воров это называется «выпасть из дела».

Дортмундер сказал:

— Зови своих Энди, — и повернулся к Фицрою, — а когда они сюда прибудут, вам лучше отступить.

Фицрой пытался собрать все силы, чтобы вернуть самообладание.

— Друг мой, — сказал он, делая вид, что все это время он был абсолютно спокоен, — я не понимаю, почему вы все не так поняли. Ирвин должен был всего лишь наблюдать на случай, если возникнут неприятности.

— Нет никаких неприятностей, — уверил его Дортмундер. Дверь возле Фицроя открылась, и Келп сказал:

— Выходи, Фицрой.

Дортмундер пролез через гроб и вышел из машины. Он закрыл дверь и когда подошел к переду машины, Келп уже держал в правой руке пистолет Ирвина, а эти двое удрученно стояли рядом, держась за перила. Ирвин, новый голос, был таким же пухлым и непривлекательным, как и Фицрой.

Дортмундер спросил у Келпа:

— Ключи от Вояджера у тебя?

Келп поднял левую руку, чтобы показать связку ключей.

— Да, — сказал он и выкинул ее в канал, — и уже нет.

— Нет! — заорал Ирвин.

— Слишком поздно, — сказал Келп.

Дортмундер спросил:

— Фицрой, может у тебя, случайно, завалялись наши две тысячи долларов?

Фицрой посмотрел на него смущенно.

— Не все, — сказал он.

Дортмундер спрятал пистолет в карман, схватил его за руку и приказал:

— Кошелек, Фицрой.

— Может, — начал Фицрой, — мы это обсудим?

— Конечно, — согласился Дортмундер. — Какой был план?

— Нет.

— Кошелек, Фицрой, или я прострелю тебе колено, и тебе это не понравится.

Фицрою совсем не нравилась идея, что его кошелек будут выворачивать наизнанку, но, тем не менее, он его отдал. Дортмундер подсчитал купюры и с лицом, полным неприязни сказал:

— Четыреста тридцать семь долларов.

— Прости, Джон, — извинился Келп, — я и не думал, что он такой ублюдок.

Дортмундер забрал деньги и вернул кошелек, потом повернулся к Ирвину:

— Выворачивай карманы.

Ирвин выглядел удивленным и оскорбленным.

— Я? А почему я? Я не обещал вам денег!

Дортмундер подошел к нему очень близко.

— Ирвин, — сказал он, — ты помнишь, что я говорил про колено?

Ирвин, жалуясь и ворча, бросая гневные взгляды на Фицроя, словно во всем была только его вина, достал свой потертый бумажник и отдал Дортмундеру. Дортмундер подсчитал наличку, сложил ее в карман, отдал кошелек назад и сказал Келпу:

— Еще один богач. Двести тридцать восемь.

Фицрой попытался сказать:

— Я верну вам остаток. Обещаю!

— Нет, Фицрой, — сказал Дортмундер. — Сейчас дела обстоят совсем иначе. Без нас ты не сможешь завершить эту аферу. А если попытаешься, по свистку на тебя начнется травля.

— Так что завязывай, — сказал Келп.

— И рассказывай, — закончил за него Дортмундер. — Теперь мы твои партнеры. Так что рассказывай, в чем планы аферы.

— Никогда, — сказал Фицрой.

— Никогда — это долго, — прокомментировал Дортмундер. — Пошли Энди.

Фицрой крикнул:

— Что вы делаете?

Но поскольку было и так понятно, что они делают, они не стали отвечать. Они сели в бус, Дортмундер сел за руль. Потом они развернулись на мосту, а Ирвин и Фицрой продолжали таращиться на них. Потом Дортмундер опустил стекло и сказал:

— Когда захотите пообщаться, вы знаете, где найти Энди. В интернете.

Он закрыл окно, и они поехали в сторону Лонг-Айленда, приговаривая с глубоким презрением: «В интернете».

— Везде паршивые овцы, Джон, — сказал Келп.

— Это я паршивая овца, — перебил его Дортмундер, — только меня не найти в интернете.

— Я знаю, — улыбнулся Келп. — Тебя невозможно заставить пользоваться даже телефоном. Что будем делать с машиной?

— Оставим на парковке Ла Гуардия на сегодня. А завтра заберем. Или ты заберешь, в конце концов, это ты втянул нас в это.

Келп виновато улыбнулся:

— Договорились, Джон.

Дортмундер покачал головой:

— Не могу дождаться, — сказал он, — чтобы рассказать Мэй про эту злосчастную тысячу долларов.

7

Гилдерпост от злости не мог даже говорить. Он смотрел, как уезжает его бус, по мосту в сторону Лонг-Айленда, с Джосефом Рэдкорном на борту, и, когда уже исчезли из виду огни стоп-сигналов, он впился взглядом в Ирвина, которому не было прощения. На мосту было несколько небольших фонарей, но их было достаточно, чтобы Ирвин смог уловить это взгляд. Поначалу он его игнорировал, а потом вдруг почувствовал себя ничтожным, трусливым подхалимом.

Он начал разговор:

— Как ты мог провалиться?

Гилдерпост задохнулся от возмущения:

— Я? Я провалился?

— Ты сделал что-то, что их спугнуло.

— Они заметили тебя! Тебя! С самого начала!

Ирвин презрительно усмехнулся:

— Эти придурки?

Немного успокоившись — во время разговора гнев постепенно улетучивался — Гилдерпост посмотрел в сторону Лонг-Айленда, куда Энди и Джон исчезли вместе с бусом.

— Не думаю, Ирвин, — сказал он, — что они придурки.

— Они должны были выкопать гроб. Они же не ученые!

— Да, да, я в курсе, — согласился Гилдерпост. — Мы ожидали, что они будут кем-то вроде парней из Невады. Однако мы связались не с такими людьми.

— Когда этот сукин сын вышел из темноты, — прошипел Ирвин сквозь зубы, — подошел туда, где я стоял и засунул мне пальцы в нос, я не мог поверить в происходящее.

Гилдерпост нахмурился.

— Засунул пальцы тебе в нос?

— Это, черт возьми, больно, — возмутился Ирвин. — Какого-то черта он там оказался, поднял руку и запихнул два пальца прямо мне в нос, и продолжал поднимать руку вверх.

— Поднимать.

— Мне пришлось встать на цыпочки, — сказал Ирвин, потирая нос, — и пока он тянул меня за ноздри, второй рукой он меня обыскивал и нашел пистолет.

— И, — вспомнил Гилдерпост, снова одолеваемый гневом, — ты, черт возьми, записывал на диктофон! Ирвин, сейчас ты тоже записываешь?

— Он забрал пленку, — сказал Ирвин. — Но на ней все равно ничего нет. Я не записываю себя, пока сижу один в машине.

— Ты мне так не доверял…

Ирвин презрительно усмехнулся.

— Фицрой, — сказал он, — на этой земле тебе никто не доверяет, и все они правы.

— То есть, — сказал Гилдерпост, — если бы в городе тебя переехал автобус, к чему я бы не имел никакого отношения, ты бы передал эти записи властям?

— Если бы я умер, — заметил Ирвин, — какое бы мне было дело?

— Я думал, — сказал Гилдерпост, больше опечаленный, чем злой, — что между нами установился некий уровень доверия.

— Ты же не настолько глуп, — сказал Ирвин и огляделся по сторонам. — Мы так и останемся здесь торчать или будем выбираться?

— Где твоя машина?

— Там, — махнул рукой Ирвин. — И ты знаешь, где сейчас ключи от нее.

— У тебя что, нет запасного ключа?

— Нет.

— Но ты же все равно можешь ее завести, ты же ученый. Ты должен знать, как скрутить провода или что там нужно делать.

— Но двери закрыты.

— Тогда придется машину взломать, — сказал Гилдерпост и уверенно зашагал в сторону машины. — Пошли.

Ирвин последовал за ним. Пока они шли, он сказал:

— Ты можешь снова найти этого Энди? Уже не по компьютеру, а в жизни. Ты можешь узнать, где он живет?

— Не знаю. Возможно.

— А если не сможешь?

Гилдерпост огляделся в темноте. Он все еще не видел Вояджер. Он сказал:

— Тогда мы сделаем их своими партнерами.

— Ты имеешь в виду временными партнерами.

— Естественно, — Гилдерпост остановился. — Но, Ирвин, — сказал он, — но я настаиваю, чтобы ты прекратил записывать на диктофон, и я хочу, чтобы ты уничтожил все записи, сделанные до этого.

— Не в этой жизни, — сказал Ирвин и посмотрел на него. — И что, ты так и останешься стоять посреди дороги?

Злой Гилдерпост продолжил идти.

— Где ты оставил машину?

— Спрятал.

— Ирвин, эти пленки слишком опасны.

— Ты, черт побери, прав, — согласился Ирвин.

— Так ты их не уничтожишь?

— Ни за что. Но я вот что тебе скажу, — начал Ирвин. — Поскольку ты уже знаешь о их существовании, я больше не буду записывать. Случаев в Неваде и Нью-Йорке при случае будет более, чем достаточно, чтобы тебя арестовали.

— Какой же ты, подлец, Ирвин. Я сейчас вспоминаю, как мало ты всегда говорил. Ну вот, наконец-то, машина.

Они прошли еще немного в сторону Джонс Бич, где у дороги стоял Вояджер. Гилдерпост начал обходить машину, таращась на землю. Ирвин спросил:

— Что скажем Перышку?

Гилдерпост остановился. Я думаю, — сказал он, что сейчас ей не нужно знать об этом. Зачем огорчать бедную девушку? По крайней мере, нужное тело, сейчас в могиле. И я все еще надеюсь добраться до Энди.

И он продолжил расхаживать, разглядывая землю.

Ирвин спросил?

— Ты знаешь его фамилию?

— Сомневаюсь, — ответил Гилдерпост. Он сказал, что Келли. Его напарник вообще не сказал, как его зовут.

— Фицрой, что ты ищешь?

— Камень, — ответил Гилдерпост.

— Ты не посмеешь! — дернулся Ирвин.

Гилдерпост раздраженно посмотрел на него.

— Чтобы залезть в машину.

Ирвину эта идея понравилась не больше предыдущей.

— Ты собираешься разбить стекло? Камнем?

— Если не найду камень, воспользуюсь твоей головой, — сказал ему Гилдерпост. — Лучше помоги мне его найти, Ирвин.

8

Пока Анна Мари Карпино, очень привлекательная, почти разведенная молодая особа, которой еще не было и сорока, не стала второй половинкой Энди Келпа, он никогда и не задумывался о праздниках. Каждый день он занимался только тем, что желала его душа. Однако теперь помимо занавесок и подставок на столе появились еще и даты в календаре, которые требовали особого внимания. Последняя из таких дат была Днем Благодарения, который в этом году выпал на четверг, вроде так сказала Анна Мари.

— К нам придут люди, — сказала она.

Келп не имел не малейшего понятия, что значила эта фраза.

— Люди? Чтобы починить что-то?

— На ужин, Энди. Ты же знаешь, что такое ужин на День Благодарения?

— Знаю, — ответил Келп.

— Я собираюсь пригласить Мэй и Джона, а еще Джейси (известная по другим романам как Ж.К.) и Тини.

Келп опомнился.

— Секундочку. Ты имеешь в виду, что они придут поесть? То есть, чтобы поужинать с нами?

— Именно, — ответила она. — Даже не представляю, чем ты раньше занимался в День Благодарения.

— Я тоже, — вздохнул Келп.

— Но в этом году у нас будет традиционный ужин Дня Благодарения.

Похоже, что есть еще и какая-то традиция. Келп ответил:

— Отлично. И что представляет собой традиционный ужин?

— Индейку, разумеется, — ответила она, — и клюквенный соус, и сладкий картофель, начинку, подливку, брюссельскую капусту, лук в сливках, маршмеллоу и салат с апельсинами, мясной пирог…

— Ну-ка, ну-ка, — перебил Келп. — Что там было последнее?

— Мясной пирог.

— А перед ним?

— Маршмеллоу и салат с апельсинами, — повторила Анна Мари и, изучив его лицо, спросила: — В Нью-Йорке такого нет? Может даже во всем Нью-Джерси? Не пониманию, почему нью-йоркцы яростные противники всего сладкого.

— Их это вводит в ступор, — предположил Келп.

— А жаль, — сказала Анна Мари. — Маршмеллоу и салат с апельсинами — настоящий кулинарный хит в Ланкастере в Канзасе — она была родом из Ланкастера — хотя, если подумать, — добавила она, — в Вашингтоне я тоже не так часто встречала эти блюда — она какое-то время жила и в Вашингтоне. Ее отец был конгрессменом, пока Господь давал добро.

— Насколько мне известно, — сказал ей Келп, — маршмеллоу здесь не в почете.

— Значит, ты не хочешь его на сладком картофеле?

— Ты ведь шутишь, Анна Мари?

Анна Мари продолжила опрос:

— А что насчет апельсинов?

— На завтрак иногда можно, — ответил Келп. — Если тебе нужны силы, и ты собираешься с кем-то или чем-то бороться, то апельсин — это то, что надо.

— Хорошо, что спросила, — сказала Анна Мари. — Я не хочу все испортить.

— Посоветуйся с Мэй, — предложил Келп.

— Так и сделаю, — ответила Анна Мари и пошла, составлять списки: список продуктов, раскладку мест, список напитков, список звонков. На протяжении последних полутора недель она напоминала Келпу, каждый раз, когда его видела, что в четверг будет День Благодарения и что Мэй и Джон, Джейси и Тини приглашены на ужин. И это бессчетное количество напоминаний возымело свой успех, потому что в 16.05 в тот самый четверг, когда прозвенел дверной звонок, Келп уже одетый в чистую рубашку шел через гостиную, чтобы открыть дверь.

Тини и Джейси пришли первыми. Описывать Джейси (сокращенно от Джосефин Кэрол) — одно удовольствие. Статная, бледнокожая брюнетка с темными глазами, научившаяся выглядеть твердо и решительно в мире бизнеса, в котором она управляла рядом сомнительного оборудования, которое заказывалось по почте, и собственной страной Мэйлохда, где-то посреди Тихого океана; место, которое появилось, чтобы получать капитал на развитие среди стран Третьего Мира. И только рядом с Тини рушилась эта каменная оболочка, и появлялся совершенно другой человек, абсолютно безобидный.

Тини Балчер — совсем другая история. Человек-гора, с туловищем похожим на автоцистерну и головой похожей на бомбу. Он был словно сказочный персонаж, пожирающий целые деревни.

— Привет, Келп, — прогрохотал его голос.

— Чего ты там сказал, Тини? — поприветствовал его Келп.

— Я сказал, — снова прогрохотал голос Тини, — что в Нью-Йорке водители такси — грубияны.

Келп вопросительно посмотрел на Джейси, та ухмыльнулась и покачала головой:

— Он в порядке. Пару дней постельного режима, и он снова сядет в такси.

— Отлично, — ответил Келп и закрыл дверь.

Тини осмотрел пустую гостиную и спросил:

— Мы рано пришли?

— На самом деле, — разуверил его Келп, — вы даже на несколько минут опоздали.

Анна Мари вернулась из кухни. На ней был передник, который очень нравился Келпу, когда под ним ничего не было. Однако в этот раз под ним были широкие брюки и блузка, которые тоже выглядели неплохо. Анна Мари сказала:

— Энди, люди даже должны чуть-чуть опаздывать, это вежливо.

— О, — удивился Келп, и в этот момент прозвенел дверной замок. — Еще немного вежливости, — ухмыльнулся он и пошел открывать дверь Мэй и Дортмундеру, пока Анна Мари забирала у Тини и Джейси верхнюю одежду.

— Приветик, — поздоровался Келп.

Дортмундер возмущенно пробубнел:

— Мэй не разрешила мне взломать замок.

— Только не на День Благодарения, — ответила Мэй.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся Келп.

Пока Мэй шла в гостиную, чтобы поздороваться с остальными, Дортмундер начал жаловаться:

— Мы бы и раньше пришли, но Мэй потащила меня обходить дом.

— Чтобы проявить вежливость, я понимаю, о чем ты, — ответил Келп.

И, когда Дортмундер уже собирался присоединиться к остальным, Келп остановил его, положив руку на плечо, и, приблизившись к нему, шепотом спросил:

— Джон, я что, окультуриваюсь?

Дотмундер посмотрел на него сверху вниз, обдумывая эту мысль, а затем покачал головой:

— Не думаю.

— Вот и хорошо, — обрадовался Келп.

— Не думаю, что тебе стоит этим заморачиваться, — успокоил его Дортмундер, и они пошли к остальным. И тут снова прозвенел звонок.

На секунду Келп подумал, что прибыло еще вежливости, как вдруг до него дошло, что это был телефон. Он крикнул достаточно громко, чтобы его услышала Анна Мари:

— Я подниму, возьму трубку в спальне, — и он поспешил в спальню.

Телефон был беспроводной, поэтому он взял трубку и пошел с ней.

— Слушаю.

— Энди Келп?

Голос был знаком, но Келп не мог вспомнить откуда.

— Да.

— В прошлом Энди Келли?

Хм. Что это за отголосок прошлого? Он перебрал несколько вариантов. Прерывая тишину, он ответил:

— Возможно.

— Это Фицрой Гилдерпост, — сказал голос, и тут Келп узнал его. Да, это однозначно был голос Фицроя Гилдерпоста.

Уже прошло пять недель с той аферы на кладбище. Поскольку Келп, собственно, и втянул их в это все, он и был ответственным за машину и гроб. Раз в неделю ему нужно было садиться на поезд, ехать до обозначенного пригородного вокзала, садиться в бус и переезжать на нем к другому вокзалу с бесплатной парковкой. Если не оставлять машину без присмотра дольше недели, то она не вызовет никаких подозрений. Келп уже оставлял машину в Довер Плейнс, Кротон-Хармон, Поукипси, Пикскилл и даже в Полинге. Келп задумался: как долго он еще сможет это делать? Однажды придет тот час, когда он и Дортмундер решат, наконец, что они не желают больше связываться с Гилдерпостом и, в конце концов, припаркуют этот бус прямо у полицейского участка. И будь, что будет.

Но Гилдерпост объявился уже сейчас. И, судя по всему, эти пять недель он был очень занят. Теперь он знает настоящее имя Келпа и его домашний телефон. Не самая приятная новость. Ему нравилась эта квартира, особенно после того, как Анна Мари над ней поколдовала; теперь ему определенно не хотелось съезжать. И ему определенно не хотелось разъяснять Анна Мари, почему переезд — это отличная идея. И, тем не менее, собрав всю свою любезность и радушие, он сказал:

— О, привет, Фицрой. А я тебя вспоминал.

— Думаю, мы оба друг друга вспоминали.

— А сегодня еще и День Благодарения, — напомнил Келп.

— Я хотел убедиться, что застану тебя дома, — продолжал Гилдерпост. — Всего два дня назад я узнал, как тебя найти.

— С удовольствием послушаю, как тебе это удалось.

— Интернет, — ответил Гилдерпост. — Мы все оставляем следы, Энди. Должен признать, твои были гораздо менее заметны, чем другие, но все же. Но ты ведь понимаешь, теперь прятаться бесполезно.

— Похоже, ты прав.

— И даже больше, чем обычно, — подтвердил Гилдерпост, — все мы должны прийти к компромиссу, или если тебе угодно к соглашению, и не позволять негативным эмоциям расти. Не сейчас, когда кто угодно может найти кого угодно.

— То есть и я мог тебя найти, — подметил Келп.

— Конечно, мог! Я не исключение. Но, тем не менее, Энди, думаешь, у тебя была бы хоть одна причина, чтобы гнаться за мной?

— Ни одна не приходит на ум.

— Вот. Поэтому я уютно себя чувствую в своем маленьком домике. А как насчет тебя, Энди? Можешь назвать причину, по которой я мог бы за тобой гнаться?

— Нет, если мы придем к соглашению, — ответил Келп. — Кстати, а Джона ты тоже нашел?

— Пока еще нет. Конечно, о нем я знаю намного меньше. У него есть электронная почта?

Келп засмеялся.

— Он и обычную почту практически не использует.

— Не фанат новых технологий, я так полагаю.

— Джон до сих пор сомневается по поводу двигателя внутреннего сгорания.

— Это никуда не денется, — уверил его Гилдерпост.

— Вот поэтому он так и сомневается. Хочешь, я подключу его к разговору? Он рядом.

— Серьезно?

— Сегодня День Благодарения, — ответил Келп. — Мы решили собраться все вместе, сорвать старые джекпоты, подсчитать благословения. Нам было интересно… Подожди секунду.

Келп вернулся в гостиную, где Дортмундер, Мэй и Джейси сидели на стульях, а Тини занял добрую часть дивана. Все о чем-то болтали. Анна Мари, судя по всему, была на кухне, разбираясь с индейкой и прочей стряпней. Келп подбежал к Дортмундеру и довольным голосом сообщил:

— Джон, знаешь что? Фицрой Гилдерпост на проводе!

— Не может быть, — совсем не удивился Дортмундер. — Передавай ему от меня привет.

— Тебе от Джона привет, — повторил в трубку Келп. — и что касается наших благословений. Нам было интересно, ты был нашим благословением или чем-то еще.

— Я готов заплатить…

— Нет, Фицрой, подожди.

Он снова обратился к Дортмундеру:

— Он предлагает деньги, кажется, хочет откупиться.

Дортмундер покачал головой:

— Мы хотим долю.

— Я слышал, — опередил Келпа Гидлерпост. — Прости, Энди, но это невозможно. Уже задействованы люди…

— Значит, придется добавить еще парочку, — перебил его Келп. — Я хорошо знаю Джона, если он что-то решил, он уже не поменяет свое решение. Сейчас нам от тебя понадобится весь план аферы, а потом…

— Я не собираюсь вам ничего говорить!

— Слушай, Фицрой, — начал Келп. — Совершенно очевидно, что то, что ты сейчас затеял, обнародуется, а ты ожидаешь некоего всплеска. В любом случае, мы узнаем, в чем была суть. Поэтому лучше сейчас вместе все обдумать, мы можем помочь чем-нибудь или же заберем свой кусок денег и свалим.

После короткой паузы, обдумав услышанное, Гилдерпост сказал:

— Думаю, можно встретиться.

— Мы и Ирвин? И твои другие партнеры?

— Только один.

— А, так вы втроем…

Келп вспомнил их последнюю встречу с Гилдерпостом и Ирвином. Он посмотрел на Тини, сам себе кивнул и сказал:

— Нас тоже будет трое.

— Энди! — возмутился голос на том конце провода.

— С нами будет еще один товарищ, мы иногда вместе отдыхаем. Подожди.

Он повернулся к Тини:

— Тини, а ты хочешь долю?

Голос в трубке спросил:

— Тини?

Тини спросил:

— Сколько?

— Хороший вопрос. Сейчас узнаю. — Убрав руку, прикрывавшую трубку, он спросил: — О какой сумме идет речь, Фицрой?

— Я не собираюсь… Что ты…

— Приблизительно, Фицрой. Мне не нужна сейчас точная цифра. Примерно сколько? Сколько там нулей?

Снова небольшая пауза. В трубке послышался вздох:

— Шесть.

Келп кивнул и передал Тини:

— Шесть.

Тини кивнул в ответ:

— В деле.

Келп вернулся к Гилдерпосту:

— Тини в деле, теперь нас трое. Если мы встретимся в ближайшее время, возможно, никто больше не добавится.

— Хорошо.

— Так где и когда?

— Сначала мне нужно кое-что сделать, — ответил Гилдерпост. — Я позвоню тебе завтра, часа в три. И тогда уже договоримся, где встретиться.

— Я бы не стал так делать, Фицрой, — не согласился Келп. — С моим другом уже был такой случай.

— Какой случай?

— Был один парень, они с моим другом не поняли друг друга, ругались, угрожали друг другу и все такое. И тот парень сказал, мол, а почему бы нам с тобой не встретиться, где-нибудь в спокойном месте, и не обсудить все. Мой друг согласился, а тот парень сказал, что позвонит ему завтра в два часа, чтобы договориться о месте встречи. И на следующий день мой друг остался дома в два часа ждать звонка, но никто не позвонил.

— Не позвонил?

— Нет. Вот только дом взорвался.

— Ужасно, — сказал Гилдерпост.

— Вот и мой друг так подумал, — ответил Келп. — Или подумал бы. В общем, почему бы нам не встретиться завтра?

— Так быстро? Я…

— Не сможешь что-то подстроить. И мы тоже. Помнишь мост, где последний раз виделись?

— Да.

— Если не заезжать на мост, а ехать прямо к Джонс Бич, выедешь на большую парковку, где летом все забито машинами отдыхающих.

— Да, знаю, где это.

— В это время года там никого нет, — продолжил Келп. — Встретимся прямо в центре парковки. Там нет возможности что-то спрятать или подкрасться незаметно, или еще что-то в этом же роде. Можно чувствовать себя в безопасности.

— Ты ведь имеешь в виду себя, Энди? — спросил Гилдерпост.

— Я имею в виду нас обоих, Фицрой, — ответил Келп. — Как насчет одиннадцати утра на парковке номер шесть? Это как раз в центре.

— Так рано?

— Разве? Мы можем встретиться раньше. Может в десять?

— Нет, нет, я не имел в виду еще раньше.

— Хочу сказать, Фицрой, — сказал Келп, — я рад, что ты позвонил. Я уже устал от мистера Рэдкорна. Я уж было решил на следующей неделе оставить бус на парковке перед полицейским участком.

— В таком случае я тоже рад, что вовремя позвонил, — ответил Гилдерпост.

— Увидимся завтра в одиннадцать, парковка номер шесть.

Он повесил трубку и вернул телефон в спальню.

Когда он вышел, Джейси. ткнула в него пальцем с темно-красным маникюром и злостно сказала:

— Энди, если ты мне сейчас же не расскажешь, что тут происходит, я выброшу тебя из окна!

— Не стоит, — спокойной ответил Келп. — Сейчас я тебе все расскажу.

Но тут в дверях появилась Анна Мари:

— Ужин готов. Энди, помоги мне поставить блюда на стол.

Начало ужина задержалось, но это была вина не Келпа. Теперь все нужно было переставить на другой стол, рядом с обеденным столом. В это время Анна Мари рассаживала всех согласно своей раскладке, но потом ей пришлось внести изменения в раскладку, потому что рядом с Тини не хватало места, поэтому его пришлось посадить одного в конце стола. Но потом снова всё пришлось переиграть, потому что Анна Мари не вовремя задала вопрос:

— А кто будет резать индейку?

И в тот момент, когда Келп одарил ее самым бессмысленным взглядом за пределами наркопритонов, Тини сказал:

— Я отлично справляюсь с ножом.

И его снова переместили, теперь он сидел во главе стола.

Пока Тини резал индейку, а Анна Мари накладывала еду в тарелки, которые ей подносил Дортмундер, Келп начал рассказывать их историю. Потом Тини отодвинул остатки индейки на край стола, и все, наконец, сели за стол. Джейси спросила:

— Зачем они это сделали?

— Сначала, — перебила ее Анна Мари, — тост. Энди?

Она попросила его купить несколько бутылок красного вина, поэтому на столе у каждого стоял бокал с вином. Келп поднял свой:

— Традиция Дня Благодарения. Я думаю, у нас появилось дело.

— Точно, точно, — все согласились и пригубили вино. Оно было и правда хорошее. Когда все взялись за вилки и ножи, Джейси спросила:

— Ладно. Так и зачем они это сделали?

— Если ты про обмен, — ответил Келп, — то это именно тот вопрос, который мы с Джоном им все время задаем, но они ничего не говорят. А если ты про что-то еще, то они не хотят, чтобы кто-то знал об их планах. Нам кажется именно потому, что скоро это обнародуется, и они не хотят, чтобы на них вышли через кого-то из окружения.

Джейси покачала головой.

— Я уже проворачивала пару дел, — сказала она. — Я участвовала в нескольких аферах. Думаю, я могу выяснить, в чем тут дело.

— Анна Мари, эта начинка такая сочная, очень вкусно, — сказала Мэй.

— Это яблоки, — ответила Анна Мари.

Дортмундер повернулся к Джейси:

— Думаю, сейчас у нас недостаточно информации.

А потом обратился к Келпу:

— У них еще один партнер?

— По крайней мере, он так говорит, — ответил Келп. Потом он сказал Анне Мари:

— Дорогая, это и правда очень вкусно. Предлагаю готовить это каждый вечер.

— Я и готовлю, Энди, — ответила Анна Мари.

Джейси продолжила:

— Может быть этот партнер и есть ключ к информации.

Дортмундер сказал Анне Мари:

— Отличный соус, очень вкусно. Прекрасно сочетается с индейкой, как будто специально для нее его и придумали.

Потом он вернулся к беседе с Джейси:

— Вот и выясним завтра в одиннадцать.

— Кстати говоря, — начал Тини, — это не самый удобный план, Келп.

— Я не хотел давать им возможность нас подорвать.

— Неудобный для нас.

— Я думаю, Энди прав, — сказал Дортмундер. — Мы же не собираемся подложить им бомбу, мы хотим просто поговорить. А для этого много подготовки не нужно.

— Возможно, — сказал Тини. Он похлопал Анну Мари, сидящую справа от него, по руке, от чего она вздрогнула, и сказал:

— Отличный ужин, Анна Мари. Каждое блюдо очень вкусное. Вернусь через пару секунд.

— Хорошо, — ответила она, улыбнувшись ему, придерживая другую руку.

— Было бы здорово, если бы у нас была машина на пульте управления. И бомба, да? Мы бы отправили туда машинку, посмотрели бы, что там происходит. Если ничего — приехали бы сами на другой машине, — произнёс Келп.

— Анна Мари, поделишься рецептом лука в сливках? Это очень вкусно, правда, Тини?

— Да, — подтвердил Тини. И сказал Келпу: — Ручная граната и моток скотча.

Келп посмотрел на него.

— И ты хочешь этим заняться?

— Я уже делал это раньше, — ответил Тини. — Это всегда заставляет людей переходить к плану Б, каждый раз.

— Отлично, супер, — обрадовался Келп. — У тебя есть граната?

— Я знаю, где достать.

— Думаю, я смогу достать нам пару пушек, — добавил Дортмундер.

— Хорошо, — подытожил Келп. — А я утром угоню для нас машину.

— Знаете, — сказала Анна Мари, — беседы за столом во время ужина на День Благодарения в Ланкастере проходили совсем по-другому.

И она счастливая улыбнулась гостям.

9

Перышко знала, что ей осталось терпеть этих клоунов уже недолго. Уже скоро они сделают ее очень, очень богатой, а ей всего-то нужно быть с ними, пока все не закончится. А потом они ей будут не нужны. Но сейчас они все были нужны для дела, она, Фицрой и Ирвин. Поэтому им приходилось держаться вместе: Фицрой со своим гениальным умом, Ирвин, вечно бегающий за ней. Хотя едва ли он хотел овладеть ей, скорее, ее деньгами.

И теперь, когда дедуля Элкорн был в могиле в Квинсе, она была самой нужной из всех троих. До этого Фицрой мог легко поменять её на любую другую индейскую девушку, хотя Перышко идеально подходила для этой работы. А теперь? Теперь им понадобилось бы приложить невероятные усилия, чтобы выкопать еще и третье тело.

Теперь, несмотря на то, что все они были незаменимы, и она стала самым нужным элементом для завершения дела, она могла позволить себе немножечко проявить раздражение, хотя, в основном, она все еще сохраняла спокойствие. Она могла позволить себе слегка повысить голос, спрашивая:

— Рассказать им?

— Это может быть необходимо, Перышко, — сказал Фицрой извиняющимся голосом. — Нам нужно учитывать эту возможность.

Эта беседа началась практически сразу после того, как Фицрой позвонил парню, которого он все же смог отыскать. Все трое сидели в кругу в довольно-таки тесной гостиной их условного штаба, который Фицрой нашел для их дел в Нью-Йорке. Штаб был очень тесным, но они не собирались там задерживаться. Эта была еще одна причина, по которой Перышку было очень трудно сдерживаться. А тут еще и это.

— Мне и так придется с вами делиться, — возмутилась она. — А сколько еще появилось желающих?

— Для начала, Перышко, — сказал Фицрой, — не ты делишься с нами, мы делимся друг с другом. Не забывай, чья это была идея.

— Я знаю, что ты гений, — уверила его Перышко, уже не в первый раз. — Я не собираюсь у тебя ничего забирать. Но эти парни. Смысл был в том, чтобы решить с ними вопрос, как с парнями из Невады. На протяжении месяца вы позволяли мне думать, что с ними разобрались. А теперь вдруг мало того, что они живы, так они еще и наши партнеры?

— Ненадолго, — пообещал Ирвин. — Поверь, Перышко, мне эти парни нравятся не больше, чем тебе. На самом деле, — сказал он, касаясь кончиками пальцев своего носа, — у меня даже больше причин их не любить. Но, думаю, Фицрой, пожалуй, прав.

— Спасибо, Ирвин, — поблагодарил Фицрой практически без иронии.

— С этими ребятами оказалось не так просто, как с теми, что из Невады, — продолжил Ирвин. — Тем не менее, они живы, они знают об обмене, и, если мы их оставим в стороне от дела, когда информация появится в газетах и на телевидении, они могут создать нам проблемы.

— Как минимум, — подтвердил Фицрой.

— Вот. Если мы дадим им доступ к делу, рано или поздно они получат свою пулю в лоб.

— Ты уже пытался, — подколола его Перышко. — Той ночью, когда они работали.

— Мы их недооценили, — сказал Фицрой. — Боюсь, я вынужден это признать. Это полностью моя вина, и я…

— Ладно, ладно, — перебила его Перышко. — Я не собираюсь играть в игру «Кто облажался?». Значит, завтра мы с ними встретимся. Встречаемся тут?

— Почему бы и нет, — ответил Фицрой. — Это самый простой вариант.

— Я могу тут все заминировать, — сказал Ирвин. — Тогда сможем сразу же от них избавиться.

Перышко возмутилась:

— Что? Ты хочешь здесь все взорвать? Здесь все мои вещи!

— Нет, нет, нет, — переубедил ее Ирвин. — Не все взорвать. Маленький взрыв. Если все пойдет по плану, всего-то нужно будет отмыть кровь в некоторых местах.

— Только, чтобы мне не нужно было перетаскивать все вещи, — твердо заявила Перышко.

10

Утром Дортмундер прошел по Девятнадцатой улице, вышел на Третью авеню и остановился ждать на углу. На улице было полно пешеходов, а уже спустя три минуты внизу по Третьей авеню звуковая волна прижала пешеходов к краям тротуаров, образуя V-образный след, как на воде после моторной лодки. Дотмундер знал, что это был Тини. Он повернулся, ища глазами новенькую машину с номерами медработника.

Энди Келп всегда брал докторские машины, когда речь шла о путешествии. По его теории, доктора, часто соприкасающиеся с намеками смерти, всегда стараются компенсировать это в материальном плане, включая хорошие машины. «Я доверяю врачам, — часто говорил Келп, — когда речь идет о выборе машины».

Не увидев ни Вольво, ни Линкольн с медицинскими номерами, Дортмундер обернулся и увидел Тини. Он был одет в огромное серо-оливковое шерстяное пальто, которое делало его похожим на целый взвод во время первой мировой. Но что это за розовые нейлоновые ремни, идущие через плечи к подмышкам?

Тини остановился напротив Дортмундера и кивнул ему:

— Что скажешь?

— Я хочу сказать, — ответил Дортмундер, — что люди, с которыми мы встречаемся, не знают моей фамилии.

— Понял, — сказал Тини. — От меня они ее не услышат.

— Спасибо, Тини. Что за ремни?

Тини обернулся. На нем был милый розовый нейлоновый рюкзачок, достаточно большой для двух грейпфрутов, но маленький для тыквы, модный аксессуар для большинства людей, но на большом серо-оливковом шерстяном пальто он выглядел нелепо, он выглядел, как прыщ. Многие мужчины постеснялись бы, появится в таком виде, но Тини было все равно.

Дав Дортмундеру возможность оценить это зрелище, Тини повернулся и сказал:

— Кто-то оставил его в лобби у Джейси где-то, год назад и не пришел за ним…

— Тогда понятно.

— … поэтому я забрал его и кинул в шкаф. Однажды он мог пригодится.

— Тини, но почему именно сегодня?

— Не хотел, чтобы граната торчала из кармана.

— Ясно, — ответил Дортмундер.

Тини посмотрел поверх него и сказал:

— А вот и доктор.

Когда Дортмундер обернулся, он увидел приближающуюся с третьей авеню большой внедорожник Гранд Чероки Ларедо, имя которого было недостаточно внушительным для такого авто. Машина была вишневого цвета, с огромными черными рифлеными шинами и, конечно же, с медицинскими номерами, а бампер был оклеен стикерами с рекомендациями проявлять заботу о хрупких ресурсах нашей планеты.

— Теперь, — прогрохотал голос Тини, — это что-то вроде моей машины.

— Ага, — согласился Дортмундер.

Келп за рулем сиял, как рождественское утро. Он остановился на обочине, Дортмундер открыл переднюю дверь, а Тини заднюю.

— Не споткнись о ступеньку, — предупредил его Келп.

Тини снял свой маленький рюкзачок и швырнул его на сидение; он отскочил и упал на пол. Потом Тини забрался на сидение сам, а Дортмундер сел рядом с Келпом.

Келп посмотрел назад и увидел розовый рюкзачок на полу.

— А это что?

— Граната, — ответил Дортмундер.

Келп посмотрел на него.

— Ааа, — и развернулся.

Когда все расселись, машина тронулась.

Разглядывая шикарный салон и приборную панель, похожую на электронное табло на игре высшей лиги, Дортмундер спросил:

— Энди, а ты уверен, что это машина доктора? Больше похоже, что владелец — наркобарон.

— Когда я увидел ее на парковке больницы Нью-Йорк, — ответил Келп, — я знал, что именно ее нужно угнать. Даже если бы она никуда не делась. Знаешь, этот доктор не просто хочет комфорта, не просто удобства, он хочет быть бессмертным.

— Готов поспорить, сейчас он чувствует себя, как без одежды, — прокомментировал Дортмундер.

— Шесть к одному, что он даже не выйдет из больницы, — сказал Келп и свернул в сторону Мидтаун Таннел.

* * *

Был прекрасный прохладный ноябрьский день. Когда они вышли на южный берег Лонг-Айленда, серебристо-серый океан убегал от них в сторону горизонта, небо над ним сияло бледно-голубой пустотой. На Оушен Парквей стояло пару машин, но ничто так не бросалось в глаза, как красный Чероки на фоне асфальтной дороги, песка пепельного цвета и увядшей травы.

Длинный пляж Джонс Бич был пуст, только холодные волны накатывали на пустынный берег в попытках утащить что-нибудь за собой. Время от времени они добегали до входа на парковку, но, в большинстве своем, путь им преграждали козлы для распилки дров. А с другой стороны парковка скрывалась за забором и низкорослыми соснами.

Какое-то время в машине царила тишина. Но в какой-то момент Тини наклонился вперед и сказал:

— Дортмундер, можешь помочь?

— Конечно.

Тини открыл свой розовый рюкзачок и достал оттуда армейскую ручную гранату, которую в простонародии называли «ананас» за ее форму: чугунный корпус, изрезанный зубчиками, чтобы, когда тротил взрывается, бомба разлеталась на мелкие кусочки шрапнели. Изогнутая сторона гранаты — это предохранитель, которая сверху крепится чекой, а к чеке прикреплено кольцо. Если выдернуть кольцо, но при этом придерживать предохранитель, ничего не произойдет. Но как только отпускаешь его, у тебя есть десять секунд, чтобы убраться подальше.

Еще одна вещь, которая нашлась в рюкзачке, был моток скотча. Держа его в руках, Тини сказал:

— Два раза по кругу. Только под предохранителем.

— Да, я знаю.

Граната лежала в руке Тини достаточно свободно, предохранителем от ладони. Дортмундер дважды обернул скотчем гранату и руку Тини, оставляя немного свободного места.

— Нормально?

— То, что надо, — ответил Тини. Похоже, он был всем доволен.

И вот, парковка номер шесть, по крайней мере, так говорилось на знаке. Ограждения уже были сдвинуты. Часы на приборной панели между тахометром и спидометром показывали 10:54, но здесь уже явно кто-то был.

— Шоу начинается, — сказал Тини.

Они проехали через проем в ограждении и въехали на большую парковку. Там, посреди пустынной площадки, стоял пастельно-зеленый дом на колесах, один из самых больших: двенадцатиметровый Алпайн Коуч, лучший в линейке западных автодомов.

— Посмотрите-ка, — выдохнул Келп.

— Думаю, нам нужно подъехать туда, — указал Дортмундер.

В это время передняя правая дверь автодома открылась, и из нее вышли трое.

Тини наклонился вперед к Дортмундеру и спросил:

— Это они?

И Келп начал всех представлять:

— Самый толстый в костюме-тройке — это Фицрой Гилдерпост, а худой в мятом костюме — это Ирвин кто-то там, или кто-то там Ирвин. Эту малышку мы не знаем.

Малышка была высокая, хорошо сложена, с блестящими темными волосами, заплетенными в две косички, спускающихся по ее спине почти до самой талии. На ней были куртка из оленьей кожи с белой бахромой, такая же юбка и высокие рыжие кожаные сапоги, которые, скорее всего, предназначались для прогулок.

— Эх, жаль я уже с Джози, — вздохнул Тини. Он был единственным, кому позволялось называть Джейси Тэйлор Джози.

— Даже не знаю, — сказал Келп. — Как по мне, от ее искр ненависти можно костер разжечь.

И чем ближе их красный джип подъезжал к автодому, тем больше это походило на правду. Девушка была и правда симпатичная, но она была больше похожа на стальную статую, чем на живого человека. Одна рука была на бедре, а одна нога приподнята, как будто она была готова проявить все свои навыки в карате при малейшей провокации.

Келп подъехал совсем близко и остановил машину. Тини оказался прямо напротив троих незнакомцев. Пока Дортмундер обходил машину, Келп уже начал всех представлять друг другу:

— Тини, это Фицрой Гилдерпост, а это Ирвин, а с этой девушкой я незнаком.

— Похоже, что нет, — заметил Ирвин.

— Простите, это и есть Тини? — вмешался в беседу Гилдерпост.

— Это, скорее, кличка, — пояснил Тини.

— Понятно, — сказал Гилдерпост. — Позвольте мне представить вам Перышко. Перышко, это Тини, это Энди Келп, иногда Энди Келли, а это Джон. Прости, Джон, не знаю твою фамилию.

— Это ни к чему, — ответил Дортмундер. — Давай, Тини, показывай.

Тини сделал шаг вперед и показал гранату, примотанную скотчем к руке. Потом он придержал рукой предохранитель и выдернул чеку. Он подошел к Гилдерпосту, чьи глаза округлились до невероятных размеров, протянул чеку и сказал:

— Не подержишь?

Гилдерпост уставился на гранату. Все трое уставились на гранату. Не взяв у Тини чеку, он спросил:

— Ты что делаешь?

— Ну, я собираюсь зайти внутрь, — хладнокровно ответил Тини, — осмотреться, проведать обстановку.

— А эта штука зачем?

— Если вдруг я потеряю сознание или что-нибудь в этом роде, я ведь не смогу удерживать предохранитель, не так ли?

— Эта… Она… Настоящая? — в ужасе спросил Ирвин.

— В нужный момент рванет, — ответил Тини.

Гилдерпост, будучи в полном недоумении, спросил:

— Но зачем все это?

Дортмундер ответил:

— Фицрой, у нас есть некоторые причины тебе не доверять, процентов так на сто. Поэтому по плану Тини, если что-то с кем-то случится, значит, что-то случится со всеми нами.

Тини повернулся к девушке:

— Перышко, не подержишь? Только не теряй.

Перышко первая пришла в себя. Улыбаясь Тини, она взяла чеку и сказала:

— Ужасное начало. Чека на первом свидании.

Тини направился к дому на колесах, но Ирвин выскочил перед ним, преградив ему путь:

— Нет, подожди! Давай я первый схожу, проверю. Там ведь для тебя новая, незнакомая обстановка и все такое.

— Тогда пойдем вместе, — ответил Тини. Он повернулся к Дортмундеру и сказал: — Видишь, всегда вылезает план Б.

— Вижу, — улыбнулся Дортмундер.

Тини и Ирвин зашли внутрь, а Перышко бросила на Гилдерпоста гневный взгляд.

— Временные партнеры, говоришь. Мы о них позаботимся. Фицрой, тебе никогда не перехитрить этих людей.

— Перышко, — начал Гилдерпост, разрываемый злостью и смущением, — обсудим это позже.

Келп вставил свое слово:

— Видишь, Перышко, вам без нас никуда.

— Может, ты и прав, — ответила Перышко.

Дверь автодома открылась, и оттуда показалась голова Ирвина:

— Все чисто.

Потом он быстро выскочил к остальным, а когда в дверях показался Тини, все поняли, что он помог Ирвину ускориться.

— Они подготовили для нас пару интересных вещичек. Например, электрический провод в туалете. Интересная задумка, мне нравится.

Келп раздосадовано покачал головой:

— Фицрой, ты меня расстраиваешь.

— Это была идея Ирвина, — начал оправдываться Гилдерпост. — Все эти штуки со взрывами были его идеей.

Перышко сказала с сарказмом:

— Ну и у кого эти идеи оказались круче?

— Ладно, ладно, — сказал Ирвин. Кажется, ему сломали нос. — Теперь он всем доволен, так что пошли внутрь.

— А давайте не пойдем, — не согласился Тини. — Там слишком маленькая гостиная.

— Особенно для тебя, — подметила Перышко.

— Именно. — И чтобы не оставаться в стороне от дел, он предложил: — Давайте останемся тут, на солнышке, и обсудим все. Но сначала ты, Келп, и, эм, Джон, положите свои пистолеты на землю, у ног.

— Ладно, — согласился Дортмундер. Он и Келп достали и положили их на асфальт.

Но Тини продолжал:

— Вы трое тоже.

Гилдерпост почти возмутился:

— С чего ты взял, что у нас есть оружие?

В это время Ирвин уже доставал свои два пистолета.

— Да ладно, Фицрой, хватит прикидываться дурачком.

Гилдерпост пожал плечами, достал свое оружие и, когда ему пришлось согнуться, чтобы положить его на землю, он недовольно закряхтел:

— Знаете, пока что мне эта встреча не очень нравится.

— Скоро она станет лучше, — уверил его Тини.

У Перышка оказался хромированный Стар двадцать второго калибра в набедренной кобуре. Когда она его доставала, она выглядела одновременно соблазнительно и опасно. Она держала его в руках, бросив на Тини вызывающий взгляд.

— Если бы я сейчас подстрелила Энди, ты бы и правда себя взорвал?

— Меня бы ты точно не подстрелила, — ответил Тини. — А в любом другом случае ты только наживешь себе проблем.

— Странно, — сказала она, соблазнительно прогибаясь, чтобы положить пистолет к ногам.

— Можем начать в любое время, — сказал Келп.

Гилдерпост вмешался:

— Тини, эм, а сейчас еще не время вставить чеку обратно?

— Нет, все в порядке, — ответил Тини.

— А если ты забудешь про предохранитель или споткнешься, или еще что-нибудь? — забеспокоился Ирвин.

— Тогда, думаю, это обернется плохо для нас всех, — ответил Тини. — Перышко, чека все еще у тебя?

Она подняла кольцо вверх, и оно засверкало на солнце медным цветом.

— Отлично, — сказал он и обратился к Гилдерпосту: — Начинай.

— Замечательно, — сказал Гилдерпост. — Но должен заметить, что граната все-таки очень отвлекает.

— О гранате буду думать я, — пообещал ему Тини, — а ты рассказывай свою историю.

— Перед тем, как начнем, — встряла Перышко, — есть одна вещь, которую нужно обсудить.

— Деньги, — ответил за нее Дортмундер.

— Ты читаешь мои мысли, — сказала Перышко. Указывая на Гилдерпоста и Ирвина, она продолжила: — Я в деле с этими двумя, каждый получает треть, и каждый вкладывает треть, тем или иным способом. Гилдерпост придумал план, Ирвин — мистер ученый, а я товар. И я, в принципе, могу себе представить, ребята, чем бы вы могли быть полезны, но я не собираюсь делиться. Я участвовала в этом не ради того, чтобы получить только шестую часть. — Она кивнула Тини: — Можешь таскать эту гранату хоть до конца жизни, но с тобой я делиться не стану.

— Значит, у тебя есть другой план? — заинтересовался Дортмундер.

— Предложение, — уточнила Перышко, — оплата наличными за работу.

— Но никаких денег вперед, — сказал Келп.

Ирвин обиженно сказал:

— Мы тоже ничего не получаем вперед!

— Так это вы, — невозмутимо ответил Келп.

Гилдерпост пояснил:

— Понимаете, у нас очень ограниченный бюджет.

— Ваши предложения, — спросил Дортмундер.

— Тем не менее, не занижайте свое первое предложение, — предупредил Тини, — вы же не хотите меня испугать.

Перышко, Гилдерпост и Ирвин переглянулись, судя по всему, никто из них уже не хотел называть ту цифру, о которой договорились раньше. Перышко покачала головой и сказала:

— Мы предложим больше.

Гилдерпост кивнул:

— Похоже, что да.

— Нам придется добавить еще один ноль, — добавила Перышко.

Ирвин, все еще обиженный, почти заплакал:

— Так много?

— Значит, вы собираетесь, — начал подсчитывать Дортмундер, — перейти с десяти тысяч на сто. Десять было бы оскорблением. Рад, что вы не озвучили эту цифру.

— Но мы не предложим больше сотни, — сказала Перышко. — У нас тут не переговоры. Мы либо партнеры на таких условиях, либо враги. — Потом она улыбнулась Тини: — Одна старая индейская поговорка гласит: если где-то рядом взрыв, падай на землю и лежи не высовываясь, и тогда, возможно, с тобой все будет хорошо.

Тини кивнул в знак согласия:

— А что эта поговорка говорит делать, если ты уже лежишь на земле?

— Теперь мы можем подписать контракт… — встрял Гилдерпост.

— Все, — добавила Перышко.

— Ты, наверное, шутишь, — возмутился Келп.

Гилдерпост выглядел слегка напыщенно, даже слегка обиженно.

— Мне казалось, что заверить нашу договоренность на бумаге — хорошая идея.

— Мне всегда казалось, что заверять что-то на бумаге — плохая идея, — сказал Дортмундер.

— То есть вы считаете, что вам контракт не нужен, — удивился Гилдерпост.

— Если у нас возникнут вопросы, — ответил Дортмундер, — мы всегда можем отправить к вам Тини.

— Мы знаем, о чем говорим, — уверил его Келп, — когда вы получите свои деньги, мы получим по сотне тысяч каждый.

— Хорошо, — согласилась Перышко.

Келп улыбнулся Гилдерпосту:

— А теперь долгожданный план.

Гилдерпост кивнул:

— Да. Хорошо. Но сначала я изложу вам краткий курс истории.

— Мне нравится учиться, — поддержал Келп.

— Помните, — начал свой рассказ Гилдерпост, — как в школе рассказывали про франко-индейскую войну?

— Напомни, — попросил Келп.

— По большому счету, — напомнил ему Гилдерпост, — это рассказ о том, как Франция потеряла Канаду. Французские и английские поселенцы боролись, друг с другом на протяжении долгого времени, с 1754 по 1760 год. Для людей, участвующих в этом процессе это было очень чувствительно, но, на самом деле, это была всего лишь небольшая толика огромного конфликта, название которому Семилетняя война. В ней участвовали практически все европейские державы, которые воевали в Европе, Америке и Индии. В американской части войны, обе стороны заключили союз с индейскими племенами, которые были основной силой в боях. В северном штате Нью-Йорк было три маленьких племени, которые всегда подчинялись пяти крупным племенам, более сильным племенам нации Ирокез. Эти три племени, для того, чтобы освободиться от власти Ирокезов, заключили соглашение с англичанами и с тех пор воевали за них, а уже спустя несколько лет они объединились с колонистами против англичан в Американской Революции. Этим трем племенам потом дали землю в штате Нью-Йорк, чтобы они смогли построить суверенное государство, но потом, конечно же, белые люди нарушили все договоренности, как только появился интерес к лесозаготовкам. Племена потерпели поражение в борьбе, и в итоге землю у них отобрали.

— В мире столько несправедливости, — вздохнул Ирвин.

— Мы знаем, — согласился с ним Келп.

— А ведь Перышко — индейка, — подметил Дортмундер.

— Сейчас мы и до этого дойдем, — перебил его Гилдерпост. — За последние тридцать лет американские суды пытались исправить ошибки прошлых лет. Индейцы должны получить свои священные земли назад…

— И построить на них казино, — не без сарказма заметил Дортмундер.

Ирвин ухмыльнулся:

— Да уж, священные земли племен и казино также неразделимы, как яблочный пирог и мороженое.

— У племен есть суверенитет, — сказал Гилдерпост, — свои законы, а казино очень прибыльны.

Перышко засмеялась; ее смех был похож на звук, издаваемый, когда трясешь сумку с орехами.

— В этот раз, — сказала она, — индейцы выиграют.

— Три племени, о которых я вам рассказываю, — сказал Гилдерпост, — Потакноби, Ошкава и Киота в шестидесятых выиграли дело, и на протяжении последних тридцати лет они владели очень прибыльным казино возле канадской границы. Племена уже почти вымерли, но, как минимум, двое выходцев вернулись. На время заселения было только три чистокровных Потакноби во всем мире, на данный момент ни одного.

— Секундочку, — сказал Дортмундер, — кажется, я начинаю понимать.

— Анастасия, — сказал Тини.

— Именно, — подтвердил Дортмундер.

Усмехнувшись, Келп указал на Перышко:

— Ты последняя из Потакноби.

— Даже не сомневайтесь, — улыбнулась она.

Но Тини не согласился:

— Но ты же не Анастасия. Они сделают анализ ДНК, и станет понятно, что ты не она.

— Нет, Тини, — сказал Дортмундер, — в этом и был весь план. Тело, которое мы выкопали, Джосеф Рэдкорн был Потакноби, так?

— Точно, — подтвердил Гилдерпост.

— Его тело мы выкопали, — задумался Дортмундер, — а туда положили… — Он указал на Перышко.

— Моего деда, — сказала она.

— По договоренности, — продолжил Гилдерпост, — племена делят поровну прибыль казино, а потом старейшины племен распределяют деньги среди своих людей. Очень долгое время, деньги должны были быть поделены между двумя.

Дортмундер посмотрел на Перышко с некой долей уважения.

— Треть, — задумчиво сказал он.

Перышко мило улыбнулась:

— Треть казино, с момента его основания.

11

Сложно понять, в какой момент покидаешь пределы США. По пути к Даннеморе на севере штата Нью-Йорк, рядом с канадской границей, рядом с известной государственной тюрьмой Клинтона, нужно повернуть налево возле большого биллборда, на котором не очень удачно изображены несколько индейцев в каноэ, непонятно в реке или озере, окруженным тремя горами. То ли это был рассвет, то ли закат, но казалось, будто они в огне. На изображении была надпись большими серыми буквами с белыми, коричневыми и черными пятнами, как будто они сделаны из шкуры:

ВСЕМИРНО ИЗВЕСТНОЕ

КАЗИНО «СЕРЕБРЯНАЯ ПРОПАСТЬ»

Резервация, управляемая кланом коренных индейцев

5 миль

Ночью биллборд подсвечивался, от чего он выглядел еще хуже. Сверху и снизу были стрелки, тоже подсвечиваемые ночью, которые указывали налево на вполне хорошую двухполосную асфальтную дорогу, уходящую в первобытный лес.

Сейчас вы глубоко в парке Адирондак, в управляемом штатом лесном заповеднике, но как только вы повернули налево, вы уже выехали из США и попали в индейскую резервацию Серебряная пропасть, родина Ошкавы и Киоты, а до не давних пор еще и Потакноби. Это суверенное государство, не подчиняющееся никому, кроме самих себе.

Пока едешь по аккуратной извилистой дороге, сначала видишь только лес, красивый, тихий, дремучий, не менявшийся на протяжении тысячи лет. Потом делаешь крюк, и вдруг перед тобой по обе стороны дороги появляются два конкурирующих торговых центра, с большими вывесками, обещающими цены на сигареты, виски, пиво и что угодно без налогов. Можно также купить индейские одеяла, сделанные в Тайвани, также иллюстрированные выпуски Гиаваты, миниатюрные каноэ из березовой коры, сделанные на фабрике за пределами Чикаго, на которых была красная надпись «Сувенир из индейской резервации Серебряная пропасть». Оба торговых центра успешно вели дела.

Дальше еще идет лес, как будто торговые центры — это ужасный мираж. Когда делаешь еще один крюк, выезжаешь к аккуратным домикам, идущим по обе стороны дороги, окруженными лесом. Это настоящий рай, дом большинства индейцев Киота (Большинство из Ошкава живут в другой части леса).

За этим раем есть другой кусок нетронутого леса, а за ним просторная площадка, парковка если быть точнее. Знаки указывали, куда въезжать, где припарковать свою машину, закрыть ее и ждать рядом. Небольшие автобусы приезжали и забирали новоприбывших в казино за полмили от парковки. Само казино представляло собой черно-серебристую конструкцию, похожую, скорее, на низкую избушку в стиле арт-деко.

Здание казино было достаточно обширным, но за счет того, что оно было низким, в большинстве своем, одноэтажным, с некоторыми офисами наверху в задней части, и за счет того, что его со всех сторон окружали деревья и различные красивые насаждения, было трудно обозначить, насколько большим оно было. Но как только попадаешь внутрь, начинаешь понимать, что широкое яркое пространство с низкими потолками уходит все дальше и дальше. Казалось, что игровые и покерные автоматы длинной полосой уходили в бесконечность, а столы для крэпса и блэкджека такой же полосой уходили в другом направлении. Еще тут были рестораны, комнаты для игры в покер, столы для баккары, зоны для отдыха, бары и несколько игровых комнат для детей, чтоб и те могли развлечься, пока мама с папой проигрывают свою ферму.

Само по себе казино не было отелем, но рядом были четыре мотеля, которые никогда не пустовали, даже в середине зимы, хотя по новому плану управляющих казино, дела у них пойдут еще лучше. Новый план представлял собой соединение подземными коридорами парковку, мотели и само здание казино.

На сегодняшний день управляющих казино было всего двое. Первый — Роджер Фокс, представитель Ошкава, а второй — Фрэнк Огланда, из племени Киота. Оба ухоженные мужчины лет пятидесяти, с сигарами в карманах блейзеров, тяжелые кольца почти на всех пальцах, у них практически всегда была улыбка на их круглых лицах.

А почему бы и нет? Казино приносит очень хорошие деньги, под боком нет правительства, которое то и дело пытается сунуть свой нос, племена счастливы, пока им вовремя выплачивают долю, поэтому ни у кого в мире нет причин и желания лезть в дела Фокса и Огланда.

Но все это беззаботное существование прекратилось в понедельник 27 ноября, когда пришло письмо из США, адресованное просто «Управляющим казино Серебряная пропасть, Серебряная пропасть в индейской резервации». Фокс в то утро пришел первым в офис — хотя обычно никто утром в офис не приходил — он прочитал это письмо с удивлением, неловкостью и даже отвращением. Двадцать минут спустя пришел Огланда, и Фокс отдал ему письмо и сказал:

— Смотри.

Огланда взял письмо, но не отрывал глаз от непривычно хмурого лица Фокса.

— Что-то не так?

— Вот ты мне и скажи.

Огланда достал письмо из конверта, развернул его и начал читать:

Добрый день,

Меня зовут Перышко Рэдкорн. Я наполовину потакноби, по маминой линии, Морда Самки Рэдкорн, которая родилась 9 сентября 1942 в деревне Пропасть на севере штата Нью-Йорк, возле Даннеморы. Мать моей матери, Гарриет Маленькая Нога Рэдкорн, уехала из Пропасти в 1945, когда от правительства пришло известие, что ее муж, мой дед, Медвежья Лапа Рэдкорн, считался без вести пропавшим, когда его эсминец затонул в Южной части Тихого океана.

Моя бабушка долгое время жила на Западе, в основном, около Лос-Анджелеса, где работала официанткой и растила свою дочь и мою мать Морду Самки Рэдкорн. Кажется, Гарриет Рэдкорн умерла где-то в Калифорнии или Орегоне в 1960-х, но деталей я не знаю.

Морда Самки недолго была замужем за чистокровным чокти в 1970-х, и я результат этого брака. Они какое-то время жили в резервации, но брак был неудачным. Вскоре моя мать получила развод и вернула девичью фамилию. Генри След Скунса она больше никогда не видела.

Я не очень хорошо ладила с матерью, когда была подростком, о чем очень сожалею. Я оставила ее в Помоне и уехала в Лас-Вегас, чтобы жить самостоятельно. Я была относительно успешна в шоу-бизнесе в Вегасе, но с матерью так больше и не общалась. Позже я узнала, что она умерла, но я не смогла узнать, при каких обстоятельствах это произошло, и где она была похоронена.

Тем не менее, я знаю наверняка, что я наполовину потакноби из клана Рэдкорнов, по материнской линии, по бабушке Гарриет Маленькая Нога Рэдкорн и по прадедушке Джосефу Рэдкорну.

Недавно я прочла в «Модерн Мачьюрити», будучи у своего дантиста, о казино Серебряная Пропасть и о том, что потакноби являются совладельцами казино, но представителей потакноби больше нет. Но я потакноби. По-моему, мне полагается какая-то доля, не так ли?

Я переехала на восток, чтобы изучить всю ситуацию с Серебряной Пропастью. Сейчас я нахожусь на площадке для кемпинга «Уисперинг пайнс» около Питтсбурга, номер здесь 555-2795. Я позвоню вам во вторник в обед, к этому времени вы уже должны получить письмо.

Я очень рада, что смогу присоединиться к близким людям, с которыми всю жизнь прожила порознь.

Искренне ваша,

Перышко Рэдкорн.

— Это фальшивка, — сказал Огланда, когда дочитал письмо до конца и презрительно швырнул письмо на стол.

— Очень на это надеюсь, — ответил Фокс.

— Нет, Роджер, — послушай меня, — тыкая пальцем в письмо, продолжил он, — это фальшивка, стопроцентная фальшивка. И знаешь почему?

— Почему?

— Потому что даже если эта девушка говорит правду, если она и правда на пятьдесят процентов потакноби, мы покажем ей книги.

— Хм, — Фокс взял письмо и, нахмурившись, завис над ним. — Ты прав, — сказал он. — Без сомнений, это стопроцентная фальшивка.

12

— Какая выгода для меня? — спросил Дортмундер.

— Деньги, — предположил Келп.

— Я не это имел в виду, — сказал Дортмундер.

— Ты не имел в виду деньги? — удивился Тини.

— Именно, — ответил Дортмундер. — Не в этот раз.

Трое сидели в гостиной, где огонь охватывал зеленые поленья в камине, а за маленькими окошками деревья блестели белизной. Они нашли этот ночлег — три спальни с завтраком — недалеко от Чейзи и забронировали его на неделю по очень хорошей цене, поскольку лыжный сезон еще не начался, и, по правде говоря, местные называют это место Северной страной. Хотя, по мнению Дортмундера, снега было достаточно для любого лыжника, чтобы покататься на лыжах: снега было много и на лужайках, и на улицах, крышах машин, соснах. Хотя, что он знал о зимнем спорте? Единственный, доступный ему зимний спорт — это скольжение по льду в попытках добраться до машины. (Дополнительные очки за пакеты с продуктами. Бонусные очки, если в этих пакетах есть бутылки пива.)

Хозяевами их ночлега была пара пожилых мужчин, которые жили на первом этаже в задней части дома. Они носили тяжелые шерстяные свитера и шарфы; лица у них были красные и морщинистые, поэтому выглядело это словно печеное яблоко на овце. Звали их Грегори и Том, они всегда готовили плотный завтрак, состоящий из блинов, яичницы, французского тоста, большого количества бекона, апельсинового сока, а их кофеварка всегда была полна яванского кофе. Большую часть времени они проводили в своей части дома. У них была канадская домработница, крупная молодая девица, которая занималась стиркой и уборкой комнат, напевая «Frиre Jacques».

Сегодня в понедельник 27 ноября был их третий день здесь. Том сообщил им, что через две недели у них начнется зимний тариф на ночлег, если они собираются оставаться здесь так долго. Они пообещали учесть это, планируя свое пребывание.

Пока что им особо нечем было заняться. В первый же день своего пребывания они поехали на север, куда прибыла троица в доме на колесах. Вскоре троица сменилась на соло. Перышко осталась в автодоме в «Уисперинг пайнс», а Гилдерпост и Ирвин поселились в мотеле к югу от Питтсбурга. Где в окнах можно было увидеть, как ветер надвигался со стороны Канады, перебирался через озеро Шамплейн и прокрадывался в номера мотеля.

Хотя «Ти коузи» — это была вывеска, которая висела на здании ночлега — было самым удобным вариантом из всех доступных для трех заговорщиков. Здесь была уютная теплая гостиная, в которой даже Тини чувствовал себя комфортно. Дортмундер, Келп и Энди решили, что не стоит говорить Гилдерпосту и Ирвину, где они остановились, поэтому все встречи проходили в номере Гилдерпоста в мотеле. В то же время Дортмундер, Келп и Энди сводили концы с концами, чтобы оплатить скромную аренду в «Ти коузи», совершая то и дело небольшие уголовные преступления, на которые можно не особо обращать внимание и которые не нуждаются в привлечении полиции. Так и жили.

Но было ли это достаточным оправданием? Это был вопрос, который они собрались обсудить в гостиной после очередного плотного завтрака, который переваривался медленно, но достаточно громко, пока наверху слышалась «Frиre Jacques». Они ждали подходящего момента, чтобы отправиться в мотель «Фо Уиндс» и прочитать письмо, которое Перышко вчера отправила в казино. Дортмундер проявил свое недовольство:

— В чем выгода для меня?

— Если ты не имеешь в виду деньги, то, что ты имеешь в виду? — спросил Келп.

— Я имею в виду, — начал Дортмундер, — зачем я здесь? Я не мошенник. И не взяточник. Я вор. А красть здесь нечего. Мы всего лишь под покровительством Перышка — не обращайте особого внимания на это, Тини, ты знаешь, о чем я — мы просто всунулись в чужую аферу, и даже если они нас не прикончат — Тини, а ты ведь знаешь, что это всегда был их план А, а ты не можешь вечно разгуливать с гранатой, прицепленной к руке, даже если сейчас ты ее снял — какая нам с этого выгода?

— Сто тысяч, — напомнил Келп.

— За что? А теперь, Энди, Тини, послушайте меня. Я считаю, что я личность с определенным чувством достоинства, с определенными профессиональными навыками и репутацией, но то, что здесь сейчас происходит, — это все равно, что собирать хлебные крошки с чужого стола. Отсюда и возникает вопрос: так все-таки, зачем я здесь?

— Хороший вопрос, — задумался Тини. Келп сказал: — Если уж быть до конца откровенным, Джон…

— Не напрягайся.

— Нет, нет, я все-таки хочу сказать, — настойчиво попросил Келп. — Причина, по которой ты здесь, и Тини, и я, — это потому что я облажался. Я недооценил Фицроя, и в результате ты не получил деньги, которые должен был получить, чтобы закрыть вопрос денег, которые ты не получил еще раньше, и…

— Какие еще деньги? — спросил Тини. — Вы двое, астронавтами подрабатываете что ли?

— Не важно, — ответил Дортмундер. Ему совсем не хотелось вдаваться в подробности своей неудачной вылазки в Спидшоп.

— И получается, — продолжил мысль Келп, — что одна вещь влечет за собой другую, и то, что происходит сейчас, — это то, что одна вещь повлекла за собой другую.

Они оба посмотрели на него, но Келп уже закончил свои рассуждения.

После короткой паузы Дортмундер сказал:

— И это все? Просто одна вещь повлекла за собой другую?

— По крайней мере, это так выглядит, — ответил Келп. — А еще, если ты помнишь, мы оба хотели выяснить, что эти трое задумали, и что хорошего может быть там для нас…

— Для меня в таких вещах всегда есть что-то хорошее, — пробубнел Тини.

— Вот, правильно. Спасибо, Тини, — поблагодарил Келп. А Дортмундеру он сказал: — А потом к нам присоединился Тини, а когда Тини с нами, значит мы всегда в плюсе.

— Хотя иногда, — сказал Тини, — этот плюс гораздо меньше, чем я рассчитывал. Но я тебя прощаю, Дортмундер. Я всегда тебя прощаю…

— Спасибо, Тини.

— … потому что с тобой весело, — засмеялся Тини, и «Ти коузи» слегка пошатнулся. — В общем, вот, что мы имеем, — продолжил он. — Мы вытянули из этих ребят их план. И похоже, что, скорее всего, он сработает. И в результате, у нас будет много денег. А там, где замешаны большие деньги, всегда есть место умному парню, такому как ты, Дортмундер, и парню, который делает всю тяжелую работу, такому, как я.

— И не забудь про транспорт, — напомнил Келп.

— Я только собирался сказать, — сказал Тини, — с учетом, что нам пора бы уже наведаться в «Фо уиндс» и посмотреть, как идут дела у этих балаболов.

— Отлично, — согласился Дортмундер, — заодно и посмотрим, где могут пригодиться мои таланты.

Тини тяжело поднялся на ноги, и диван скрипнул в знак облегчения.

— И мои, — добавил он.

Снег падал не всю ночь, но ветер засыпал джип холодными искрящимися снежными хлопьями, что придало ему новый, вполне привлекательный оттенок. Сейчас он был блестяще-черным, с массачусетскими номерами, уже, правда, без отметки медработника, но выглядели они вполне правдоподобно, чтобы пройти компьютерную проверку полицейского. Когда парни очистили перчатками снег со стекол, Тини сказал:

— Знаешь, Дортмундер, а со временем ведь теряешь хватку. Почему бы тебе не украсть целый округ?

— И что я с ним буду делать?

— Передвинешь его на юг, — предложил Тини.

13

Перышко не хотела, чтобы ее ассоциировали с этими людьми, чтобы кому-то даже идея такая в голову пришла, на случай, если в будущем она захочет от них отделиться. Поэтому она заставила Фицроя переписать дом на колесах на нее, чтобы это выглядело более или менее легально. Она также отказалась ездить с кемпинга «Уисперинг пайнс» в «Фо уиндс» на такси, она даже запретила Фицрою и Ирвину к ней приезжать, — они всегда ездили вместе, настолько они доверяли друг другу — чтобы забрать ее. Сначала они договаривались о времени, потом она ехала на дешевом такси до Платтсбурга, к супермаркету, где ее ждали Фицрой и Ирвин. Они встречались, обсуждали все, что нужно, потом отвозили ее обратно к супермаркету, где она покупала грейпфруты и шведский хлеб, иногда и другие необходимые мелочи, потом она вызывала такси и ехала обратно на кемпинг.

Сегодня все шло по той же схеме. Таксист привез ее к супермаркету. Она зашла через автоматическую дверь, развернулась, вышла через ту же дверь и увидела Ирвина и Фицроя в Вояджере, который перестал хорошо ездить с тех пор, как Ирвин завел ее без ключа (о чем она не знала, до недавних пор).

Ирвин был всегда за рулем, Фицрой сбоку, а она ехала сзади. Когда она села в машину и захлопнула дверь, она спросила:

— Вы его отправили?

Ирвин ехал вдоль Платтсбурга к дороге номер 9, которая в свою очередь вела на юг к «Фо уиндс». Фицрой ответил Перышку:

— Уже сегодня они его прочтут.

— И даже успеют сменить штаны, — прокомментировал Ирвин.

— Хорошо, — сказала Перышко, имея в виду доставку письма, а не факт того, что управляющие казино будут менять штаны. На самом деле, когда процесс уже был запущен, она слегка нервничала.

Она не привыкла к приступам тревоги, они просто не соответствовали ее образу жизни. Перышко начала свой жизненный путь в пятнадцать, с тех пор она известна как Ширли Анна Фарраф; тогда она ушла из дома, а Шер стала ее кумиром. Она была пони на Лас-вегасских шоу, она прошла школу дилера, чтобы стать аккредитованным дилером блэкджека, она работала официанткой и продавцом в универмагах, когда дела шли не очень, но она всегда выкручивалась. Она никогда не цеплялась за мужчин, никогда на них не рассчитывала и поэтому никогда не разочаровывалась. Когда рассчитываешь только на себя, ты абсолютно точно знаешь, можешь ли ты доверять тому, на кого полагаешься. Перышко сама себе доверяла на все сто, так с чего бы ей нервничать?

Для начала, она точно не рассчитывала на Фицроя и Ирвина, но она сейчас была с ними тесно связана, однако она явно не разделяла их высокого мнения о самих себе, особенно после того, как объявилась эта троица.

Поначалу Фицрой казался очень умным парнем. Он встретился с ней в Рено, где она работала дилером в одном из небольших казино — семейный бизнес, очень плохие чаевые — и после нескольких вербальных па, во время которых она так и не смогла понять, что он задумал, он представил ее Ирвину и рассказал ей весь план.

Кто знал, что быть коренной индианкой так выгодно? За такие деньги можно было бы даже смириться со статусом коренной американки (что было бы уже даже слишком), услышав это от тех же клоунов, кто бесконечно треплется о бортпроводниках, дневных телевизионных спектаклях и боязни высоты.

Перышко поняла с самого начала: чтобы схема сработала, им нужна чистокровная индианка, но совершенно необязательно, что им была нужна именно она. В долинах было полно Навахо, Хопи и Апачи, у которых были уже похороненные дедушки. Поэтому она сконцентрировала свое внимание на том, чтобы стать самой подходящей индианкой для них до тех пор, пока не начнется игра.

И вот игра началась. Письмо с ее подписью уже отправлено; в нем указано ее нынешнее местоположение, рассказывается ее история. Взлетит ли этот самолет, полный надежды? Или Фицрой и Ирвин забыли что-то рассказать, что-то, что подкрадется сзади и в самый неожиданный момент схватит за мягкое место?

Энди, Джон и Тини сильно пошатнули ее веру в Фицроя и Ирвина. До тех пор она чувствовала себя в безопасности в их, казалось, надежных руках. Ей казалось, что они очень умные и мужественные, она была уверена, что ничто не сможет помешать им на их пути. Например, они знали, что их план не сработает, если хотя бы один посторонний человек будет о нем знать, поэтому такие посторонние люди, как парни из Невады, не должны были остаться живыми свидетелями. Перышко никогда никого не убивала, и этих двоих парней она тоже не убивала и даже не присутствовала, когда это происходило, но их убийство подразумевалось как факт. Парочка пьяниц-неудачников, с ними легче было справиться. А с учетом, что ей не нужно было за этим наблюдать, не было вообще никаких проблем.

Но теперь эти трое. Их появление было достаточно нелепым, но, в общем-то, в этом были свои плюсы, о которых Перышко не знала. Они никогда не встречала таких людей, и, казалось, что самой значимой чертой было то, что они никогда не волновались. Хотя Джон всегда выглядел взволнованным — что было очевидно — но это беспокойство никогда им не мешало в работе, и это было важно.

А Тини со своей ручной гранатой надолго запечатлелся в памяти.

Пока они ехали, Перышко задумалась, глядя на озеро Шамплейн, серое и холодное, слева от дороги. Потом она сказала:

— Интересно, что они скажут насчет письма. Энди и остальные.

Ирвин продолжал пристально следить за дорогой, и Фицрой повернулся к ней. Сделав удивленное лицо, он спросил:

— Перышко! Ты что, не веришь своему мнению?

— С моим мнением все в порядке, — ответила она. — А это твое мнение и Ирвина. Мне нужно мнение со стороны.

После этой фразы в машине нависла тишина. Когда они подъехали к «Фо уиндс», там уже стоял черный джип, припаркованный возле номера Ирвина, в нем никого не было. Припарковавшись рядом, Ирвин спросил:

— Это ведь тот же самый джип?

— Понятия не имею, — ответил Фицрой, — сейчас мы наблюдаем последние изменения в цвете. Но где они сами?

Они вышли из Вояджера, осматриваясь вокруг, и Ирвин сказал:

— Наверное, они замерзли и решили подождать внутри?

— Думаешь, они не видели, что мы приехали?

Перышко вмешалась:

— Фицрой, почему бы тебе не посмотреть в своем номере?

Они уставились на нее, потом на закрытую дверь номера Фицроя. Фицрой заторопился к номеру, попутно ища ключ и бормоча под нос «Да это невозможно». Но когда он открыл дверь, парни уже были там, смотрели сериал, Энди сидел на стуле, Джон тоже, а Тини, словно светский Будда, расположился на кровати, облокотившись о спинку.

— Ну, вот и вы, наконец, — встретил их Энди, веселый как всегда и поднялся, чтобы поздороваться, а Джон в этом время выключил телевизор. — Перышко, присаживайся, на мой стул.

Казалось, Фицрой потерял значимую долю своей самоуверенности.

— Вы… что, попросили горничную вас впустить? — спросил он.

— Ой, да зачем отвлекать людей от работы, — сказал Энди. — Давай, Перышко, присядь. Мы все хотим увидеть твое письмо.

«А мне начинают нравиться эти клоуны», подумала Перышко и сказала:

— Спасибо, Энди, ты настоящий джентльмен, — и она присела на стул, который с недавних пор стал его собственностью.

Фицрой без особого энтузиазма сказал:

— Удивлен, что вы до сих пор его не прочли. Оно вон там, в ящике.

Такое высказывание очень задело Энди.

— Фицрой, мы никогда не станем рыться в твоих вещах. Здесь все уважают друг друга, не так ли?

Со стороны кровати послышался голос Тини:

— Да, теперь нам всем нужно ладить, в этом и заключается вся идея.

— Нам не терпится увидеть это знаменитое письмо, — сказал Джон.

— Покажи им, Фицрой, — попросила Перышко. — Посмотрим, что вы скажете.

Похоже, Фицрой решил все-таки не обращаться в полицию по поводу взлома и проникновения. Их пригласили, и вот они здесь.

— Конечно, — сказал он и пошел через всю комнату к маленькому хлипкому столику. — По правде говоря, я горжусь им, — сказал он, выдвигая ящик. Достав из него копию письма, сделанную в ближайшей аптеке, он продолжил: — Боюсь, всего одна копия.

Чтобы все трое могли читать письмо одновременно, Тини остался сидеть на двухместной кровати, держа письмо, а Энди и Джон сели по бокам, придавливая края матраса, и все трое начали читать. И Ирвин воспользовался случаем и уселся на стул Джона.

Когда они закончили, Тини передал письмо Энди, который лишь слегка наклонился вперед, чтобы отдать его Фицрою.

— Есть доля милой наивности, — сказал Энди.

— Спасибо, — поблагодарил Фицрой.

— Присоединиться к близким людям, — громко сказал Тини.

Ирвин усмехнулся:

— Душещипательно.

— Какая часть из этого, правда? — спросил Джон.

— Практически все, — уверил его Фицрой.

Трое так и остались на своих местах. Прям-таки целое скопление людей на одной кровати: огромный мужчина посередине и двое балансировали по краям, упираясь ногами в пол. Выглядело все это как алтарь какой-нибудь очень странной религии, но, похоже, всем было лень двигаться.

— А все эти имена, указанные в письме, — фамильное древо? — спросил Джон.

Все еще держа письмо в руках, Фицрой прошелся по нему взглядом:

— Джосеф Рэдкорн настоящий. Вы с ним уже встречались.

— Ты имеешь в виду, что мы его выкопали, — поправил его Энди.

— Именно. Его невестка Гарриет Маленькая нога Рэдкорн тоже настоящая, ну или была. Она умерла, но есть записи.

— А Морда самки? — продолжал допрос Джон.

— Это дочь Гарриет, — ответил Фицрой, — абсолютно реальный персонаж. Но все ее следы утеряны.

— И ее дочери.

— Вот, Перышко уже нашлась, — ответил Фицрой.

— Нет, — не согласился Джон, — ты ведь мне сейчас рассказываешь, что в письме является правдой.

— Хорошо, — сказал Фицрой. — Морда самки когда-то вышла замуж за Генри След скунса, чистокровного чокти, и какое-то время жила с ним в резервации. В 1970 у них родилась дочь, которую они назвали Перышко, но вскоре после этого их брак развалился.

— А потом что? — спросил Джон.

Фицрой пожал плечами:

— А потом мать и дочь покинули резервацию.

— И она вернула себе девичью фамилию, как это сказано в письме?

— Маловероятно, — ответил Фицрой. — Она точно не оставила фамилию След скунса, но в телефонном справочнике 70-х годов с телефонами всего запада имени Морда самки Рэдкорн я так и не нашел. — Повернувшись к Энди, он сказал: — Интернет — отличная штука для таких целей, правда? Если есть какой-то список, его обязательно можно найти в интернете, а старые телефонные книги — это просто списки.

Джону было не особо интересно слушать про чудеса интернета, поэтому он перебил его:

— Значит, Морда самки пропала, и вы так и не знаете, какое имя она стала использовать.

— Думаю, она снова вышла замуж, — сказал Фицрой. — А поскольку они покинули резервацию, думаю, что фамилию дочери она тоже сменила. Ребенку тогда было меньше года, поэтому, думаю, она даже и не догадывалась, что у нее когда-то была совсем другая фамилия.

— Вы не знаете, где она находится сейчас, не знаете, как ее зовут, но ей сейчас примерно столько же лет, как и Перышку.

— Да, — подтвердил его догадки Фицрой.

— И, когда это попадет в новости, — продолжил мысль Джон, — все это, казино, все эти деньги перейдут в наследство этой милой девушке…

— Спасибо, Джон.

— Всегда пожалуйста, — ответил он и сказал Фицрою: — И вот, когда это появится в новостях, может объявиться настоящая Перышко и сказать «Эй, так это же я!» и что тогда?

Тут вмешался Ирвин:

— Тогда, чтобы выяснить, кто из них настоящая Перышко, мы потребуем сделать тест ДНК, а единственный известный родственник Перышка — это Джосеф Рэдкорн, и угадайте что потом?

— А как же детские отпечатки? — спросил Энди.

Все казались сбитыми с толку таким вопросом, но Ирвин ответил:

— Ты, наверное, имеешь в виду отпечатки ступней после рождения, для идентификации. В 1970 в очень бедной больнице в резервации такого не делали.

— А что насчет Морды скунса?

— След скунса, — поправил его Ирвин.

— А что насчет него? — спросил Фицрой.

— Что если он объявится и скажет «Вот она, моя девочка!»?

Перышко уже знала ответ.

— И что? Я получу в наследство третью часть казино через маму, а он тут не причем. Максимум я могу предложить ему работу водителем автобуса с парковки до казино.

— А что если он скажет «Это не моя дочка»?

— С чего бы ему так говорить? — удивилась Перышко. — Когда он видел меня в последний раз, мне было всего 10 месяцев.

— А какие-нибудь специальные отметки? Например, родинка в виде клубнички и все такое? — не унимался Энди.

— Что я понял относительно Следа скунса — это то, что он навряд ли надолго задерживал свой взгляд на дочке. Если он до сих пор жив, маловероятно, что он ее вообще помнит.

— А номер социальной страховки?

— Под именем Ширли Анна Фарраф, — ответила Перышко.

Джон посмотрел на нее.

— Вроде бы это имя, с которого ты и начала.

— Ага.

— И?

— Расскажи ему, Перышко, — попросил Фицрой.

— Конечно, — она одарила его своим самым честным взглядом, который, на самом деле, не был честным вовсе, и начала свой рассказ: — Я жила с мамой, Мордой самки Рэдкорн, в какой-то резервации, отца не знаю, зовут меня Перышко Рэдкорн. Когда мне было два года, мама стала жить с Фрэнком Фаррафом. Думаю, они так и не поженились, но мама дала мне другое имя — Ширли Анна Фарраф, поскольку мы больше не жили в резервации. Когда мне было четырнадцать, Фрэнк попытался меня изнасиловать, мама за меня не заступилась, и я уехала. К этому моменту у меня уже была карта соцстрахования, поэтому я так и осталась Ширли Анной Фарраф.

— И насколько это правда? — спросил Джон.

— Все с момента, как моя мать съехалась с Фрэнком.

— И кем была твоя мать?

— Дорис Элкхорн, чистокровная чокти.

— Так сказано в твоем свидетельстве о рождении.

Перышко покачала головой.

— Единственный раз, когда я видела свое свидетельство о рождении, — сказала она, — это когда мама отправила меня в школу. Помню, в нем было написано: «Ребенок Элкхорн, жен. пол, отец неизвестен». Моя история в качестве Перышка такова: я никогда не видела своего свидетельства о рождении и не знаю, кого спросить. Следователи могут искать свидетельство на фамилию Фарраф, но они его никогда не найдут.

— И на фамилию Рэдкорн тоже, — заметил Джон.

— Джон, — сказал Гилдерпост, — если люди начнут копаться в прошлом Перышка, дальше, чем история про Ширли Анну Фарраф, они не зайдут. Очевидно, что при рождении ей дали другое имя, но никто не сможет доказать, что это имя не было Перышко Рэдкорн.

— Но, — логично подметил Джон, — она точно так же не сможет доказать, что оно было Рэдкорн.

— ДНК, — вставил свое слово Ирвин.

Джон кивнул, переваривая информацию. В конце концов, он устал сидеть лишь на половине своей пятой точки, зажатой возле Тини, поэтому он встал, встряхнулся как собака и сказал:

— Фицрой, мне интересно, откуда ты все это знаешь? Как ты вообще придумал весь этот план?

— Я вынашивал его на протяжении шести лет, — ответил Фицрой. — Я начал собирать воедино все гранты на голландские земли вдоль Гудзона, замечательные бумаги, которые бросали тень сомнения относительно владения любым количеством ценного имущества. И владельцы всегда были рады избавиться от них. Были даже благодарны. А я за скромную цену покупал у них эти гранты, заканчивая тем самым всевозможные последующие споры и давая им возможность продать собственность, если им хотелось — очень хорошее занятие, должен вам сказать — но когда одно сопутствующее исследование привело меня в казино Серебряная пропасть и к вымершему племени Потакноби, я задался вопросом: найдет ли кто-нибудь когда-нибудь ещё хоть одного живого потакноби? — тут он театрально махнул рукой, — и вот вам результат.

Джон, Тини и Энди переглянулись. Тини пожал плечами так, что кровать застонала, а Энди свалился, но вовремя успел вскочить на ноги.

— Что ж, Фицрой, пока все звучит очень неплохо, — сказал он.

— Спасибо.

— И все решится завтра, — добавил Джон.

— Все зависит от Перышка, — сказал Фицрой.

— Спасибо, мне было важно это услышать, — сказала она.

— Все будет в порядке, — подбодрил ее Джон. — Во сколько ты собираешься им позвонить?

— В два часа дня.

— Что бы ни произошло, — предупредил Джон, — мы должны об это знать к шести, ясно?

— Можем встретиться здесь в шесть, — сказал Фицрой, — если вы так решили.

— Вот и хорошо, — сказал Джон.

— А если нас еще не будет, когда вы приедете…

— Ничего страшного, — перебил его Энди, — мы и сами можем зайти.

— Я не это собирался сказать, — возмутился Фицрой.

— Ты хочешь, чтобы мы мерзли на улице и привлекали внимание?

— Нет, не хочет, — ответила за него Перышко. — А если вы еще и решили, что мы уже все обсудили, то отлично. Фицрой, отвезешь меня обратно?

— Конечно, дорогая.

Две троицы разделились у дверей, все разошлись с чувством некой теплоты и уважения. Перышко проделала свой путь назад: от машины к супермаркету, покупки, потом такси до «Уисперинг пайнс».

Она провела тихий вечер за видео с упражнениями и чтением — в основном, она любила читать биографии знаменитых женщин, таких как Мессалина и Екатерина Великая — а на следующий день, в два часа, она вышла из своего Виннебаго и направилась в офис «Уисперинг пайнс», чтобы позвонить в казино. Она закрыла дверь, повернулась и увидела двух мужчин, одетых в темные костюмы и пальто. Они направлялись к ней. Один из них спросил:

— Мисс Рэдкорн?

Перышко посмотрела на них. Предчувствуя нехорошее, она ответила:

— Да?

Мужчина показал ей бейдж.

— Полиция, мисс Рэдкорн. Пройдемте с нами.

«Похоже, у меня большие неприятности», подумала она и спросила:

— Зачем?

— Вы арестованы, — ответили ей.

14

И снова они приехали в «Фо уиндс» первыми. Келп открыл дверь в номер Гилдерпоста, и все расположились так же, как и в прошлый раз. Дортмундер сел поближе, чтобы оперировать пультом от телевизора, только в этот раз они уже смотрели местные новости, которые показывают в шесть часов.

Гилдерпост, Ирвин и Перышко уж очень задерживались. И поскольку их все еще не было, Дортмундер, Келп и Тини продолжали смотреть новости. И когда в 18:16 на экране появилась Перышко в наручниках и в сопровождении суровых парней, все приподняли бровь от удивления. Перышко явно была не рада таким обстоятельствам, даже Дортмундер ей посочувствовал, и даже очень.

— Черт возьми! — вскрикнул Келп.

— Заткнись, — успокоил его Тини.

— Арестованная девушка в кемпинге «Уинсперинг пайнс» рядом с трассой номер 14, - говорил журналист, пока заключенная продолжала идти, а камера показала панорамный вид старого здания, скорее напоминающего груду камней и кирпича, которая гнила еще с 20-ч годов, — утверждала, что она является Перышком Рэдкорн, последним представителем племени потакноби, одного из племен-владельцев казино Серебряная пропасть.

Перышко и ее сопровождение, преодолев всех дикторов и журналистов, скрылись за стенами старого здания. А репортеры так и остались, собравшись в кучу, стоять на улице.

— Обвиняемая в вымогательстве, девушка, у которой одно из имен Ширли Анна Фаррелл, сейчас находится в следственной тюрьме округа Клинтон.

Еще один кадр бледного здания из камня и кирпича, который, видимо, снимался чуть позже, и в котором появился на переднем плане журналист с микрофоном в руках. Он говорил прямо в камеру:

— Ньюз эйт удалось выяснить, что мисс Фарелл до недавних пор была игроком и танцовщицей в Лас-Вегасе. Почему она сделала о себе такое заявление, полиция сейчас пытается установить.

Теперь в кадре показалось что-то вроде офиса с темными стенами, стеклянными полками, на которых стояли награды, на стенах висели в рамках фотографии улыбающихся людей, на столах стояли зеленые стеклянные лампы, потом в кадре появились два лощеных ухоженных мужчины, лет пятидесяти. Один из них сидел за хорошим темным деревянным столом с черной каменной столешницей, а второй сидел рядом в красном кожаном кресле. Один из них что-то говорил, так как его губы шевелились, но что он говорил, слышно не было. Зато была слышна речь журналиста за кадром:

— Роджер Фокс и Фрэнк Огланда получили письмо с вымогательством от Мисс Фаррелл, так как они являются управляющими казино Серебряная пропасть. Они отправили письмо в полицию. Как они утверждают, они никогда раньше с таким не сталкивались, но были не удивлены.

Наконец-то можно было расслышать речь мужчины за столом:

— Мы всегда знали, что, возможно, однажды кто-то попытается провернуть такую аферу, и поэтому мы подстраховались и были готовы к такому. Я хочу заверить людей нашего племени, племя Киота мистера Огланда и мое племя Ошкава, что их вложения всегда останутся в собственности племен, и они всегда в зоне недосягаемости для мошенников.

Второй мужчина, Огланда, сказал:

— Несколько лет назад оба наших племени потратили очень много усилий в поисках хоть одного ныне живущего представителя Потакноби, результаты поисков показали, что все кровные представители этого племени погибли, и хоть это очень печально, но это факт. И я повторюсь: в мире нет ни одного живого потакноби. Ни одного.

— Мне искренне жаль эту молодую запутавшуюся девушку, — сказал Фокс и улыбнулся очень неестественной и неприятной улыбкой.

Потом камера вернулась в студию к первому журналисту-ведущему:

— Поиски черного ящика…

— Выключи, — сказал Тини, и Дортмундер выключил телевизор.

В полной тишине они переглянулись. Наконец, Дортмундер прервал тишину:

— Единственный вопрос — у нас есть время вернуться в «Ти коузи» и собрать вещи или поедем сразу отсюда?

— Джон, не будь таким пессимистом, — сказал Келп.

— Почему нет?

— Потому что Перышко не расколется, — ответил Тини.

— Если бы она раскололась, копы уже давно нагрянули бы сюда, а не в «Ти коузи», — сказал Келп. — В любом случае, Тини прав, Перышко — крепкий орешек, мы можем на нее рассчитывать.

— Больше, чем на этих двоих, — подметил Тини.

— Возможно, вы правы, — согласился Дортмундер, выдохнув лишь с малой долей облегчения.

— По крайней мере, мы теперь знаем, почему они опаздывают, — сказал Келп. — Как думаешь, как долго они еще будут ждать ее у супермаркета?

— В любом случае нам нужно их дождаться, — сказал Дортмундер, и тут дверь открылась, в комнату вошли Гилдерпост и Ирвин, оба выглядели очень взволнованно.

— Она так и не объявилась, — сказал Ирвин.

— Мы в курсе, — ответил Дортмундер, но прежде, чем он успел сказать еще хоть слово, заговорил Гилдерпост.

— Не понимаю. Мы же договорились на конкретное время, мы приехали, ждали ее, внимательно следили, но так и не увидели её.

— А мы видели, — сказал Дортмундер и ткнул пальцев в телевизор. — В шестичасовых новостях.

— Её арестовали, — пояснил Келп.

— Вымогательство, — добавил Тини. Из его уст это звучало как предложение.

— Не в таком ключе мы ожидали увидеть ее на телевидении, — сказал Дортмундер.

Гилдерпосту было трудно собрать мысли в кучу.

— Но… Что же пошло не так?

— Парни из казино нанесли обезоруживающий удар, — пояснил Дортмундер. — Они отправили письмо в полицию, чтобы они с этим разбирались. Они же все друзья, казино — это крупный наниматель, который дает много денег. Не все же деньги остаются в резервации.

— Погнали в три шеи, — прокомментировал Тини.

— Я понял, — сказал Гилдерпост, немного успокоившись. Глубоко задумавшись, он кивнул и сказал:

— По правде говоря, я уже видел такое раньше. Найти мошенника на своей территории, втянуть его, потрясти немного, убедить его переехать в другое место, на, так сказать, более зеленые пастбища.

— Парни из казино, — сказал Дортмундер, — не хотят иметь с ней никаких дел, поэтому и натравили на нее копов.

— И даже приставили к ней конвой, — сказал Келп. — Собственно, так мы ее и увидели по телику.

— Это шантаж, — сказал Ирвин.

Гилдерпост удивленно поднял бровь.

— Шантажировать Перышко? — его улыбка была такой же неприятной, как и владельца казино. — Того, кто вздумает шантажировать ее, ждет неприятный сюрприз.

15

Комната была одновременно и захламлённой и пустой. Множество складных стульев стояли беспорядочными рядами слева, прямо напротив возвышения за брусом справа, где стоял блинный стол и еще больше стульев на самом возвышении. Прямо, напротив двери, ведущую в коридор, было окно, через которое было видно каменную стену, наверное, кого-то еще учреждения. Стены комнаты пестрили плакатами на тему пожаров, наркотиков, спида, приема Хеймлиха, а также последствий открытия новых школ. Мужчина и женщина сидели за столом, а еще несколько человек сидели на хаотично расставленных стульях.

— Садись сюда, — сказал один из детективов Перышку, указывая на стоящий рядом стул, и прежде, чем она успела сказать, куда он сам мог бы присесть, он ушел продолжать беседу с людьми за длинным столом. Поэтому она просто села.

Перышко была просто в бешенстве. Все должно было происходить совсем не так, попалась как дешевая мошенница. Должен был состояться разговор, диалог, предполагалось развитие событий. А сейчас мир как будто перескочил на последнюю главу.

Они забрали у нее сумку с документами, и сейчас детективы старательно изучали все содержимое, потом они переключились на какие-то бумаги, а потом детектив повернулся и поманил Перышко пальцем, которая в этот момент только и хотела ударить его по ноге. Но она сдержала себя, потому что, в конце концов, кто-то должен был прекратить заниматься этой ерундой и обратить на нее внимание.

Или нет. Она подошла к столу и увидела перед мужчиной трехстороннюю медную табличку, на которой была надпись:

СУДЬЯ

Р.Г. ГУДИ IV

Р.Г. не особо соответствовал образу, он представлял собой маленького хилого мужчину в мятом коричневом костюме с очками в изогнутой оправе. Судя по всему, он не стремился встретиться взглядом с Перышком. Женщина рядом с ним, выглядевшая как учительница, судя по всему, была стенографисткой, потому что у нее наготове были ручка и бумага.

— Ширли Анна Фарраф, — начал Гуди, и Перышко уже было приготовилась его поправить, но зачем суетиться лишний раз. Это явно был трюк. — Вы обвиняетесь, — продолжил он, и, не отрываясь от бумаг, он пропустил несколько чисел, параграфов, абзацев, а потом опять продолжил: — Как будете защищаться?

— Я ничего не сделала, — заявила Перышко.

Гуди посмотрел на стенографистку.

— Разве не так защищаются виновные?

— Так, сэр, — ответила она.

— Помечено, — все еще не глядя на Перышко, он сказал: — Вам зачитали ваши права.

— Еще в машине, — сказала она тихо, словно самой себе.

— У вас есть адвокат?

— Нет, я не вижу…

— Вы можете позволить себе адвоката?

— Что? Нет!

— Хотите, чтобы суд предоставил вам адвоката?

— Хм, — это не совсем то, что она ожидала услышать. — Думаю, все-таки стоит.

Гуди кивнул, затем он позвал кого-то из зала, и Перышко обернулась и увидела, что к ней шла девушка, примерно ее возраста, которая тащила за собой большой черный потертый дипломат. Она была скорее похожа на бабушку, на ней были узкие очки для чтения, черные волосы были строго собраны в пучок, а макияж был такой незаметный, что на него и в принципе не стоило тратить времени. На ней был большой черный свитер, бесформенные коричневые шерстяные брюки и черные туристические ботинки. Она кивнул Перышку и сказала Гуди:

— Ваша честь, мне нужно время, чтобы поговорить с клиентом.

— Она утверждает, что не виновна, — сказал Гуди, — также она говорит, что она малоимущая. Хотите предложить залог?

— Ваша честь, — сказала девушка, — как я понимаю, мисс Фарраф не была ранее замечена в криминальной деятельности, поэтому она не опасна для общества, поэтому залог…

— Подсудимая, — подметил Гуди, — живет в доме на колесах, что может придать делу, я так полагаю, хороший исход. Залог пять тысяч долларов.

Пять тысяч долларов! Перышко пыталась судорожно придумать, где ей достать такие деньги. Фицрой? Нет, забудь. Еще несколько словесных па между девушкой-адвокатом и судьей, заключение под стражу и назначение слушания. Затем прозвучали еще пару непонятных слов, который не входили в ее словарный запас. Наконец, девушка повернулась к ней, протянула карточку и сказала:

— Я поговорю с судьей Хигби.

На карточку говорилось, что она юрист и зовут ее Марджори Доусон. Перышко спросила:

— А это разве не судья?

— Это предъявление обвинения, — объяснила Марджори Доусон. — Судья Хигби будет вести слушание. Я с вами свяжусь, как только поговорю с ним.

— Но… — хотела сказать Перышко, но ее взяли под локоть и увели.

* * *

После обвинения, Перышку пришлось пройти через процедуру суда, которая прошла тихо и спокойно, словно для работников это была рутина, собственно, как и для обвиняемых, но для нее это рутиной не было, и этот процесс сильно пошатнул ее уверенность в себе. Ее никогда не арестовывали, у нее никогда не было разговоров с подозрительными или злыми полицейскими, ей даже штраф никогда не выписывали. Конечно, она участвовала в нескольких не особо криминальных аферах в Неваде, но в большинстве своем в качестве декорации, и она никогда не удостаивалась особо внимания суда. Но мир этих людей здесь предполагал невероятное количество решений относительно виновных и невиновных, плохих и хороших парней, свободы и заключения, и ей это совсем не нравилось.

Но у нее не было выбора. Ей пришлась пройти через унизительные фотографии и отпечатки пальцев, и написание длинного списка вещей, которые забрали. После всего этого огромная женщина, помощник шерифа, отвела ее в маленькую пустую комнату, где ей пришлось раздеться для обыска, что ее, в общем-то, совсем не беспокоило. Но после обыска у нее забрали одежду и выдали джинсовую рубашку и джинсы, совсем не по размеру.

— Для женщин разных размеров нет, — пояснил помощник, даже не извиняясь, что сделал бы любой нормальный человек.

Теперь ее вели в камеру. Они шли по длинному коридору, минуя мужские камеры, Перышко заглянула в одну из них и увидела, что это была бытовая зона с длинным деревянным столом и несколькими складными стульями. Там также был телевизор, включенный на канал погоды. Три неудачника в джинсовых рубашках и голубых джинсах как у нее сидели на стульях, уставившись в телевизор. Обе стены бытовой зоны представляли собой решетки для того, чтобы ты всегда был в поле зрения.

«Ну, по крайней мере, они не держат меня здесь», подумала Перышко. Потом она задумалась, а какая им вообще разница, какая сейчас погода?

Они прошли фанатов канала погоды, и в конце коридора они подошли в железной двери. Один из двух сопровождавших ее нажал на кнопку возле двери, и раздался противный звенящий звук. Дверь открылась.

— Иди внутрь, — сказал помощник.

Ей очень хотелось придумать повод, чтобы завязалась ругань, но на ум ничего не приходило, поэтому она молча зашла внутрь, и дверь за ней закрылась. Женские камеры очень напоминали запоздалую мысль. Большая длинная комната была полностью оборудована решетками, даже внутри стен и на большом окне в конце комнаты. Когда она подошла к окну, всё, что она смогла увидеть, это старые кирпичные стены и вдалеке белый шпиль на фоне серого неба. И все.

Из мебели были две двухъярусные кровати возле стен, на каждой был тонкий матрас, сложенный пополам — толстый матрас просто невозможно сложить пополам — плюс еще была простынь, какое-то неуклюжее шерстяное одеяло, подушка, наволочка, все аккуратно сложно на матрасе. Даже был квадратный деревянный стол и два складных стула, как в камере у мужчин, но телевизора здесь не было. Чтобы узнать погоду, ей придется рассчитывать на новости в окне.

Когда противный звонок снова прозвенел, она все еще стояла у окна, облокотившись плечом о решетку, и смотрела на мир за пределами камеры; тени были такими длинными, что казалось, будто они объединились с темнотой ночи. Когда раздался этот жуткий звук, она быстро вернулась в середину камеры и встала около стола. Дверь открылась, и показался уже другой работник.

— Посетитель.

Посетитель? На мгновение Перышко подумала, что это мог быть Фицрой, который пришел сказать, чтобы она забыла обо всем этом кошмаре, что все отменяется, и она вернется домой, что все были просто не в себе, когда решили, что это план действительно сработает. Но нет. Во-первых, Фицрой так не сделал бы; во-вторых, Фицрой не стал бы светиться рядом с Перышком; в-третьих, они не были не в себе, когда придумывали этот план, они собирались идти до конца, и все должно было превосходно сработать. И в итоге она бы получила самый большой, самый белый, самый огромный, самый милый и самый простой домик в резервации, и к черту всех.

Поэтому она спросила:

— Какой посетитель?

— Ваш адвокат, мэм.

А, Марджори Доусон. Очень вовремя. Перышко не хотела больше ни секунды проводить в этом чертовом месте.

— Тогда пошли, — сказала она, и они пошли.

Проходя мимо мужской камеры, она мельком увидела себя в телевизоре, когда ее сопровождал конвой. Черт возьми! После шести она уже попала в местные новости.

В конце другого коридора, охранник открыл дверь и сказал:

— Сюда, мэм.

Она вошла, и он закрыл за ней дверь. Она осмотрелась. Это снова была женская камера, только уже без решеток и двухъярусных кроватей, но с таким же квадратным столом и двумя складными креслами, на одном из которых сидела Марджори Доусон. Она изучала бумаги, разложенные перед ней на столе. Посмотрев поверх очков, она сказала:

— Проходите, Ширли Анна.

Перышко прошла вперед, положила руку на спинку стула и сказала:

— Меня зовут Перышко.

— Присаживайтесь, Ширли Анна, — сказала Марджори Доусон, как будто не слышала ее.

— Меня зовут Перышко, — повторила она.

Марджори Доусон одарила ее безразличным взглядом, словно она была файлом, который поставили не на то место.

— Мы можем это обсудить, если хотите, — сказала она. — А пока что, присаживайтесь.

Перышко села, скрестила руки на столе и стала ждать. Она не собиралась угождать адвокату.

Разглядывая бумаги, Доусон сказала:

— Вы очень глупая молодая девушка, Ширли Анна, но такая везучая.

Перышко все еще ждала.

Доусон посмотрела на нее.

— Не хотите знать почему?

— Я знаю, что я везучая, — ответила Перышко. — Хотелось бы знать, почему я глупая.

Доусон показала на документ в папке, и Перышко увидела копию своего письма.

— Это не самый удачный вариант шантажа, — сказал адвокат. — Если вам удастся избежать тюрьмы…

— Это не было попыткой кого-то шантажировать, — перебила ее Перышко.

Доусон покачала головой и помахала пальцем.

— Думаю, вы не понимаете всю серьезность ситуации.

Перышко нахмурилась.

— Вы вообще, чей адвокат?

— Ваш. Как вы уже знаете, я говорила с судьей Хигби, и… Не перебивайте меня!

Перышко снова скрестила руки, как Джеронимо.

— Говорите, — сказала она как Джеронимо. — Потом буду говорить я.

— Превосходно, — Доусон казалась немного раздраженной. Она поправила волосы, хотя они были идеально причесаны, и снова уткнулась в письмо, словно подпитываясь его силой. — Вы пытались получить деньги посредством ложных заявлений. Дайте мне закончить! Я говорила с судьей Хигби. И я защищала ваше дело. Да дайте же мне закончить! Я напомнила судье, что вы ранее не привлекались к судебной ответственности, что это ваше первое обвинение и что я подозреваю, что кто-то вас в это втянул. Судья согласился смягчить приговор, если…

Она снова посмотрела на Перышко поверх очков, которая даже не пыталась ничего сказать, а терпеливо ждала своей очереди.

— Если, — продолжила Доусон, — вы подпишите отказ от ваших требований в этом письме и покинете округ Клинтон и никогда сюда не вернетесь, судья вас освободит. Я закончила, — и она и правда закончила свою речь. Она нашла в папке другой документ и протянула его Перышку, которая даже не шелохнулась.

Покопошившись в своем дипломате, Доусон достала из него большую черную ручку с откручивающимся колпачком. Она открутила его, протянула ручку Перышку, и когда та не взяла ее, Доусон посмотрела на нее и встретилась с ней взглядом.

— Вы закончили? — спросила Перышко.

— Вам действительно лучше подписать его, — сказал Доусон.

— Вы закончили? — повторила вопрос Перышко, — Если да, то теперь моя очередь говорить.

Доусон тяжело вздохнула, положила ручку на стол и откинулась на спинку стула.

— Даже не знаю, что еще вы можете мне сказать.

— А если вы не заткнетесь, так и не узнаете, — ответила Перышко.

Это сделало свое дело. Доусон посмотрела на нее с каменным недоверием, и сама скрестила руки как Джеронимо.

Перышко выпрямила руки и сказала:

— Вы ведете себя не как мой адвокат, а как адвокат тех парней, — она указала на письмо, которое отправляла. — Я Перышко Рэдкорн. Моя мать — Морда самки Рэдкорн, моя бабушка — Гарриет Маленькая нога Рэдкорн, мой дед — Медвежья лапа Рэдкорн, который пропал в военно-морском флоте Соединенных Штатов во время Второй Мировой. И все они были потакноби, и я потакноби. Мы все потакноби вплоть до моего прадеда Джосефа Рэдкорна, который свалился с Эмпаер стэйт билдинг.

Доусон моргнула и спросила:

— Вы что, шутите?…

— Он там работал, пока здание строилось, он был на самом верху с еще парочкой могавков. Мама рассказала мне, что семья всегда была уверена, что это они его столкнули, поэтому я тоже так считаю.

Доусон уставилась на нее, обдумывая сказанное.

— Вы верите в то, что здесь написано.

— Это не просто заявления, это факты, — сказала ей Перышко. Она была настолько возмущена обращением этих клоунов, который не могли даже поддержать цивилизованный разговор, что это негодование дало ей столько самоуверенности, сколько дала бы ей невиновность. Она сказала: — Я никогда ни у кого не вымогала деньги. Я никогда ничего не просила. Я всего лишь сказала, что хочу вернуться к родным людям. А поскольку я не знаю никого из потакноби, единственным вариантом были киота и ошкава. И вот так они со мной обращаются, со своей дальней кузиной? Как будто я из ирокезов!

Казалось, Доусон теряла все больше и больше уверенности в себе. Она сказала:

— Племена уверены, что больше нет никого из потакноби.

— Они не правы.

— Хорошо… — Доусон теперь сильно колебалась, она снова уткнулась в свои документы в поисках помощи, но помощи она там так и не нашла.

— Если вы и правда мой адвокат, — продолжила Перышко, — вы вытащите меня отсюда.

— Хорошо… Завтра…

— Завтра!

— Сегодня мы уже ничего не сможем сделать, — сказала Доусон, — максимум, вы можете внести залог.

— Я уже думала об этом, — ответила Перышко. — Я могу заложить собственность. Могу заложить свой дом на колесах, он оформлен на меня. И стоит он больше пяти тысяч долларов.

— Но это все равно будет только завтра, — сказала Доусон. Она выглядела и говорила обеспокоенно. — Ширли Анна, если вы…

Перышко погрозила ей пальцем.

— Меня зовут, — она говорила медленно и четко, — Перышко. Думаю, вам стоит называть меня мисс Рэдкорн.

— Кем бы вы ни были, — сказала Доусон, пытаясь выкрутиться, — если бы вы подписали документ, вы были бы свободны уже сейчас.

— И навсегда.

— В общем-то, да. Но при нынешних обстоятельствах, вижу, что вы непреклонны относительно этого момента, поэтому, боюсь, сегодня мы ничего сделать не можем.

— А что вы собираетесь делать завтра?

— Поговорить с судьей Хигби, попрошу, чтобы он поговорил с вами в кабинете судьи, посмотреть, что можно сделать.

— Но тогда мне придется провести ночь здесь.

— Да, но сейчас невозможно…

— Ни в чем толком не обвинена, ничего не сделала, и должна провести ночь здесь.

— Завтра…

Перышко покраснела. Она очень злилась и не видела ни одной причины скрывать это.

— Я здесь уже несколько часов. Мой настоящий адвокат потратил бы это время на то, чтобы вытащить меня отсюда, а не на то, чтобы заставить признаться в вещах, которых я не делала.

— Завтра мы…

— Сегодня вы еще кое-что можете для меня сделать, — снова перебила ее Перышко.

Доусон посмотрела на нее с готовностью.

— Да, все, чем смогу помочь.

— Позовите охранника, чтобы он отвел меня в камеру, — сказала Перышко. — Мне нужно расстелить койку.

16

Судья Т. Уоллес Хигби понял, что все это глупость. Все годы обучения в юридической школе и частной практики он верил, что главное — это закон, каков он есть. Но за последние двенадцать лет, с тех пор, как ему исполнилось пятьдесят семь, и он был избран в коллегию, он понял, что вся его практика и опыт сводились к одному — его задачей было распознать, а затем наказать глупость.

Джо Доукс угнал машину, пригнал ее к дому своей девушки, оставил ее заведенной, пока он зашел в дом и громко с ней ругался, что заставило соседей вызвать полицию, которые приехали утихомирить парочку, а в итоге поймали угонщика. А судья Т. Уоллес Хигби дал ему от двух до пяти в Даннеморе. За что? За угон? Нет, за глупость.

Бобби Доукс, профи в нелегальных делах, однажды в четыре утра понял, что его мучает жажда, и ему захотелось пива. Но ближайший магазин был закрыт, поэтому он просто взломал служебную дверь, выпил несколько банок пива, уснул прямо в торговом зале, а утром его обнаружили. Судья Хигби дал ему от четырех до восьми за глупость.

Джейн Доукс украла соседскую чековую книжку, расплатилась эти чеками в супермаркете и аптеке и даже не подумала о том, чтобы вернуть ее на место. А два дня спустя соседка обнаружила пропажу, и Джейн поймали с поличным. От двух до пяти за глупость.

Возможно, говорил сам себе судья Хигби время от времени, где-то в больших городах, например, в Нью-Йорке или Лондоне есть криминальные гении, из-за которых судьи качают головами, восхищаясь их тонкой и проворной работой, когда выносят приговор. Но здесь, в этом маленьком мирке, единственное преступление, которое совершается снова и снова, — это глупость.

Поэтому Марджори Доусон стала такой полезной. Не самая выдающаяся персона, но тем не менее, она была умнее, хоть и ненамного, своих клиентов, которых она защищала перед судьей Хигби. Она знала весь процесс слушания, знала право, знала, как вести дела своих клиентов, чтобы они не сделали себе еще больше проблем, проявляя еще большую глупость. И при всем этом она никогда не жаловалась и была согласна со своей жалкой зарплатой государственного адвоката. Она никогда не создавала проблем. И никогда сама не проявляла откровенной глупости.

Так почему же тогда она появилась этим утром в кабинете судьи Хигби и сказала, что Фарраф потребовала слушания? Потребовала? Слушания? Ширли Анна Фарраф, танцовщица из Лас-Вегаса, попыталась провернуть старый трюк на владельцах казино Серебряная пропасть, показав себя как назойливого человека, от которого нужно откупиться частью прибыли. Это было первое оскорбление. Владельцы казино не хотели быть слишком суровы — но и чрезмерного внимания тоже — поэтому судья Хигби согласился помиловать эту глупость, как только обвиняемая согласится проявлять свою глупость в каком-нибудь другом округе, под другой юрисдикцией.

Так в чем же сейчас проблема?

— Скажи мне, Марджори, — сказал судья и опустил свои огромные густые седые брови, глядя в сторону Марджори, которая сидела напротив за столом, теснясь между другими работниками суда, — скажи мне, в чем проблема?

— Она настаивает на том, — сказала адвокат, — что все, что было написано в письме, — чистая правда.

— Марджори, Марджори, — вздохнул судья, — они все настаивают на том, что их фантазия — чистая правда. Спустя какое-то время они начинают и сами верить в том, что у них и вправду аппендицит, и что их срочно нужно везти в больницу, причем со скоростью сто миль в час на незастрахованном автомобиле с просроченным водительским удостоверением в два часа ночи.

Марджори кивнула.

— Да, я помню этот случай, — сказала она. — Но Ваша честь, это другой случай. Боюсь, она говорит правду.

— Ты ей веришь?

— Я никому не верю, судья, — ответила Марджори, — это не входит в мои обязанности. Моя работа заключается в том, чтобы добиться для них лучшей сделки, дать им понять, что это и есть самый лучший исход и заставить их с этим согласиться.

— И?

— Эта девушка не согласна с моим предложением.

— Ты хочешь сказать, что она не подпишет отказ от прав? — уточнил судья.

— Именно, Ваша честь, — подтвердила его догадки адвокат.

Судтя Хигби был довольно-таки крупным, крупнее всех, с кем работал, и с каждым десятком он становился все крупнее. Когда он хмурился, как сейчас, он весь скукоживался и сморщивался, а его глаза становились похожи на два голубых восходящих солнца, поднимающихся над горной цепью зимним утром.

— Мне это не нравится, Марджори, — сказал он.

— Я это предвидела, — ответила она.

— Роджер Фос и Франк Огланда подали иск, — заметил судья, — и они хотят, чтобы эта проблема была решена. Если эта, черт ее дери, девица подпишет отказ, то я смогу закрыть это дело сегодня утром, а до обеда отправлю ее восвояси, сэкономив налогоплательщикам по два доллара. Но если она откажется, мне придется ее здесь держать до слушания.

— Да, Ваша честь.

— Не думаю, что Роджер и Фрэнк будут безмерно рады приехать в город, чтобы давать показания против этой девицы. Ты же знаешь, они не заплатят ей.

— Я не думаю, что она хочет, чтобы от нее откупились, — сказала Марджори. — По крайней мере, не таким образом. Он не хочет просто забрать деньги и исчезнуть. Он хочет быть здесь.

— Марджори, — сказал ей судья, — я правда не хочу, чтобы она здесь оставалась.

— Я знаю, Ваша честь. Но меня она не послушает. А вас может быть.

— Ты хочешь, чтобы я с ней встретился?

— Так или иначе, вам придется с ней встретиться, Ваша честь, либо здесь, в вашем кабинете, либо на слушании. Вчера я ей сказала, чтоб попробую договориться о встрече с вами в вашем кабинете.

Судья Хигби задумался. В длинной череде проявлений глупости, которые ему доводилось наблюдать день за днем, так редко появлялось что-то, что заставляло его на какой-то момент остановиться и подумать. И такой опыт ему пришелся не по вкусу. Его это очень смущало.

Марджори сказала:

— Ваша честь, если до разговора с Вами мы пойдем в суд, ее официально обвинят, мне придется просить провести слушание о залоге, и нам придется начать очень и очень длительный судебный процесс, который никогда не закончится. Вы ведь это понимаете, Ваша честь.

Судья посмотрел на календарь, который стоял, справа от него на расстоянии вытянутой руки, и где были обозначены праздники.

— Через час, — сказал он. — В 10.30.

* * *

Она не впечатлила. По крайней мере, с первого взгляда не впечатлила, хотя потом впечатлила, но не в лучшем свете. Она была очень привлекательной девушкой, как предположил судья Хигби, с очень четко выраженными индейскими скулами и густыми черными индейскими волосами. Но в то же время у нее был дерзкий, даже агрессивный стиль, который судья ассоциировал с фразой «Танцовщица из Лас-Вегаса». В ней была грубость, которую он счел непривлекательной, даже не из-за жесткого ее взгляда, а скорее из-за ее походки, манеры сидеть, поворачивать голову. Судья пришел к выводу, что с ней будет сложно.

Когда она вошла вместе с адвокатом Марджори, он ничего не говорил, потому что хотел сначала за ней понаблюдать, прежде чем делать какие-либо выводы. Даже не тени застенчивости. Похоже, что ни офис, ни сам внешний вид судьи ее не запугали. Казалось, что даже проведенная ночь в тюрьме — не возымело на нее никакого воздействия.

Марджори пробормотала ей, куда можно сесть — на стул напротив стола судьи. Сама Марджори села на соседний стул справа от нее.

Судья Хигби выдержал еще несколько секунд паузы. Девушка встретила его изучающий взгляд без дрожи, глаза в глаза. Ему показалось, что она на что-то сильно злится, но прячет это внутри. Она не сидела в закрытой позе, за которой глупцы всегда пытаются спрятаться, раскрывая свою вину, пока они упорно доказывают свою невиновность. Она не выдала залпом заранее заготовленную речь. Она молчала и ждала, пока он начнет.

«Ну и что у нас тут происходит?» — подумал судья, совершенно не радуясь этому моменту.

Ладно. Начнем.

— Мисс Фарраф, мисс Доусон сказала…

— Меня зовут, — сказала она тихо, но властно, — Перышко Рэдкорн. Это имя, которое мне дали при рождении. Позже, когда моя мать покинула резервацию и съехалась с Фрэнком Фаррафом, она сказала, что у меня должно быть другое имя, как у всех, иначе надо мной будут смеяться. Поэтому она изменила мое имя, с которым я и жила до недавних пор. Но сейчас я хочу вернуть свое настоящее имя.

Громкое заявление. Наверное, она репетировала эту речь часами, будучи в заключении. Ладно, он дал ей возможность выговориться, но теперь пришло время сворачивать этот театр. Максимально мягко он сказал:

— У вас есть свидетельство о рождении, где указано ваше имя?

— Нет, — ответила она. — У меня вообще нет свидетельства о рождении, и я даже не знаю, как мне его получить, так как даже толком не знаю, где я родилась.

— Но ведь где-то, же есть свидетельство, в котором говорится, что вам отец Фрэнк Фарраф?

— Моя мама познакомилась с Фрэнком, когда мне было три или четыре года. Тогда мы уехали из резервации в город, потому что в резервации не было работы.

С ухмылкой, от которой веяло холодом, он сказал:

— Но ведь нигде нет работы для трех-четырехлетнего ребенка, не так ли?

Ему хотелось пошутить на этот счет, хотя он прекрасно понимал, что она имеет в виду свою мать.

Но девушка сказала:

— Вообще-то была. Меня заставляли полоть. Я садилась между грядками с фасолью, и мне говорили, что нужно выдергивать, а что нужно оставлять. Я очень хорошо это помню.

Судья Хигби откинулся назад. Это уже не была глупость, это была правда. Как это девушка могла отличаться от марширующей армии тупиц, которые ежедневно мелькали перед его равнодушным взглядом? И вот, трехлетний ребенок, сидящий на грядках фасоли и пропалывающий их, — это была именно та картинка, в которую он поверил.

Хорошо. Она просто смешала реальные факты из жизни и свою чушь. Но факт оставался фактом: она мошенница, с ней нужно разобраться и выслать ее из округа.

— У вас нет свидетельства о рождении, — сказал он.

— Все, что я знаю, — сказала она, — это то, что я родилась в резервации.

— И вы уверены, что нас не станет смущать свидетельство на имя Ширли Анны Фарраф?

— Если найдете такое, — сказала она без тени сомнения, — можете запереть меня здесь, а ключ выкинуть.

У судьи на столе лежала копия ее письма. Он просмотрел его и сказал:

— Вы говорите, что ваша мать — Морда самки, так?

— Абсолютно верно. Моя мать — Морда самки Рэдкорн.

— Вы также заявляете, — продолжил он, — что ваша мать рассказала вам всю правду, в частности о том, что вы представительница племени потакноби, и что эти люди, чьи имена здесь указаны, являются вашими дальними родственниками, верно?

— Да, сэр, — сказала она. Судья обратил внимание на обращение «сэр», и он знал, что это значило. Пока он деликатно беседует с ней, она будет вести себя так же.

Отлично. Сейчас он понимал, что эта ситуация сложнее тех, с которыми ему доводилось сталкиваться ранее. Видит Бог, он не хотел никакого интересного дела, но, судя по всему, это оно и есть.

— У вас есть какие-либо документы, подтверждающие вашу историю?

— Нет, сэр.

— И почему же все должны вам верить?

— Потому что это правда.

Он снова уткнулся взглядом в письмо, а потом спросил:

— Как я понимаю, какое-то время вы жили в «Уисперинг пайнс»?

— Да, сэр, в доме на колесах.

— И как долго вы там жили?

— Четыре, может пять дней. Да, пять дней.

— И как давно вы здесь не были?

Она посмотрела на него непонимающим взглядом.

— Где?

— Здесь.

Она улыбнулась, ее лицо смягчилось, хоть и не сильно.

— Я никогда раньше здесь не была, — сказала она. — Моя мама была здесь, когда была маленькой девочкой со своей мамой, а потом они уехали, как это написано в моем письме. Я впервые в жизни приехала домой.

Он взял в руки карандаш и ластиком указал на нее.

— Будьте осторожнее, мисс Фарраф.

— Рэдкорн.

— Это еще не доказано. Единственный документ, удостоверяющий вашу личность, говорит, что вы Фарраф. Пока вы не удовлетворите мою потребность в доказательствах, что у вас другое имя, я буду называть вас так, как это указано на ваших документах, на вашей карте социального страхования и на ваших правах. Это ясно?

Она пожала плечами.

— Ладно, — сказала она. — Но как только вы перестанете предпринимать все попытки, чтобы избавиться от меня, я хочу, чтобы называли меня мисс Рэдкорн и почаще.

— Когда для этого придет нужное время, — заверил ее судья. — Я даже буду рад. А сейчас вернемся к вопросу. На чём я остановился?

— Вы спрашивали, как давно она тут была, — напомнила ему Марджори. И по слабой ухмылке, с которой она это сказала, можно было понять, что она тоже причастна к этой игре с именами и что она использует победу судьи в своих целях.

Ну и ладно.

— Спасибо, Марджори, — поблагодарил ее судья и снова вернулся к мисс Фарраф. — Если вы раньше никогда здесь не были, а я думаю мы можем это доказать с помощью ваших документов о местах работы, таким образом мы установим, где вы находились, скажем, последние два года…

— Я могу дать вам свои налоговые декларации, — предложила она.

— Думаю, они не понадобятся, — ответил Хигби, явно задетый этим предложением. «Боже, как же она в себе уверена», — подумал он.

Хлопая по письму, он сказал:

— Я должен вас спросить: где вы взяли эти имена, которые по вашему заявлению, являются коренными американцами потакноби?

— От мамы, — ответила девушка, — только она называла их индейцами.

— Правда? Если в мире больше нет представителей потакноби, и доказательства говорят, что их точно нет, — сказал ей судья, — то навряд ли вы сможете найти, хоть какое-нибудь доказательство того, что они были.

— Ну, — начала мисс Фарраф, — мой дед Медвежья лапа утонул на своем корабле, когда служил в военно-морском флоте во время Второй мировой войны. У государства разве не будет этих записей?

— Возможно, будут, — ответил судья. Он подметил, что этот ответ заставил его нахмуриться. — Но я заметил, — говорил он, постукивая ластиком карандаша по письму, — что, ни у кого из этих людей нет могилы, на которой можно было бы посмотреть на имя. Ваша мать и бабушка обе пропали, а дед утонул в море.

— Так бывает, — вздохнула мисс Фарраф.

— Ваша честь, — заговорила Марджори, — на самом деле, во время моей вчерашней беседы с мисс Фарраф она упомянула еще одного родственника. Ваш прадед, верно?

— Абсолютно, — подтвердила девушка, сделав довольно холодный кивок в сторону Марджори. «Не сдавайся, их всего двое», — про себя подумал судья.

— Мисс Фарраф сказала, — продолжила Марджори, — что ее прадед работал на…

— Сталеваром.

— Да, спасибо, сталеваром в Нью-Йорке и работал на Эмпайер стэйт билдинг. Он умер, упав с высоты.

— Моя мама говорила, — перебила ее мисс Фарраф, — что в семье всегда считали, что это могавки его сбросили. Я тоже так думаю.

Судья придвинул свой блокнот.

— Значит, судя по всему, — сказал он, — есть родственник, который известно где захоронен, поэтому можно будет посмотреть на его могилу или, как минимум, найти в документах, кто похоронен в этой могиле.

Не похоже было, что это высказывание подразумевало какой-то ответ, по крайней мере, ни одна из девушек ему не ответила. Это дало ему еще несколько секунд на раздумья.

— Мы знаем, как его зовут? — спросил он.

— Джосеф Рэдкорн, — ответила мисс Фарраф, как будто долгие годы она ждала, что ее спросят.

Судья записал имя и повторил вслух:

— Джосеф Рэдкорн. Отлично. Теперь мне кажется, что если кто-то упал с Эмпайер стэйт билдинг, то кто-то должен это помнить, кто-то из племен. Я позвоню Фрэнку Огланда.

Девушки позволили ему позвонить. Когда он попал на секретаря Фрэнка Ольгу, она ему ответила:

— Извините, судья, Фрэнка сегодня еще не было.

— Ольга, я пытаюсь проследить историю одного имени, — сказал он ей, — Человека, который умер около семидесяти лет назад. Возможно, он был одним из потакноби.

— О, судья, — сказала она, — боюсь, в казино нет таких записей.

— Это особый случай, — стал уверять ее судья, — Его история заключается в том, что он когда-то давно работал сталеваром, и его убили, столкнув в Эмпайер стэйт билдинг. Такое событие должно быть…

— А, я знаю, о чем вы! — вспомнила секретарша.

Судья часто заморгал в удивлении.

— Правда?

— Да, сейчас вспомню, как его звали. Табличка в другом кабинете. Я бы могла…

— Табличка?

— Тогда это был большой скандал, и очень много людей думали, что могавки столкнули этого мужчину с лесов. Могавки пытались заключить мир и пытались доказать, что они не делали ничего подобного. И в знак примирения они сделали табличку с символом трех племен, чтобы почтить его память. Это была кованая медь с изображением Эмпайер стэйт билдинг, написанным его именем, датами рождения и смерти. И посвящено это было его светлой памяти от нации могавков. Но люди до сих пор думают, что это дело рук могавков.

— И у вас есть эта табличка.

— Да, сэр, Ваша честь, в соседнем кабинете. Могу сходить посмотреть. Вы подождете?

— Одну минутку, Ольга, вы сказали, что она в соседнем кабинете. Это публичное место?

— О, нет, сэр, это зал совещаний трех племен. Посторонние никогда тут не бывают.

«Значит, мисс Фарраф не могла видеть эту табличку», — подумал он, и ему вдруг даже стало интересно, знала ли она вообще о ее существовании.

— Ваша честь? Мне сходить посмотреть? Тогда вам придется подождать.

— Да, конечно, Ольга, я подожду.

Пока он ждал, он слушал песню Сонни и Шэр «Бит продолжается». Он закрыл глаза. Он знал, что этот день с каждой минутой становился все сложнее и сложнее, а скоро, возможно, он станет еще сложнее.

— Ваша честь?

— Да, Ольга, я здесь, — Сонни и Шэр куда-то пропали.

— Я в зале совещаний, — сказал приятный и уверенный голос. — Вот она. Так. «Джосеф Рэдкорн, 12 июля 1907 — 7 ноября 1930. С почтительнейшим уважением к павшей храбрости от его товарищей, нации могавков». Я смогла вам помочь?

— О, несоизмеримо, — сказал он, — спасибо, Ольга.

Он повесил трубку. Посмотрел на девушку, она улыбалась, и в то же время слегка скалила зубы.

— Думаю, судья, — сказала она, — пришло время называть меня мисс Рэдкорн.

17

— Теперь вопрос только один, — сказал Дортмундер, — что будет дальше?

Они снова собрались в номере Гилдерпоста с плохим дверным замком. Они собрались в одиннадцать утра, уже без яркого и красочного присутствия Перышка.

Ирвин сказал:

— А дальше Перышко запутает их насчет Джосефа Рэдкорна, они будут искать, найдется какая-то там история племени или что-то вроде…

— Что-то вроде, — повторил Тини со своего уже привычного трона на кровати.

Ирвин одарил его нетерпеливым покачиванием головы.

— Джосеф Рэдкорн был единственным потакноби, который упал с Эмпайер стэйт билдинг. У них будет запись.

— Ладно, — согласился Дортмундер, — допустим, у них есть эта запись, дальше что?

Гилдерпост ответил:

— Сегодня тест на ДНК они делать не будут.

— А разве не в нем весь смысл? — спросил Келп.

Ирвин пояснил:

— Это предложение должно пойти от них. Если она предложит его первая, она себя сдаст. Поэтому все, что сейчас может происходить, — это то, что они разглядят такую возможность, поймут, что такая семья и правда существовала, она говорит, что она была частью этой семьи, она этого не может доказать, но и они не могут доказать обратного, и рано или поздно кто-то скажет…

— Анастасия, — прогрохотал Тини.

— Именно, — подтвердит Ирвин. — Но это, опять же, должно идти от них.

— И сегодня они до этого не додумаются, — вставил свое слово Гилдерпост. — Им слишком многое нужно переварить.

— Ладно, — сказал Дортмундер, — Но я хочу знать, что будет дальше.

— Они ее отпустят, — ответил Гилдерпост, — она вернется в «Уисперинг пайнс» и позвонит нам сюда.

— Ооо, — протянул Дортмундер.

Но Гилдерпост, со слегка высокомерной ухмылкой, помахал пальцем и покачал головой.

— Все, что она скажет — одно слово. «Извините». Как будто ошиблась номером. И повесит трубку.

Дортмундер понимающе кивнул.

— И позвонит еще раз?

Гилдерпост выглядел удивленным.

— Что?

Он и Ирвин переглянулись.

Дортмундер был непоколебим:

— Они же поймут, что это был шифр, сигнал, если они записывают ее разговоры. И если они захотят выяснить одна она здесь или имеет помощников, они будут записывать ее разговоры.

— Это платный телефон, Джон, — совершенно спокойно сказал Ирвин, — в «Уисперинг пайнс». Там таких четыре штуки.

— Хорошо, — тут Дортмундер согласился, — возможно, с этим пронесет. А дальше что?

— Рутина, — ответил Гилдерпост. — Она придет сюда и расскажет, как все прошло.

— Нет, — не согласился Дортмундер.

Гилдерпост не поверил своим ушам.

— Нет?

— Для начала, — пояснил Дортмундер, — если ее отпустят, мы уже будет знать, как все прошло. Во-вторых, у таксистов всегда есть прописанный маршрут: куда поехали, в какое время забрали, в какое высадили. Копам понадобится все-то полчаса, чтобы понять, что Перышко уже слишком много времени проводит в супермаркете.

— Джон, нам в любом случае надо поговорить с Перышком, чтобы решить каков дальнейший план, — сказал Ирвин.

Тини недовольно хрюкнул и ткнул пальцев в Дортмундера.

— Вы будете слушаться До… Джона.

— Точно, — поддакнул Келп, — он и планировщик, и организатор.

Гилдерпост выглядел обиженным.

— Я, конечно, прошу прощения, но это мой проект. А вы трое просто прицепились к нему. Хорошо, всем хватит, никто жадничать не будет и не станет добавлять проблем, но это все равно МОЙ проект.

— Они не это имели в виду, — начал успокаивать его Дортмундер, — Мы все делаем разные вещи, Фицрой, в том числе и ты, и я. Ты можешь придумать, как заставить людей поверить во что-то, что совсем далеко от правды. Ты можешь заставить людей верить, что у тебя есть старый грант на голландские земли, который практически лишает людей имущества. Ты заставил людей поверить, что в мире есть еще один потакноби. Я таким не занимаюсь.

— Конечно, нет, — сказал Гилдерпост.

Ирвин, словно простывшим голосом, сказал:

— А мне вот всегда было интересно, Джон. А чем ты занимаешься?

— Я решаю, — ответил Дортмундер, — как мне попасть туда, где я быть не должен, и выйти, при этом, не нарвавшись на копов.

— Это как день высадки союзных войск, — пояснил Келп, — только в меньших масштабах.

— Мы также стараемся производить гораздо меньше шума, — добавил Дортмундер.

— До недавних пор, — продолжил Келп, — вы прорабатывали аферу сами, но теперь она трещит по швам, теперь тут проблемы с законом, племена и все, кому не лень. Поэтому вам нужен Джон.

— Не делайте зашифрованных звонков, — предупредил Дортмундер. — И не назначайте встречу, не проработав ее тщательно. Вы же знаете, копы везде разнюхивают. Теперь наша задача, для всех, кто находится в этой комнате, — это не существовать.

— То есть ты хочешь сказать, что мы оставим Перышко совсем одну? — спросил Ирвин.

— Нет, — ответил Дортмундер. — С Перышком мы будем действовать по-другому, словно она корона королевы Англии, и ее впервые будут публично показывать в Америке, в Нью-Йорке, где-нибудь, в каком-нибудь месте…

— Радио сити мьюзик холл, — предложил Келп.

— Не думаю, — не согласился Дортмундер. — Может быть в ООН. Может в Карньеж холл. Где-нибудь. И везде есть охранники. И наша задача — проникнуть туда…

— Музей искусства Метрополитен, — продолжил список Тини.

— Да где угодно, — сказал Дортмундер. — Нам нужно туда проникнуть, где бы это ни было, и нам нужно так же тихо оттуда выбраться, так, чтобы охранники ничего не заметили.

— Только в этом случае, — закончил мысль Келп, — мы уходим без короны.

— Да, — согласился Дортмундер. — Я не предлагаю похищать Перышко. Я хочу сказать, что нам нужно связаться с Перышком таким образом, чтобы никто об этом не знал. Поэтому позвольте я этим займусь.

— Я готов, — уверил его Гилдерпост, — у тебя поучиться.

— Отлично, — сказал Дортмундер. Ирония никогда не давалась ему легко.

18

Перышко вышла из такси, зашла в супермаркет через автоматическую дверь, развернулась, собираясь выйти через нее, как в ту же дверь вошел Энди. Он едва заметно кивнул ей, хотя для Перышка это был очень явный знак, а ведь он даже не посмотрел на нее и пошел в магазин.

И она тоже. Он взял тележку, и она тоже. Он начал двигаться по проходам, совершенно не торопясь, в свою корзину он клал очень мало продуктов, зато очень многие пристально изучал, читая состав на коробках с хлопьями, комплекс витаминов или инструкцию по безопасному обращению на упакованном гамбургере. Перышко несколько минут следовала за ним, пока не поняла, что он вовсе не хотел, чтобы она за ним шла, поэтому она пошла своей дорогой.

И тут она поняла, что кто-то ходит за ней. Полный низкий парень лет тридцати, очень похожий на индейца их резервации. На нем были старые голубые джинсы, которые выцвели от работы и долгой носки, а не по задумке дизайнера, и красная клетчатая рубашка, такие носили мужчины на севере штата и некоторые женщины в городе. Преследователь из него был никудышный. Он все время крутился возле Перышка, пока она бродила между рядами, и он был, скорее, готов запрыгнуть на самые верхние стеллажи, чем встретиться с ней взглядом. Кроме того, он все время забывал класть продукты в свою тележку; только когда она останавливалась, чтобы положить что-нибудь в свою, он сразу же хватал что-нибудь с полки, что лежало на уровне талии. Он даже не смотрел, что хватал, и сразу же кидал это в тележку. Ему что, и вправду понадобились Депендс (прим. переводчика — памперсы для взрослых)? Бедный парень, а ведь такой молодой.

Ладно, для Перышка картина уже обрисовалась. Племена явно послали кого-то следить за ней, чтобы выяснить с кем она контактирует. Фицрой и другие об этом знали или догадались, поэтому, таким образом, предупредили ее, что старый метод встреч не сработает.

Это все натолкнуло ее на мысль, пока она прогуливалась по супермаркету, что ведь копы могут делать то же самое, представив к ней кого-то более компетентного в этих делах, кого-то, кого она даже не заметила, или вообще никогда не заметит. Так что тогда все это значит?

Она сейчас сама по себе? Может ли она встретиться с Фицроем или остальными? Это было немного рискованно.

Хотя она все еще время от времени натыкалась на Энди, всегда где-то в конце ряда. Значит должно быть что-то еще. Но что?

Спустя пятнадцать минут, когда она снова оказалась у молочного отдела, в этот раз пытаясь найти низкокалорийный йогурт, вместо обезжиренного — все-таки в нем должно быть хоть какое-то содержание жира — как вдруг возле нее остановилась чья-то тележка. Энди потянулся через край ее тележки, чтобы достать йогурт Рики с медом, грецкими орехами, лаймом и без натрия. Когда он ушел, у нее в тележке добавился еще один товар. Это был журнал под названием «Предупреждение».

* * *

Она не читала записку, которая была внутри журнала, до тех пор, пока не вернулась в Виннебаго. Она была написана от руки на двух клочках бумаги из «Фо уиндс». В ней было написано: «Не звони. Нам кажется, они приставили за тобой хвост, чтобы выяснить, есть ли у тебя, как они говорят, «сообщники». Возможно, они прослушивают и платные телефоны.

В четыре часа вызови такси. За городом есть большой торговый центр «СавМолл». Когда зайдешь в него, иди в аптеку, купи что захочешь и возвращайся.

Если увидишь за собой хвост, запомни его, но не подавай вида, что ты его заметила.

С нами все в порядке, никаких проблем».

«Да кому вы вообще нужны?», — подумала Перышко. Четыре часа. Опять такси.

19

— Перышко — прям настоящий дар божий для местных таксистов, — сказал Келп, когда они увидели, как такси подъехало к главному входу в «Уисперинг пайнс», через дорогу от них.

Они сидели в Вояджере Гилдерпоста, и, несмотря на то, что в нем было полно людей, в нем было достаточно просторно, не так как в джипе, припаркованном около винного магазина. Такие магазинчики, словно по взмаху волшебной палочки, разрослись вдоль дорог рядом с каждым кемпингом в цивилизованном мире. Гилдерпост был за рулем, Дортмундер сидел сбоку, всматриваясь через массивный подбородок Гилдерпоста туда, где остановилось такси. Тини, можно сказать, занял все оставшееся свободное в машине место, поэтому Келп и Ирвин едва втиснулись.

Спустя минуту как подъехало такси, низкорослый полный парень выбежал из главного входа, остановился, подпрыгнул на ногах и нетерпеливо ждал, пока две фуры прорычали, проезжая мимо. Затем он перебежал через дорогу, залез в старую оранжевую Субару, припаркованную задом перед винным магазином. Дортмундер заметил этот автомобиль, когда они еще подъезжали, и тогда ему стало интересно, не грабят ли этот винный магазинчик, потому что другой причины припарковать машину задом он не видел. Но теперь стало понятно зачем.

— Преследователь, — подал голос Тини.

— Из племен, — согласился Дортмундер, как только такси отъехало от главного входа и повернуло в сторону города. Субару чуть проехала кряхтя и заглохла, затем вновь завелась и рванула за такси.

— Отлично, пошли, — сказал Ирвин, которому не очень нравилось сидеть под Тини.

— Подожди, — остановил Дортмундер, и тут все увидели темно-серый Чеви, который поначалу никто и не заметил. Машина стояла все это время возле огромного кустарника, который рос вдоль деревянного забора «Уисперинг пайнс». Вдруг автомобиль начал скользить вперед, словно водяной мокасин через небольшой поток.

— А это коп, — сказал Дортмундер.

Тини рассмеялся (а Ирвин в этот момент застонал).

— Да у Перышка тут целое сопровождение, как на параде.

— Ну а сейчас мы можем пойти? — взмолился Ирвин.

— Да, точно, — сказал Дортмундер, и все вышли из Вояджера, некоторым было сложно двигаться, и все направились через дорогу.

Гилдерпост уже был здесь раньше, поэтому он повел всех по асфальтной дороге, мимо сосен, кустарников, различных домов на колесах, иногда даже встречались и палатки, но вот, наконец, они пришли к нужному дому на колесах.

— Она его заперла, — сказал он и достал ключ, пока они подходили к автодому.

— Зачем? — просил Келп.

— Привычка, — предположил Дортмундер.

Правая сторона дома на колесах, противоположная той, где была главная дверь, была подперта несколькими чахлыми соснами. С левой стороны был кусок свободной земли, металлические колья с желтой веревкой на уровне колена обозначали границы кемпинга, а за этой территорией четыре старика играли в карты за столом, который они поставили рядом со своим авто, больше напоминающим транспортное средство космических захватчиков. Они наблюдали за этой пятеркой, ничего подозрительного, просто смотрели, как люди смотрят кино. Келп помахал им и крикнул:

— Как у вас дела?

Четверо игроков улыбнулись, закивали в ответ и заулыбались. Один из них ответил:

— Очень даже хорошо.

— Воздух пахнет морозцем, — продолжал беседу Келп, пока Гилдерпост возился с ключом.

Одна из женщин сказала:

— Молодая девушка куда-то вышла.

— В аптеку, — подтвердил Келп, и тыкнув пальцем в Гилдерпоста, который наконец открыл дверь, сказал:

— Это ее отец.

— Ааа, — протянули старики, как будто им рассказали целую историю, они закивали, снова помахали и улыбнулись Гилдерпосту:

— Добрый день.

Гилдерпост вытянул из себя улыбку, помахал в ответ, и зашел внутрь автодома, остальные последовали за ним.

— Скорее, отчим, — сказал он и закрыл дверь.

20

— Мне там сказали, что мой отец здесь, — сказал Перышко, заходя в автодом с пакетом, на котором был изображен зеленый крест, обозначающий аптеку.

— Это Энди постарался, — сказал Гилдерпост.

Перышко посмотрела на них. Гостиная дома на колесах еще никогда не казалась такой маленькой.

— Полагаю, у нас собрание — сказала она. — Подождите, пока я это все уберу.

И она пошла по узкому проходу к ванной комнате, где она выложила свои покупки, а когда она вернулась в гостиную, Ирвин встал и скалился, глядя на Перышко — каждый раз, когда Ирвин пытался улыбнуться, он выглядел так, словно у него был приступ — и сказал: — Можешь сесть на мой стул, Перышко.

Энди уже сидел на полу, Тини на диване, Фицрой на другом стуле, а Джон сидел на подставке для ног, принесенной из кухни, поэтому его колени упирались в подбородок.

— Спасибо, Ирвин, — сказала Перышко, бросив ему в ответ искусственную улыбку, и села на стул.

Ирвин примостился рядом с Энди на полу, где он смог прислониться спиной к стене. Фицрой сказал:

— Так, Перышко, похоже, у тебя было много приключений.

— Еще бы, — сказала она.

— Так расскажи нам, — попросил Джон, — мы же для этого тут и собрались.

— Хорошо, — сказала она. — Они с самого начали вести игру по жестким правилам, арестовали меня за вымогательство и посадили за решетку. Со мной никто не говорил до часов шести, потом пришла адвокат, назначенная судом, у нее уже была своя договоренность с судьей, мне нужно было подписать бумаги о том, что я лгунья и согласна уехать из города и никогда не возвращаться.

— Это твой адвокат, — сказал Ирвин.

— Так было написано на бэйджике.

— Он там, чтобы от тебя избавиться, — напомнил ей Энди.

— Она. Марджори Доусон.

— И как она тебе? — спросил Джон.

— Она берет деньги и делает то, что хочет плательщик, — пожала плечами Перышко. — И когда же у меня появится нормальный адвокат?

Фицрой уже знал ответ на этот вопрос.

— Точно не раньше, чем они заговорят про тест ДНК, — сказал он. — Как только они скажут хоть слово о тесте, ты сразу же говори «О, тогда я, пожалуй, найму адвоката, который в этом разбирается».

Перышко поняла суть идеи, но ее все равно это раздражало.

— То есть мне придется иметь дело с этой Марджори Доусон?

Ирвин сказал:

— Перышко, это ненадолго. Как только они откажутся от этой идеи, они сразу же от тебя избавятся на раз-два. И тут же начнут думать, как Тини.

— Анастасия, — вставил свое слово Тини.

— Ой, да они уже давно отказались от этой старой идеи, — уверила его Перышко. — Мы это уже прошли.

— Как? — удивился Фицрой, даже выпрямился. Но прежде, чем она успела ответить, Джон сказал:

— Нет, это не выход. Перышко, расскажи нам все, что произошло с самого начала.

Она рассказала обо всем с самого начала, даже обращая отдельное внимание на то, в каком бешенстве она была из-за того, что ей пришлось провести ночь в камере.

— Я никогда в жизни не была в тюрьме, даже ни минуты.

А потом она рассказала им и хорошие новости о том, что ее прадеда Джосефа Рэдкорна не только помнили, но его и увековечили на дощечке, сделанной могавками, чьи родственники, возможно, и столкнули его с высоты.

— Это шикарный новости! — воскликнул Ирвин, как будто Перышко и сама этого не знала.

Фицрой задумчиво сказал:

— Когда я изучал материал, я не встречал какие-то упоминания об этой табличке. Господи храни могавков.

— Убийственно, но очень глубокомысленно, — прокомментировала Перышко.

— И что будет дальше по плану? — спросил Джон.

— Доусон, адвокат, собирается поговорить с людьми из резервации, — сказала Перышко, — а завтра она мне позвонит, и мы с ней встретимся.

— И вот тогда и начнется разговор о тесте ДНК, — сказал Ирвин.

— Окей… А что будет делать Перышко? — спросил Джон.

Перышко уже не один раз проходила через это с Фицроем. Он сказала:

— Я скажу ей «Милочка, да это же отличная идея. Теперь вы будете уверены, что я одна из вас, может быть, я всегда это знала».

— А где вы найдете адвоката? — спросил Энди.

— Фицрой уже нашел его.

— Найду, — поправил Фицрой, поправляя ее, — может быть и ее. У меня пока еще нет никого конкретного на примете. Я сегодня в обед позвоню, чтобы уточнить.

Джон удивленно посмотрел на него.

— То есть ты еще не подготовился к этой части?

— Было еще рано, — начал оправдываться Фицрой.

— Так ты знаешь этого адвоката или нет? — встрял Энди.

— Я знаю фирму, — ответил Фицрой. — Файнберг.

— Просвети меня, — попросил Джон.

— В Нью-Йорке есть фирма, услугами которой я пользуюсь постоянно. Вообще это Файнберг, Кляйнберг, Риненберг, Стайнберг, Вайнберг, Клатч, но все же она известна как Файнберг.

— А я знаю ее как Клатч, — сказал Энди.

— Конечно, — согласился Фицрой. — Но, видимо, в профессии юриста не хватает твоего тонкого юмора.

— Фицрой, расскажи мне про весь этот бизнес Файнберга. Ты с ними работал раньше?

— Несколько раз.

— Это коррумпированные адвокаты?

— Вовсе нет, — улыбнулся Фицрой. — Не все адвокаты коррумпированные, Джон.

— Это их работа коррумпированная, — сказал Ирвин.

— Рассказывай, — настоял Джон.

Фицрой начал рассказывать:

— Хорошо, Джон, дело в следующем. Файнберг — это большая корпоративная юридическая фирма в Манхэттэне. У них в штате сотни адвокатов.

— Больше, чем все эти «берги»?

— Эти «берги», как ты говоришь, — пояснил Фицрой, — были первыми партнерами, но сейчас, думаю, они уже все умерли.

— Ушли за своим вознаграждением, — ухмыльнулся Ирвин.

— Так с кем ты работаешь?

— По-разному.

Джон все продолжал качать головой, как будто отмахивался от комаров.

— От чего этого зависит?

— От подвернувшейся работы. Например, с этими грантами на землю я работал со старшим, который меня хорошо знает. Я описал ему, чем занимаюсь, и он перенаправил меня к риэлтору в этой же фирме. Когда я работал с офшорным спасательным предприятием, он свел меня со специалистом по морскому праву. В этот раз он сведет меня со специалистом по ДНК тестам.

— Знаешь, — сказал Тини, — мне кажется, это те самые юристы, к которым обращалась Джози, когда создавала свою страну.

Фицрой посмотрел на него с интересом.

— Ты знаешь кого-то, кто создал свою страну? Полагаю, чтобы получить финансирование для развития.

Перышко с удовольствием послушала бы эту историю — человек, создавший свою страну? Какое «финансирование для развития»? — но Тини уже ответил:

— Да, точно.

Фицрой кивнул, он знал, о чем шла речь.

— Файнберг — просто фирма, — согласился он. — У них есть специалисты в международном праве.

Джон все еще не понимал, о чем все говорили, от чего Перышко уже не чувствовала себя такой глупой.

— Я не понимаю, — сказал он. — Ты хочешь сказать, что расскажешь этим адвокатам весь план аферы, и…

— Нет, нет, Джон, не все, — перебил его Фицрой, а Перышку показалось, что он был ошарашен такой идеей. — Мы совершенно точно не хотим этого. Наши адвокаты подумают, что мы больны. Я всего лишь расскажу им то, что им нужно знать, но я никогда, никогда, никогда не дам им намека, что я занимаюсь чем-то нелегальным.

— Но им нужно знать, — не уступал Джон.

— Пусть они думают, что хотят, — невозмутимо ответил Фицрой. — Только то, что я говорю, имеет значение.

Все еще качая головой, Джон спросил:

— А почему они вообще этим занимаются? Ты приходишь к ним, рассказываешь что-то, но не говоришь, что это афера, но они все равно этим занимаются? Почему?

— Потому что это их работа, — ответил Фицрой. Он казался добрым, заботливым в этот момент. И Перышко поняла, что эти двое были профессионалами своего дела, но они были совершенно разными, и поэтому они, никогда не поймут друг друга. «Они оба мне понадобятся», — подумала она, — «На какое-то время».

А Фицрой продолжал объяснять:

— Видишь ли, Джон, адвокаты уважают закон еще меньше, чем мы все вместе взятые. Это фамильярность, которая имеет свойство быстро распространяться. Задача адвоката не в том, чтобы рассказать тебе о законе, для этого есть полицейские и судьи. Задача адвоката состоит в том, чтобы рассказать, как его можно обойти.

— Представь себе, что ты Данте, а закон — это ад, — вмешался Ирвин.

— Так, — ответил Джон.

— Адвокат — это Вергилий, который ведет тебя через него и показывает тебе выход с другой стороны.

Джон уточнил:

— И вы хотите сказать, что он не задает вопросов?

— Джон, — ответил Фицрой, — думаешь, адвокаты, представляющие интересы глав мафии, задают вопросы? А адвокаты, работающие на внутренних трейдеров на фондовой бирже? Адвокаты, которые занимаются исками о причинении вреда здоровью, групповыми исками, бракоразводными процессами? Думаешь, они задают вопросы своим клиентам? На кой черт им знать ответы?

— Я не хочу влезать, — все же снова вмешался Ирвин, — но я думаю, что ты раз или два сам сталкивался с законом и у тебя был адвокат. Он когда-нибудь у тебя спрашивал, делал ли ты это?

— Ну, обычно, — сказал Джон робко, — сомнений не возникало. Я понял, что вы имеете в виду. С этими «бергами» у вас целая история…

— Я не затягиваю с оплатой, — сказал Фицрой, — и я всегда подкидываю им интересные легальные дела. Но я никогда не заставляю их сомневаться и всегда показываю им, что я всего лишь обычный член общества.

Тут спросил Энди:

— И какое отношение этот член общества имеет к Перышку? Ты представишься ее богатым любовником?

— Вовсе нет, — ответил Фицрой, мило улыбнувшись Перышку, которая ответила ему взаимностью. — Перышко — молодая девушка, которая когда-то работала в отеле моего хорошего друга на западе. Здесь на востоке она совсем одна и беззащитна. Но будет у нее блестящее будущее, как только она подтвердит свою личность. А я подписался своей репутацией, что она ее докажет.

— Своей репутацией, — повторил Джон.

Фицрой слегка нахохлился.

— Мы так говорим в офисе адвокатов, — пояснил он.

Тини все это время крутил головой, чтобы смотреть на говорящего, со стороны это выглядело, как будто он смотрит волейбольную игру в замедленном действии.

— Значит, мы закончили. Мы трое можем возвращаться в Нью-Йорк, — сказал он.

— Нет, — не согласился Джон. — Мы закончили только с этой частью, но не со всем делом.

Тини повернулся к Джону.

— Почему нет?

— Потому что они начали вести жесткую игру с самого начала, — ответил Джон. — Племена. Они приставили хвост к Перышку.

Перышко удивилась.

— Правда?

Тини уже повернул голову, чтобы смотреть на нее.

— Даже два хвоста. Племена и копы.

Она не знала про копов. И ей это явно не нравилось.

— Так, так, — выдохнула она.

Джон сказал:

— Поэтому мы здесь останемся не какое-то время и продолжим действовать очень аккуратно. Поэтому, когда мы закончим, Перышко…

— Наверное, я опять должна вызвать такси.

— В точку. И поедешь в город, поужинаешь где-нибудь, посмотришь кино и вернешься.

Она посмотрела на всех.

— И когда же мы шестеро встретимся снова?

— Нам нужно будет знать, как пойдут дела завтра, — сказал Фицрой.

— Тогда я снова поеду в аптеку, — предложила перышко.

— Тебе не обязательно туда ехать, — сказал Джон. — Ты завтра встречаешься с этой Доусон?

— Да, но пока не знаю в какое время.

— Неважно, — ответил Джон. — Когда вернешься, у тебя уже будет компания.

21

Марджори Доусон ничего не понимала. Она знала адвоката трех племен. Его звали Эбнер Хикс, у него был офис в Лорел Билдинг, на углу Лорел авеню. У Марджори был офис в Фрост Билдинг, на углу Фрост авеню. Она даже думала, что столкнется с Эбнером утром по пути в здание суда, чтобы встретиться с судьей Хигби в его кабинете.

Так почему тогда судья позвонил сегодня утром, когда еще не было и десяти, чтобы сказать, что встреча переносится на три часа дня, «потому что адвокат племен приедет из Нью-Йорка»? Или Перышко Рэдкорн (теперь ее нужно было называть только так) сможет доказать, что она потакноби и станет полноправным представителем третьего племени, или она провалит свое дело и пойдет собирать вещи. В любом случае, зачем племенам понадобился адвокат из Нью-Йорка?

После этого звонка от судьи — вообще-то от его секретаря Хильды — Марджори позвонила в «Уисперинг пайнс» и попросила позвать к телефону мисс Рэдкорн, чтобы договориться о встрече в ее офисе в Фрост Билдинг в 14.30. И все остальное время она провела в раздумьях.

Ее пугал тот факт, что адвокат проделает такой путь от Нью-Йорка, практически четыреста миль, только для того, чтобы представлять интересы трех племен по этому делу. У Марджори и двух ее партнеров, Джимми Хонг и Коринн Уодамейкер, был небольшой опыт общей практики в округе, в основном снос домов, завещания, разводы и мелкие споры, как дополнительная работа к ее практике адвоката защиты в суде, поэтому она чувствовала себя вполне комфортно в окружении знакомых адвокатов. Все друг друга знали, знали суть работы, и никто никому не усложнял жизнь. Оказать клиенту достойную защиту — безусловно, но коллеги все-таки были важнее.

А адвокат из Нью-Йорка тоже будет так себя вести? Или может он или она будет смотреть на местных адвокатов сверху вниз и провернет парочку своих нью-йоркских трюков, чтобы опозорить Марджори?

И вот этого она никак не могла понять. Какой тут можно было бы провернуть трюк? Это же очень простое дело, дело Перышка Рэдкорн, как раз в компетенции Марджори, так почему же она тогда так нервничает?

Потом она подумала о том, почему племена изначально отреагировали так враждебно? И хоть письмо мисс Рэдкорн можно было посчитать первым шагом вымогательства, его точно так же можно было посчитать как письмо от человека, который верит, что это все правда. Почему представители племен хотя бы не поговорили с ней сначала? Почему они сразу отправили письмо в полицию, чтобы они ее припугнули?

Они ведут себя так, подумала Марджори с неохотой по мере приближения времени встречи, как будто им есть, что скрывать. Роджер Фокс и Фрэнк Огланда, менеджеры казино, взялись за это дело, не Совет племени. Казалось, Совет даже не вникал.

Конечно, мисс Рэдкорн адресовала письмо менеджерам казино, и владение казино было единственным вопросом на данный момент. Тем не менее, Марджори знала, что в этом деле есть еще какой-то очень важный момент, но она также знала, что она была не силах разузнать, в чем он заключался.

Синда, секретарь, которая работала также на Джимми и Коринну, вернула ее в реальность в 14.28, когда сказала:

— Мисс Рэдкорн уже здесь.

— Позови ее сюда, — попросила Марджори и встала, чтобы встретить своего необычного и очень настораживающего гостя.

Которая сегодня была одета довольно скромно, с удовольствием подметила Марджори. В тюрьме мисс Рэдкорн была одета как певица на старом западе, хотя слишком откровенно, чтобы не попасть под прицел общественности. Конечно, одеваясь так, она ведь не знала, что, проведет остаток дня в тюрьме.

Сегодня, хоть от ее стиля все еще веяло западными нотками, на ней все же были черные сапоги, кожаная юбка до колена и цветная рубашка, совсем не по фигуре. Выражение ее лица было такое же настороженное, как и вчера. Входя в кабинет, она сказала:

— Я думала, мы встретимся утром.

— Я тоже так думала, — ответила Марджори. — Присаживайтесь. Давайте обсудим ситуацию.

Мисс Рэдкорн осталась стоять.

— Разве мы не пойдем к судье?

— Нам назначено на 15.00. Пожалуйста, присаживайтесь.

Два серо-голубых кресла из искусственной кожи, стоящих напротив стола, были удобными, но не очень. Мисс Рэдкорн окинула их пренебрежительным взглядом и села на ближайшее, а Марджори села на свое вращающееся кресло, взяла в руки карандаш, который часто крутила в руках во время бесед, и сказала:

— Судья позвонил утром и сказал, что встречу придется отложить, потому что адвокат племен едет из Нью-Йорка.

Кроме кивка головы она не получила никакого ответа.

Марджори продолжила:

— Позвольте я объясню. Я знаю адвоката племен. Его зовут Эбнер Хикс, и его офис здесь на углу.

— То есть вы хотите сказать, что они идут на нас с оружием, — уточнила мисс Рэдкорн. Казалось, что ее это совсем не волновало.

— Я не знаю почему, — сказала Марджори. — Мисс Рэдкорн, скажите мне, есть еще что-то, чего я не знаю?

Мисс Рэдкорн наклонила голову так, что стала похожа на маленькую птичку.

— Например, что?

— Может быть, какие-нибудь темные пятна в вашем прошлом, которые могут вызвать проблемы, что-то, чем можно было бы объяснить их желание вызвать адвоката из Нью-Йорка? Другими словами, есть ли у вас еще какая-нибудь информация, которая пригодится мне для вашей защиты?

Мисс Рэдкорн пожала плечами.

— Ничего не приходит на ум, — сказала она. — Мне кажется, они просто не хотят делиться, — она ухмыльнулась и добавила, — вас пугает этот нью-йоркский адвокат, так ведь?

— Конечно же, нет, — возразила Марджори. Возможно, она и говорила правду о своих родственниках, может она и стала невинной жертвой трех племен, но с ней уж точно было трудно ладить.

Бросив карандаш на стол с легким пренебрежением, Марджори сказала:

— Ладно, пойдемте в здание суда.

* * *

Адвокат из Нью-Йорка был похож на ястреба, который не ел неделю. Его нос был словно клюв, указывающий на добычу, взгляд колючий и ледяной, глаза метались туда-сюда, словно хвост разъяренной кошки, руки были большими и бугристыми, а когда Марджори пожала его руку, они оказались еще и жутко холодными. Его звали Отис Уеллес. На нем был костюм, который стоил больше, чем машина Марджори, но, казалось, что костюм должен был бы придавать некий лоск его костлявому, хрящеватому телу, но по факту его теле наоборот уродовало костюм.

Этот зловещий человек был в сопровождении Фрэнка Огланды, одного из управляющих казино, представитель племени киота. Его руки были слишком горячими, к тому же он пытался что-то бормотать в адрес Марджори, слегка улыбаясь и бросая на нее озорной взгляд. Однажды Фрэнк облапал ее, но это было как-то рассеянно, словно в этот самый момент в нем проснулась галантность. Для нее это был крайне неприятный опыт, и она дала ему это понять, и с тех самых пор, все обходилось только заигрывающей улыбкой, когда она пересекались по социальным или бизнес делам.

Таким образом, на встречу пришли пятеро: два коренных американца, два их адвоката и судья Хигби, который начал беседу:

— Фрэнк, вы изучали дальше заявления мисс Рэдкорн?

— На самом деле, Ваша честь, — сказал он, — да, изучили.

— Я полагаю, Ваша честь, — сказал Отис Уеллес, — я должен сразу заявить, что племена не видят ни одной видимой причины, чтобы удовлетворить заявления этой девушки.

Судья Хигби посмотрел на Марджори, и та без промедления поняла, что это нельзя оставить без комментария:

— Я так же не вижу ни одной причины, чтобы опровергнуть их.

— Пока что, — сказал Уеллес.

— Никогда, — возразила мисс Рэдкорн.

Уеллес посмотрел на судью, как будто и не слышал слов мисс Рэдкорн. «Думаю, он еще об этом пожалеет», — подумала Марджори, а вслух сказала:

— Ваша честь, племена нашли в своих записях имена, которые указаны в письме этой девушки.

Было совершенно очевидно, что он специально называл ее «девушкой», чтобы не называть «мисс Рэдкорн». Исходя из этой тактики, Марджори могла только принять или пожалеть о том, что она поддержала его игру.

И снова взгляд судьи пал на нее, напомнив ей, что она здесь, чтобы работать, а не чтобы наблюдать. Уже спустя пару секунд она вернулась в процесс:

— Адвокат, были ли в письме какие-то имена, которые племена не нашли в своих записях.

— Кроме имени девушки, — ответил Уеллес, — полагаю, нет.

Судья посмотрел на Фрэнка Огланда и спросил:

— Что у вас, Фрэнк?

Для начала, у Фрэнка был красивый кейс, мягкий, темного цвета и блестящий, гораздо более привлекательный, чем простенький потертый дипломат Марджори, который она везде с собой носила, он был даже более блестящий и выглядел дороже, чем кейс Уеллеса, который тот привез из Нью-Йорка. Покопавшись в своем изысканном кейсе, он достал несколько бумаг, скрепленных вместе, похоже, это были копии.

— Джосеф Рэдкорн, — начал он, наконец, — похоже, и правда существовал. Думаю, мы это уже установили.

— Мне прочитали, что написано на табличке, — почти безразлично сказал ему судья. — По телефону.

— Да, — Фрэнк слегка смутился, но потом быстро пришел в себя. — Очень правильный поступок со стороны могавков, — прокомментировал он. — Я даже и не знал, что они настолько чувствовали себя виноватыми. В любом случае, — он перешел ко второй страничке, — у Джосефа Рэдкорна был сын по имени Медвежья лапа, который считался пропавшим без вести в Тихом океане, когда он служил в военно-морском флоте США во время Второй мировой войны, — и он снова перелистнул страницу. — Есть записи о том, что Медвежья лапа женился в 1940 году на Гарриет Маленькая нога, которая тоже была потакноби, — и снова другая страница. — Гарриет Маленькая нога родила дочь, Морду самки в 1942.

— Моя мама, — вставила мисс Рэдкорн.

Не обращая никакого внимания на этот комментарий, Фрэнк встал и положил стопку бумаг на стол судьи.

— У нас есть еще копии, Ваша честь. Эти я сделал для вас.

— Мне тоже понадобятся эти копии, — сказала Марджори.

Фрэнк улыбнулся ей.

— Для вас у меня тоже есть копии, Марджори. Я дам их вам чуть позже.

— Спасибо.

Фрэнк вернулся на свое место, и тут снова заговорил Уеллес:

— Стоит отметить, что это публичные записи. Любой мог узнать эту информацию. У трех племен есть сайт в интернете, на котором написаны все истории племен, расписано генеалогическое древо и другая информация.

— Я в курсе, — уверил его судья.

— Спасибо, Ваша честь. Я должен также отметить, что в 1970 и 1971 племена предприняли все возможные меры, чтобы найти хоть одного представителя потакноби в любой точке земного шара. Фрэнк также сегодня принес с собой примеры сводок, заметок и пресс-релизов, относящихся к этому поиску. Особенно старательно племена пытались найти Гарриет Маленькую ногу Рэдкорн, которая, как было известно, уехала жить на западное побережье, и о которой ничего не было слышно несколько лет. Все попытки провалились. Гарриет Маленькая нога Рэдкорн и ее дочь, Морда самки Рэдкорн считались погибшими уже несколько лет.

— У вас есть свидетельства их смерти? Или хотя бы газетные статьи? — перебила его Марджори.

— Никаких данных нет, — спокойно ответил Уеллес.

— Именно поэтому, — заговорил Фрэнк, — племена готовы пойти на компромисс. Похоже, что эта девушка верит в историю, которую она написала нам в письме. Мы, конечно же, очень сомневаемся, что она потакноби, но всегда есть один шанс из миллиона. Поэтому мы готовы сделать предложение.

— Нет, — отрезала мисс Рэдкорн.

Фрэнк посмотрел на нее с неким расстройством и даже раздражением.

— Но вы ведь даже не услышали, что за предложение.

— В прошлый раз, когда я была в этой комнате, — сказала она, — или кабинете, неважно как вы называете это место, я сказала судье, что меня не интересуют ваши попытки откупиться. На данный момент ошкава и киота — самые близкие для меня люди, и я хочу быть частью этих племен, и хочу, чтобы меня там приняли.

Фрэнк и Уеллес переглянулись. Уеллес сказал Марджори:

— Эта девушка согласна отказаться от материального интереса в казино, в замен на принятие ее племенами?

Но прежде чем Марджори успела что-либо ответить, мисс Рэдкорн спросила:

— А с какой стати я должна отказываться?

— Если все, что ей нужно, — Уеллес продолжал беседу с Марджори, — это принятие…

— Я потакноби, — громко заявила мисс Рэдкорн. — А это значит, что треть казино принадлежит мне. Так почему я должна отказываться от этого?

— Теперь играем в открытую, — сказал Уеллес судье, как будто мисс Рэдкорн только что допустила ужасную ошибку.

— И еще кое-что… — не успокаивалась она. Ее лицо, холодное и каменное, было обращено к Уеллесу, несмотря на то, что он смотрел совершенно в другую сторону.

— Мисс Рэдкорн, не надо, — попыталась остановить ее Марджори, но с таким неуправляемым клиентом было очень трудно справиться.

— … Я вам не девушка. У меня есть имя. И зовут меня Перышко Рэдкорн.

Все еще глядя на судью, Уеллес сказал:

— Это еще спорный вопрос.

— Я Перышко Рэдкорн, — повторила она, потом она посмотрела на судью и сказала, — и я хочу справедливости.

— Все хотят, — ответил ей судья.

— Я думаю, наше щедрое предложение, — сказал Фрэнк, — более, чем справедливо…

— Даже не хочу об этом слышать, — перебила мисс Рэдкорн.

Фрэнк развел руками.

— Ваша честь…

Судья Хигби кивнул.

— Марджори, я бы посоветовал вам предложить своему клиенту все-таки выслушать данное предложение, прежде чем его отвергать.

— Ладно, — сказал мисс Рэдкорн и скрестила руки как Джеронимо. — Валяй, — сказала она Фрэнку.

— Марджори, — с укором посмотрел на нее судья.

— Да, Ваша честь, прошу прощения, — а своей неуемной подзащитной она тихо сказала: — Вам стоит проявлять больше уважения, находясь в кабинете судьи.

Мисс Рэдкорн посмотрела с удивлением. Она была уверена, что заденет эти Фрэнка, но никак не судью. Выпрямляя руки, она посмотрела на судью Хигби и сказала:

— Прошу прощения, судья. Этого не повторится.

Это практически заставило Марджори и судью Хигби улыбнуться. Судья подавил в себе желание улыбнуться и спокойно ответил:

— Спасибо, — потом повернулся к Фрэнку и сказал: — Продолжайте.

— Спасибо, Ваша честь, — сказал Фрэнк, а мисс Рэдкорн снова скрестила руки как Джеронимо. Он снова достал пачку документов из своего шикарного кейса, положил бумаги на колени, и не глядя на них, сказал:

— Племена готовы заплатить, эм, мисс Рэдкорн сто тысяч долларов сразу, если она отказывается от своих заявлений на долю в казино, плюс десять тысяч долларов каждый год в течение 10 лет. В этом контракте мы также предлагаем ей жить в любом другом месте, но если она захочет остаться в резервации, мы можем это обсудить. Никаких проблем.

— Мы можем скорректировать формулировку, — сказал судье Уеллес, — чтобы и заявитель, и ее адвокат остались довольны, — и с холодной улыбкой он добавил: — Я уверен, что племена будут рады иметь в своем кругу такую привлекательную особу, и такую богатую.

— Ваша честь, — сказала Марджори, — я думаю, мне и моей подзащитной понадобится какое-то время, чтобы обсудить это предложение…

— Не стоит, — перебила ее мисс Рэдкорн. — Примерно такого предложения я ожидала, немного больше, конечно, но и чуть продолжительнее. Я не собираюсь продавать свое родство за двести тысяч долларов, или за любую другую сумму. Все, чего я хочу, я уже это говорила, судья, — это справедливость.

— Боюсь, Ваша честь, — сказал Уеллес, — мы зашли в тупик. — Если мисс Доусон хочет от имени клиента возбудить дело против трех племен, то дело придется передать в суд общей юрисдикции.

Черт возьми, Марджори прекрасно понимала, что она не была готова к таким действиям от Уеллеса. Это было все равно, что предложение выпить из отравленного кубка. Но прежде, чем она смогла что-то ответить, мисс Рэдкорн сказала:

— Судья, должен быть какой-то способ, чтобы доказать кто я. Я найму частных детективов, поговорю с каждым в племени. Я не сдамся!

Судья Хигби посмотрел на нее, взгляд у него был заботливый и строгий одновременно.

— Мисс Рэдкорн, — сказал он, — есть способ, чтобы доказать или опровергнуть ваши заявления. Мне уже давно в голому пришла эта идея. Однако, это очень затратно.

— Что бы это ни было, я найду способ оплатить, — пообещала мисс Рэдкорн.

— Но если, — сказал он с еще более строгим и заботливым взглядом, — доказательства обернутся против вас, заплатить придется очень дорого. Придется понести уголовное наказание.

— Это не может обернуться против меня.

— О чем бы сейчас не шла речь, — сказал Фрэнк, — я не знаю, о чем вы говорите, судья, но если это решит вопрос, то от имени трех племен я говорю, давайте сделаем это.

Уеллес настороженно сказал Фрэнку:

— Фрэнк, давайте все же сначала узнаем, что имеет в виду судья Хигби.

— ДНК тест, — сказал судья, и Марджори очень удивилась, почувствовав у своего клиента облегчение. Никто в комнате больше этого не заметил, но Марджори заметила, даже не глядя на нее. Видимо, она ждала этого. Она не хотела предлагать сама, но она явно хотела этого.

Сложная взаимосвязь. Я представляю интересы этой девушки, хотя понятия не имею, что тут вообще происходит.

Фрэнк уточнил:

— Я не совсем понимаю, судья. ДНК тест? По крови?

— Не совсем, — ответил судья. — Эту технику придумали, когда одна девушка заявила, что она Анастасия, дочь последнего царя, хотя, по сути, она не относилась к роду Романовых.

Фрэнк с недоумением посмотрел на Уеллеса. Казалось, такой поворот его не совсем устраивал. «Похоже, он боится, что мисс Рэдкорн говорит правду насчет того, кем является, и ему это явно не нравится», — подумала Марджори, — «Он точно не хочет, чтобы она стала частью трех племен. Или одной из владельцев казино».

— Насколько точен этот тест? — спросил Фрэнк у Уеллеса.

— Очень точен, — ответил Уеллес и повернулся к мисс Рэдкорн.

— Вы понимаете, что именно хочет предложить судья?

— Если это поможет мне доказать, что я потакноби, я согласна, — ответила она.

— Или опровергнуть.

— Без шансов.

Фрэнк обратился к судье:

— Ваша честь, расскажите мне, пожалуйста, поподробнее.

— Мы знаем наверняка, что есть чистокровный потакноби, — начал объяснять судья, — чью могилу мы можем найти, и кто приходится мисс Рэдкорн родственником. Джосеф Рэдкорн.

— Мой дед.

— У Джосефа Рэдкорна возьмут образец, например, волос, — продолжал судья, — и образец волос у мисс Рэдкорн. Лабораторный анализ ДНК двух эти образцов сможет установить, являются ли они родственниками.

— Хм, — только и смог произнести Фрэнк. Было видно, что сейчас он начал переживать. Он подмигнул своему адвокату.

Адвокат сказал:

— В принципе, Ваша честь, я думаю, у племен не возникнет возражений на этот счет. Но это новая технология, поэтому мы бы хотели иметь возможность проконсультироваться со специалистами в этой области.

— Конечно.

— Подождите-ка. То есть вы хотите его выкопать? — встрепенулся Фрэнк.

— Только немного, чтобы можно было достать образец волос, — сказал судья Хигби. — Гроб откроют, но, скорее всего, даже не будут никуда перемещать.

Фрэнк решительно качал головой.

— Вы не можете этого сделать, — уверенно заявил он. — Верховный суд защищает нас в этом вопросе, белые люди не могут прийти и выкопать тело индейца на наших священных землях. Антропологи уже давно пытаются найти лазейку, но суд всегда нас защищает.

Судья Хигби несколько раз попытался остановить поток мыслей Фрэнка, но, наконец, он не выдержал и рявкнул:

— Фрэнк!

От неожиданности Фрэнк заткнулся.

— Да, сэр.

— Я изучил дело, — сказал ему судья, — Джосеф Рэдкорн похоронен на внецерковном кладбище в районе Квинс в Нью-Йорке.

Фрэнк удивленно моргнул.

— Он не здесь? Почему… Почему они так сделали?

— На самом деле, — объяснил судья, — на тот момент у племен не было столько денег, чтобы заплатить за транспортировку тела так далеко на север, а заказчик по строительству был готов оплатить все расходы, если похороны пройдут в Нью-Йорке.

— Слишком бедные, — добавил Уеллес.

Судья кивнул в знак согласия.

— Так или иначе, — сказал он, — результат тот же.

— Ладно, — сказал Фрэнк, почти соглашаясь, — насколько мне известно, его могила тоже считается священной землей, потому что он там. Мне нужно проконсультироваться насчет этого с Советом племени.

— И мистер Уеллес, — добавил судья, — вам нужно уточнить этот момент с точки зрения законодательства.

— Так и сделаю, Ваша честь, — сказал Уеллес.

Мисс Рэдкорн тоже вставила свое слово:

— А мне нужен новый адвокат.

Все уставились на нее с удивлением, но больше всех была шокирована Марджори. Мисс Рэдкорн дружелюбно кивнула ей.

— Вы прекрасно делаете свое дело, мисс Доусон, но мне нужен специалист в области ДНК.

— Очень разумно, мисс Рэдкорн, — сказал судья Хигби. — На самом деле, вы должны понимать, что если мы сейчас продвинемся дальше, но результаты теста будут не в вашу пользу, то наказание будет очень суровым. Никто не захочет пройти через это, сделав фривольное заявление.

— Я не фривольна, судья, — сказала мисс Рэдкорн. — Поверьте мне.

— Хорошо, — сказал он, — я могу вам дать список рекомендованных адвокатов, если хотите.

— Спасибо, сэр, но не нужно, — отказалась она. — На западе есть люди, которые смогут мне помочь, — потом она повернулась к Уеллесу, — а вы в какой фирме работаете?

— Я работаю, — ответил он, — в Холлиман, Шерман, Байдерман, Таллиман, Фанк. Но, разумеется, вы не сможете воспользоваться услугами моей фирмы.

— Я знаю, — сказала она, — поэтому хотела уточнить, — потом она снова повернулась к судье и сказала, — Я справлюсь сама, Ваша честь, — широко улыбаясь судье и указывая на Уеллеса, она добавила: — Я найму одного из них.

22

Роджер Фокс еще никогда не видел своего партнера таким расстроенным.

— Успокойся, Фрэнк, — пытался он его утешить. — Наверняка, все не так плохо.

— Но может быть еще хуже, — не хотел успокаиваться Фрэнк. — Поэтому вполне может быть, что все очень плохо. Роджер, они нашли способ узнать наверняка, является ли эта девушка потакноби.

— Что? Просто потому, что она назвала несколько имен, которые действительно когда-то существовали? Но ведь нет доказательств, что они как-то с ней связаны.

— ДНК тест, — грустно сказал Фрэнк. — Думаю, нам надо выпить.

Они встретились в полдень в офисе Роджера, в том самом, который показывали по телевизору. В этом офисе бар представлял собой конструкцию из красного дерева, хрома и зеркал, пристроенная к правой части стола. (На экране его не было видно, потому что камера была левее). Роджер комфортно расположился в кресле за столом, когда Фрэнк пришел со встречи с судьей. Но сейчас он наклонился вперед, подталкивая свое огромное, вращающееся кресло к ногам и сказал:

— ДНК тест? Это тот, что доказывает отцовство?

— И другие вещи тоже, — ответил Фрэнк, достав с хромированной полки, два тяжелых граненых стакана для виски и поставил на стойку из красного дерева. — Например, ты ли был тем самым насильником, — начал объяснять он, открыв маленький холодильник в самом низу бара, достал лед и добавил по два кубика в каждый стакан, — ты ли зарезал человека, — продолжал он, открывая бутылку «Дикой индейки» с дальней полки, — ты ли занимался сексом с женой своего босса, — он налил добрую порцию виски в каждый стакан, — твой ли, черт побери, дед этот чертов Джосеф, черт его дери, Рэдкорн! — он уже сорвался на крик и практически швырнул стакан Роджеру, — чуть пролил, но это было неважно — а свой стакан сразу же опустошил на треть.

Когда он выпил второй стакан, Роджер встал, прошел через всю комнату к бару и стал рядом с Фрэнком, молча глядя на него, к своему стакану он так и не притронулся. Потом Роджер переспросил:

— ДНК?

— Именно.

— А что на это говорит Уеллес?

— Точность стопроцентная.

— Нет, нет, это я знаю. Он считает, что это можно сделать? Ты говорил про священные земли?

— Этот сукин сын похоронен в Нью-Йорке!

Роджер отклонился назад, еще больше вжавшись в барную стойку.

— Какого черта он там делает?

— Он там сорвался со здания, на котором работал. Оступился, черт его дери…

— Согласно слухам, его столкнули могавки.

— Племена вечно обвиняют во всем могавков, и всегда обвиняли. Скорее всего, он был просто пьян, — предположил Фрэнк и выпил еще треть стакана.

— Но почему там? — спросил Роджер. — Потакноби, как и всех представителей трех племен, всегда хоронили здесь, в резервации. Исключение если кто-то уезжает, теряет связь.

— Заказчик по строительству согласился оплатить похороны, — объяснил Фрэнк, — при условии, что его похоронят в Нью-Йорке. Похоже, что людям здесь было наплевать. И будем откровенны, Роджер, многие представители трех племен похоронены черт знает где и разъехались кто куда.

Роджер наконец притронулся к своему стакану.

— Так много за священные земли, — сказал он, сделав глоток. Он пил не так быстро и много, как Фрэнк.

— Я предположил, — сказал Фрэнк, — что могила Рэдкорна — это священная земля, потому что в ней похоронен индеец, но Уеллес считает, что это не аргумент. Это даст нам какой-то запас времени, но рано или поздно суд даст добро на проведение теста. Но нам нужно быть аккуратными, не давить слишком сильно, чтобы люди не подумали, будто мы пытаемся ее отшить, не учитывая факта. потакноби она или нет.

— Но мы ведем дела жестко.

— Да, но нужно вести их еще и тихо, — настаивал Фрэнк.

Роджер задумался.

— А как она отреагировала на предложение провести этот тест? Она же была там, на встрече? Что она сказала?

— Ей очень понравилась эта идея, — с горечью в голосе сказал Фрэнк. — «Это мой дед», — передразнивал он ее и снова опустошил стакан.

Роджер пытался составить Фрэнку компанию, но он пил гораздо медленнее. Когда Фрэнк налил очередной стакан, Роджер сказал:

— Похоже, она в себе чертовски уверена, да?

— Черт побери, Роджер, да я уже сам в ней чертовски уверен! Я думаю, что это стерва все-таки и есть последняя из потакноби, и как нам держать ее подальше от этих офисов, я не имею ни малейшего понятия.

— Если бы мы только были убийцами, — задумчиво протянул Роджер и отхлебнул немного. Виски медленно стекал по горлу, обдавая теплом изнутри.

Фрэнк покачал головой.

— Перестань, Роджер. Ты же прекрасно понимаешь. Я и сам об этом подумал, и, конечно, мы бы могли так поступить. Мы бы нашли кого-нибудь прямо здесь в резервации за пятьсот долларов, но на кого бы пали все подозрения?

— Да, думаю, ты прав, — подтвердил Роджер.

— И когда они нас заподозрят, — продолжил Фрэнк, — первый вопрос, который нам зададут — «Парни, а что вы пытаетесь утаить?».

— О Боже, — с ужасом сказал Роджер и осушил свой стакан. Подтолкнув стакан к Фрэнку, он спросил:

— С ней как-то можно договориться?

— Ни за что, — ответил Фрэнк, наполняя стакан Роджера и свой заодно. — Она самая холодная и самая противная, с кем мне доводилось встречаться. Дай ей палец, откусит по локоть.

— Тогда мы должны… — и тут зазвонил домофон. Роджер с недовольством посмотрел на свой стол. — А это что еще за черт возьми? — спросил он.

— Ты скажи, — ответил Фрэнк. — Похоже, что я становлюсь пессимистом, Роджер, — добавил он, пока Роджер шел к столу. — Думаешь, у индейцев есть связи в тюрьме?

— На северо-востоке? Я думаю, тебе пора узнать, что такое меньшинство, — сказал ему Роджер. — Рано сдаваться, Фрэнк.

— Не забудь напомнить, когда будет пора, — с сарказмом подметил Фрэнк и сделал еще несколько глотков.

Роджер подошел к столу и поднял трубку.

— Да, Одри.

— Пришел Бенни, — сказала секретарша.

— Хорошо, — сказал Роджер.

Одри удивленно спросила:

— Хорошо?

— Просто впусти его, Одри.

Фрэнк, пытаясь снова открыть бутылку «Дикой индейки», спросил:

— Впустить кого?

— Бенни.

— А, его, — протянул Фрэнк, и тут открылась дверь, и зашел Бенни Уайтфиш.

Бенни Уайтфиш был маленьким коренастым парнем лет тридцати, одет в выцветшие голубые джинсы и красную рубашку в клетку. Он выглядел виновато, словно он разбил какую-то памятную вещь и надеялся уйти, пока никто не заметит.

— Привет, дядя Роджер, — сказал он. На самом деле, он и был племянником Роджера, сын сестры Роджера. В нем было что-то такое, что казалось, будто он будет племянником даже в девяносто, даже когда не останется старших родственников. Эдакий семейный мальчик на побегушках, до конца жизни.

— Заходи, Бенни, — сказал Роджер, с непривычной для Бенни теплотой в голосе.

Бенни вошел, закрыл за собой дверь, и встал посреди комнаты, сгорбившись и сам себе усмехаясь от неожиданной доброты дяди.

Роджер сказал Фрэнку:

— Я хотел сказать, что нам нужно каким-то образом дискредитировать эту девушку. Будем пытаться до тех пор, пока не накопаем что-нибудь на нее.

— Например, что? — спросил Фрэнк, скрывшись за барной стойкой, где он пытался найти еще одну бутылку «Дикой индейки».

— Что-то предосудительное. Что-то, что заставит людей ее избегать, даже если она и потакноби. Что-то, что заставит племена от нее отвернуться, и к черту этот ДНК тест.

Фрэнк, наконец, показался, держа в руках новую бутылку.

— Даже не знаю, Роджер, — почти без интереса ответил он.

— Бенни, помоги дяде Фрэнку открыть бутылку, — сказал Роджер Бенни.

— Хорошо!

Фрэнк оставил свои тщетные попытки и облокотился на барную стойку.

— А что может быть предосудительное? Коммунистов больше нет, никто не поверит, что она лесбиянка. Мы также знаем, что к ответственности она ранее не привлекалась. Спасибо, Бенни. Налей-ка мне и спроси и своего дяди, может ему тоже наполнить стакан?

— Да, пожалуй, — и Бенни заторопился выполнить указ. — Если вариантов больше нет, Фрэнк, как насчет плохих партнеров?

Фрэнк посмотрел на него из-за барной стойки, Роджер стоял у стола, держа в руках стакан, словно он был на коктейльной вечеринке. Бенни стоял рядом и улыбался, он держал бутылку за горлышко, не зная, поставить ее или лучше все-таки держать, и решил держать в руках, на всякий случай.

— Плохих партнеров? — переспросил Фрэнк. — Каких плохих партнеров?

— Должен же кто-то быть, — уверенно сказал Роджер. — Откуда Перышко Рэдкорн приехала? Вдруг из ниоткуда она появляется со своими историями и заявлениями. Кто-то явно ей помогает, кто-то, словно, как это… пюпитр, придерживает ее в нужном направлении. Она не может делать все сама, так почему люди, которые ее на это надоумили, прячутся? Потому что они нехорошие люди, Фрэнк.

— Я уже потерял нить разговора, — сказал Фрэнк.

Роджер снова одарил Бенни улыбкой. Дважды за день!

— Поэтому, — продолжал Роджер, — я приставил Бенни следить за этой девушкой с момента, как ее выпустили из тюрьмы, поэтому он нам может рассказать, кто ее сообщники. Бенни?

Бенни встрепенулся.

— Да, дядя Роджер?

— Перышко Рэдкорн, — сказал Роджер необычайно терпеливо. — С кем она встречается?

— Ни с кем, — ответил Бенни.

Роджер удивленно на него посмотрел.

— Где бутылка, которую я только что открыл?

— Погоди, Фрэнк, — остановил его Роджер. — Сейчас нам нужно быть предельно внимательными.

Фрэнк сделал задумчивый вид.

— Она ни с кем не разговаривала? — спросил Роджер у Бенни.

— Большую часть времени она проводит в своем автодоме в «Уисперинг пайнс», — ответил Бенни. — Иногда она вызывает такси, но едет только в супермаркет или аптеку, и все в таком роде. Вчера она поехала в Платтсбург, поужинала там одна, потом пошла в кино и вернулась в автодом на другом такси. Сегодня днем она встречалась с судьей Хигби и адвокатом Марджори Доусон, и еще дядей Фрэнком.

— Я с ней не в сообщниках, — возразил Фрэнк.

— Я не верю, — сказал Роджер.

Бенни даже чуть испугался.

— Клянусь Богом, дядя Роджер. Клянусь, я следил за каждым…

— Нет, нет, не ты, Бенни, — остановил его Роджер. — Я уверен, что со своей работой ты справился отлично.

Бенни воспрянул духом.

— Правда?

— Фрэнк, — обратился Роджер к Фрэнку, — оставь бутылку и…

— У меня нет бутылки.

— Она у меня, дядя Фрэнк!

— Поставь ее, Бенни. А ты, Фрэнк, поставь свой стакан и иди к нам сюда, поговорим втроем.

— И я тоже?

— Да, Бенни, иди сюда.

Все трое подошли к диванам бургундского цвета, которые стояли буквой L вокруг столика из стекла и хрома. Фрэнк спросил:

— Ну и что теперь будем делать?

— Пока не знаем, — ответил Роджер. — В этом и есть суть нашей сейчас беседы. Единственное, что я знаю наверняка — это что нужно действовать очень быстро.

23

— Мне это не нравится, — сказал Дортмундер.

— Что, пицца? — уточнил Келп.

— По-моему, с пиццей все в порядке. Отличная пицца, — сказал Ирвин.

— Да не пицца, — сказал Дортмундер. — История, которую Перышко нам сейчас рассказала.

— Но это правда, — сказала Перышко.

— Я знаю, что правда, — уверил ее Дортмундер, — и именно это мне и не нравится.

Когда Перышко вернулась в Виннебаго около пяти, договоренность заключалась в том, что она должна была заказать пиццу и пиво на дом, несмотря на то, что Перышко заявила, что для женщины, живущей одной, это просто дикость.

— Подогреешь остатки, — сказал ей Келп.

— Я заказываю с пепперони, без, с двойным сыром и без.

— Какая ты нерешительная.

Когда пиццу доставили, Перышко рассказала о своих встречах, сначала с Марджори Доусон, потом с еще кучкой людей в кабинете судьи. Часть она успела рассказать еще до прибытия пиццы, а часть уже после. И тут Дортмундер заявил, что ему это не нравится.

— Не вижу никаких проблем, Джон, — заговорил Гилдерпост. — Мы, наконец, подобрались к первой ступеньке — ДНК тест.

— Уже отсюда, — сказал Ирвин, — тихое плавание.

— Нет, — возразил Дортмундер. — Они сражаются. С самого начала они против этой идеи. Они явно не хотят пускать Перышко в свой клуб.

— Им придется с этим смириться, — сказал Ирвин.

— Нет, послушайте, — не успокаивался Дортмундер. — Вы себя ведете так, словно эти люди как те, что с теми голландскими землями. Как будто вы можете просто так прийти, обхитрить их, а они просто воспримут это как спорт и все, дело сделано. Но они не такие, с ними не так-то просто.

— Я думаю, что их отношение уже ничего не значит, — спорил с ним Гилдерпост. — Поначалу это, конечно, было проблематично, особенно для Перышка…

— Мне совсем не понравилось проводить ночь в тюрьме, — вставила Перышко.

— Конечно, не понравилось, дорогая, — согласился Гилдерпост и сказал Дортмундеру: — Но теперь это уже позади. Я сегодня разговаривал со своим знакомым из Файнберг, и он дал мне контакт эксперта по ДНК, его зовут Макс Шрек. Перышко позвонит ему завтра, он позвонит судье Хигби, и все пойдет дальше по плану.

— Точно, — поддакнул Ирвин. — С этого момента только лабораторная работа, а потом судья скажет «Смотрите, все совпадает. Перышко объявляется потакноби. Добро пожаловать в казино».

— А вы заберете еще и немаленькую компенсацию, — добавил Гилдерпост.

— Мне это не нравится, — не унимался Дортмундер.

— Тебе компенсация не нравится? Мы же договорились…

— Да нет же, не компенсация, — сказал Дортмундер, — Мне не нравится история, с которой вернулась Перышко. Встреча, на которой она была.

Тини вставил слово:

— Слушайте До… Джона. У него нюх на этого дело.

— Хорошо, Джон, — очень дружелюбно сказал Гилдерпост, — что тебе не нравится в сегодняшних событиях?

— Все, — ответил Дортмундер, — начиная со вчерашнего дня. Нет, даже с позавчерашнего. А сегодня вообще, заявился этот парень из племени, с адвокатом, даже не со своим, а с каким-то непонятным, вроде вашего Файнберга, привезенным из Нью-Йорка, что явно означает объявление войны. А если они объявили войну, это значит, что они точно не будут играть по правилам.

— Но что они могут сделать? — спросил Ирвин. — Они уже, считай, наложили в штаны.

— Это я и хочу выяснить, — ответил Дортмундер. — Я думаю, если бы я был ими, и хотел бы избавиться от Перышка, и был бы уверен, что ДНК тест будет не в мою пользу, что бы я сделал?

— Убил бы меня, — предположила Перышко.

— Они уже об этом подумали, — уверил ее Дортмундер, — но они прекрасно знают, что это слишком очевидно. Поэтому они придумают что-то еще.

— Может, они попытаются с ней как-то связаться и предложат ей деньги, чтобы откупиться?

— Они уже пытались, — сказал Перышко.

— Если бы я был на их месте, — продолжал мыслить Дортмундер, — что бы я сделал? Кажется, я знаю, что бы я сделал.

— То, что вы сделали, — сказал Тини.

Дортмундер закивал.

— Именно об этом я подумал, Тини.

— Они ведь попробуют, так? — спросил Келп.

Дортмундер, Келп и Тини все закивали, совсем не радостно. Гилдерпост и Ирвин, совершенно сбитые с толку, переглянулись.

— Вы о чем?

Дортмундер просветил их:

— А что мы сделали, чтобы тест на ДНК совпал?

— Вы положили в могилу моего деда, — напомнила Перышко.

— Поэтому, если представить, что я по другой стороне баррикад? — продолжал Дортмундер.

— Нет! — завопил Гилдерпост. — Они не посмеют!

— А мне кажется, что посмеют, — не согласился Дортмундер.

Ирвин тоже не обрадовался этой мысли.

— Это нечестно! Мы так долго трудились над этим!

— А я говорил, — сказал Дортмундер, что эти парни не собираются играть по правилам.

— Нам нужно охранять могилу, — заявил Гилдерпост. — Двадцать четыре часа в сутки.

— Отлично, — прокомментировал Дортмундер, — а тебе не кажется, что кучка непонятных парней, постоянно околачивающихся возле одной могилы на кладбище на протяжении недели или двух, — это, как минимум, странно? Тебе не кажется, что люди заподозрят что-то?

— И что ты тогда предлагаешь? — поинтересовался Гилдерпост.

— Не знаю, — признался Дортмундер. — Вот я и пытаюсь придумать.

— Не могу поверить, что кто-нибудь и правда это сделает, — сказал Ирвин. Выкопать человека и положить в его могилу другого.

— Вообще-то, мы так и сделали, — заметил Гилдерпост, и Ирвин сильно нахмурился.

— Я, правда, не хочу больше его выкапывать, — почти заныл Дортмундер. — Сначала выкопать, потом положить туда кого-то другого, подождать пока племена сделают то, что собираются, потом снова выкопать могилу и положить его на место. Я допускаю возможность, что вор может однажды выкопать могилу. Но три раза подряд? В таком случае, это уже карьера.

— Я согласен с Джоном, — сказал Келп.

— А что же нам тогда делать? — спросил Гилдерпост, но ему никто не ответил.

Какое-то время все шестеро просто сидели и слушали, как переваривается пицца. Все нахмурились и были на чем-то сконцентрированы. Время от времени кто-нибудь вздыхал.

— Камни, — вдруг сказал Тини.

Все посмотрели на него.

— Тини, ты ведь сейчас не про пиццу? — уточнил Келп.

Тини сделал движение двумя руками, словно раскрывал стручки гороха.

— Поменять камни, — сказал он.

Дортмундер улыбнулся. Как гора с плеч.

— Мы может это сделать, — сказал он. — Спасибо, Тини.

— Я могу это сделать, — ответил он.

— Вы хотите сказать, что надгробие Рэдкорна переместить, на другую могилу и заменить его на другое? — уточнил Ирвин.

— В таком случае, — подтвердил его догадки Дортмундер, — племена придут, выкопают не то тело, сделают, что собираются, а мы потом поменяем камни.

— Гораздо лучше, чем опять копать могилу, — выдохнул Келп.

— Да уж, и в таком случае вы не испортите дерн на могиле Рэдкорна. Уже прошло шесть недель, там не осталось никаких следов.

— Особенно, если племена выкопают не ту могилу, — заговорщицки улыбнулся Гилдерпост.

— Вот теперь мне все нравится, — сказал довольный Дортмундер.

24

Пятница, 1 декабря. Единственная интересная неделя за всю двенадцатилетнюю карьеру судьи Т. Уоллеса Хигби, слава Богу, подходила к концу.

Началось все во вторник, когда Фрэнк Огланда и Роджер Фокс выдвинули обвинения в мошенничестве и вымогательстве против молодой девушки, которая, казалось, должна быть известна как Перышко Рэдкорн. Поначалу дело выглядело как очередное проявление глупости со стороны особы, известной как Ширли Анна Фарраф, но потом в его кабинет пришла Марджори Доусон и сказала, что преступница не согласна играть по их правилам.

А потом появилась эта табличка могавков о примирении, которая только подтверждала историю Перышка Рэдкорн. Уже в этот момент судье показалось, что правильным решением со стороны Роджера и Фрэнка было бы заключить сделку с этой девушкой. Не предложить ей денег и выслать, а взять ее в дело. Это был бы очень умный шаг, и судья не понимал, почему Фрэнк предпочел делать глупости.

Черт побери, он даже думать не хотел обо всем этом. Ему нравилось наблюдать смену проявлений глупости, которые проходили перед его стеклянными глазами каждый день, как обреченные крестьяне в «Аллегории Зрения» Брейгеля. Так какого черта Роджер и Фрэнк ведут себя так странно, заставляя бедного судью Хигби напрягать мозги?

Вчера в его кабинете было совершенно очевидно, что Фрэнку было совершенно наплевать, потакноби мисс Рэдкорн или нет, он просто хотел, чтобы она исчезла. Что могло означать только одно — Фрэнку и Роджеру есть что скрывать, там, в резервации. И чтобы это могло быть? Казино было золотой жилой, разве этого недостаточно? Может, они поддались искушению заняться контрабандой, ведь они были близко от канадской границы, или может, занимались наркотиками, или финансовыми махинациями? Другими словами, неужели эти парни были настолько глупы? Неужели судье Хигби придется и о них думать?

Только не на этой неделе. На этой неделе он уже закончил все дела. Этим утром судья наградил несколько персонажей комнатой и питанием за счет государства, а сейчас он заканчивал подбивать подсчеты глупости за неделю. Между тем, Хильда, его секретарь, начала рассказывать ему о звонке от некоего судьи из Нью-Йорка, замена бедной Марджори Доусон от мисс Рэдкорн, но у судьи и так хватало работы на этой неделе.

— Расскажешь мне об этом в понедельник, — отдал он приказ, даже не став слушать, как зовут этого адвоката, и уж, тем более, что он там хотел сказать.

Еще один умник-адвокат из Нью-Йорка. Как будто в судьи проблем больше не было. Они что, собираются тут устроить битву двух умников-адвокатов из Нью-Йорка? Может они собираются играть в свои игры, испытывая знания друг друга (и судьи в том числе), придумывая непонятные претенденты, отправляя друг друга в юридическую библиотеку, и еще, и еще, заставляя бедного судью Т. Уоллеса Хигби принять решение за решением?

Черт! Почему Фрэнк и Роджер не проглотят это и не закопают топор войны — может, не совсем удачный эпитет в данной ситуации, но все же — пройдите через это шоковое состояние, ребята, пришла новая девушка, и она тут останется. Ее уверенность в результатах теста на ДНК не была притворной, и Фрэнк прекрасно это понимал, как и судья.

Тем временем, успокаивающие душещипательные истории, показывающие беспощадную глупость, наполняли кабинет судьи, словно теплую ванну. Стреляя из пистолета в обеденный стол, чтобы привлечь внимание членов семьи, совершенно забыв, что продал машину своему кузину, по счастливой случайности у него в кармане нашлись запасные ключи, поэтому он решил, что нужно поехать во Флориду на зиму. Потом пьяный вышел из бара и начал жаловаться копу, не находящемуся при исполнении, на грубое обращение полицейских, которые прострелили ему ногу за то, что пытался убежать. О, давай, пой эти песенки, пой. Судья Хигби обожает их. Увидимся через года три, а может лет пять.

В полдень, рабочий день и неделя, а также марш этих идиотов подходил к концу, как вдруг в зал суда вошел человек и сел на заднем ряду, рядом с дверью. Судья Хигби сразу же его заметил, не только потому, что он смотрел прямо на заднюю дверь, но и потому, что он не понимал, кто, черт возьми, это был?

В течение нескольких секунд уже все обратили внимание на незнакомца, хоть все и сидели к нему спинами. Поэтому все просто кидали быстрый взгляд через плечо, чтобы рассмотреть этого глупца. Все всполошились только из-за его присутствия, потому что он был незнакомцем, а при слушании дела у судьи Хигби в зале не бывает незнакомцев.

Этот зал суда был построен в этом древнем муниципальном здании в конце семидесятых, но он был таким же ярким, блестящим и глухим, как и в первый день его открытия. Скамьи, как в церкви, были медового цвета, тут были также столы для обвинения и защиты. Пол был покрыт кусками светло-голубого линолеума, стены — кремового желтого цвета, половина потолка была покрыта белым звукоизолирующим материалом, а половина сверкала люминесцентными лампами. В этом чистом, хорошо освещенном и безжизненном пространстве, кроме судьи Хигби и судебных приставов, были еще четыре категории людей: преступники, адвокаты, копы и свидетели. Очень редко, но все же иногда были присяжные заседатели, но это было чаще в качестве исключения, так как присяжные, согласно американскому закону, были заменены на сделку о признании вины.

Но вся суть была в том, что больше никто никогда не входил в зал суда. Так кто же этот незнакомец?

И он был довольно странный. Очень высокий и очень худой, с бледный лицом, которое, казалось было сморщено и сжато за толстыми линзами очков в толстой оправе. На нем был черный костюм, который, казалось, был ему маловат, белая рубашка и узкий черный галстук. Он сидел чопорно: колени вместе, костлявые руки скрещены на ногах, голова прямо, лицо не выражало никаких эмоций, черные глаза блестели от люминесцентных ламп. Он внимательно смотрел за происходящим в зале.

Сегодня активности осталось не так уж и много. Судья делал все возможное, чтобы не обращать внимание на эту странную фигуру в конце зала — его присутствие было как ножом по живописи — стараясь не отвлекаться на вопросы, кто бы это мог быть и какие проблемы он может навлечь, судья Хигби распределил еще порцию справедливости, отправил последнего преступника в Даннемору, и уже было собирался встать и сбежать в свой кабинет, как вдруг незнакомец встал и по центральному проходу пошел к скамье судьи; он шел уверенно и держал один бледный палец, чтобы привлечь внимание.

И что теперь? Судье Хигби даже стало интересно, и он остался на месте, и он схватился за молоточек, словно собираясь отражать нападение. Как только адвокаты закрыли свои дипломаты и двинулись в сторону выхода, спектральный человек подошел к судье и сказал глубоким, чуть глуховатым голосом:

— Добрый день, Я Макс Шрек.

Имя ему ничего не говорило. С небольшой опаской, судья Хигби сказал:

— Добрый день.

Шрек выглядел довольно сомнительно. Его глаза за толстыми очками блестели, словно лампочка, готовая взорваться.

— Мой секретарь разговаривала с вашим этим утром, — сказал он.

— О Боже, — сказал судья, и его сердце ушло в пятки. — Вы новый адвокат!

25

Бенни Уайтфиш был невероятно взволнован. Интриги! Опасность! Красивые женщины! (Вообще-то, конечно, только одна красивая женщина). Ответственность! Наконец-то он получил ответственное задание от дяди Роджера.

— Главное не облажаться, — твердил он себе, глядя в зеркало заднего вида. — Ты справишься, — убеждал он себя, — у тебя все получится.

И у него все получилось. Ведь он следил, словно тень, и он прекрасно справился с этим заданием, так ведь? Вот уже три дня он следил за Перышком Рэдкорн, чтобы выяснить, кто ее сообщники, он преследовал ее повсюду: супермаркеты, аптеки, кинотеатры, и ни разу она его не заметила. «Наверное, потому что я индеец», — подумал Бенни, — «слежка у меня в крови».

Вот только плохо, что у Перышка Рэдкорн не было никаких сообщников, ведь Бенни всегда был наготове с камерой, чтобы сделать фотографии и отправить их дяде Роджеру. Так он сможет показать дяде, что он всегда на высоте. Он считал, что с его знаниями он идеально подходит для этой работы. Он мог с легкостью представить себя, передвигающегося по дремучему лесу быстро и тихо, даже не наступив на хворост.

Но кроме всех обозначенных навыков и талантов — а до недавних пор они не очень-то проявлялись — еще лучше было то, что его дядя Роджер и почти дядя Фрэнк поверили в него и посвятили в свой комитет. Или лучше называть это военной партией? Как бы оно не называлось, он был принят.

Роджер и Фрэнк сегодня очень долго обсуждали со своим крутым адвокатом все возможные способы задержать тест на ДНК как можно дольше, пока они придумают способ избавиться от угрозы в лице Перышка Рэдкорн навсегда. (Не избавиться от нее, это было бы слишком опасно, а от угрозы в ее лице). Им нужно сделать что-то решительное — это они знали наверняка — и Бенни будет частью этого плана.

Он был так рад этому, что практически не смог спокойно сидеть в своей оранжевой Субару, но он знал, что ему нужно быть тихим, терпеливым и неподвижным, как кот. Так делают все гении слежки. Поэтому Бенни над этим работал.

Сегодня она снова пошла в аптеку. Боже, она делает слишком много покупок! Бенни предполагал, что для женщин это нормально, хотя его мать и старшие сестры, единственные женщины, которых он знал хорошо, посвящали этому очень мало времени. Большую часть времени они проводили перед телевизором, поедая закуски.

И, тем не менее, и в этот раз он будет за ней следить, когда она сядет в такси. А сейчас он припарковался на парковке у входа в аптеку, наблюдая за дверью, но больше высматривая другое такси. Так всегда: она шла в магазин, неважно какой, потом спустя какое-то время приезжало такси, она выходила с покупками и садилась в такси.

Первые несколько раз он даже заходил в магазин вместе с ней и крутился около нее с тележкой, но при этом он делал все, чтобы она его не заметила. Но когда он понял, что она, ни с кем не встречается в магазинах, он решил, что все-таки лучше ждать в машине, чтобы она не видела его слишком часто, а то она начнет его узнавать, и у нее возникнут подозрения. Поэтому он здесь, не особо ожидая увидеть такси, потому что она зашла внутрь всего пару минут назад. Но вдруг он увидел ее, что было совершенно неожиданно.

Бенни уставился на нее, его испугал такой разрыв шаблона, его сердце бешено заколотилось, во рту пересохло. Что же произошло?

Сначала показалось, что ничего. Она беспомощно и потерянно озиралась по сторонам. Бенни забыл посмотреть в другую сторону, так как был обескуражен таким внезапным появлением, но потом вдруг он понял, что она смотрит на него.

О нет! Он сразу же отвел взгляд на баннеры о распродаже, приклеенные к окнам аптеки, но было уже слишком поздно. Ну вот, она идет прямо к нему, одетая в коричневую кожаную куртку поверх красной западной рубашки, короткую белую юбку из оленьей кожи и высокие красные сапоги. Она не была похожа на живого человека, скорее на постер в стиле пинап, которые висели у него в комнате, из-за которых его мать и сестры постоянно его дразнили.

Бенни иногда думал, что было бы ужасно увидеть Перышко Рэдкорн в бикини, его воображение даже не заходило так далеко, но он также не ожидал увидеть ее в реальной жизни так близко. И сейчас именно это и произойдет. Она целенаправленно шла к нему через всю парковку, и было бы глупо прикинуться, будто он ее не видит и не видит, что она жестом попросила открыть окно.

— Извините, — сказал она. У нее было на удивление милый и музыкальный голос, а улыбка была очень доброй.

Бенни только и мог, что моргнуть в ответ. Неужели она его подозревает? Тогда почему улыбается?

— Здр… астье, — промямлил он.

— Я чувствую себя такой дурой, — сказала она жалобно. — Я забыла кошелек дома.

Бенни кивнул в знак понимания.

— Правда?

— Я взяла все, что мне нужно, собиралась заплатить, а потом поняла, что кошелька нет. Я даже не смогу такси вызвать, чтобы доехать до дома.

— Ооо, — не знал, что ответить Бенни. Она хочет попросить у него денег?

Нет. Она имела в виду совсем другое:

— Я думала, что мне придется идти пешком всю дорогу до «Уисперинг пайнс». Вы знаете, где это? Кемпинг?

— А, да, конечно, — он все еще не мог толком прийти в себя. Нельзя с ней много говорить, а то потом она меня начнет узнавать.

— Я хотела спросить, — сказала она, — я знаю, что, возможно, это слишком, но, может быть, вы смогли бы отвезти меня туда? Вы, наверное, ждете свою девушку?

— Э, нет, — сказал он и почувствовал, как краснеет. А с такими успехами он еще и заикаться начнет.

— Я не жду свою девушку, — пробормотал он.

— Это займет всего минут десять, — уверила она его, — и я вам заплачу, как только попаду домой, заплачу как за такси. Можно так? — она смущенно хихикнула. — Видите, я девица с проблемами.

— Ага, — поддакнул он. — Вы хотите, чтобы я вас отвез на кемпинг?

— Не могли бы вы быть такой лапочкой? Такой душкой?

Нет ни единого шанса отказаться.

— Машина не… — начал он. — Внутри не очень чисто.

— Думаю, это не страшно, — ответила она. — А вы спасли мне жизнь. Огромное вам спасибо.

— Ага, — снова поддакнул он и закрыл окно, а она обошла машину и села на пассажирское сиденье, сначала скинув комиксы и банки из под содовой на заднее сиденье.

— А что, здесь очень даже мило и уютно, — улыбнулась она и захлопнула дверь.

Нужно быстро все сделать и сваливать. Десять минут и сразу уезжать. Не разговаривать, не делать ничего, чтобы она тебя запомнила.

— Меня зовут Перышко Рэдкорн, — сказала она. Ее улыбка пронзала его правую щеку, словно сверло. — А вас?

Соврать? Или сказать правду? Потом он понял, что нужно говорить правду, потому что не сможет придумать другого имени, по крайней мере, не сейчас.

— Бенни Уайтфиш, — сказал он.

— А вы из резервации? — спросила она.

— Ага.

— А я тоже скоро буду там жить.

Красный свет. Он остановился за грузовиком и осмелился посмотреть на нее. Она все еще смотрела прямо на него своими черными блестящими глазами, очень близко, в такой-то маленькой машине. Она сидела вполоборота, куртка расстегнута, а рубашка была очень узкой. Даже без бикини он мог с уверенностью сказать, что ее грудь была такая же, как у него дома на постерах.

Чувствуя, как полыхает его лицо, он повернул голову и уставился прямо на не очень симпатичный зад грузовика.

— Вы собираетесь жить в резервации? — спросил он, когда его голос стабилизировался.

— Очень скоро, — ответила она. — Я потакноби.

— Ага, — грузовик тронулся, и он поехал за ним.

— Вы же знаете, кто такие потакноби?

— Конечно, — ответил он. — Вымершее племя.

Она фыркнула в ответ:

— Разве я похожа на вымершую?

Он не осмелился посмотреть на нее снова, тем не менее, он знал ответ.

— Нет.

— Похоже, что я все-таки выгляжу вполне живой, не так ли?

— Ага.

— Видите ли, в чем дело, Бенни. Вы не против, если я буду звать вас просто Бенни?

— Конечно, нет.

— А вы можете называть меня Перышко.

— Хорошо, — сказал он, хотя очень в этом сомневался.

— Так вот, дело в том, Бенни, что моя бабушка уехала на запад много лет назад, когда моя мама была совсем маленькой девочкой. Поэтому в резервации никто не знал, что я родилась. Но вот я вернулась. Разве это не мило?

— Ага, — сказал он, и снова остановился на светофоре за тем же грузовиком. Он надеялся, что внешне он выглядит довольно расслаблено, но внутри у него бушевал настоящий шторм. Ураган Бенни. И единственная разумная мысль, которая смогла прийти ему в голову во время этого урагана, это, может быть, все-таки эта встреча каким-то образом принесет пользу? Может, все-таки хорошо, что он сейчас ведет беседу с Перышком Рэдкорн, может быть, он может с ней просто поболтать, задать ей парочку вопросов и выяснит, кто ее сообщники, ведь дядя Роджер и почти дядя Фрэнк утверждают, что они все-таки есть. (И ему так и не пришел в голову вопрос, как она заплатила за первое такси, если она забыла дома кошелек?). Когда загорелся зеленый, и они снова поехали, Бенни спросил:

— Вы переезжаете в резервацию? А когда?

— Ну, племена должны удостовериться сначала, что я настоящий представитель племени, а не самозванка, на это уйдет несколько дней, а потом я перееду. Мне кажется, что это очень волнительно, не так ли?

— Ага.

— Может, вы бы мне показали там все, — спросила она, — когда я перееду. Вам было бы это интересно?

— Конечно, — ответил он. Бенни вспомнил всех этих уродов в старшей школе, которые вечно над ним издевались, а девушки не хотели идти с ним в кино, и он представил, как он гуляет по резервации, прямо перед всеми ними, и Перышко Рэдкорн идет рядом, улыбается ему, разговаривает с ним. А летом, наверное, она наденет бикини.

— Вы улыбаетесь, — заметила она.

Упс.

— Ну, — не знал, что ответить Бенни, и заметил, что у него сильно вспотели руки. — Я просто рад за вас. Вы возвращаетесь домой и все такое.

— Перышко, — сказала она, понизив голос. — Ты можешь сказать это вслух, Бенни, ну же.

Он вглядывался в дорогу, как будто вот-вот что-то должно было произойти. Он выдохнул:

— Перышко.

— Привет, Бенни, — ее голос еще понизился и лился, словно мед.

Он сделал еще один глубокий вдох.

— Привет, Перышко.

— Ну вот, теперь мы друзья. И мы приехали в «Уисперинг пайнс». Заезжай и держись правее. Я возьму деньги и…

— Мне не нужно ничего платить, — прервал он ее. — Мы же теперь друзья, — он снова выдохнул: — Перышко.

— Спасибо, Бенни, — сказала она. — Тут держись правее. Вот здесь я живу. Видишь этот дом на колесах?

— Это твой?

— Да, я приехала на нем из Невады, сама ехала, — похвасталась она. — Припаркуйся тут, прямо перед ним.

Бенни остановил субару, но не выключил зажигание.

— Это очень долгий путь, особенно, если едешь один, — сказал он.

— Иногда было страшно, — сказала она, — ведь я одна. Но я думала о том, что я еду домой, к своим родным, и от этого мне становилось легче.

«Эх, — подумал Бенни, — если бы мы могли и в правду подружиться, если бы только дядя Роджер и почти дядя Фрэнк поговорили с ней, они бы поняли, какая она на самом деле хорошая. Хотя дело бы не в ней самой, они старались держать в стороне всех, кого интересовали вопросы о ведении дел в казино».

— Разве не забавно, — сказала она, открывая дверь автодома, — то, как мы познакомились? Не знаю, зачем я тебе все о себе рассказала, может это потому, что мы практически из одного племени.

— Мне нравится тебя слушать, — ответил он, понимая, что это чистая правда, да и, пожалуй, это был умный ход с его стороны.

— Я тебе вот что скажу, Бенни. Если ты не хочешь брать денег, потому что мы друзья, то хотя бы зайди, посмотришь, как я живу. Может чашку кофе?

— Ну, эээ… — он не знал, как поступить. На сегодня приключений ему хватило с головой, поэтому, наверное, все же лучшим вариантом было бы просто поехать домой и отлежаться какое-то время.

Перышко положила руку ему на плечо, и ему показалось, что он получил мягкий удар током. Мурашки побежали до самого уха. Улыбаясь, наклоняясь все ближе к нему так, что он почувствовал едва уловимый, но достаточно мощный запах мускуса, который проник через его ноздри прямо в мозг, она сказала:

— Может, все-таки зайдешь, Бенни?

Он сглотнул. Выдохнул. Кивнул.

— Да, — прохрипел он. — С удовольствием.

26

— Восток, — сказал Тини.

Дортмундер почти спал. Он повернулся к Тини, который развалился на все заднее сиденье джипа и спросил:

— Тини, ты что-то сказал?

— Я сказал «восток».

Дортмундер пытался вглядываться в темноту. Уже было довольно темно, когда они уезжали из «Ти коузи» после ужина в четырехчасовое путешествие на юг. Сейчас был почти час ночи, а они только проехали по мосту Трайборо и выехали на Гранд-Сентрал-Парквэй, проезжая Манхэттен, направляясь из Бронкса в Куинс. Несмотря на то, что это была ночь пятницы, на дороге было много машин, где большинство пассажиров были пьяные.

— Восток, — повторил Дортмундер. — Ты имеешь в виду, что мы едем на восток? — предположил он.

— Юго-восток, — поправил Тини.

Келп, который был за рулем, свернул на автомагистраль Бруклин-Куинс. Дортмундер кивнул.

— Ты имеешь в виду, что мы едем на юго-восток, — уточнил он.

— Так машина говорит, — ответил Тини.

Дортмундер снова развернулся, чтобы одарить Тини удивленным взглядом.

— Что ты имеешь в виду под «так машина говорит»?

Тини указал туда, где мог бы быть ореол Дортмундера, если бы он был, и сказал:

— Вон там.

Дортмундер снова посмотрел вперед, откинул голову на подголовник и увидел прикрепленную между крышей джипа и лобовым стеклом какую-то черную коробочку. На ней были голубовато-белые цифры и буквы, которые было хорошо видно с заднего сиденья; они мерцали в темноте:

Ю В 41

Когда Дортмундер посмотрел на коробочку, буквы Ю В сменились на Ю. Он посмотрел на дорогу, она уходила вправо.

— А теперь юг, — сказал он.

— Правильно, — сказал Тини. — Это я нашел себе развлечение, пока мы едем. Смотрю на буквы. Почти все время была Ю, потом недолго была С, когда Келп ошибся на Спрейн.

— Дурацкие указатели, — пробурчал Келп.

Дортмундер посмотрел на него, его профиль в свете огоньков приборной панели походил на маску на Хэллоуин.

— Указатели? Такое слово вообще существует? — хмыкнул Дортмундер.

— Существует, но обозначает явно не ту дрянь на дороге, — ответил Келп.

Дортмундер решил вернуться к беседе номер один, поэтому он повернулся к Тини:

— А цифры — это температура на улице, верно?

— И снова в точку, — ответил Тини.

Уже забыв про указатели, Дортмундер спросил Келпа:

— А ты знал?

— Про что?

— Юго-запад, — сказал Тини.

— Про то, что машина говорит, куда ты едешь, на юг, восток, не важно, и говорит, какая температура снаружи. Вот тут, — пояснил Дортмундер.

Келп посмотрел на указанное место.

— Смотри на дорогу! — закричал Дортмундер.

Келп увильнул от грузовика, в который они бы вот-вот врезались.

— Неплохо, правда? Температура и куда едешь.

— Очень удобно, — согласился Дортмундер.

— С такой машиной, — продолжил мысль Келп, — можно и в пустыню, и в джунгли, в непроходимые дебри.

— Ага, — поддакнул Дортмундер. — Как думаешь, сколько таких машин использовалось для путешествия по пустыням, джунглям и непроходимым дебрям.

— Хм, две-три, — задумался Келп и свернул на съезд.

Тини снова всех оповестил:

— Юг.

Дортмундер про себя отметил, что двигать ворота с Тини была куда легче. Келп проехал, Дортмундер и Тини вернули ворота на место, и пошли пешком за джипом, который, по крайней мере, сзади выглядел как джип.

— Здесь недалеко, — сказал Дортмундер, едва шевеля губами.

И, наконец, прибыли. Келп развернул машину так, что фары светили на надгробие, где, без сомнения был закопан самозванец.

— Нам нужно найти надгробие с примерно такими же датами, — сказал Дортмундер.

Изучая даты Рэдкорна, Тини спросил:

— И рождения, и смерти?

Келп, который вылез из джипа, сказал:

— Не думаю. Главное, чтобы он пролежал в гробу правильное количество времени.

— Давайте проверим, насколько оно тяжелое, — сказал Тини. Он подошел к надгробию Рэдкорна и ударил прямо в середину имени, Плита упала.

— Не переусердствуй, Тини, — сказал Келп. — Нам нельзя его разбить.

Дортмундер разглядывал соседние плиты, ему приходилось скрючиваться, чтобы хоть что-то разглядеть в отсутствии света. Наконец, он выпрямился и сказал:

— Эта подойдет.

Двое подошли к нему и мрачно разглядывали плиту. Она была очень похожа на плиту Рэдкорна, узкая, примерно в фут шириной, примерно два высотой, устойчива к погодным условиям, со скошенными верхними углами. На ней было написано:

БУРВИК МУДИ

Любящий муж и отец

11 октября 1904 — 5 декабря 1993

— В этот день отменили сухой закон, — прокомментировал Дортмундер.

Тини удивленно посмотрел на него.

— Ты знаешь такие вещи?

— Заметно, что надгробие ставила не жена, а мать, — сказал Келп.

— Жена, наверное, все еще пила, — предположил Тини.

— Что скажешь, Тини, — спросил Дортмундер, — как думаешь, эта подойдет?

Тини подошел ближе к надгробию и легонько толкнул его. Плита упала.

— Как по маслу, — сказал он. — Вы, парни, берите за те концы, а я возьму верхние.

Нижний угол, как заметил Дортмундер, был твердый, холодный, влажный и противный.

— В этой работе уж слишком много надгробий, — пробормотал он и поднял плиту со своего конца.

Она была тяжелая, но ее можно было нести. Тини шел задом, посматривая на дорогу через плечо, чтобы не врезаться в другие надгробия. Дортмундер и Келп шли сгорбившись по обоим углам с другой стороны, плечи уже подергивались, появилась легкая одышка, появились капельки пота на лбах, несмотря на то, что это была холодная ночь.

На могиле Рэдкорна они поставили эту плиту, а ту, которая стояла там раньше, они отставили в сторону. Пока Дортмундер и Келп придерживали плиту в вертикальном положении, Тини опустился на колени и, как в карате, ребром ладони поправил землю так, чтобы не было никаких следов.

Когда они проделали то же самое с другой могилой, Тини встал, отряхнул грязь со штанов и рук и сказал:

— И нам придется это повторить.

— В ночь, перед тем, как они будут брать образец, — сказал Дортмундер. — Когда это будет мы узнаем у Перышка, а племена, если они что-то задумали, явно будут проворачивать свои делишки до этого события.

— А пока, нам ничего не остается делать, — сказал Келп, — кроме как уходить.

— Я готов, — отозвался Дортмундер.

Пока они возвращались к воротам, следуя за машиной, Тини сказал:

— Будет убойный выстрел в голову, если окажется, что это не ее дед.

— Что? Перышко? Почему? — не понял Дортмундер.

— Ну, никогда не знаешь, — спокойно ответил Тини. — Может ей никто не сказал, что ее когда-то удочерили.

— Спасибо, Тини, — с легким раздражением сказал Дортмундер. — А я почти начал успокаиваться.

27

Совет племени функционировал, в основном, как комиссия по районированию. В старые добрые времена, Совет племени вел войну против врагов племен, следил за распределением мяса после охоты, поддерживал православную религию (своего рода комбинация веры предков и современного, на то время, древа вероисповедания), наказывал супружескую измену, воровство, измену племенам и другие тяжкие преступления и проступки. Также устраивал экзекуции, показательные пытки пойманных врагов, проводили обряды посвящения мальчиков в мужчины, проводили брачные церемонии (большинство из которых счастливо существовали). В те времена Совет давал строительные лицензии.

Томми Дог был главой Совета племени в то время и был он из племени киота. Глава племени избирался среди всех племен каждые три месяца, чтобы это было справедливо по отношению к каждому, и чтобы власть и слава распределялись одинаково, а также потому что никто не хотел этим заниматься.

Но, так или иначе, это нужно было делать, поэтому в первую субботу каждого месяца в Общем доме (другими словами — в Ратуше) примерно в три часа дня, глава Совета стуком молоточка начинал собрание, в надежде, что в этот раз соберется кворум, минимум семь членов из двенадцати, и никаких дел не будет. Иногда кворум собирался, тем не менее, новые дела были всегда. А сегодня, в субботу второго декабря было и то, и другое.

К несчастью главы, старые дела тоже были, включая непрекращающуюся ссору двух соседей по поводу того, что сосед номер один поместил свою канализацию рядом с колодцем соседа номер два. Соседи не разговаривали друг с другом, а с другими говорили на повышенных тонах, и никто из них не хотел уступать, пока медведь в лесу не сдохнет. Такие случаи и были обычным субботним развлечением. Все садились в круг на деревянные складные стулья в обшитом сосновыми досками зале собраний и слушали нелестную речь двух представителей ошкавы друг о друге. Все прекрасно знали, насколько ошкава эмоциональны.

Посреди процесса Томми заметил незнакомца, который зашел и сел на деревянный стул в заднем ряду. Ну, скажем, не совсем незнакомца, — Томми знал Бенни Уайтфиша, он знал этого мелкого негодяя с момента его рождения — но именно в этом зале он был незнакомцем. У Бенни навряд ли были какие-то вопросы к суду. Сюда редко можно было затянуть людей, даже у которых были вопросы и просьбы о разрешении.

Томми Догу было шестьдесят три. В штатах он работал электриком, причем он был хорошим электриком, но в последнее время он работал, совсем немного, последние лет, так, двадцать пять, работал достаточно для того, чтобы держать свой профсоюзный билет. Казино приносило достаточно много денег, поэтому каждому в резервации их хватало, и кто не хотел, тот не работал. Но Томми был одним из тех, кому жизнь без какой-либо активности спустя какое-то время казалась жутко скучной. Поэтому все еще время от времени он подрабатывал электриком, просто чтобы занять руки, в противном случае, он бы просто слонялся по резервации и смотрел, чем занимаются молодые люди. Некоторые из этих девушек могли доставить много неприятностей неопрятным парням.

Но суть в том, что Томми Дог знал Бенни Уайтфиша, знал всю его семью, он также знал, что Бенни был безобидным лоботрясом, с запросами не больше, чем у длиннохвостого попугая. Так зачем он тогда пришел?

«Боюсь, я скоро узнаю», — подумал Томми, а Бенни смущенно ему улыбнулся и помахал с другого конца зала.

Вопрос канализации против колодца перенесли на следующее собрание, как обычно, для того, чтобы городской адвокат мог свериться со своими книгами по законодательству и чтобы найти какой-нибудь компромисс, на который, конечно же, ни одна из сторон не согласиться. Многие из старых дел переносились точно так же, которые наслаивались на новые дела, хотя некоторые споры все-таки удавалось решать сразу.

Когда проходило голосование, каждые три минуты, все принимали торжественный вид, так как Джоан Бэйкерман, секретарь, зачитывала предложение, тогда один участник спора соглашался, потом соглашался второй, а потом Джоан Бэйкерман называла имена членов совета по очереди, и каждый отвечал: «Да», «Да», «Ага».

Наконец, когда вопрос был решен, все прочистили горло, со скрипом отодвинули стулья, встали, поправили штаны (и мужчины, и женщины), аккуратно зевнули, пожелали друг другу всего хорошего, собираясь наконец, выбраться оттуда. Все, кроме Томми Дога, который увидел, как Бенни неуверенно поднялся на ноги, и который понял, что, судя по всему, настал момент Бенни.

Да. Когда все ушли, Бенни прошел по проходу между рядами складных стульев и сказал:

— Здравствуйте, мистер Дог.

— Добрый день, Бенни, — сказал Томми. — Ты хотел со мной поговорить?

— Да, сэр. Это займет всего минуту. Если позволите, если у вас есть свободная минутка.

— У меня есть минутка, — сказал Томми, интонацией обозначая, что две минутки у него точно не будет. — Присаживайся.

Они сели в переднем ряду, у Бенни выражение лица менялось одно за другим, он уставился в пол, крутил штанину своих голубых джинсов, покачивая ногой вверх-вниз. Томми наблюдал за этой картиной несколько секунд, а потом сказал:

— Похоже, ты не знаешь, с чего начать.

— Это все Перышко Рэдкорн! — выпалил Бенни.

О боже. Куда этот дурак опять вляпался?

Томми сам не видел эту девушку по телевизору, но многие, кого он знал, видели ее, и все сошлись на том, что она та еще штучка. Обманщица и преступница, которая ловко цепляет на крючок. Неужели и Бенни Уайтфиш попался?

Хотя с другой стороны, с какой стати ей — или кому бы там ни было еще — расставлять сети на Бенни Уайтфиша? Понимая, что приближается к ответу на этот вопрос, Томми спросил:

— Ты с ней виделся, не так ли?

— Да, — ответил Бенни, тут же покраснел, почти подскочил, что его стул застонал, и крикнул: — Нет! — Он уставился на Томми, потом отвел глаза и уже спокойно сказал: — Дядя Роджер приказал мне за ней следить.

А вот этого Томми не ожидал.

— Следить за ней? Что значит «следить за ней»?

— Чтобы выяснить, кто ее сообщники, — пояснил Бенни, потом он наклонился к Томми и с огромными глазами, полными безнадежной искренности, сказал: — Вот только нет у нее сообщников! Мистер Дог, я думаю, она говорит правду, понимаете? Я несколько дней за ней следил, у нее нет никаких сообщников. Я думаю, она и вправду потакноби.

— А разве это дело не разбирают в суде? — уточнил Томми.

— Конечно, разбирают, — сказал Бенни, — вот только дядя Роджер и дядя Фрэнк не хотят, чтобы она сюда попала. Даже если это все, правда, они все равно не хотят видеть ее здесь. Они сами мне так сказали.

«Я думал, они умнее», — подумал Томми, — «по крайней мере, достаточно умные, чтобы ничего не рассказывать Бенни Уайтфишу».

— Мне кажется, им просто нравится, как идут дела на данный момент, — сказал он.

— Конечно, нравится, — согласился Бенни. И, наконец, он дошел до сути: — Мистер Дог, — сказал он вполне серьезно, — вы не могли бы с ними поговорить?

— С кем? Роджером и Фрэнком? — не понял Томми.

— Именно, — подтвердил его догадки Бенни. — Скажите им, что Совет племени не хочет прогонять Перышко, если она на самом деле потакноби.

Впервые Томми обратил внимание на имя девушки. Он сказал:

— Бенни, я считаю, этот вопрос должен решать суд, не так ли?

— Но… Ведь здесь вопросы закона решаются Советом?

— Конечно, — согласился Томми. — У нас есть суверенитет. Но я не вижу здесь, ни одного вопроса, который бы мог решить Совет. Пусть суд решает потакноби она или нет.

— Мистер Дог, — Бенни моргал, как сумасшедший, — а с ней вы можете поговорить?

Томми не поверил своим ушам. Так вот, что было на уме у этой девушки: разделяй и властвуй.

— Бенни, — сказал он очень сурово, — это она тебя попросила об этом?

— Нет, сэр! — вскрикнул Бенни, врать у него получалось очень плохо. — Это все моя идея, мистер Дог, честное слово! Я следил за ней, я ходил за ней по пятам. Я просто подумал, что мы поступаем с ней несправедливо, и, может, если Совет…

— Нет, Бенни, — отрезал Томми. — Совет племени не станет в это впутываться. Это не в нашей юрисдикции. — Он даже представил себе, как скрещивает мечи с Роджером Фоксом и Фрэнком Огландой. Они, просто вышвырнут его из резервации. Три месяца в качестве главы Совета не сделали его полным идиотом.

— Возвращайся и скажи мисс Рэдкорн, — сказал он, — вся ее надежда на суд, а если она хочет поговорить с Роджером и Фрэнком, то пусть позвонит и назначит встречу. А мне сейчас нужно отвезти Миллисент в торговый центр. — И вставая со стула, он добавил: — Мой тебе совет, Бенни, попроси дядю Роджера, чтобы он приставил к твоей подруге Перышку кого-то другого, а ты держись от нее подальше.

Выходя из зала, Томми остановился в дверях и обернулся. Бенни все еще сидел, в профиль, убитый, удрученный, голова опущена, он безнадежно смотрел в пол. В этой позе он был похож на статую полную скорби — побежденный индеец. Только в этом случае он не был на лошади, и он не был высоким и стройным. И он не держал копье с наконечником в грязи. У него не было головного убора. Но в остальном все было точно так же: побежденный индеец.

28

В понедельник утром Мэй пришла к выводу, что, похоже, она живет с пенсионером. С тех пор, как Джон вернулся с севера в пятницу, он все время был дома. Куда бы она в квартире не заходила, она везде видела его, поникшего и сонного, он выглядел угрюмым и, казалось, что он умирает от скуки.

Она даже не могла себе представить, что кто-то, у кого никогда в жизни не было постоянной работы, будет сидеть дома в таком виде, будто его только что уволили. Но вот, он сидел потухший, не интересуясь абсолютно ничем.

И вот, за завтраком, перед тем как идти на работу в Сэйвуэй, Мэй решила все-таки поднять этот вопрос, обсудить проблему, поэтому она спросила:

— Джон, что случилось?

— Ничего, — ответил он. Он сидел с поникшей головой, безучастно уставившись в свою миску с хлопьями, где сахар, молоко и кукурузные хлопья смешались в один серый ком. Раньше его завтрак никогда не был серым. Он держал ложку, спрятанную под углом в комке из хлопьев, но, похоже, он вовсе не собирался есть.

— Джон, я же вижу, что что-то не так. Ты не ешь свой завтрак.

— Я ем, — сказал он, хотя так и не поднял ни ложку, ни глаза. Он еще больше уткнулся в свою миску и сказал: — Я сейчас вспомнил. В детдоме нам еду всегда накладывали в миски с рисунками на дне, например, Багз Банни и Даффи Дак, ну и другие, поэтому все ели очень быстро, даже если это был супер противный суп, чтобы увидеть, что у них нарисовано. Мне почти всегда доставался Элмер Фадд.

Это была самая длинная речь Джона за последние три дня, хотя, казалось, что он говорил это скорее тарелке, чем Мэй. К тому же, он очень редко рассказывал о том, как рос в детдоме, который находился под покровительством католического собора Сестер Разбитых сердец и вечных страданий. И она была не против.

— Джон? Ты хочешь такую миску?

— Нет, — отрезал он и медленно покачал головой. Джон отпустил ложку — она не упала, а плавно сменила угол в сером месиве — и, наконец, он посмотрел на Мэй, сидящую на противоположной стороне кухонного стола, и сказал: — Я просто хочу, знаешь, найти какой-то смысл в жизни.

— Разве у тебя нет смысла в жизни?

— Раньше так и было. Раньше я знал, что делал, и знал, зачем я это делал. Но посмотри на меня сейчас.

— Понимаю, — участливо сказала она. — Я наблюдала за тобой все это время. Все из-за этого дела с Анастасией?

— Я имею в виду, что я здесь делаю? — спросил он. Ложка, наконец, с тихим стуком опустилась на край тарелки. — Мне нечего делать, — начал он жаловаться, — кроме как сидеть и ждать, пока другие придумают план, а потом Перышко должна дать мне сто тысяч, а я ей что-то не очень верю.

— Думаешь, она тебя обманет?

— Думаю, она и мать родную обманет, если бы у нее была мать, — сказал Джон. — Но я также уверен, что Тини очень не любит, когда его обижают, поэтому хоть что-нибудь, но мы получим. Рано или поздно. И, тем не менее, я здесь, и что-то да происходит в Платтсбурге сейчас, кстати, там адски холодно. Но мне нет смысла туда ехать, потому что там сейчас мне делать нечего, собственно, как и здесь.

— Может, тебе стоит попробовать найти занятие, каким ты занимался раньше? — предложила Мэй. — Может, угнать машину на сигнализации или ограбить ювелирный магазин, или что-нибудь еще.

— Не думаю, что смогу, Мэй, — грустно сказал он. — Я чувствую, что завяз в этом деле и только о нем и думаю. Да и, возможно, я в какой-то момент понадоблюсь, поэтому мне нужно быть на месте. — он покачал головой, все больше утыкаясь в миску. Серая масса в тарелке уже почти высохла. — Никогда не думал, что скажу это, Мэй, но, похоже, проблема в том, что все идет слишком легко.

29

Бенни Уайтфиш и его кузин Джиром Сайкамор и еще один кузин Герби Антилопа загрузили гроб в арендованный бус и закрыли дверь. После этого Джиром зашел за надробье, и его вырвало.

Бенни даже был рад, что Джирома вырвало, потому что это означало, что он не самый большой придурок. Но поскольку дядя Роджер назначил его главным в этой операции, он сказал сурово, насколько мог:

— Это нормально Джиром, это могло случиться с каждым. Не заморачивайся этим.

— Где вода? — спросил Джиром. У него было ужасное выражение лица.

— В машине, — ответил Герби, — но лучше налей во что-нибудь, хорошо?

Джиром повернулся к нему с этим ужасным выражением лица.

— Что ты значит «налей во что-нибудь»?

— Ну в кружку или что-то в этом роде, — пояснил Герби.

— У меня нет кружки, — сказал Джиром. — Бенни, у тебя есть кружка?

— Тогда налей в пробку и пей из нее, — настаивал Герби.

— Да черт возьми, — возмутился Джиром. — Это же по пару миллилитров наливать каждый раз. К чему это все?

Теперь уже у Герби появилось ужасное выражение лица:

— Я не хочу, чтобы ты своим ртом прикасался к бутылке, понятно? Нам еще пить из нее.

— Ну и черт с вами, — обиженно сказал Джиром и потопал к передней части машины.

— Да ладно тебе, Герби, купим еще бутылку в Трейдинг пост, — сказал Бенни. Ему нравился этот магазин.

— Ты купишь, — настойчиво сказал Герби.

Бенни вздохнул, он был ответственный за команду.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Тогда поехали.

На самом деле, это задание, которое им дали, было ужасным, поэтому они все нервничали и раздражались без повода. Рот Джирома был не хуже, чем обычно, просто у всех нервы были на пределе.

Сейчас они были на кладбище трех племен, вечером понедельника, было уже довольно темно, тени, падающие от надгробных плит были длинные и жуткие, словно пальцы призрака. Бенни и его команда только что закончили выкапывать могилу. Человек, которого они только что выкопали, был Ихабод Дерек, один из немногих на этом кладбище, который не относился к трем племенам. Он был из лакота, племени с запада, он женился на представительнице киота и переехал на восток в их резервацию, чтобы она могла о нем заботиться. Он умер давно, примерно в 1940, но самое главное, что не было ни единого шанса, что у нем была кровь потакноби. Или ДНК.

Это была решительная мера, на которую пошли дяди, а Бенни поставили главным в этом деле. Выкопать Ихабода Дерека, вывезти его (в гробу, слава богу, по крайней мере, его не нужно было открывать) в Нью-Йорк и найти могилу Джосефа Рэдкорна, где тот был похоронен. Потом выкопать Рэдкорна — это нужно делать только когда будет темно, потому что Нью-Йорк известен своими угрозами и террорами — и поместить Дерека туда, где был Рэдкорн, потом отвезти Рэдкорна в Серебряную пропасть и поместить его в могилу Дерека, где никто его не найдет. А потом еще, наверное, несколько недель придется потерпеть ночные кошмары.

Была одна вещь, на которой настоял дядя Роджер, которую должен был сделать, а он этого делать не хотел, собственно, Джиром и Герби не собирались этого делать, а один он не мог этого сделать. Нужно было закопать могилу после того, как Дерека достанут, что означало, что могилу придется потом снова выкопать и снова закопать. Дядя Роджер переживал, что кто-то может ее увидеть — или того хуже упасть в нее — если оставить ее выкопанной, хотя кто станет приходить в эту старую часть кладбища даже нем? А уж тем более ночью. Поэтому черт с ней с этой могилой, закопают, когда вернуться.

* * *

Путь в Нью-Йорк был очень долгим и нудным, по крайней мере, дороги были нормальные. Первые 150 миль они ехали по Норсуэй, до Олбани, где они остановились, чтобы купить пару гамбургеров, картошку фри и пиво, после чего вторую часть пути бус наполнился вкусными запахами, пока они ехали еще 150 миль до Нью-Йорка. Несмотря на холод, большую часть времени они ехали с открытыми окнами.

Практически все время Бенни был за рулем, потому что он хотел, чтобы Джиром и Герби ехали за рулем обратно на север, чтобы он смог поспать. Если он сможет поспать. С момента, как он встретил Перышко, у него это не очень-то получалось. Собственно, как и с Перышком. Как и с его бушующими эмоциями.

Все дорогу, пока они ехали, Джиром и Герби ругались и обвиняли друг друга за запахи в машине. А Бенни думал о Перышке. И все, о чем он думал, — это то, что он не знал, что и думать.

Все, что он знал, — это то, что ему нравилось ее присутствие. Ему понравилось сидеть в гостиной ее дома на колесах, нравилось смотреть, как она ходит, или сидит, улыбается, нравилось слушать ее голос, чувствовать мускусный запах, исходящий от нее, тот запах был гораздо приятнее той вони, которая разражалась позади него сейчас.

Позволит ли она когда-нибудь поцеловать себя? Она казалась такой открытой и приветливой. Но в ней было что-то, что не позволяло ему торопить события, чтобы не испортить то, что имеет на данный момент. Наверное, однажды она даст ему знак, чтобы он смог приблизиться, а пока он будет просто сидеть и смотреть на нее, слушать и наслаждаться ее запахом и думать, насколько она все-таки лучше постеров в его комнате.

А может она однажды узнает, что он сегодня сделал, что он был ответственным за то, что он лишил ее единственной возможности доказать, что она потакноби, и тогда она никогда больше с ним не заговорит, и он больше никогда ее не увидит? Но что ему оставалось делать? Как бы он мог поступить?

Он не мог отказать дяде Роджеру. И он не мог лишь сделать вид, что поменял гробы, даже если он подговорит Джирома и Герби. Тогда тест ДНК докажет, что она потакноби, и дядя Роджер поймет, что он не поменял гробы.

В то же время он не мог предупредить об этом Перышко, потому что она в любом случае попытается это остановить, возможно, даже скажет об этом судье, про которого она рассказывала, говорила какой он замечательный, справедливый, как уверенно она себя с ним чувствует. Она так хорошо о нем отзывалась, что Бенни даже пришлось стиснуть зубы от ревности к какому-то там судье, которому сто процентов было лет сто, и он точно не ухлестывал за ней.

Ему было очень жаль, что план с Советом племени провалился. Раньше он не особо интересовался Советом, он только знал, что люди ходят на собрания и задают свои вопросы и просят разрешения на что-нибудь. Но когда он увидел мистера Дога в городской Ратуше и увидел, как проходят эти собрания, он понял еще до разговора с мистером Догом, что шансов на помощь Перышку практически нет. Так они проехали еще одно авеню.

По пути на юг, его фантазия полетела еще дальше. Он представил, что когда это все закончится, дядя Роджер предложит ему очень хорошо оплачиваемую работу в казино, и тогда Бенни пойдет к Перышку и расскажет ей, как он плохо себя чувствует по этому поводу, а потом он построит ей дом в резервации, который будет полностью принадлежать только ей — он даже не будет там жить — она сможет его иногда приглашать в гости, но это будет зависеть только от ее желания.

Да и плюс ко всему, она же была в Неваде лицензированным дилером блэкджека, она бы с легкостью могла получить работу в казино Серебряная пропасть. А Бенни знал, что дилеры получают очень хорошие деньги. В фантазии Бенни у Перышка отобрали родословную, не зная, кто это сделал, но Бенни подарит ей дом в резервации и поможет с работой в казино, а также предложит свою компанию в любое время, когда она захочет.

Пфф. Не удивительно, что он мог заснуть.

* * *

Дядя Фрэнк Огланда вчера прилетел чартерным рейсом из Платтсубрга в аэропорт Ла Гуардия в Нью-Йорке. Потом он взял такси и поехал на кладбище, где был похоронен Джосеф Рэдкорн, нашел могилу и сделал пометку в маленькой карте, которую сам нарисовал. Также он узнал, что на ночь кладбище закрывают, но после того, как он походил вокруг, он нашел сломанную часть забора, через которую можно было пролезть, и это он тоже пометил на своей карте. Потом он поехал назад в аэропорт и улетел назад в Платтсбург, сел в свой BMW и поехал в Серебряную пропасть. Этим утром он описал все Бенни и сказал:

— Вам придется нести гроб через эту дырку в заборе, чуть повернуть боком, чтобы он прошел. Но могила недалеко от забора, поэтому для таких крепких парней как вы это будет легко.

Это было совсем нелегко. Они нашли нужное кладбище без проблем, проехали вниз по длинной, пустынной, темной и тихой улице, окруженной со всех сторон кладбищами, нашли дыру в заборе и припарковали свой желтый бус рядом. Когда они вышли из машины, небольшой, но очень холодный и мерзкий ветер пробирал до костей, словно призраки, леденящие душу духи, которые выбрались из своих могил. Но парни все равно не верили во всю эту чушь.

Сейчас им предстояло вытащить гроб из машины и пропихнуть его через это маленькое отверстие. Гроб был очень скользкий и грязный, то и дело норовил выскользнуть их рук и рухнуть на землю, что было бы очень и очень плохо. Было очень неудобно протаскивать гроб через эту дыру более, чем двоим людям, даже когда они усиленно пытались не поцарапать боковые стороны, тем не менее, двоим людям тащить эту громадину было тоже очень тяжело. В общем, все это путешествие было очень трудным и утомительным, не говоря уже про то, что оно было довольно-таки жутковатым.

Все трое взяли с собой фонарики, но практика показала, что нести гроб и фонарик не очень-то удобно, поэтому большую часть пути они шли в темноте. Над ними раскинулось зимнее небо, затянутое облаками, половинка луна время от времени блестела платиновым светом, а иногда пряталась за облаками, в такие моменты казалось, будто кто-то выключил свет. И это случалось, как правило, когда ветер ледяными пальцами будоражил в них самые жуткие фантазии.

Наконец, когда они добрались до могилы Рэдкорна, они смогли поставить гроб на землю. Все были до ужаса измотаны, а ведь настоящая работа еще даже не началась. Задыхаясь, еле волоча ноги по опавшей листве, с тяжелой одышкой, они поплелись назад к бусу, достали лопаты и брезент, на которой будут скидывать землю, и потащились снова к могиле. Обозначив старт тяжелым общим вздохом, они приступили к работе.

Распределение обязанностей было следующим: двое копали, а третий держал фонарь. Поскольку Бенни был главным, он говорил, когда копающий меняется с тем, кто держит фонарь, и он даже не воспользовался своим положением, а старался распределять работу честно, потому что он прекрасно знал, что если он попытается схалтурить, Джиром и Герби устроят истерику.

Работа была тяжелая, но не требовала умственных усилий. Они просто копали, копали и копали, наконец, лопата Джирома ударилась о что-то, и он сказал:

— Ну, вот и он.

— Наконец-то, — выдохнул Герби.

Да уж, наконец-то. Было уже почти одиннадцать вечера, а им еще предстояло много чего сделать. В данный момент Бенни держал фонарь, он нагнулся чуть ниже и посветил туда, где была лопата Джирома. Там виднелся кусок дерева, темно-коричневого и твердого, под рыхлой землей чуть более светлого оттенка.

— Отлично, — сказал он. — Думаю, нужно расчистить другой конец и тогда можно попытаться его вытянуть.

— Минутку, Бенни, — сказал Джиром. — Теперь моя очередь держать фонарь. Спускайся вниз.

Двое внизу стояли по пояс в могиле. Бенни неуверенно сказал:

— Не уверен, что могу туда спрыгнуть. А что если я поврежу дерево?

— Я тебе помогу, — не унимался Джиром и отставил лопату к краю могилу, показывая тем самым, что он не шутил. Он и Герби протянули руки вверх, а Бенни наклонился еще ниже и не то спрыгнул, не то плюхнулся в могилу, свалившись на остальных. Досталось всем. Если бы это не было своего рода закрытое пространство, скорее всего, они бы куда-нибудь свалились.

— Давай фонарь, — сказал Джиром, и в этот момент огромный яркий луч света ослепил их. Бенни, ошеломленный, оцепеневший и испуганный, мог разглядеть каждый комочек грязи на лице Джиром и Герби, настолько ярким и мощным был этот свет.

Собственно, как и голос. Он звучал из мегафона, словно голос Господа:

— Все стоять. Оставайтесь на своих местах.

Они замерли. В общем-то, они и до этого стояли не шелохнувшись. Три индейца, стоявших в ряд по пояс в могиле, прищурившись, пытались что-то разглядеть через этот яркий свет. И тут, как в научно-фантастическом фильме появились силуэты людей в темно-синей форме. Полицейские. Из Нью-Йорка.

С ними был старикашка в потасканном жилете и потрепанной шляпе, который все кудахтал и кудахтал:

— Ага! Попались на этот раз! Что ж вы думали, можете тут бегать со своими фонариками, и я об этом не узнаю? Вы тут зачастили! А теперь попались!

30

Как дела утихли, Келп решил заглянуть в тайники. Они были в шкафу в спальне, если комнату, где есть кровать, но где ты не спишь, можно назвать спальней. Анна Мари называла ее гостевой комнатой, хотя Келп никогда не наблюдал там гостей, если не считать тараканов, которые появлялись там время от времени в «самых лучших апартаментах Нью-Йорка». В общем, это была еще одна комната. А там, в шкафу были тайники, четыре из них на данный момент были составлены на полу.

Теперь такие тайники уже не делают, однако в стенах домов или квартир лучшей постройки вполне можно найти такой. Они были круглые и черные, сделанные из прочного железа, а по размеру были чуть меньше шара для боулинга. У них были круглые стальные дверцы с кодовым замком и железные ушки, которые проходили через сейф, чтобы его можно было закрепить на гвоздиках внутри стены.

Их тяжело было взломать. Из-за того, что они были круглыми, они были практически не восприимчивы к взрывам, а из-за того, что они сделаны из толстого черного железа, взломать его было невозможно ни одним известным инструментом. Круглая дверь тоже была очень толстой, к тому же, она была вставлена таким образом, что ее невозможно было подцепить каким-нибудь рычагом или монтировкой. Комбинация на коде — штука очень хитрая и умная, поэтому разгадать ее за несколько минут не получится. Большинство воров не тратят на него время, а просто выносят что-то мало-мальски ценное, например, телевизор.

Но не Келп. Чтобы попрактиковаться, когда у него был под рукой автомобиль и когда ему попадался такой орешек, он просто-напросто выдалбливал его из стены, кидал в машину и увозил домой. А уже дома он с ним ковырялся время от времени, в качестве хобби, ну и чтобы не терять хватку. Рано или поздно он вскрывал эти сейфы, но практически все время внутри не обнаруживалось ничего особенного. Содержимое варьировалось, как правило, от ювелирных украшений и акций несуществующих корпораций до абсолютно ничего. Но ведь было не в содержимом, а в самом процессе.

Утром, около десяти часов, когда Анна Мари ушла в Новую Школу на курсы истории конституционного права на Балканах, Келп уселся в позе лотоса (или что-то похожее) на пол в комнате перед открытым шкафом, один из этих сейфов был у него в руках, чуть отклонен назад таким образом, что, казалось, он уставился на Келпа своим единственным цифровым глазом. И тут зазвонил телефон. Углубившись в процесс ковыряния кодового диска, он почти не собирался отвечать на звонок, но он никогда не мог не ответить, если звонил телефон — за исключением машины доктора, потому что он знал, что единственный, кто будет звонить, — это сам доктор, который будет требовать свою машину назад — поэтому он тяжело вздохнул, чуть сдвинулся, чтобы достать из кармана штанов телефон и с сомнением ответил:

— Слушаю.

И не зря у него возникло некое сомнение, это был Фицрой Гилдерпост. Он был взволнован, взбудоражен, расстроен, и, казалось, между его словами застревали пузыри:

— Энди! Мы к тебе едем! Нам нужно срочно встретиться у тебя! Звони Джону и Тини, мы выезжаем, приедем к вам не позже трех. Ирвин уже готов, мы уже летим к вам! До встречи!

— Фицрой, — ничего не понял Келп, — ты о чем вообще?

На той стороне провода повисла тишина удивления, опять с порывистыми паузами с пузырями, Фицрой спросил:

— Ты что, не знаешь?

— Фицрой, если ты сейчас хорошо подумаешь, — сказал Келп, — то, может, ты вспомнишь, что ты мне еще ничего не сказал. А если ты мне сейчас не скажешь, Фицрой, то я могу тебе гарантировать, что в три меня здесь не будет.

— Так это же было в новостях! — пропищал Фицрой. — А если это показывали в новостях тут у нас, то и у вас должны были показать!

— Возможно, — согласился Келп. — Вот только сейчас у меня новости не включены. Так почему бы тебе просто не сказать?

— Индейцев поймали!

Звучало это как новости из мира спорта. Но что-то подсказывало Келпу, что это было не из этой серии.

— Давай, Фицрой, чуть больше информации.

— Индейцы, — пытался говорить он чуть спокойнее, как если бы объяснял что-то дураку, — выкопали гроб на кладбище в Куинсе прошлой ночью, чтобы поменять тела. Об этом и говорил Джон.

Теперь Келп понял.

— О-ооо, — протянул он. — И их поймали?

— Прямо в процессе. Они копали, все трое стояли в могиле на крышке гроба.

— Это плохие новости, Фицрой, — сказал Келп.

— Да! Да! Я знаю!

— Нам нужно обговорить это, — решил Келп.

— Я и Ирвин уже в пути. Собственно, это я и пытался тебе сказать!

— А Перышко?

— Перышку нужно оставаться здесь для суда, тут такой фейерверк по этому поводу.

Келп предположил, что это словцо была из юридического лексикона, поэтому пропустил его мимо ушей.

— Хорошо, тогда встретимся с вами позже.

— Из-за того, — сказал Фицрой, — из-за того, что эти придурки натворили, теперь на кладбище стоит охрана.

— О боже.

— Племена пытались остановить этот тест ДНК, — сказал Фицрой, — но вся эта ситуация значительно ускорит процесс.

— Ага.

— А когда специалисты возьмут образец ДНК, — Фицрой казался ужасно расстроенным, — это ведь будет совсем не дедушка Перышка.

— Это буде Бурвик Муди.

— Кажется, я начинаю ненавидеть этого Бурвика Муди, — вдруг решил Фицрой.

— Да ладно тебе, Фицрой, — пытался успокоить его Келп, — в этой злосчастной ситуации он невинная жертва, собственно, как и мы.

— Я не соглашался быть в этой операции невинной жертвой, — не согласился с этой ролью Фицрой.

— Да уж, это и правда все выглядит довольно странно, — согласился Келп. — Ладно, Фицрой, увидимся с вами после обеда. Я позвоню Джону, хотя я не думаю, что он обрадуется таким новостям.

31

Судья Т. Хигби этим утром чувствовал себя намного лучше. На прошлой неделе казалось, будто вихрь событий втянул его в дело, которое обычно потом рассматривают на учебных судебных разбирательствах. Но сегодня, во вторник утром, все встало на свои места. Это было всего лишь очередное проявление глупости.

Все собрались утром в суде, в 11:03, судья Хигби занял свое место на помосте и смотрел на всех свысока. Два сильных адвоката из Нью-Йорка: Макс Шрек из «Файнберг, Кляйнберг, Ринеберг, Стайнберг, Вайнберг и Клатч» в защиту мисс Рэдкорн, и Отис Уеллес из «Холлиман, Шерман, Байдерман, Таллиман и Фанк» в защиту казино. Они сидели за передними столами, в этот раз со своими помощниками из Нью-Йорка, огромными дипломатами и огненно-красными галстуками, они была готовы — и даже в нетерпении — начать сложное и запутанное юридическое сражение под руководством судьи Хигби. Хотя Хигби казалось, что эти двое уже давно стали беззубыми тиграми.

Перышко тоже присутствовала, она выглядела, более или менее, как человек, ищущий справедливости, хотя в это было сложно поверить. Роджер Фокс и Фрэнк Огланда, чья глупость, наконец, рассеяла облака и туман в голове Хигби, тоже были здесь, они старались не выглядеть робко, что было довольно-таки непривычно, обычно они старались не выглядеть по-зверски злобными. Даже Марджори Доусон, первый и вынужденный локальными обстоятельствами адвокат, тоже была здесь. Она мерцала своим высоковольтным талантом адвоката, хотя в то же время она держалась в тени, ее скромность и ненавязчивость еще раз убедили судью Хигби, что кротость завоюет землю. Когда все умрут, конечно же.

В тишине ожидания, после того, как он сел на свою скамью, все посмотрели на судью Хигби, а он, в свою очередь, посмотрел на всех сверху вниз. Потом он поднял руку ладонью вверх и согнул палец.

— Адвокаты, — сказал он.

Шрек и Уэллес тут же встали со своих мест и плечом к плечу зашагали к скамье судьи. Шрек был высоким и тощим, как журавль, или какая-нибудь другая птица, несущая дурное предзнаменование. Уеллес был плотный и угловатый, как велотренажер в тонкую полоску, на внешность они были абсолютно не похожи, но, однозначно, они были словно близнецы в душе. Никто из них никогда не готов уступать и никогда не поддается эмоциям на работе.

Судья Хигби снова согнул пальцем, поэтому два адвокатов приблизились к нему еще ближе, чтобы их беседу никто не слышал. Судья сказал:

— Сегодня утром ситуация слегка изменилась, господа.

— Я надеялся обсудить это, Ваша честь, — начал Уеллес. — Глубина чувств в индейской общине теперь выходит наружу. Мы…

Судья поднял руку.

— Приберегите свою речь, мистер Уеллес, — посоветовал он. — Я думаю, будет полезно озвучить ее для записи.

— Спасибо, Ваша честь, — поблагодарил Уеллес, без капли иронии.

Тут уже заговорил Шрек:

— Ваша честь, я бы тоже хотел запросить некоторые изменения, а именно вынести решение в суммарном порядке в пользу мисс Рэдкорн. Своими действия владельцы казино…

— Не своими действиями, — перебил его Уеллес. — Эти юноши…

— Прекратите, — остановил их судья, и они замолчали. Он посмотрел сначала на одного, потом на другого и сказал: — Причина, по которой я вас сюда позвал еще до заседания и до записи, это потому что я боюсь, что в связи с новыми обстоятельствами эмоции у всех будут на пределе, а я не хочу, чтобы тишина и спокойствие в моем суде были нарушены. Сейчас, мистер Уеллес, вы только что перебили мистера Шрека. Больше этого повторяться не должно. Это и вас касается, мистер Шрек. Когда я захочу, чтобы один из вас говорил, я дам знать. Все понятно?

Прежде, чем Уеллес успел что-то сказать, Шрек вставил свое слово:

— Ваша честь, бывают случаи, когда оппонент делает неверное заявление, в таких случаях это требует немедленной реакции.

— Если кто-то из вас перебьет другого, хоть раз, — уверил его судья, — я тут же объявлю получасовой перерыв. И что вы тогда будете делать со своей немедленной реакцией? Советую вам делать пометки, если что-то вас не устраивает.

— Благодарю, Ваша честь, — сказал Шрек без капли иронии.

— Можем начинать, — сказал судья и махнул рукой, словно прогоняя адвокатов на свои места. Когда они сели, судья сказал: — Мистер Уеллес, полагаю, вы хотите сделать некое заявление относительно последних событий.

Уеллес тут же подскочил.

— Да, Ваша честь, спасибо. Как вы знаете, в апелляционном суде в Олбани сейчас идет процесс относительно вопроса, может ли могила Рэдкорна в Куинсе считаться священной землей племени. В прошлый раз у нас возник спор, Ваша честь, и чтобы не рассматривать это дело по новой, мы проконсультировались с защитой, предоставляемой коренным американцам, которая сказала, что согласно решениям прошлых судов, священная земля племени не ограничивается их нынешним местом проживания. В качестве аргумента мы ссылаемся на сильные религиозные и родственные племенные чувства у представителей киота и ошкава по поводу мест захоронения их предков. Именно поэтому три юноши из резервации Серебряная пропасть пришли на могилу Рэдкорна, чтобы освободить своего предка от границ чужой грешной земли. Этот акт был добровольным, и он не был согласован со старейшинами племени, просто…

После этих слов Макс Шрек вытянулся с открытым ртом. Судья Хигби приподнял свой молоточек. Увидев это, Макс Шрек быстро зажал рот левой рукой, сел на место и быстро начал что-то записывать в свой длинный желтый блокнот.

В это время Уеллес все продолжал свою речь:

— это еще раз доказывает, что мы поступили правильно, обратившись в апелляционный суд, и, когда второй юридический советник будет рассматривать это дело, мы добавим этот аргумент. Спасибо, Ваша честь.

Шрек убрал руку ото рта, положил ручку на стол и поднял вопросительно бровь, посмотрев на судью Хигби, который его проигнорировал.

— Вы собираетесь подавать этот факт расхищения захоронения, — спросил судья Уеллеса, — в апелляционный суд как свой аргумент?

— Да, Ваша честь, — ответил Уеллес.

— Эти трое юношей являются племянниками Роджера Фокса.

— Мистер Фокс, — сказал Уеллес, Фокс пытался выглядеть мужественно, — признался мне, что часть его, взрослая часть, сожалеет о поступке этих юношей, но вторая его часть, как представителя ошкава, гордиться этими ребятами, несмотря на то, что это опрометчивый поступок.

Теперь Фокс пытался принять гордый вид.

— Мистер Уеллес, — сказал судья Хигби, — передо мной лежит отчет из полиции Нью-Йорка. Бус, который использовался для этой цели, был арендован мистером Фоксом.

— Юноши попросили его арендовать этот автомобиль, — ответил Уеллес. — Они объяснили это тем, что собирались поехать на рыбалку.

— На бусе, с багажником размером в 15 футов? — спросил судья. — Сколько же рыбы они собирались поймать?

— Насколько я помню, они также собирались помочь другу перевезти мебель.

— Очень интересно наблюдать за тем, как вы придумываете этого друга, мистер Уеллес, — заявил судья, — и его мебель. А как вы тогда объясните второй гроб, найденный в машине? Кстати говоря, у меня есть отчет о том, что на старом кладбище в резервации была найдена пустая могила.

— Насколько я понимаю, — сказал Уеллес, — человек, который был похоронен во второй могиле, не являлся членов трех племен, и юноши решили, что пока вопрос о священности захоронений индейцев остается открытым, они, на всякий случай, переместят его в другое место. А поскольку им нужно было место, где можно было бы захоронить мистера Рэдкорна в резервации, выбор пал на этого человека.

— Или таким образом, сказал судья Хигби, — можно сорвать тест ДНК.

Покачав головой, Уеллес сказал:

— Я не думаю, что эти парни когда-либо слышали об этом тесте.

— Зато их дядя слышал, — настаивал судья. — В любом случае, этот вопрос будет решаться в полиции в Нью-Йорке, а не здесь в суде. Я просто хотел услышать ваше видение этой ситуации, мистер Уеллес. Спасибо. А сейчас, мистер Шрек, я так понимаю, вы бы хотели сделать преждевременное заявление?

Сегодня, когда Макс Шрек вдохнул утренний воздух, он понял, что на этой неделе суд будет совсем не таким, как это было на прошлой неделе, хотя место то же, служащие те же. Но на этой неделе, однозначно, будет гораздо опаснее. Тем не менее, он не вскочил на ноги, а осторожно поднялся, почти со скрипом, и сказал:

— Ваша честь, очевидно, что мы не считаем этот шаг преждевременным, но я очень рад, что вы признаете потенциал. Надеюсь, мой второй юридический советник сможет вас убедить, что уже настало время.

Второй юридический советник? Он кого-то еще притащил с собой из Нью-Йорка, кто будет так же бросать непонятные цитаты? Судья Хигби уже приготовился скучать, как вдруг Шрек повернулся к Марджори Доусон и кивнул ей. Она нервно улыбнулась и встала, а Шрек сел на свое место.

«А, я понял», — подумал судья. «Он выбрасывает ее из саней первой. Я что, похож на волка?» Улыбнувшись Марджори, как будто она была Красной шапочкой, он сказал:

— Доброе утро, Марджори.

— Доброе утро, Ваша честь, — нервная улыбка промелькнула еще раз, и она уткнулась в свой желтый блокнот. — Судья… Ваша честь. В попытке извлечь тело Джосефа Рэдкорна из его законного — и окончательного — места захоронения, управляющие казино…

— Ваша честь, я проте… — крикнул Уеллес.

— Перерыв тридцать минут, — заявил судья Хигби. — Удар молотка и судья удалился в свой кабинет смотреть сериал.

* * *

— Продожайте, Марджори.

— Спасибо, Ваша честь. В попытке извлечь тело Джосефа Рэдкорна из его законного — и очевид… — она закашляла, вспомнив, что однажды она уже проворачивала эту слабую шутку, — и окончательного — места захоронения, управляющие казино доказали, что они верят в тот факт, что Перышко Рэдкорн является потакноби. И с момента ее появления здесь, чтобы сделать свое заявление, все их действия были основаны не на том, что они были уверены в ее мошенничестве, а на том, что они знали, что это правда. Всеми силами они пытались удержать ее от ее законной доли в казино, несмотря на то, что они знали, что она потакноби. Своими действиями они демонстрируют, что их присутствие в суде — всего лишь обман, придуманный, чтобы выиграть время. Таким образом, они смогут защитить себя с помощью еще более коварных мер. Поскольку они продемонстрировали, что верят в факт, что Перышко Рэдкорн является тем, кем она себя заявила, поскольку нет никого, кто мог бы опровергнуть ее заявление, вы не видим никаких причин продолжать это дело в суде, поэтому мы просим снять все обвинения с Перышка Рэдкорн.

— Очень хорошо, Марджори, — одобрил ее речь судья.

Теперь она уже улыбнулась искренне, и выглядела слегка удивленной. Судья заметил, что Шрек тоже выглядел слегка удивленным. Судья ожидал, что Шрек сам сделает заявление о снятии всех обвинений, и судья бы удовлетворил это заявление. Но Шрек еще не понял не только как работает политика здесь, но и весь закон. Когда весь этот бардак закончится, Шрек и Уеллес, и все их юридические советники, со своими дипломатами и красными галстуками уедут с радостными воплями назад в Нью-Йорк. А судья Т. Уоллес Хигби и адвокат Марджори Доусон будут еще годы перемалывать это дело.

— Спасибо, Ваша честь, — сказала Марджори. — Надеюсь, вы уделите этому заявлению особое внимание.

— Генри Дэвид Торо, — сказал он ей и всем остальным в зале, — сказал: «Некоторые косвенные доказательства очень сильны, когда найдешь форель в молоке». Сегодня утром мы и нашли форель в молоке — в этом вы правы — но на данный момент, у нас нет прямых доказательств, что именно Роджер Фокс и Фрэнк Огланда испортили молоко. Марджори, если вы меня перебьете, мы будем уходить на перерыв до самого обеда. Вот и хорошо. Представители власти в Нью-Йорке будут решать, кто ответственный за форель в молоке. Марджори, если они решат, что виноваты в этом Фокс и Огланда, я с радостью удовлетворю ваше заявление.

— Спасибо, Ваша честь, — сказала Марджори и села на место.

Встал Уеллес:

— Ваша честь, я могу сказать?

— Конечно, мистер Уеллес.

— Поскольку вы, Ваша честь, сами сказали, что вопрос касательно трех парней будет решаться в другом месте, и наша апелляция решается в другом месте, я полагаю, есть смысл приостановить данный процесс, пока не будет принято решение в одном из этих мест.

— О, мистер Уеллес, я не думаю, что нам стоит ждать, — ответил ему судья. — На самом деле, главная моя цель сегодняшнего собрания — это отдать приказ о совершении теста на ДНК, без всяких отлагательств.

Уеллес выглядел очень удивленным.

— Но Ваша честь! Но ведь этот вопрос решается в апелляционном суде!

— Нет, не думаю, — поправил его судья. — На вашем апелляционном суде вы не решаете вопрос о тесте на ДНК. Вы решаете вопрос, можно ли выкопать тело Джосефа Рэдкорна для этого. Но тут уже нечего обсуждать, мистер Уеллес. Племянники мистера Фокса, все трое чистокровных представителя трех племен, уже выкопали тело, несмотря на суровые взгляды их религии. Могила уже раскопана. Так сказать, кота уже достали из мешка.

Судья Хигби улыбнулся, глядя на тихое беспокойство, происходящее перед ним. Жизнь среди глупых людей иногда может быть просто прекрасной.

— Марджори, — сказал он, — договоритесь с вашим клиентом о взятии образца для теста на ДНК.

— Да, Ваша честь.

Раздался стук судейского молотка.

32

Все встали, включая Марджори. Все, включая Марджори, смотрели, как судья Хигби выходил из комнаты, улыбаясь, словно кот, наевшийся сливок. Но все, о чем могла думать Марджори — что не так?

Уже второй раз она заметила у Перышка Рэдкорн странную реакцию, и второй раз это тоже было как-то связано с тестом ДНК. Когда впервые речь зашла о тесте, тогда в кабинете судьи, она была единственной, кто находился близко с Перышком Рэдкорн, и тогда она заметила, что эта новость была для нее не в новинку. Она ждала этого, было видно, как она почувствовала облегчение и удовлетворение, когда поднялся этот вопрос, но она никак не хотела этого признавать. Марджори тогда не могла понять, в чем дело, а сейчас, когда судья Хигби объявил, что тест можно начинать немедля, была так же прекрасно видно, хоть и Перышко пыталась это скрыть всеми силами, что она встревожена.

Или, может, Марджори это все, кажется? Как Перышко могла так сильно жаждать и ждать этого теста, знать о нем еще в прошлый четверг, а теперь она встревожена? «Мне нужно это выяснить», — сказала она сама себе.

Через проход Отис Уеллес и его помощники собирали свои дипломаты. Уеллес сейчас выглядел как сломанный тренажер, Роджер Фокс и Фрэнк Огланда трещали без умолку с адвокатами с требованиями, вопросами, негодованиями. А с другой стороны Макс Шрек улыбался как койот, пока паковал свой дипломат, а потом он шепнул пару ободряющих слов Перышку, как будто этим утром вся проделанная работа, хитро и проворно, была полностью его заслуга.

Марджори тихо стояла за Перышком, а когда Шрек отвернулся, она сказала:

— Хорошие новости, Перышко, не так ли?

— Да, конечно, — согласился Перышко, но Марджори увидела в ее глазах панику. Было похоже, что девушка не может дождаться, чтобы остаться наедине, чтобы кричать, громко топать и рвать на себе волосы.

Нет, еще нет.

— Перышко, — сказала Марджори, — давайте пообедаем вместе.

— О, очень мило мисс Доусон, — сказала Перышко, улыбаясь с усилием, — но, думаю, мне нужно…

— А я думаю, — сказала Марджори, — что вам стоит принять мое приглашение. Это я вам говорю, как ваш адвокат.

Перышко хмуро посмотрела на нее. Марджори увидела в этих проницательных глазах подсчеты, а потом вдруг Перышко сменила хмурый взгляд на сияющую улыбку и сказала:

— Я думаю, это было бы здорово. Только девочки.

* * *

Обычно все адвокаты обедали в Чез Лаврентиан, в половине квартала от здания суда, поэтому Марджори повела Перышко в другую сторону, через пол квартала было кафе административного центра, где обедали судебные приставы, клерки и полицейские. В Чез Лаврентиан зона для курящих — это были два столика в задней части кафе, около кухни, в то время как в кафе административного центра зона для некурящих представляла собой две отдельных кабинки в конце зала слева, с одной стороны были окна, а с другой — другие комнаты.

Выбрав одну из кабинок подальше от других комнат, Марджори и Перышко сели за столик и ждали, пока официантка принесла меню. Перышко заговорила первая:

— Судья Хигби очень загадочный.

— Он никогда не показывает, что собирается делать, — сказала Марджори. — Мне кажется, он просто забавляется.

Наконец, принесли меню, и беседа утихла до тех пор, пока они не сделали заказ. Потом Марджори продолжила:

— Перышко, вы же знаете, я ваш адвокат.

— Один из адвокатов, — поправила Перышко.

— Ваш первый адвокат.

— Назначенный судом.

— Перышко, — Марджори начала раздражаться, — я ваш адвокат, ясно? Вы могли бы хотя бы принять этот факт?

Перышко пожала плечами.

— Ладно.

— И как ваш адвокат, — продолжила Марджори, — я обещаю сохранить в тайне все, что вы мне скажете. Привилегия адвокат-клиент, слышали когда-нибудь об этом?

И снова пожатие плечами.

— Конечно.

— За исключением момента, если вы собираетесь совершить преступление, — пояснила Марджори, — но, думаю, вы не собираетесь…

Перышко одарила ее кривой ухмылкой.

— Можете смело на это рассчитывать.

— За исключением этого, — сказала Марджори, — я как адвокат буду вынуждена по закону сообщить об этом, но, за исключением этого, все, что вы мне скажете, строго конфиденциально между вами и мной.

Кивок.

— Хорошо.

— Тогда расскажите мне, в чем дело, — попросила Марджори.

Перышко наклонила голову, словно птичка, которая никак не могла понять, ветка перед ней или червяк.

— Какая проблема? — спросила она. — Все отлично.

— Я наблюдала за вами, — не успокаивалась Марджори. — Я знаю, что вы меня недооцениваете…

— Эй! — крикнула Перышко, с интонацией удивления и даже злости. — Кто вам это сказал?

— Не беспокойтесь, — спокойно сказал Марджори, — меня все недооценивают. Но я вижу, что в прошлый четверг, когда судья Хигби впервые упомянул про тест ДНК, для вас это была не новость.

— Я подумала, что это здорово, — ответила Перышко. — Я была счастлива.

— Вы как будто почувствовали облегчение, — продолжала Марджори, — так почему же вы тогда так расстроились сегодня, когда судья Хигби сказал, что тест можно начинать?

Перышко хмурилась все больше и больше.

— Расстроилась? Я подумала, что это здорово, потому что, наконец, это дело сдвинулось.

— Вы можете мне рассказать, Перышко. Что-то произошло в промежуток между прошлым четвергом и сегодняшним днем. Тогда вы думали, что этот тест решит все ваши проблемы. А сегодня, похоже, что тест и есть проблема.

— Вы даже не представляете, как вы ошибаетесь, — твердо заявила Перышко.

Принесли еду, они обе ждали. Когда официантка ушла, Марджори склонилась над своим сэндвичем с беконом, латуком и томатами и сказала:

— Перышко, я вижу, что у вас какие-то проблемы. Можете мне врать, если хотите, можете потом вернуться в «Уисперинг пайнс» и выплакаться там вдоволь в одиночестве, но я хочу, чтобы вы знали, что я на вашей стороне.

— На стороне суда.

— Чтобы быть вашим представителем, — покачала головой Марджори. — Перышко, я знаю, на прошлой неделе мы не очень хорошо начали, но знайте, с той самой поры я была на вашей стороне, правда. И было бы противозаконным рассказать кому-то то, что вы бы рассказали мне. У вас же сейчас какие-то проблемы. Может, я могу помочь? Но как же я об этом узнаю, если вы мне ничего не говорите?

Перышко вгрызлась в свой чизбургер, как будто она не собиралась продолжать разговор, но ее брови были приподняты в волнении, а глаза были затуманены задумчивостью, поэтому Марджори не стала больше ничего говорить, а просто продолжила есть свой сэндвич.

Перышко сделала глоток диетической колы.

— Никто не может мне помочь.

Марджори отложила свой сэндвич, отпила чуть своей сельтерской воды и сказала:

— Попробуйте.

Судя по всему, Перышко обдумывала, как построить свой рассказ. Наконец, она пожала плечами и сказала:

— Вы знаете, откуда взялся мой адвокат? Мой второй адвокат.

— Кто-то из ваших знакомых с запада порекомендовал вам его, — ответила Марджори. — По крайней мере, вы там говорили.

— Да, только все немного сложнее. Этот парень — один из владельцев казино в Вегасе, где я работала дилером. У нас никогда ничего не было, ну, между нами, ну, вы понимаете, о чем я…

— Понимаю, — ответила Марджори.

— Он просто хороший парень, — продолжила Перышко, — поэтому, когда мне понадобилась помощь, я ему позвонила, он сказал, чтобы я встретилась с другим парнем на востоке, его зовут Фицрой Гилдерпост, я ему позвонила, а он уже свел меня с мистером Шреком.

— Фицрой Гилдерпост.

— Да. С ним что-то не то, мисс Доусон. Не уверена, но, похоже, он не очень честный человек. Я стараюсь держаться подальше от него и людей из его компании. Но тогда я буду опять одна. А тут еще все это.

— А что «это»?

— Ну, это все придумал не Фицрой, — сказала Перышко. — У него есть друзья, с которыми он проводит много времени, и они знали, что со мной тут происходит. И один из них сказал, что племена могут сделать, что они могут поменять тела, что тест ДНК не сошелся.

— Этот парень предположил это? Заранее? — удивилась Марджори.

— Я думаю, при случае, они бы поступили так же, — сказала Перышко и пожала плечами, а потом добавила: — В любом случае, они думали, что помогают мне.

— О боже, — ахнула Марджори. — Они что-то сделали.

— Они поменяли надгробные плиты.

Такого Марджори никак не ожидала услышать.

— Что они сделали?

— Они пошли на кладбище, — начала объяснять Перышко, — и поменяли надгробные плиты на двух могилах, а за ночь то теста они хотели поменять плиты назад. Они не предполагали, что племена будут пойманы на месте преступления.

— То есть, получается, что надгробная плита Джосефа Рэдкорна находится на чьей-то могиле.

— А сейчас там еще и охрана, — добавила Перышко.

Марджори уже совсем забыла про свой сэндвич. Перышко криво усмехнулась:

— Вот так я себя и чувствовала все это время, мисс Доусон, вы все правильно поняли. И мы выяснили, что племена всеми силами пытались остановить тест, поэтому у нас было время, чтобы провернуть все это, и, может быть, кто-нибудь придумал бы решение, но сейчас времени нет, тест нужно делать немедля.

— О боже, — только и могла вымолвить Марджори.

Перышко согласно кивнула.

— Вот такие дела, мисс Доусон, — сказала она. — У вас есть для меня совет?

33

Больше никакого «Ти коузи». Грегори очень извинялся, но весь отель был забит лыжниками, мест больше не было. Никакой тебе уютной гостиной, никаких огромных завтраков, приготовленных щедрыми Грегори и Томом, никакой Одиль, поющей «Frиre Jacques», пока заправляла кровати.

Дортмундер даже не подозревал, что так соскучиться по «Ти Коузи», не думал, что вообще соскучится по чем-либо на севере, но тем не менее. Оставшись в «Фо уиндс» в декабре, на ледяных берегах озера Шамплейн, и вы заскучаете по «Ти коузи».

В «Фо уиндс» тоже было полно лыжников, ну или людей, выряженных в лыжные костюмы. Каждый раз, когда Дортмундер открывал дверь своего номера, кто-то шел через снежный ветер с лыжами на плече, в огромных ботинках, с лыжными очками на лице и толстой вязаной шапкой на голове. Их костюмы, скорее, напоминали блестящие виниловые вещмешки. Наверное, там были и мужчины, и женщины, но Дортмундеру они все казались бурыми медведями.

Поскольку кто-то еще украл Гранд Чероке Ларедо, либо какой-то полицейский решил, что поймав угонщика, он пойдет вверх по карьерной лестнице, Келп заменил джип на Субару Аутбэк, которая так же, как и машина доктора, была полно приводной, что было очень кстати на севере Нью-Йорка. Келпу она нравилась, но, как оказалось, владельцем этого авто была женщина доктор, с маленькими детьми, поэтому Тини постоянно ныл, что заднее сиденье было липким.

Единственное, о чем беспокоился Дортмундер, — это то, что это машина единственная на сотни миль, не имела подставки под лыжи на крыше, что делало ее довольно приметной.

— Нам нужно украсть подставку для лыж, — предложил он. — Чтобы смешаться с толпой.

— Да ладно тебе, — сказал Келп, — мы не будем здесь так долго. Сначала тебе нужна подставка, глядишь, и лыжи скоро попросишь.

— Не попрошу, — возмутился Дортмундер.

Они выехали утром, на следующий день после звонка Фицроя с новостями о поимке индейцев, чтобы посмотреть, чем они могут помочь. Хотя все прекрасно знали, что они ничем не могут помочь. Неправильное тело охранялось, и его же используют для теста, и был лишь один шанс из миллиарда, что этот парень окажется хоть как-то, родственно связан с Бурвиком Муди, его же так звали?

Видимо, не совсем. После своего первого звонка Келпу, Гилдрепост решил, что он с Ирвином не поедет в Нью-Йорк. После этого он и Келп перекидывались имейлами столько, что можно было заработать себе туннельный синдром. В итоге, они решили встретиться, все шестеро, на севере.

— Почему эта троица не может приехать к нам? — ныл Дортмундер.

— Потому что Перышко не может уехать, пока игра не закончится, — объяснил Келп.

— Игра уже закончена, — заявил Дортмундер, но факт есть факт — они уже были на севере.

«Фо Уиндс» был забит. Однако Гилдерпост успел забронировать номера для них троих, хотя они были не рядом. Они решили, что не стоит общаться по телефону, потому что все звонки проходят через офис мотеля, поэтому если кто-то хотел что-то сказать, ему нужно было одеться, выйти в жуткий ветер на улицу и с трудом пройти через снег и ветер до другого номера, а потом с таким же трудом идти назад в свой. Дортмундер очень и очень скучал по «Ти коузи».

Они ждали Гилдерпоста и Ирвина, которые должны были найти спокойное, укромное, незаметное место, чтобы они могли встретиться, а также придумать способ, как связаться с Перышком, чтобы не испортить все еще больше, что было практически невозможно, но они все равно попытаются. В это время Дортмундер, Келп и Тини сидели в своих номерах и ходили друг к другу время от времени, чтобы что-то сказать, а заодно и посмотреть на бедных лыжников, которые тащились в мотель в такую метель. Единственное, по чем Дортмундер скучал больше, чем по «Ти коузи» был дом.

Около трех часов, в его номере зазвонил телефон. В тот момент он был один в номере, наблюдал за лыжниками. Он подошел к телефону и ответил:

— Алло.

Это был Гилдерпост.

— Привет, Джон. Твоя комната выходит на переднюю часть мотеля?

Дортмундер посмотрел в окно.

— Все, что я вижу, — это метель за окном, машины с подставками для лыж, дорогу, где-то вдалеке виднеется замерзшее озеро. Все серое.

— Да, это передняя часть, — сказал Гилдерпост. — Если ты не против, Энди придет к тебе в номер, чтобы подождать. Просто его комната находится в задней части.

— Подождать чего?

— Перышко. Она едет. В доме на колесах.

— Да уж, очень безопасно, — недовольно сказал Дортмундер.

— Однако, — согласился Гилдерпост. — Ситуация изменилась. Теперь нам нет смысла прятаться.

— Потому что все закончилось, — предположил Дортмундер.

— Не думаю, что поэтому, — сказал Гилдерпост. — Она приедет через минут пятнадцать.

* * *

Она приехала. Дом на колесах сделал большой крюк на парковке, поэтому каждый в группе смог увидеть его, потом она припарковалась в дальнем углу парковки, подальше от других машин и близки, насколько это было возможно, к замерзшему озеру.

Дортмундер и Келп оделись потеплее и вышли на парковку, Сильный ветер со снегом пытался запихнуть их назад в номер, и Дортмундер уже почти было согласился с этой идеей. Но справа уже подошли Гилдерпост и Ирвин, а слева подошел Тини, поэтому и Дортмундер потопал к парковке.

Автодом слегка покачивался на ветру. Похоже, ему не очень-то нравилось здесь при такой-то погоде, собственно, как и Дортмундеру. Когда они, наконец, подошли к автодому, Перышко открыла дверь и стояла, обнимая предплечья.

— Заходите, — сказала она, — заходите, заходите. Холодно же.

— Да уж, — согласился Дортмундер.

Как только все забрались в автодом, Перышко очень тихо сказала:

— У нас гость. Идите за мной.

Гость? Они все пошли в гостиную, стягивая с себя куртки, кидая их на пол. Там стояла женщина, она была напряжена, как будто, только что согласился сыграть в покер с парнями, которых только что встретила, а потом вдруг вспомнила, что не знает, как играть в покер. Она пристально вглядывалась в каждого по очереди, но ничего не говорила. Они тоже молчали. Дортмундер не знал, почему другие молчат, но причиной его молчания было то, что он боялся, что если кто-то что-то сейчас скажет, это женщина просто взорвется, как граната в руке Тини.

В гостиной было больше народа, чем обычно. Перышко мило улыбнулась и сказала:

— Это Марджори Доусон. Мой адвокат. Мой первый адвокат.

Ее адвокат? Дортмундер еле сдерживался, чтобы не уставиться на Перышко с вопросом «Да что, черт возьми, здесь происходит?». Она решила показать всех своих сообщников, всех до единого, своему адвокату?

Судя по всему, адвокату было около тридцати. Но если Перышко представляла собой все понятие роскошной красоты, то эта женщина никак не вязалась с концептом красоты вообще. Ее темные волосы были собраны сзади в тугой пучок, ее лицо было бледным и невыразительным, ее одежда была мешковатой и бесформенной, что-то вроде того, как одевались лыжники, только домашняя версия.

— Присаживайтесь все, — любезно предложила Перышко, — а я расскажу вам, что произошло.

Каждый попытался усесться, где это было возможно. Девушки сели на диван, а Тини взгромоздился, словно слон, на стул, на котором в прошлый раз сидела Перышко. Когда все, наконец, неудобно разместились, Перышко одарила всех своей яркой, озорной и неискренней улыбкой.

— Когда судья Хигби, — сказала она, — сказал вчера, что нам нужно начинать делать тест на ДНК немедля, без отлагательств, я не знала, что делать, поэтому рассказала все Марджори.

И, пока никто ничего не ляпнул лишнего, она добавила:

— Я рассказала ей, как позвонила своему старому другу Джеку Холлу в Неваду, как он отправил меня к мистеру Гилдерпосту в Нью-Йорк, который нашел для меня специалиста по тестам ДНК. Я также рассказала, что вы все друзья мистера Гилдерпоста, и как вы заинтересовались моим делом, и как ты, Джон, каким-то образом предугадал, что племена попытаются всех обмануть и поменяют тела местами. Поэтому вы, чтобы мне помочь хоть как-то, поменяли надгробные плиты местами, даже не подозревая, что этих индейцев могут поймать.

Что ж, достаточно милая история, пока что. Теперь тут была Марджори Доусон, и теперь было понятно, к чему было это собрание. Да, и хорошо, что Перышко разъяснила все с самого начала. Неплохо.

Доусон, осознав, что ее никто не собирается убивать, вернула себе свою адвокатскую уверенность и заговорила:

— Должна признать, что ваше мышление было очень креативным, эм… Джон, верно?

— Да, Джон, — подтвердил Дортмундер. — Спасибо.

— Ой, позвольте мне всех представить, — вмешалась Перышко. — Это мистер Фицрой Гилдерпост, а это Ирвин Гейбел, Энди Келли, Тини Балчер и Джон. Прости, Джон, но я не знаю твоей фамилии.

Он совсем не ожидал такого поворота.

— Диддамс, — сказал он, он всегда называл эту фамилию, когда у него спрашивали. Почему-то ему на ум приходила только эта фамилия.

Марджори Доусон нахмурилась.

— Диддамс?

— Валлийская, — пояснил он.

— А, — поняла Марджори. — Вот, мистер Диддамс…

— Джон.

— Хорошо. Джон. С вашей стороны был очень умный ход относительно предположения насчет племен, но с другой стороны, было очень опасно идти на кладбище и передвигать могильные плиты.

— План сработал не до конца, — признался Дортмундер.

Доусон сказала:

— У кого-нибудь из вас есть идеи, как можно повернуть процесс вспять и сделать так, чтобы образец для теста взяли у родственника Перышка?

— Когда? Тест ведь начнется уже сейчас, так ведь? — спросил Дортмундер.

Сияя, Перышко сказала:

— Я так рада, что поговорила с Марджори! Она на моей стороне, Джон, правда! Она сразу же кое-что сделала, чтобы помочь.

Гилдерпост, который все это время сидел в изумлении, спросил:

— Помочь? Как она могла помочь?

— Выиграв вам немного времени.

— Но, мисс Доусон, — сказал Гилдерпост, — вы же не могли запросить задержки, это ведь только вызвало бы подозрения на нас, чего бы мы совсем не хотели. Мы же должны во что бы то ни стало делать вид, что очень хотим этого теста.

— И я это понимаю, — ответила Марджори таким образом, словно показывая, что не нуждается в советах любителей. — Вот, что произошло, — начала она объяснять. — Мистер Уеллес, адвокат племен, сразу же подал апелляцию на решения судьи Хигби в апелляционный суд в Олбани. Аргумент смешной, основанный на идее того, что расхитители могил действовали без разрешения совета племени. Такой аргумент не продержался бы и секунды.

— Так что же тогда тут хорошего? — спросил Келп.

— Как первый адвокат Перышка, — объяснила Доусон, — мне в офис в Платтсбурге пришло уведомление об апелляции. Мистер Шрек должен будет появиться в суде в Олбани. Однако, я по глупости и невнимательности забыла отправить это уведомление мистеру Шреку в его офис в Нью-Йорке, поэтому, когда мистер Уеллес появится в апелляционном суде со своим аргументом, никто не появится, чтобы сделать контраргумент.

Тини громко хихикнул и сказал:

— Отличная идея, мисс, просто отличная.

— А когда будет проходить апелляция? — спросил Гилдерпост.

— Прямо сейчас, — ответила Доусон. — И мистер Шрек, конечно же, узнает об этом только завтра, и, конечно же, он настоит на повторном слушании, а это будет еще одна задержка. Сегодня среда. Не думаю, что этот вопрос решиться до конца недели. Так что теперь у вас есть время до понедельника, чтобы решить вопрос с кладбищем.

— А вам за это не попадет? — спросил Келп.

— Нет, — спокойно ответила она. — Все и так считают, что я дурочка. А я буду сильно нервничать и смущаться, буду извиняться перед каждым, и всем останется только пожать плечами.

— Так что теперь у нас есть пять дней, чтобы найти решение, — сказала Перышко. — Уверена, кто-то из вас придумает хоть что-нибудь.

Ирвин сказал:

— А что, если мы используем газ против охранников, а сами наденем противогазы? И к моменту, когда они придут в себя, мы уже поменяем надгробные плиты местами, и никто ничего не заметит.

— Первое, они поймут, что их кто-то вырубил, — прервал его фантазии Келп.

— Второе, могила уже раскопана, — продолжил Дортмундер.

— И третье, у нас нет газа, Ирвин, — закончил мысль Гилдрепост. — Тем более ты не знаешь, где его достать.

— Просто вариант, — пробурчал Ирвин.

— Плохой вариант, — хмуро сказал Дортмундер. — А нам нужно придумать стоящий, тем более, что у нас появилось дополнительное время. Спасибо, мисс Доусон.

Она слегка покраснела.

— Можно просто Марджори, — смущенно сказала она. — А еще я хочу пригласить вас всех к себе домой на пиццу.

34

Бенни Уайтшифу еще никогда в жизни не было так страшно. Две ночи в тюрьме Нью-Йорка на Райкерс Айленд, ужасное место, даже название звучит, как смутное наказание: в тюрьме сидят заключенные, поэтому если не будешь осторожным, они тебя заключат.

Бенни, Герби и Джиром, три индейца, были зажаты среди орды злых, грубых мужиков, в надежде, что никто не обратит на них внимание. Они не спали всю ночь, они могли только с ужасом рассматривать, что происходит вокруг, нервно сглатывать, слушать, как сердце бешено колотится где-то в горле, и наслаждаться храпением всей этой оравы. Они, максимум, могли чутко подремать днем, когда это стадо сновало туда-сюда и ржало время от времени. Еду есть было невозможно, зато они хотя бы могли выпить кофе, что поспособствовало малой нужде, но никто из них не хотел идти туда одному.

Младший помощник Отиса Уеллеса, их очень властного и очень дорогого адвоката из Нью-Йорка, пришел навестить их во вторник в обед, после их первой жуткой ночи здесь. Он сказал, что эту ночь им тоже предстоит провести в Райкерс Айленд. Его звали О. Осгуд Осборн, и он ничем особо не отличался. Он не видел перед собой трёх запуганных деревенских парней из резервации, которые потерялись в глуши большого города, все, что он видел перед собой, было дело. Дело нужно вести вот так, потом оно пойдет вот так, а еще нужно заплатить за время, с учетом времени поездки. Он видел дела именно таким образом, и он даже не пытался скрыть факты.

Бенни, стуча зубами, попросил их союзника, по крайней мере, рассказать, что происходит, что будет происходить дальше, ведь он должен был это рассказать. Судя по всему, они совершили ряд проступков, а так же несколько уголовных преступлений класса С — Бенни даже знал, что уголовные преступления делятся на классы, как путешествие на самолете — в конечном счете, им придется заключить сделку с учетом признания вины, в качестве наказания им могут назначить общественные работы, условный приговор или даже кратковременное лишение свободы (в этот момент все трое застонали, но мистер О.О.О. не обратил на это никакого внимания), но для начала нужно было добраться до журнала записей судебных решений и убедить судью назначить сумму залога. Как только сумма будет установлена, дядя Роджер выплатит залог — мысль о дяде Роджере еще больше напугала Бенни — и тогда они смогут покинуть Райкерс Айленд и вернуться в резервацию. В каком-то смысле они покинут пределы США, что в техническом плане было бы нарушением условий выпуска под залог, но поскольку они не будут покидать штат Нью-Йорк, то с этим будет все в порядке.

Еще одну вещь, которую О.О.О. должен был передать от дяди Роджера — это то, что они должны сказать, что это была сугубо их идея, они сделали это из-за своих религиозных убеждений и просто хотели спасти Джосефа Рэдкорна от несвященной земли, именно поэтому они выбрали могилу человека, не принадлежавшего трем племенам, чтобы поменять тела местами. Тест ДНК не имел к этому никакого отношения, и, на самом деле, они никогда даже о нем и не думали и даже не знали о нем.

Более того, никто с ними эту идею не обсуждал, они никому не рассказывали, и никто им эту идею не предлагал. Это было понятно? Три индейца дружно закивали, потом их отвели обратно к бригаде Сатаны, чтобы провести еще одну ужасную бессонную ночь.

В следующий и последний раз они увидели О.О.О. в среду около двух в зале суда в Куинсе, здание, которое восстановило федеральное правительство во времена правления МакКинли, что было очень давно. Последние дополнения и изменения произошли много лет назад, при чем они были бюджетными, насколько это было возможно, чтобы сохранить деньги налогоплательщиков и оставить чуть-чуть для дяди подрядчика, который был олдерменом. Электропроводка и трубы с горячим паром прорезали потолок тут и там, противопожарная система паутиной вилась над головой, а воздуховоды были зажаты где-то между этим всем. В результате зал суда выглядел как подвал, несмотря на то, что находился на третьем этаже.

В зале суда Бенни, Герби и Джиром стояли с раскаивающимся видом за О.О.О. и перед толстой, что-то бубнящей, теткой, которая и была судьей. Она не отрывалась от своих документов, в которых что-то писала. Бенни никак не мог разобрать, что она говорила, да и вообще не мог понять, что происходило, частично из-за судьи и самого места, но, в основном, из-за того, что за ним сидел дядя Роджер, на скамье слушателей, среди проституток, сутенеров, бабушек и дедушек, людей с бандажом на голове и копов. Дядя Роджер был явно недоволен.

Ритуал перед судьей занял минут пять, потом еще минут двадцать перед клеткой кассы. Три индейца подписали свои имена на бумаге, понятия не имея, что там говорилось. Мистер О.О.О. только говорил им, что нужно делать, но не как. Потом он пожал всем руку, что тоже было каким-то ритуалом, потому что он даже не смотрел никому в глаза. Когда он ушел, на его место встал дядя Роджер.

— Отличная работа, — сказал он.

* * *

Путь на машине назад на север был долгим, и дяде Роджеру нашлось, что сказать. Бенни принял основной удар на себя, потому что дядя Роджер заставил его сесть на пассажирское сиденье спереди, а Герби и Джиром расположились на заднем сидении, словно мальчики их хора.

— Простое дело, — не унимался дядя Роджер. — Это же такое просто е дело. Прийти туда, выкопать могилу и закопать снова. И не привлекать к себе внимания!

— Простите, дядя Роджер.

— Какого черта вы поперлись туда в десять часов вечера, когда еще люди на улице? Да любой идиот знает, что на такие дела нужно выходить в два-три часа ночи!

Бенни не смог признаться, что, когда они обсуждали это с Герби и Джиромом, то все единогласно пришли к выводу, что будет слишком страшно бродить по кладбищу ночью, поэтому он сказал:

— Мы просто туда приехали. Мы не подумали, дядя Роджер.

— Не подумали они! Мягко говоря, не подумали! Фонариками размахивали. Может вы еще и радио включили?

— Нет, сэр!

Разговор продолжался в той же манере. Дядя Роджер продолжал говорить, какие они идиоты, но больше, конечно, он интересовался, как они теперь собираются выкрутиться из этой ситуации с Перышком, учитывая, что теперь над могилой стоит охрана. А судья радуется тому, что их тупость продвинуло дело с тестом.

Спустя какое-то время, когда в отчитывании дяди Роджера наступила пауза, Бенни задумался об их отношениях с Перышком, которые теперь, скорее всего, были на краю пропасти. Он также подумал о том, может ли тот факт, что он познакомился с Перышком, и он ей понравился, и она ему теперь доверяет, помочь дяде Роджеру решить проблему, но потом он подумал, что все-таки не стоит упоминать отношения с Перышком вовсе. Будет даже лучше, если дядя Роджер никогда о них не узнает.

«Сиди смирно», — приказал себе Бенни, взывая к некой мудрости. «Закрой свой рот и открывай только для того, чтобы сказать «Да, сэр», «Нет, сэр», «Простите, дядя Роджер» и все». Собственно, так он и сделал.

Единственное, что он знал наверняка теперь, это то, что он больше никогда не хочет попадать в тюрьму.

35

В мотеле «Фо уиндс» вы не получите очень сытный завтрак от щедрых Грегори и Тома. В мотеле «Фо уиндс» вам придется надеть много кофт, ботинки, шапку, перчатки, потом выйти на улицу, пройти вдоль парковки к офису, который находится в центре, потом снова зайти внутрь, пройти через стойку регистрации, чтобы попасть в кафе, милое, неброское местечко, в котором флуоресцентные лампы горели даже днем.

Дортмундер увидел, что Келп и Тини уже были там, в 8:30 утра в четверг, сидела за столиком на шестерых с чашками кофе. Он не спал практически всю ночь, пытаясь придумать, что можно сделать с подменой на кладбище, и вот полчаса назад ему только начал сниться нормальный сон, как ему позвонил Гилдерпост и сказал, что все собираются в кафе через полчаса, чтобы позавтракать перед поездкой на юг. Душ слегка помог, больше из-за того, что температура воды постоянно менялась. И вот он здесь.

— Хрр, — хрюкнул он, пока протискивался через Тини, чтобы сесть рядом с Келпом.

— Дерьмово выглядишь, Дортмундер, — сказал Тини.

— Диддамс, — поправил Дортмундер. — Это Валлийская фамилия. Я пытался придумать, что нам делать. У нас все-то пять дней осталось, пора бы уже что-нибудь придумать.

— Четыре дня, — поправил Тини.

— Как быстро летит время, — задумался Келп. Он тоже выглядел дерьмово, но, как заметил Дортмундер, никто вслух об этом не сказал. Он усмехнулся Дортмундеру и сказал: — Эй, банда, у нас есть четыре дня, давайте устроим шоу!

Дортмундер не любил начинать день с юмора. Она любил начинать день в тишине, особенно когда он очень мало спал. Поэтому, игнорируя сияющий взгляд Келпа, он уставился на бумажку, которая использовалась в качестве подстилки, и на которое было написано меню, чья-то рука поставила чашку с кофе на подстилку.

— Так, — сказал он чашке, — а что я еще хочу?

— Решать тебе, дорогуша, — прошептал дурманящий голос ему прямо в левое ухо, когда часы показали ровно десять.

Он поднял глаза и посмотрел на стоящую перед ним официантку. И кто только называет незнакомцев «дорогушей»?

— Хлопья, — сказал он. — А…

Указав куда-то тупым концом карандаша для вежливости, она сказала:

— Маленькие коробки на столе вон там.

— А, хорошо. Тогда еще апельсиновый сок.

Еще один указательный жест:

— Большие кувшины на столе вон там.

— А, хорошо, — Дортмундер посмотрел на нее. В другой руке она держала блокнот. — Вы только кофе приносите? Вся ваша работа?

— Если хотите хашбраун или яичницу, то я принесу, — ответила она.

— Спасибо, не хочу.

— Вафли, сосиски, сейчас принесу.

— Ничего из этого я тоже не хочу.

Снова указательный жест карандашом:

— Стол вон там.

Она отвернулась, потому что подошли Гилдерпост и Ирвин.

Большая часть группы поприветствовала их, а официантка сказала:

— Еще больше клиентов. Сейчас принесу вам кофе, ребятки, — видимо она не смогла придумать форму множественного числа к слову «дорогуша», но прежде чем она успела уйти, Ирвин попросил:

— Я знаю, что буду. Вафли с сосисками.

А Гилдерпост сказал:

— А мне хашбраун и яичницу, пожалуйста.

Теперь острый конец карандаша заскользил по блокноту.

— Как тебе приготовить, дорогуша?

— Слабой прожарки.

Снова карандаш скользил по блокноту. Похоже, официантка была рада нормальным посетителям, а не таким, как Дортмундер.

— Сейчас принесу ваш кофе, ребятки, — сказала она и ушла.

Гилдерпост протиснулся за Тини. Ирвин собирался сесть рядом с Дортмундером, пустив его посередине, но Дортмундер сказал:

— Подождите, мне нужно сходить к сервировочному столу.

Когда он подошел к сервировочному столу, он понял, что этот стол для слабаков. Единственное, что выглядело мужественно посреди тарелок с киви, баночками йогурта и маленькими пакетиками сахара — был апельсиновый сок. Он нашел хлопья, они были в крохотных коробочках, поэтому он взял две. Также он нашел крохотные стаканчики для апельсинового сока и тоже взял два. Потом он нашел маленький кувшин с молоком и взял с собой. Когда он вернулся за столик, он обнаружил, что Ирвин уже сидел на своем прежнем месте и пил кофе, поэтому Дортмундер сел на краю и начал раскрывать коробочки с хлопьями и пить свой сок.

Остальные обсуждали проблему, изъясняясь туманными выражениями. Дортмундер тоже пытался обдумывать проблему, пока ковырялся с коробками. А другие обсуждали проблему вслух.

— Проблема круглосуточного патруля заключается в том, — сказал Ирвин, — что нет ни минуты, когда там никого не было бы.

— Полагаю, в этом и есть вся проблема, — сказал Гилдерпост.

— Но, — сказал Келп, — но у нас нет другого выхода, кроме как попасть туда. Мы приходим туда, в какой-то день, считая от теперешнего момента до понедельника, и ставим надгробную плиту деда Перышка на место.

Тут Тини вставил свое слово:

— Но есть еще кое-что. Выкопанная могила.

— Точно, — согласился Ирвин. — Раскопана не та могила. Каким-то образом нам нужно попасть туда, закопать неправильную могилу, сделать так, чтобы она выглядела подобающим образом, потом выкопать нужную могилу и поменять плиты местами.

— Займет час, — подсчитал Тини. — Если будем все работать. Может чуть больше.

— Всего один час из двадцати четырех, — вздохнул Келп, — но охрана на месте все двадцать четыре часа.

Дортмундер тоже вздохнул. Вся эта болтовня вокруг него очень отвлекала, хотя с другой стороны это очень помогло потому, что он понял, что не в этом заключается их работа. Их работа не заключала в том, чтобы пробраться через охрану и навести порядок. Слишком поздно наводить порядок. Поэтому их работа заключалась вовсе не в этом. А в чем же тогда?

— А кто вообще охраняет? — спросил Ирвин. — Наемные копы?

— Полиция Нью-Йорка, — ответил Тини. — Двое в синей форме сидят в патрульной машине возле могилы. Я сходил, посмотрел.

— Я тоже ходил, — сказал Келп. — Я не знал, что ты тоже ходил, Тини.

— Они тоже не знали, — сказал Тини.

Келп повернулся к Ирвину:

— Я также могу добавить, что у них есть генератор и прожектор для темноты. Можно прямо играть в бейсбол посреди ночи.

— Может, мы сможем их как-то отвлечь? — предложил Ирвин. — Может рядом, будет проходить какое-то преступление? Если они из полиции, они же должны будут как-то среагировать?

— Они сообщат по рации, — ответил Келп. — Сотня тысяч других копов прибудут на место, быстренько все свернут и отправят преступников за решетку.

— Серьезная ситуация, — сказал Гилдерпост. — Я бы даже сказал, могильная.

— Так давай, Фицрой, скажи, — предложил Келп. — Дай себе волю.

А если решение нужно искать в другом направлении? Возможно ли это? Они все еще говорили, но Дортмундер уже не слушал, и ему было абсолютно все равно, кого он перебивает, когда он сказал:

— Фицрой, твои штучки в интернете.

Все сразу замолчали и уставились на Дортмундера, не понимая, о чем он говорит.

— Да, Джон? — ответил Гилдерпост.

— Однажды ты мне сказал, — начал объяснять Дортмундер, — ты нашел семью Рэдкорнов на западе по старым телефонным книгам. Ты же можешь сделать то же самое в интернете.

— Это были списки, Джон, — поправил его Гилдерпост. — Если дело в этом, то можно их найти и в интернете.

— А ты можешь посмотреть, — попросил Дортмундер, — есть ли какие-то родственники Бурвика Муди?

Официантка принесла вафли, сосиски, хашбрауны и яичницу, пока трепетные, непонимающие взгляды расползались за столом. Она принесла еду, бросила еще парочку «дорогуш» и «ребяток» и ушла.

Дортмундер спросил у Гилдерпоста:

— Так ты можешь это сделать?

— Если у Муди остались наследники, не вижу никаких проблем.

Ирвин, чье выражение лица все еще излучало удивление, спросил:

— Джон? Что ты задумал? Потомки Бурвика Муди что-то потребуют? Например, оставьте могилу нашего предка в покое?

— Волосы, — объяснил Дортмундер. В его голове план был очень ясный и четкий. — Мы найдем его потомка с черными волосами, придумаем, как можно взять у него клочок волос, отдадим его Перышку и, когда они придут брать ее волосы как образец для теста, мы дадим им волосы потомка Муди.

— Я в тебе не сомневался, — похвалил его Келп. — Образцы волос и ДНК тела Муди совпадут, и тогда с Перышком будет все в порядке.

— Если мы сможем найти потомка, — добавил Дортмундер.

Ирвин засмеялся.

— Чудесно, — сказал он. — Абсолютная точность теста ДНК! Сначала мы засунули неправильное тело в могилу, чтобы образцы совпали с неправильным потомком, потом у нас оказалась совсем не то тело, а теперь мы должны найти совсем не те волосы. Один замененный образец будут сравнивать с другим замененным. В этом тесте нет ничего законного.

— Ирвин, зато такой тест нас полностью устраивает, — ответил Келп.

— Если есть наследники Муди, — напомнил Гилдерпост.

— Тебе его предстоит найти, — сказал Дортмундер.

— Я знаю, знаю, — согласился Гилдерпост. Разглядывая свою еду в тарелке, нахмурившись, он сказал: — Я не могу есть. Я должен выяснить. Я пойду к себе в номер и начну искать. — Глядя на Дортмундера, он добавил: — Это гениально, Джон. Вот, бери мой завтрак, а я побегу. Всем пока. — Он поднялся и ушел.

Дортмундер к этому моменту допил свой кофе и сок, съел одну коробочку хлопьев. Тини пододвинул тарелку Гилдерпоста к нему и сказал:

— Ты мало ешь, Диббл.

— Джон, — поправил его Дортмундер. Он посмотрел на не тронутые хашбрауны и яичницу. — А какого черта, — сказал он и накинулся на еду.

Официантка подошла через минуту и принесла еще кофе, независимо от того, хотели они его или нет. Она на мгновение остановилась возле Дортмундера и нахмурилась.

— Я же могла тебе это все принести, дорогуша, если бы попросил, — сказала она.

Дортмундер ткнул вилкой туда, где еще недавно сидел Гилдерпост.

— У него внезапно разыгралось расстройство желудка.

— О, это нелегко, дорогуша, — сказала официантка. — Уж поверь, я знаю. Вы его еще нескоро увидите.

* * *

На самом деле прошел час и пять минут, когда Гилдерпост вернулся. Он улыбался и хмурился одновременно, как будто он не был до конца уверен, что думать по поводу того, что нашел.

К этому времени все уже закончили завтракать и перед ними стояли только чашки с кофе, к которым они даже не осмеливались притрагиваться, потому что тогда придет официантка и нальет еще. Поэтому все отвлеклись от чашек с остывшим кофе и посмотрели на Гилдерпоста. Ирвин спросил первый:

— Ну что, Фицрой? Ты нашел?

— На самом деле, — сказал Гилдерпост, — у меня нет ни хороших, ни плохих новостей. Мои хорошие новости — это плохие новости. Да, я нашел ее. Но, нам никогда до нее не добраться, или до ее волос.

Дортмундер нахмурился.

— Почему? — спросил он.

— Потому что она потомок Турбуша, — ответил Гилдерпост. — И живет она в Турстеде.

Дортмундер и Келп переглянулись.

— Мне кажется, Фицрой только что что-то сказал, — непонимающе сказал Келп.

— Вы, наверное, никогда… — начал Гилдерпост, но тут пришла официантка и заболиво спросила:

— Как ты себя чувствуешь, дорогуша?

— Нормально, — ответил Гилдерпост, не понимая, о чем это она.

— Может принести тебе стакан молока, дорогуша?

— На самом деле, — сказал он, — я бы хотел хашбраун и яичницу малой прожарки. Я проголодался.

Она очень удивилась.

— Хашбрауны? Яичницу?

— И кофе. Спасибо, дорогая.

Она кивнула, забыв даже назвать его «дорогушей», и ушла.

Гилдерпост начал свою речь сначала:

— Вы, наверное, никогда не слышали про Рассела Турбуша.

— Никогда, — подтвердил Дортмундер.

— Так получилось, что мне пришлось кое-что разузнать про Рассела Турбуша несколько лет назад, — продолжил Гилдерпост, — когда мне посчастливилось иметь возможность продать несколько картин по приятно высокой цене, которые, скорее всего, принадлежали Турбушу, насколько было известно.

— Он художник, — подметил Дортмундер.

— Был художником, — поправил его Гилдерпост. — Он родился в 1901 и умер в 1972, он был одним из основных представителей школы реки Делавэр, портретистов и пейзажистов, расцвет которых пал на время между мировыми войнами. Он очень прославился и разбогател, путешествовал по Европе, рисуя портреты королевских семей, заработал много денег, разумно делал капиталовложения во времена Великой депрессии, и к моменту, когда началась Вторая мировая, а школа реки Делавэр стала никому ненужной старой шляпой, он был достаточно богат, чтобы перебраться в Турстед, особняк, который он спроектировал сам и построил в горах на севере Нью-Джерси, рядом с рекой Делавэр.

— И семья Муди имеет к нему какое-то отношение, — предположил Дортмундер.

— Рассел Турбуш женился на единственной сестре Бурвика Муди, Эллен, — продолжал свой рассказ Гилдерпост, Он достал из кармана листок из номера мотеля. На нем было впопыхах набросано генеалогическое древо. — Бурвик умер, не оставив наследников, поэтому все потомки должны быть по линии его сестры Эллен.

— Но они же есть, — снова предположил Дортмундер.

— О, да, — Гилдерпост изучил свои записи. — У них одни дочери. У Эллен и Рассела Турбушей было три дочери. Эйлин постриглась в монахини. Опуская детали, Элеонор была лесбиянкой. Единственная, кто остается, — это Эмили Турбуш, которая вышла замуж за Аллистара Валентина в 1946, когда ей было восемнадцать. У нее было две дочери. Старшая, Элоиза, умерла в автокатастрофе, когда ей было шестнадцать. Младшая, Элизабет Валентин, вышла замуж за Уолтера Дея в 1968, и у них родилась дочь, Вивека, в 1970. Элизабет умерла в 1997, когда ей было пятьдесят, и осталась только Вивека, единственная наследница ДНК Муди. Вивека также является единственной наследницей Турстеда, где она сейчас и живет со своим мужем Фрэнком Куинланом и тремя дочерями — Ванессой, Вирджинией и Викторией.

— В Нью-Джерси, — добавил Дортмундер.

— Именно, — сказал Гилдерпост. — С видом на Делавэр, находясь в живописных горах, Турбуш неоднократно запечатлевал это в своих картинах, по крайней мере. Так говорится на сайте Турстеда.

— Поэтому нам нужно попасть в это место, — сказал Дортмундер.

— В Турстед, — вставил свое слово Ирвин.

— Фицрой знает, что это за место, — сказал Дортмундер. Он повернулся к Гилдерпосту: — Мы поедем в это место, как назвал его Ирвин, и украдем расческу Вирджинии, Вивеки или кого-то там еще, и свалим оттуда.

Пока Дортмундер говорил, Гилдерпост почти все это время качал головой. Но потом он озвучил свое несогласие:

— Нет.

— Почему?

— Турстед находится в списке национальных исторических памятников, — объяснил Гилдерпост. — Здесь все строится на некоммерческом доверии. Сам дом и земли открыты для посещения в определенные часы. Помимо картин, стоимостью в сотни тысяч долларов, в доме есть ювелирные украшения, серебряные кубки, редкие дорогие шпильки и другие ценности, которые Турбуш привез с собой из путешествий по Европе. Место очень хорошо охраняется частной охраной и сигнализацией. Куинлансы живут в небольшой части дома, остальная часть отдана под музей, однако все место очень хорошо охраняется. Ты никогда в жизни не сможешь раздобыть эту расческу, Джон. Прости.

— Ужасно, — выдал Ирвин. — Как, черт возьми, обидно. Мы были так близки.

— Твоя идея была прекрасна, Джон, — сказал Гилдерпост, — но этот план не сработает.

— Джон, ты почему, улыбаешься? — удивился Ирвин.

— Наконец-то, — сказал Дортмундер, — работа для меня.

36

Нет никакого смысла поспешно уезжать, если никто сбегать не собирается. Стэн Марч, коренастый парень с открытым лицом и рыжими волосами, сидел в Хонде Аккорд, двигатель работал на холостом ходу. Он стоял возле здания банка минут пять с момента, как его пассажиры туда зашли, и тут появились копы. Никаких сирен, они просто прибыли, две машины перед банком возле знака «Парковка запрещена», а третья развернулась прямо перед передним бампером Аккорда.

С первой белой вспышкой Стэн выключил зажигание, мужчины в синей форме посыпались из своих машин, попутно надевая фуражки и доставая пистолеты. Стэн положил огромную связку ключей в карман и спокойно вышел на улицу. Лучше не делать резких движений, когда тебя окружают взбудораженные люди с пистолетами.

Один полицейский из ближайшей машины бросил на Стэна подозрительный взгляд через плечо, но Стэн положил руку на крышу Хонды, и, казалось, ему было очень интересно наблюдать за тем, что делали копы. Потом он бросил эту затею и побежал к своим товарищам. Они пошли в банк, а Стэн побежал за угол.

Он никого из них не знал достаточно хорошо, и он знал, что навряд ли узнает их лучше, по крайней мере, это не будет дружба на долгие годы. Но никто из этих ребят не рассчитывал, что шофер будет их ждать возле банка среди полицейских машин, когда их будут выводить. Тогда все сюрпризы закончатся.

Этот банк и этот город были далеко от Лонг-Айленда, поэтому эти копы были из округа Саффолк, они уже потом обратят внимание на то, что Аккорд, в котором сидел Стэн, и который ездил за рулем в перчатках, не всегда, конечно, но за окном был декабрь, был угнан. Если коп, который смотрел на него, попытается восстановить в памяти его образ, то все, что он вспомнит, — это смутное, незапоминающееся лицо с черной вязаной шапкой на голове, даже его рыжих волос не было видно.

А с другой стороны, он не хотел больше задерживаться в этом городе — и даже округе — поэтому, как только он скрылся из виду, подальше от банка, он быстро зашагал в поисках транспортного средства.

Супермаркет. Перед ним и сбоку от него есть асфальтированная парковка. Большинство машин было припарковано перед главным входом и несколько сбоку. Наверное, они принадлежали работникам. Никто из них вдруг не появится из дверей с пакетами в руках, пока Стэн пытается взломать свое новое транспортное средство, поэтому он пошел туда. Его выбор пал на машину менеджера — голубой Крайслер Циррус (он был гораздо лучше и дороже всех остальных ведер на парковке), и уже с помощью третьего ключа он открыл машину.

Если бы он сразу заметил, что в машине почти нет газа, он бы ее тут же оставил и взял бы лучше машину кассира. Но он отвлекся на другие моменты, например, на копов или менеджера супермаркета, которые, скорее всего, его разыскивали. Уже въезжая на автомагистраль Лонг-Айленда, он заметил сигнал на панели о том, что топливо заканчивается.

Черт. Было еще очень далеко до салона б/у машин «У Максимильяна», где Стэн собирался оставить Циррус, чтобы этот день не прошел совсем бесполезно. Но для начала ему нужно было потратить пару баксов на заправку.

На следующем съезде, три мили с места, где он въехал на автомагистраль, было две заправки, обе с хорошими магазинами и автомойками, плюс их гигантские знаки были так высоко в небе, что они мешали самолетам, летящим в Ла Гуардию, идти на посадку. И в обеих заправках дела шли очень хорошо.

Стэн остановился за черным мерседесом последней модели. Хозяин этого авто был крупный лысый мужчина в кофте из верблюжьей шерсти кремового цвета. Похоже, он уже заканчивал заправляться. Стэн вышел из цирруса и услышал, как этот парень со звоном стряхивал последние капли: дзынь-дзынь-дзынь.

Стэн стал возле своей колонки и начал читать варианты: разные виды топлива и разные методы оплаты, наличными или кредиткой. А парень перед ним уже поставил пистолет на место и закручивал крышку топливного бака. Стэн отдал предпочтение наличным, лысый парень тоже, он пошел в магазин. Стэн засунул пистолет в топливный бак цирруса, потом подошел к мерседесу, сел за руль и уехал.

Мерседес — гораздо лучшая машина. К тому же, бак был полный.

* * *

Салон подержанных машин «У Максимильяна» находился непонятно где, не совсем в Бруклине, и не совсем в Куинсе, и уж точно не в округе Нассау. За парковкой, сразу за потрепанными неэкономичными автомобилями, краснела маленькая постройка с розовой штукатуркой, картина была достаточно устрашающая, которая могла заставить покраснеть любое здание. Треугольные пластиковые вымпелы ярких цветов, развешенные по всему периметру парковки, на сколько могли, отвлекали внимание от предложений, написанных белилами на лобовых стеклах:!!ультраспециальное предложение!! лучше, чем новый!!! просто подарок!!

Стэн Марч проехал мимо этого парада уродливых авто, свернул в переулок за ним, и выехал снова на едва заметную непонятную дорогу. Он остановился на небольшом клочке земли, окруженным со всех сторон белыми обшитыми стенами гаражей. Он вышел из Бенца, прошел через открытые ворота, прошел по тропинке из увядших зимних листьев и сорняков и вошел в розовое здание через заднюю дверь.

Он попал в простой серый офис, где Макс, словно зверь, навис над своей секретаршей Гарриет, худой, суровой, женщиной с вытянутым лицом, и диктовал ей слова прямо в ухо: — И я не желаю больше ничего о тебе слышать. И черт тебя дери, Максимильян Чарфонт.

Стэн переспросил:

— Чарфонт?

— Привет, Стэн, — поздоровалась Гарриет.

— Привет, Гарриет.

— Как тебе? — спросил его мнение Макс. — Зачитай концовку, Гарриет.

Оставив бумагу в печатной машинке, Гарриет начала читать, пока Макс, коренастый мужчина в годах с тяжелой челюстью и тонкими седыми волосами; на нем была белая рубашка, под черным жилетом была вымазана от того, что он прислонялся к грязным машинам, слушал и расхаживал по комнате. Он больше не курил свои старые сигары, но от него всего исходил табачный запах.

Гарриет зачитывала:

«Лучшему Бизнес Бюро в Нью-Йорке. Господа, когда вы впервые со мной связались, я думал, что ваша цель — улучшить мой бизнес. Но сейчас я вижу, что ваша цель — выжить меня из этого бизнеса полностью, посылая ко мне этих вечно недовольных и всяких идиотов, которые не только не разбираются в автомобилях, но и не могут разобраться в контракте, который нужен для покупки. Агентство «Роялли маунтид Эй Уан Коллекшн» знает этих людей гораздо лучше, чем вы. Поэтому советую вам, разбираться с ними еще до того, как они покинут офис. Меня полностью устраивают законы штата Нью-Йорк, поэтому я не нуждаюсь в ваших обещаниях бойскаутов. Спасибо. Хотелось бы, чтобы с этого момента наше общение прекратилось.

С уважением,

Максимильян Чарфонт».

Макс остановился. Он спросил:

— А разве в моей речи не было ругательств?

— Были.

— И что с ними произошло?

— Это очень старая печатная машинка, — заметила Гарриет. — Еще с викторианской эпохи. Она не печатает плохие слова. А вот если вы купите мне новый компьютер, я могу писать ругательства, как у сапожника.

— Не нужен тебе компьютер, — отрезал Макс, — и я не хочу слышать никаких жалоб. — Он развернулся к Стэну: — А тебе чего надо?

— Я бы хотел позвонить маме, если можно.

Макс нахмурился.

— Местный звонок?

— Конечно местный, — уверил его Стэн. — Думаете, моя мама когда-нибудь уедет из этого района?

— Ничего я не жду, — сказал Макс. — Это все? Ты приехал, чтобы позвонить? Может, хочешь смыться в туалете, чтобы спрятаться от своих возлюбленных?

— Нет, просто один звонок, — сказал Стэн. — А сзади стоит мерседес, который тебе понравится.

— Ага.

— И полностью заправлен, — сказал он Максу в спину.

Гарриет заменила письмо Макса на какую-то форму автомобиля и снова начала усиленно печатать.

— Воспользуйся тем телефоном, хорошо? — попросила она.

Она имела в виду телефоном на втором столе.

— Конечно, — ответил Стэн, сел за стол номер два и набрал мамин номер мобильного, который был всегда с ней, пока он работала, чтобы они могли быть постоянно на связи.

— Привет!

— Мам, не кричи.

— Мне приходится кричать, потому что я стою возле бетономешалки!

— Мне перезвонить?

— Что?

— Мне перезвонить?

— Нет, все в порядке, — сказала мама уже гораздо тише. — Ее выключили. Как дела на Лонг-Айленде?

— Ну, я и хотел…

— Подожди, у меня наклёвывается хороший заказ!

— Ладно.

Мама положила телефон на пассажирское сиденье вместе с газетами и какой-то дрянью на вынос. Он слышал какой-то мужской голос, но не слышал, что он говорил. Зато он услышал где-то отдаленно мамин голос «Договорились», и спустя уже пару секунд она вернулась к разговору, похоже, очень довольная.

— Аэропорт Кеннеди, — сказала она.

— Правда? Здорово, потому что, знаешь, тут обстоятельства поменялись.

— Ты имеешь в виду на Лонг-Айленде?

— Ничего не вышло, — сказал Стэн. — Остальные встретились с представителями власти, понимаешь?

— О-ооо.

— Поэтому я приеду домой на ужин.

— Нет, не приедешь, — заявила мама.

— Почему?

— Джон звонил, у него кое-что есть. Он хочет встретиться в «Баре‑и‑Гриле» в шесть.

— Ладно, — сказал Стэн, и в этот момент зашел Макс, за которым тянулся едва уловимый аромат сигар. — Где я сейчас? У Максимильяна. Когда закончишь с поездкой в Кеннеди, приезжай сюда, заберешь меня, и вместе поедем в «Баре‑и‑Гриле».

— Не позволяй Максимильяну обдурить тебя, Стэн.

— Ну что, — Стэн повесил трубку и спросил Макса, — Макс, тебе нравится?

— И что тут может нравиться? — заворчал Макс. — Скажи честно, Стэнли, как сильно нагрелась машина.

— Ну, — задумался Стэн, — если бы ты захотел пожарить яичницу…

— Так я и думал. Это значит, — начал подсчитывать Макс, — что предстоит много работы, нужно менять детали, номерные знаки, заниматься бумагами, и это все само не сделается. Это все стоит денег, Стэнли, это займет много времени, да что уж там, это отнимет очень много времени от обычной работы. Даже не знаю, стоит ли овчинка выделки. Но я тебя знаю, ты мне нравишься, и знаю, что тебе не терпится отсюда уехать…

— На самом деле нет, — перебил его Стэн. — У мамы сейчас заказ в аэропорт Кеннеди, а потом она за мной приедет сюда. Поэтому у нас есть куча времени, чтобы все обсудить. Разве это не здорово?

— Да сегодня прям мой счастливый день, — с сарказмом прокряхтел Макс.

Раздался телефонный звонок, Гарриет подняла трубку.

— Салон подержанных машин «У Максимильяна», мисс Кэролайн слушает. О, прошу прощения, но мистер Максимильян больше здесь не работает, он ушел на пенсию и уехал в Минск. Да, да, я передам. И вам тоже.

Она повесила трубку и вернулась к печатной машинке.

— Парень с мачете, — сказала она.

37

Когда Дортмундер зашел в «Бар и Гриль» на Амстердам авеню без четырех минут шесть, Ролло, коренастый лысеющий бармен писал «Merry XM» какой-то белой пеной, возможно даже пеной для бритья, на очень пыльном зеркале в конце бара. А на другом конце бара собрались завсегдатаи и обсуждали имена оленей Санты.

— Я знаю первых, — сказал один из них, — сначала Флэшер, потом Лансер, потом…

— Подожди, подожди, — перебил его второй. — Что-то тут неправильно.

Дортмундер подошел к стойке бара чуть правее от этих завсегдатаев и встал прямо за Ролло, который очень сосредоточенно, со слегка высунутым языком возле левого уголка рта, и старательно выводил диагональную полоску рядом с буквой «M».

— Да? — спросил первый завсегдатай, — и где же я ошибся?

— Я думаю на Флэшере, — ответил второй.

В этот момент в их беседу встрял третий завсегдатай.

— Неа, на Лансере, — сказал он.

Ролло уже выводил следующую букву.

— И что ты хочешь этим сказать? — возмутился первый. — Что я оба имени, назвал неправильно?

Четвертый завсегдатай, который витал где-то в просторах космоса, а может его компанией были бутылки на баре, но вдруг он вздохнул и впервые за несколько дней заговорил:

— Руперт.

Все завсегдатаи с удивлением посмотрели на него. Ролло продолжал вырисовывать буквы.

— Что «Руперт»? — спросил второй.

— Олень Руперт, — ответил четвертый.

Третий, с некой долей презрения, спросил:

— Минуточку. Ты хочешь, сказать, что это вон тот с красным носом?

— Да!

— Вообще-то это не олень! — проинформировал его третий.

— Да? — переход завершен. Теперь четвертый завсегдатай был полностью поглощен беседой. — Так почему все его зовут олень Руперт?

— Он не из этих оленей, — объяснил первый.

— И он не Руперт, — добавил третий. — Он Родни. Родни, красноносый…

— И ему не разрешают играть, — напомнил второй, — пока не будет туман.

— А ты, — сказал третий, тыкая пальцем в четвертого, — тоже туманный.

— Эй! — возмутился четвертый завсегдатай. — И как это понимать?

Ролло добавил апостроф после «XMA», потом застыл на секунду в поиске свободного места.

— Да как угодно, — ответил третий.

Четвертый нахмурился, обдумывая сказанное.

Ролло покачал головой, потом повернулся, бросил быстрый взгляд на Дортмундера и спросил:

— Как дела?

— Нормально, — ответил Дортмундер.

Роло встряхивал балончик, чтобы дописать.

— Все съехало, — раздосадовано сказал он.

— У тебя получилась красивая «R», — похвалил его Дортмундер.

Ролло чуть приободрился.

— Думаешь? Я думаю, все дело в кисти.

— Думаю, ты прав, — согласился Дортмундер.

— Я думаю один из них Доупи, — сказал второй завсегдатай.

— Да, — согласился с ним третий. — Я даже знаю какой.

Первый внимательно посмотрел и сказал:

— Думаю следующие два — это Мэшер и Никсон.

— Никсон! — хрюкнул третий. — Такого даже в помине не было.

— Ну, значит тогда Мэшер и кто-то еще.

— Доннер, — сказал второй. — Я знаю, что Доннер должен быть где-то там.

— Нет, нет, нет, — встрял первый. — Место Доннера там, где они ели людей.

Все заинтересовались.

— Кто ел людей? — спросил четвертый, который решил не устраивать скандала из-за того, что его назвали «туманным».

— Другие люди, — объяснил первый. — Они застряли в снегу, на автобусе.

— Минуточку, — вмешался третий. — Это был не автобус. Я знаю, о чем ты говоришь. Это было давно, и это был фургон. Один из тех фургонов из Саратоги.

— Не из Саратоги, — сказал второй. — Может ты имеешь ввиду микроавтобус?

И когда Ролло дорисовывал уже последнюю букву, первый сказал:

— Микроавтобус! То есть автобус не подойдет, а микроавтобус, значит, правильно?

— Не знаю, Мак, — сказал второй завсегдатай, — это твоя история.

Ролло закончил с чем-то более или менее похожим на букву «S», и его тут же подозвал первый завсегдатай:

— Эй, Ролло, ты допустил ошибку!

Ролло непонимающе посмотрел на этого завсегдатая, потом на свое творчество. MERY XMA’S. Казалось, его это несильно беспокоило.

— Да?

— «MERRY» пишется с двумя «R», и через «А».

Третий прям завопил:

— Ты что, с ума сошел? Слово, которое пишется через «А» в английском означает «жениться».

— Или женское имя, — вставил свое слово четвертый, и все тут же с укором посмотрели на него.

Ролло, наконец, опустил баллончик и повернулся к Дортмундеру.

— Главное же сама суть, — как бы оправдываясь сказал он.

— Точно.

— Наверное, тебе нужен задний зал.

— Точно. Я думаю, мы будем бурбон, водку, красное вино, пиво с солью, и для мамы тоже пиво с солью. Думаю, она тоже будет пиво с солью.

— Точно будет, — согласился Ролло. Профессионал до кончиков пальцев, он определял тип клиента по напитку, который они заказывали. — Я налью тебе еще стакан бурбона, — сказал он, — и когда все придут, отправлю к тебе в зал. Ты пришел первым.

— Я, можно сказать, хозяин вечеринки, — с усмешкой сказал Дортмундер.

Пока Ролло ходил за стаканами, льдом и бутылкой бурбона из «Амстердамского ликероводочного магазина — наш собственный бренд», по крайней мере, так говорилось на этикетке, завсегдатаи какое-то время спорили, какое имя было более старым и величественным: Мэри или Улисс С. Грант. Очевидно, что Улисс С. Грант звучало гораздо величественнее. И старше, пожалуй, тоже.

Ролло принес круглый эмалированный металлический поднос с эмблемой пива Райнголд, на котором были два стакана с водой, небольшую железную миску со льдом и, наверное, бурбон, судя по этикетке, однако эту мутную коричневую жидкость скорее всего почерпнули из непонятной реки где-нибудь в Азербайджане.

— Увидимся на выходе, — сказал он.

— Договорились, — ответил Дортмундер. — С Рождеством, — добавил он и понес поднос мимо завсегдатаев, которые на этот раз уже обсуждали то, что Нерди не был одним из семи гномов. Дортмундер шел дальше в конец бара, потом по коридору мимо дверей, на которых были черные металлические таблички в виде собак, на которых было написано «ПОЙНТЕРЫ» и «СЕТТЕРЫ», потом прошел мимо телефонной будки, где из отверстия для четвертаков торчал какой-то провод, потом он зашел в зеленую дверь в самом конце коридора и оказался в квадратной комнате с бетонным полом. Все стены, от пола до самого потолка, были заставлены ящиками от пива и ликера, оставалось лишь немного места для старого перекошенного стола, поверхность которого была вся в каких-то пятнах. Раньше этот стол был ярко-зеленого цвета, но сейчас он выглядел так, будто кто-то разлил по всей столешнице бурбон из амстердамского ликероводочного магазина и дал ему высохнуть. Вокруг стола стояли шесть стульев без подлокотников.

Когда Дортмундер открыл дверь, в комнате было темно, но когда он включил свет, все словно ожило, а ведь свет исходил от одной единственной лампочки под жестяным круглым светоотражателем, которая низко висела над столом на длинном черном проводе. Дортмундер подошел к столу и сел прямо напротив двери; кто приходил первый, всегда так делал. Поставив поднос на стол справа, он скинул куртку и повесил ее на спинку стула. Потом он положил два кубика льда в один из стаканов, налил мутной коричневой жидкости, сделал глоток, откинулся на спинку стула и стал разглядывать комнату. Маленькая, тесная, без окон; какое приятное место для времяпрепровождения.

В дверях появился Тини Булчер. В его левой руке был едва заметен стакан с чем-то похожим на вишневую содовую. Он наклонил голову набок и спросил:

— Дортмундер, а что у тебя с лицом?

Свободной рукой Дортмундер начал вытирать лицо.

— Что такое, я вымазался?

— Нет, — Тини зашел в комнату, обошел стол и поставил свой стакан слева от Дортмундера. — Это было похоже на улыбку. — На нем снова было то армейское пальто времен Первой мировой, он скинул его на пол и сел. — Так над чем смеешься? — снова спросил он, поднимая свой стакан. — На тебя не похоже.

— Я думал о том, — ответил Дортмундер, — что, похоже, наконец, я знаю, что я делаю. Или, по крайней мере, я близок к тому, чтобы понять, что я делаю, потому что, по крайней мере, сейчас я в правильном месте. Или может все дело в том, что здесь не будет Фицроя и Ирвина.

— Так кто еще будет, — спросил Тини, — кроме нас?

— Келп, Стэн Марч и, скорее всего, его мама.

Тини осмотрел стол и стулья.

— Ты рано, — сказал он, — и это хорошо потому, что это значит, что я вовремя.

— И я, — сказал Келп, входя в комнату, размахивая толстым конвертом в оберточной бумаге. — Я принес, — сказал он. — Копии для всех нас, — он подошел к стулу справа от Дортмундера, положил на него конверт, сбросил куртку, сел и взял еще один стакан с подноса.

— А это значит, что Марчи опаздывают, — подметил Тини. Все знали, что Тини очень не любил, когда кто-то опаздывал.

— Мы бы не опоздали, — сказал голос из коридора, — если бы мы поехали дорогой, которую я показывал. — Стэн Марч не спеша зашел в комнату. — Но нет. Как там говорится? Сын должен слушать свою мать. Неправильно!

— Я же не могла знать, что перед нами случится авария, — мама Марча зашла вслед за сыном. Оба несли в руках по бокалу пива, Стэн также нес солонку. Поскольку он был водителем, он ограничивал себя в алкоголе, а в конце он добавлял в него соль, чтобы пиво стало безвкусным, и он смог привести голову в порядок.

— Дело не в аварии, — сказал Марч, поставив свой бокал и солонку рядом с Келпом. — Дело в Атлантик авеню.

— Всем привет, — сменила тему мама Марча и села рядом с Тини, вместо того, чтобы сесть рядом с сыном.

— Привет, — все поздоровались в ответ.

— Во всех известных религиях, — продолжал Марч, скидывая с себя куртку, — обязательно есть какое-нибудь большое событие или празднование в декабре, и в любой известной этничности тоже. И для всех этих религий и этничностей на Атлантик авеню в Бруклине есть три квартала магазинов, и люди всех этих религий и этничностей там закупаются, и ни один из миллиона этих людей, которые собрались там из тысячи разных мест, даже не попытался научиться водить.

— Ты не могла бы закрыть дверь? — Тини вежливо попросил маму Марча.

— Конечно, — ответила она. — Это была авария, — уверенно заявила он и пошла закрывать дверь.

Наконец, усаживаясь, Марч сказал:

— Ездить по Атлантик авеню в декабре — значит сделать серьезное заявление о том, что ты вообще никуда не хочешь ездить.

Тини поднял ладонь перед Марчем.

— Ладно, Стэн, спасибо, — сказал он. — Не так уж и сильно вы опоздали.

— Ладно, — успокоился Марч. — Вывод — я был послушным сыном.

Все расселись так, будто дверь — это телевизор, который они собирались смотреть. От оставшихся стульев, которые стояли спинками к двери, пользы было мало.

— Так, что мы имеем, — начал Дортмундер, — мы имеем тот факт, что нам нужно просветить новоприбывших. Все сводится к тому, для информации новичкам, что нам нужно проникнуть в место, где много всяких вещей, и где-то в глубине этого здания нам нужно найти расческу. Или гребень.

Марч и его мама продолжали внимательно смотреть на Дортмундера, который был уверен, что все сказал.

Марч решил уточнить:

— Все? Теперь мы просвещены?

— Мне кажется, — сказала мама Марча, — что я не до конца понимаю ситуацию. А ты, Стэнли?

Марч, который уже успел забыть о кошмарах Атлантик авеню, покачал головой и сказал:

— Нет, мама, должен это признать. Чувствую ли я себя в деле? Нет.

Дортмундер вздохнул.

— Нам нужно рассказать вам про этот текст ДНК, индейцев и все прочее?

— Думаю да, — сказала мама Марча.

— Мне кажется, без этой информации я немножко потерялся, — согласился Марч.

— Джон, давай я вкратце изложу суть, — предложил Келп.

— Прошу, — сказал Дортмундер.

И Келп начал свой рассказ:

— Джон, Тини и я связались с людьми, которые хотят провернуть дело «Анастасия», сейчас нам нужен правильный образец для теста ДНК, для этого нам нужна расческа в месте, где хранятся вещи, стоимостью в сотни тысяч долларов. А раз уж мы будет там, почему бы нам не забрать это все с собой.

— Звучит неплохо, — одобрительно сказал Марч.

— Я рада, что вы позвонили, — согласилась его мама.

— Все? Теперь вы довольны? — спросил Дортмундер.

— Когда нам все разъяснили — да, — ответила мама Марча.

— Вот, что я нашел на сайте Турстеда, — сказал Келп и вытащил кипу бумаг из конверта. — В цвете, и совершенно бесплатно. Сейчас мы имеем совершенно другую возможность рассмотреть все получше, — он раздал скрепленные бумаги и сказал: — Теперь мы все можем рассмотреть это место.

На первой странице была очень красивая цветная фотография внушительного, похоже, восточного стиля, здания, сделанного из камней, разных размеров и цвета, поэтому казалось, что одна стена красновато-рыжая, а вторая — бледно-зеленого цвета горошка. Фотография была сделана летом, на окнах виднелись летящие фиолетово-золотистые занавески. Сами окна были разных размеров и форм, некоторые из них были собраны из цветных стеклышек. Черепица на крыше была цвета патоки, а три купола, по форме напоминающих луковицы, были разных оттенков темно-синего цвета. Каким-то образом это все сочеталось, наверное, потому, что все цвета были приглушенными и спокойными.

— Шикарное место, — озвучила свои мысли вслух мама Марча.

— Не помню, чтобы я когда-либо здесь проезжал, — сказал Марч. — Где это?

— Джерси, — ответил Келп. В долине реки Делавэр. На самом деле, под фотографией написано, что оно находится в национальной зоне отдыха долины реки Делавэр.

— Ну и кто там у нас, смотрители парка? — спросил Марч.

— Нет, — снова ответил Келп, — они там были еще до того, как появился парк. Вот, читай. На второй странице все красиво расписано.

И все прочитали о том, как Рассел Турбуш, известный художник спроектировал и построил этот дом на холме с видом на Делавэр, как он привозил из своих путешествий по миру разные ценные вещи и предметы искусства, также там говорилось о том, что это место было внесено в список национальных исторических мест, и было сохранено благодаря некоммерческой частной организации, которой управляли его праправнучка и ее муж, Вивека и Фрэнк Куинланы, которые жили в этой частной собственности. Большая часть этажей была доступна для посещения, даже с экскурсоводами, с апреля по ноябрь.

— Сейчас там закрыто, — подметила мама Марча.

— Еще одна причина, по которой мы хорошо поработали в интернете, — ответил Келп.

На второй странице, как и обещал Келп, было написано много интересного. Среди абзацев об искусстве, истории и архитектурных инновациях, был абзацев об охране:

«Организация Турстед, в основном, обеспечивает безопасность своими силами, но также имеет поддержку от государственной полиции штата Нью-Джерси. По всему периметру установлены прожекторы, оснащенные датчиками движения. Помимо этого, камеры наблюдения установлены на деревьях, за которыми наблюдают охранники в своем кабине, сразу за справочным центром для туристов».

— Ну и как вам? — спросил Келп. — Они рассказывают нам о своей охране.

— Но тут не написано, что за охрана в доме, — заметил Тини.

— Это на третьей странице.

Практически вся вторая страница была занята текстом, исключение составляла одна маленькая фотография кальяна — одна из привезенных Турбушем вещей. Но половина третьей страницы была посвящена фотографии комнаты, которая была вся заполнена предметами искусства, картинами в огромных рамах, на полу были меховые ковры, всякая всячина по всей плоской поверхности, декоративная мебель и лампы, похожие на гусар. От такой пестроты было наслаждением вернуться к тексту, который говорил:

«Несмотря на то, что часть, где живет семья, была модернизирована, комнаты, открытые для посещения, остались такими же, какими их помнил Рассел Турбуш. Современность и первозданная идея пересеклись в этом здании, однако в музейной части даже не проводили электричество».

— Вся охрана снаружи, — сказал Дортмундер.

— Но она хорошая, — сказал Марч. — Прожекторы с датчиками движения, камеры на деревьях. Может, отложим это до апреля, когда можно будет туда спокойно попасть?

— В этом-то и есть проблема, — сказал Дортмундер. — В любом другом случае я бы так и сделал, сходил бы туда раз или два, может быть сделал бы пару снимков, чтобы понять, что да как. И единственная причина, по которой мы с Келпом терзаем сейчас интернет, это потому, что мы очень ограничены во времени.

— Готова поспорить, что это нужно сделать до апреля, — предположила мама Марча.

— Как бы да, — согласился с ней Дортмундер. — Сегодня пятница, а образец волос нам нужно достать до понедельника, крайний срок.

— Ого, — Марч был слегка шокирован этой новостью. — Ты хочешь разработать план, организовать все и провернуть дело за эти выходные?

— Нет, не хочу, — с некой досадой сказал Дортмундер, — но у нас нет выбора.

— Тогда у нас шансов мало, — сказал Марч.

— Будем надеяться, что нам повезет, — сказал Дортмундер. Потом он окинул всех взглядом и сказал: — Не могу поверить, что сейчас сказал это.

— Я тоже слегка удивился, — поддакнул Келп.

— И все же, и все же, — вздохнул Дортмундер, — похоже, это правда. Видите ли, я посмотрел прогноз погоды, по старинке, по телевизору, и там сказали, что с Пенсильвании в воскресенье к нам придет первая зимняя буря. Очень сильная.

— И это называется удача? Что нам еще и буря в нагрузку? — возмутился Марч.

— Именно, — с улыбкой сказал Дортмундер. — Знаешь, что происходит, когда за окном снежная буря? Особенно в сельской местности? Вырубает электричество. И ни у кого даже мысли не возникнет, что это не из-за погоды.

38

Все, что происходило с погодой в огромном Нью-Йорке, уже случилось в Кливленде два дня назад, поэтому в субботу утром, когда Келп и Марч летели в аэропорт Хопкинс в Кливленде из Ла Гуардия, парили над снежной бурей, которая потом разразилась огромными хлопьями в Питтсбурге, а когда они приземлились в измученном погодой городе, они увидели, что нет ни одного транспортного средства, которое можно было бы одолжить.

Муниципальная парковка, где она хотели найти машину, была абсолютно пустая. Городские рабочие только что закончили свою двадцатисемичасовую войну со снежной бурей, и сейчас они все уже были дома в кровати, со звуковым сигнализатором на прикроватной тумбочке. Замок на цепи на воротах парковки не занял у Келпа и Марча много времени, потом они пошли дальше, мимо мусоровозов, снегоуборочных машин, катафалков, машин для собирания вишни, пока не нашли машину, которая им подходила.

Она была большая, с большими колесами. Она была красная, и на ней было много ярких желтых, белых и красных лампочек, прикрученных по всей машине. Судьба этой машины начиналась как у обычного самосвала, но потом ее переоборудовали в распределитель песка. Спереди была прикреплена большая желтая V-образная снегоуборочная лопата, внутри открытого кузова был наклонный металлический пол со специальными бороздками, которые шли от контейнера, откуда высыпался песок и соль позади машины, и все это контролировал водитель. Задняя стенка машины представляла собой две металлических двери, которые открывались из центра наружу, откуда можно было получить доступ к контейнерам и другому инвентарю.

Видимо, последний водитель был слишком уставшим, чтобы заправить машину после возвращения с задания, поэтому им нужно было взломать еще один замок к бочкам с топливом. Потом уже они быстро пообедали и выехали на дорогу.

От Кливленда до порта Джервис было примерно четыреста миль, это место, где встречаются Нью-Йорк, Нью-Джерси и Пенсильвания, чуть левее от долины реки Делавэр. В обычный день на обычной машине с хорошим топливом, они бы доехали за часов шесть, но сегодня был не обычный день. Буря бушевала, было трудно ехать, поэтому приходилось замедлять ход. С другой стороны, машина с такими колесами — это идеальный вариант, чтобы ехать в такую погоду.

Они догнали бурю на западе Пенсильвании, когда пересекали реку Аллегейны. Небо в Огайо, после бури было бледным, практически цвета слоновой кости, где-то вдалеке появилось солнце, его слабые лучи пробивались белым светом сквозь снег. Но как только они проехали Янгстаун и въехали в Пенсильванию, солнце сразу же спряталось, небо стало грифельного цвета, а снег в горах шел сильнее и выглядел тускло, как будто еще не отдохнул от своего последнего путешествия. А на востоке Аллеганских гор небо стало совсем темным, ветер с силой трепал деревья, а снег закружился в вихре прямо перед ними.

Полчаса спустя они уже были в самом эпицентре бури, Марч включил все возможные лампочки на машине. Вокруг них машины скользили, грузовики останавливались на обочине, потому ничего не было видно дальше собственного носа, снег был везде: на земле, в воздухе, в небе, поэтому они ползли не больше тридцати миль в час.

— Думаю, — сказал Марч, — пришло время узнать, как опускается эта штуковина.

39

Девочки, конечно же, думали, что снежная буря на выходных, когда школа все равно закрыта — это просто издевательство.

— Не глупите, — сказала им Вивека. — Завтра на склоне вы отлично проведете время, вы же знаете это.

С этими девочками никогда не было смысла спорить.

— Я занята, — сказала она им, что было абсолютнейшей правдой. — Идите все трое в амбар и достаньте свои зимние вещи. Санки и лыжи. Отнесите их в справочный центр для туристов. Кто сегодня дежурный?

— Мэтт, — ответила Ванесса, и все три девочки захихикали. Они все были без ума от Мэтта, единственного парня из охраны, которого они считали достойной добычей.

— Тогда попросите Мэтта вам помочь, — предложила Вивека. — И не дразните его.

Они снова захихикали, потом выбежали из кухни, а Вивека вернулась к своему списку. Был уже полдень субботы, приближалась буря, они были изолированы от остального мира здесь в горах, поэтому Вивека, как обычно, в самый последний момент смотрела, какие продукты питания у них заканчиваются. Фрэнк всегда занимался такими вещами, черт его побери.

Вивека и миссис Буннион, экономка, сели за столом друг напротив друга. Миссис Буннион поехала бы в порт Джервис сделать покупки, но очень хотела сделать это еще до темноты и до того, как начнется буря, поэтому им стоило поторопиться.

— Молоко, — сказал Вивека.

— У нас есть, — ответила миссис Буннион. — Не стоит покупать много скоропортящихся продуктов, если вдруг отключится электричество.

— Холодильник подключен к запасному генератору, — подметила Вивека, — но, думаю, вы правы, не стоит покупать слишком много. Хлопья, хотя у нас их предостаточно. И какой-нибудь вкусный суп завтра на обед.

— Да.

Они комфортно чувствовали себя рядом друг с другом, работник и работодатель, однако не настолько комфортно, как это было до того, как их покинул Фрэнк. Вивека прекрасно знала, что миссис Буннион считала ее легкомысленной, особенно когда рядом с ней не было мужчины, который мог бы ее обуздать, поэтому Вивека думала, что миссис Буннион в какой-то степени права, но здесь было, столько работы, даже зимой, когда дом был закрыт для посещения.

Турстед был единственным домом, который знала Вивека, она родилась здесь как Вивека Дей, дочь Уолтера и Элизабет Дей, внучка Эмили и Аллистара Валентин, и праправнучка Рассела Турбуша, который построил это чудесное место и оставил в наследство своим потомкам бесконечную работу по уходу за ним.

В какой-то степени это была легкая жизнь. Некоммерческая корпорация содержала это место и давала семье прибыль, и кроме того, крышу над головой. Когда был сезон, множество волонтеров вызывались работать кассирами и экскурсоводами, поэтому семье не приходилось следить за тысячами туристами, которые сновали между этажами каждый год. Также репутация Рассела Турбуша давала семье автоматическое приглашение на мероприятия высших социальных кругов в Филадельфии и Нью-Йорке; Вивека могла бы посещать открытие музея каждую неделю, если бы ее это интересовало.

С другой стороны, Фрэнк все больше и больше чувствовал, что Турстед — это своего рода тюрьма, рабство по договору. У Фрэнка была степень МВА, но здесь было не так много работы для него, и тем более все делалось организацией Турстед. Семья никогда не могла уезжать слишком далеко или надолго из дома, к тому же они ничего не могли изменить или добавить в доме, или сделать что-то, что делают нормальные семьи в нормальных домах. Не удивительно, что Фрэнк захотел свое жилье, в Нью-Йорке, и свою работу, со «Стэндард Кемикалс», и свою жизнь, которую он делил, как думала Вивека, с другой женщиной по имени Рэйчел.

Это так называемое временное отдаление длилось уже второй год, Фрэнк довольно-таки часто их навещал и забирал девочек к себе в квартиру в Нью-Йорк, со своими новыми системами и ритуалами. Вивека знала, что Фрэнк был прав, когда говорил, что уезжает из Турстеда, а не от нее. Но почему тогда, черт возьми, она чувствовала, будто он бросил ее?

— Вот, — она протянула список миссис Буннион. — Больше ничего не могу придумать, может вы, что-то добавите?

— Нет, я думаю, мы справимся, — сказала миссис Буннион, потом встала и с этим списком пошла к себе в комнату.

Мы справимся. Вивека встала из-за стола, она чувствовала себя смутно и неопределенно, наверное, из-за приближающейся бури. Она прошла через комнаты в гостиную, где огромные окна выходили на изумительные виды, которые когда-то привлекли Рассела Турбуша. Четыреста акров, принадлежавших организации Турстед, покрывали всю восточную часть склона горы и кусок земли на юге. Отсюда открывался вид на юго-восток, через крутые склоны, впадающие в реку, и потом упирался в скалистое лицо Пенсильвании по другой стороне.

Красный Форд Эксплорер миссис Буннион то появлялся, то исчезал на закрученной дороге внизу.

Одно из окон в этой комнате было сделано из бледно-желтого стекла, через него даже такой день как сегодня выглядел солнечным. Глядя в это окно, красный эксплорер казался ярче, деревья темнее. Вивека вздохнула. С нами все будет в порядке. С нами все будет в порядке, потому что больше ничего не случиться. Интересно, кто из ее дочерей останется в этой тюрьме?

Она чувствовала себя принцессой в сказке, запертой в высокой башне, которая чуть позже стала наполовину матерью-одиночкой трех дочерей. Ее уже давно спас принц, который теперь живет в Нью-Йорке с другой принцессой по имени Рэйчел.

Она увидела, как над Пенсильванией поднимаются тучи снежной бури.

40

Буря добралась до порта Джервис, а Келп и Марч нет. Дортмундер, Тини и мама Марча сняли номера в мотеле на юге города, в котором, как уверил их менеджер, будет полно лыжников на этих выходных, когда пройдет буря.

— Мы должны отсюда свалить до этого времени, — сказал Дортмундер.

Они рано поужинали в ближайшем кафе, частично из-за того, чтобы быть наготове, когда приедут Келп и Марч, но, в основном, из-за того, что мама Марча сильно раздражалась, если не ужинала рано, а никто не хотел, чтобы она раздражалась. Потом, чуть раньше восьми часов, как раз перед началом бури, они все собрались в номере Дортмундера, который он оплатит кредиткой на имя Ливингстона ван Пика, и потом ждали Келпа и Марча на самосвале.

И ждали. В мотеле было кабельное, поэтому ему хотя бы не пришлось смотреть сетевое телевидение, но, с другой стороны, на этих каналах тоже было нечего смотреть. Поэтому они все расселись и смотрели что-то, что было не особо интересно, а когда кому-то телевизор надоедал до чертиков, он вставал, шел к окну и говорил: «Снег идет» или «Все еще снег идет», или «Только посмотрите на этот снег».

У них не был обозначен дедлайн, поэтому им просто приходилось ждать. Келп и Марч появились еще до сумерек, даже за час до сумерек, поэтому их план мог сработать без изменений.

Они точно решили, что обрежут электричество и телефонную линию в Турстеде. Они даже не сомневались, что в таком месте будет запасной генератор, но запасной генератор не сможет вынести всю нагрузку даже в обычном доме, поэтому, на что они потратят свой ограниченный запас электроэнергии? Холодильник, водяной насос в колодце, плиту и на какой-то свет. Внешние датчики движения могут питаться от генератора, а может быть и нет, скорее всего нет, но даже если и были бы, то это было неважно. Их план строился на идее, что за ними будут наблюдать из дома. Но отсутствие электричества и телефона означали бы, что офис охраны будет закрыт, поэтому все присутствующие в Турстеде будут зажаты в очень маленьком пространстве. А это было все, что нужно Дортмундеру и остальным, по крайней мере, таков был план.

В одиннадцать они устали смотреть мировое телевидение и переключились на местные новости, которые все только и говори о бушующей за окном снежной буре. Показывали драматичные виды лежащих на автомобилях деревьях, бесстрашные репортеры вещали новости, подвергаясь пыткам снежного ветра, рядом пыхтели снегоочистители, много машин скорой помощи с мигающими красными огнями, и какой-то клоун с лыжным репортажем.

В 11:42, согласно прикрученным к прикроватной тумбочке часам, зазвонил телефон. Дортмундер ответил, в трубке говорил голос Келпа:

— Должен признать, это было весело.

— Притормози.

— Ты должен встретиться с остальными.

— Все готово?

— Конечно. Когда выйдешь на улицу, иди вниз до конца, в обратную сторону от офиса. Я сейчас туда подойду.

— Хорошо.

Вся суть была в том, что Келп и Марч не могли зарегистрироваться в мотеле, потому что они не могли зарегистрировать украденное транспортное средство. А как они тогда сюда попали, если у них нет транспортного средства? Поэтому Келп зашел в лобби, чтобы попросить позвонить, и теперь они договорились встретиться все на улице. А потом, когда они закончат, Келп нелегально займет номер Дортмундера, а Марч комнату Тини.

— И возьми с собой WD-40, у нас дверь скрипит, — попросил Келп.

— Хорошо.

— И не забудь ножницы по металлу.

Чтобы перерезать провода, конечно же.

— Нам они не нужны, — сказал Дортмундер.

— Нам же нужно перерезать… ну ты знаешь.

— В новостях сказали, — сказал Дортмундер, — что часть местности в том районе уже без электричества и телефона. Буря все сделала за нас.

41

В эти особенные выходные девочки хотели посмотреть «Новые приключения Девы Марии и семи гномов на северном полюсе», который начался в восемь, но как только гномы выехали из ФАО Шварц на новеньком блестящем жуке — ярко-красном — электричество отключилось.

— Вот черт, — раздосадовано сказала Вивека. Теперь девочек нужно было развлекать чем-то.

Когда свет пропал, в доме было слышно тихое урчание, потому что автоматически включился запасной генератор, но телевизор не был к нему подключен, потому что когда выстраивали сеть для запасного генератора много лет назад, в доме еще не было детей. Если бы ее выстраивали сейчас, то, очевидно, решение было бы другим, но что поделать.

Мэтт, парень из охраны, ушел домой в шесть, поэтому теперь дежурил Хьюги, большой, грубый мужчина в годах, бывший полицейский из Нью-Йорка, который предпочитал оставаться один. Он пришел из амбара, где был их офис, освещая себе дорогу фонариком.

— Телефон тоже не работает, — сказал он, когда поднимался по лестнице.

Вивека зажгла лампу Коулмана и держала ее за изогнутую ручку. Она встала наверху лестницы и смотрела, как Хьюги поднимался. В этот момент в доме больше не было света, хотя у них было предостаточно свечей и фонариков.

— Уверена, утром все расчистят, — сказала она, пока Хьюги снимал свой бушлат и вешал его на деревянные крючки на стене в кухне у двери. — Ты знаешь уно?

Он одарил ее раздраженным взглядом, но потом, как оказалось, он все время смотрел раздраженно.

— Я знаю что?

— Это игра, — объяснила Вивека, — очень забавная, между прочим.

— Мы всегда в нее играем, когда пропадает электричество, — сказала Вирджиния. — Мы так развлекаемся.

— Тебе необязательно играть, если не хочешь, — предупредила Вивека.

Хьюги выглядел встревоженно, он ждал, пока ему дадут еще какой-нибудь вариант, а не шанс. Чем больше играешь в уно, тем веселее, а Хьюги на данный момент был единственным мужчиной в доме, поэтому, судя по всему, ему не удастся побыть наедине с самим собой. Поэтому для Хьюги пришло время сыграть в уно.

Они все пошли в гостиную, Вивека шла впереди с лампой Коулмана, Вирджиния, Ваннеса и Виктория шли за ней, Хьюги шел позади. Пока Вивека вешала лампу на крючок, приделанный к низу канделябра, который они всегда использовали в подобных ситуациях, девочки достали всякие штучки из выдвижного ящика и положили в центр стола на свет, Хьюги тоже помогал, он принес стулья. Вивека достала из ящика другого стола возле дивана колоду карт уно. Они все сели, объяснили правила Хьюги раза три и начали играть.

Первый час игра была интересной, по правде говоря. Хьюги показал свою неожиданную сторону соперничества, и его раздражительность оказалась совсем не плохой чертой. Уже не в первый раз Вивека раскрывала охранника с другой стороны, пока они играли в уно в темноте.

Второй час уже затянулся, но никто не хотел этого признавать. За огромным окном буря бушевала в темноте и ударялась о горы. На улице царила кромешная тьма, ничего не было видно, но было слышно, как свистел ветер, а снег бился о стекла. А в доме было тепло и сухо. Пока кто-то из них выходил в туалет, другие пили воду. Чтобы как-то себя занять, они продолжали играть в уно. А потом для Хьюги была подготовлена комната для гостей.

На третьем часу девочки уже начали зевать, а Хьюги начал проявлять рассеянность, что говорило о том, что он познал все глубины игры в уно и был готов к другому вызову. Но никто не хотел идти спать, однако делать было нечего, кроме как сидеть в небольшом кругу света. А раз уж они тут сидели, то почему бы им не играть в уно.

В полночь Вивека сказала:

— Ну, все. Пора спать.

— Еще разок, — попросила Ванесса, всегда кто-то об этом просил.

— Хьюги раздаст последний раз, — добавила Вирджиния.

— Вот и отлично, — сказала Виктория.

Но опять ее превзошли по численности.

— Только один раз, — сказала Вивека, как будто это была ее идея.

— Хорошо, — сдался Хьюги.

Они уже прошли полраунда, как вдруг Виктория вскрикнула:

— Посмотрите на эти огоньки!

Все повернулись в сторону окон, и все что-то увидели. Это было какое-то транспортное средство, полностью оснащенное яркими огоньками красного, желтого и белого цвета, и оно медленно карабкалось вверх по склону в сторону дома.

— Как они это делают? — удивилась Вивека. — Никто не может проехать по той дороге ночью.

— Это снегоуборочная машина, — сказал Хьюги, опираясь на свой многолетний опыт полицейского в Нью-Йорке. Он встал из-за стола с нескрываемой радостью, что, наконец, игра в уно закончилась еще до предполагаемого финала, потом подошел к окнам — не к желтому — и сказал: — Снегоуборочная машина подъезжает к дому.

— Но они же так не делают, — сказала Вивека, вставая из-за стола и подходя к окну, чтобы рассмотреть огоньки. — Она выглядит, как одна из тех, что используют для чистки шоссе. Джерри с заправки приедет завтра и все почистит.

— Но они уже здесь, — сказал Хьюги. — Пойду-ка я посмотрю, что к чему.

— Мы все пойдем, — заявила Ванесса, кинув свои карты на стол и вскочив на ноги.

— Даже не думайте, — сказала Вивека. — Девочки, вы не пойдете на улицу в такую бурю.

— Нет, мам, пойдем, — твердо сказала Вирджиния.

— Мы постоим в дверях, — попросила Виктория.

— Вы никуда не пойдете, — четко сказала Вивека.

42

— Хотела бы я себе такую машину, — сказала мама Марча.

— Тогда для начала научись настаивать на том, чтобы клиенты садились в машину, — предложил Марч.

— Я сейчас не про клиентов думала, — ответила его мама.

Двое уютно разместились в теплой кабине кливлендского распределителя песка, прочищая извилистую и крутую дорогу до Турстеда. Дортмундер, Келп и Тини ехали сзади в открытой кабине, неизвестно, через какие испытания им приходилось проходить. Однако оно того стоило, ведь они все заработают достаточно денег.

Снег был тяжелый и мокрый, что, по их мнению, было очень хорошо. Распределителю песка было, по сути, все равно мокрый снег или нет, однако лед на дороге мог отнять у них какое-то время.

На этой горе не было видно абсолютно ничего, только заснеженная дорога, снежный ветер и заснеженные деревья вокруг; кроме разноцветных огоньков, исходящих от распределителя песка, не было ничего, только кромешная тьма. Но там наверху вдруг мама Марча заметила какое-то мерцание, тусклый свет, словно свет на чердаке, который видно с длинных ступенек.

— Думаю, это он, — сказала она.

Все внимание ее сына было сосредоточено на дороге, чтобы найти дорогу подо всем этим снегом.

— Ты думаешь, что это «он»? — спросил он, поворачивая руль то в одну сторону, то в другую, сильнее нажимая на педаль газа, отпуская педаль газа, потом снова нажимая посильней.

— Там свет, — пояснила его мама. — Как говорят, как свечение от призрака.

— Это хорошо, — подметил Марч. — Хорошо, что у них есть свет, тогда мы скажем, что именно его мы и увидели.

* * *

Трое сзади в открытой кабине распределителя песка не видела абсолютно ничего, и они даже и не пытались вглядываться. Они старались как можно ближе прижаться к закрытой кабине, потому что там казалось, что ветер был хоть на одну милю в час, но меньше, а снежные хлопья, минимум на семь миль в минуту. Они взяли с собой из отеля покрывала, чтобы в них завернуть ценности, но теперь они сами в них укутались так, что были больше похожи на заснеженные мешки из прачечной, как будто водитель забрал их из чистки и забыл про них. Каждый раз, когда машина дергалась, что она делала постоянно, они врезались друг в друга и в металлическую стену, разделяющую их от теплой закрытой кабины.

— Дортмундер, — прорычал сквозь одеяло Тини, — когда это все закончится, нам нужно будет обсудить этот твой план.

К счастью, из-за ветра и прочих «радостей», происходящих вокруг, Дортмундер его не услышал.

* * *

— Свет движется, — заметил Марч.

— Жутковато, — почти шепотом сказала его мама.

Теперь, когда они приблизились, уже можно было различить очертания дома, хотя больше они помнили с сайта Турстеда, нежели видели что-то сейчас. Там наверху, на втором этаже, точка света начала двигаться, минуя окна, некоторые из которых были выложены цветной мозаикой, как будто маяк, указывающий дорогу потерявшемуся в море кораблю в сильный шторм, как, например, сейчас.

— Они нас заметили, — сказал Марч. — И они спускаются.

— Хорошо.

Согласно их знаниям о Турстеде, полученным из картинок с сайта, дверь справа, если считать в сторону задней двери, вела в фойе, откуда лестница вела в апартаменты, где жила семья. Дальше в стене был вход на нижний этаж, это был не главный вход, а второй, который вел в первозданную старинную кухню. Марч подъехал, хотя скорее пропахал дорогу к дому по правой стороне, теряя из виду свет, и остановился перед входом для семьи, а задней частью машины перед другим входом. Как только Марч передвинул рычаг коробки передач в положение «Парковка», как дверь открылась, и из нее вышел парень в большой темной шерстяной шляпе и большом темном бушлате. Он светил перед собой фонариком в сторону самосвала. За ним кто-то стоял, все еще находясь внутри дома, у этого «кого-то» в руках было что-то наподобие лампы, благодаря которой и было более или менее видно этого парня. Марч пришел к выводу, что это коп. Бывший коп. На пенсии.

— У них коп, — взволнованно сказала мама Марча.

— Я вижу, — спокойно ответил Марч. — Но ведь ничего не происходит, — сказал он и открыл водительскую дверь.

* * *

Дортмундер, Келп и Тини вылезли из покрывал, медленно и осторожно, словно бабочки выползают из своих коконов. Они отряхнулись, покрывала все еще были на плечах, они как уточки пошли к задней части самосвала, где задвижки были недавно смазаны WD-40.

Дортмундер осторожно открыл дверь с левой стороны, потому что с этой стороны ее не было видно со стороны входа. Тихо постанывая от боли, он слез на асфальт, который все еще был покрыт снегом, несмотря на то, что Марч прочищал дорогу на самосвале. И он стал в ожидании, когда начнется беседа.

* * *

Марч вылез из машины и помахал бывшему полицейскому.

— Как вы там? — прокричал он.

— Заходите, — прокричал в ответ бывший полицейский. Это было больше похоже на приказ, чем на приглашение. Он провел Марча в теплое фойе, где стояли остальные. Как только Марч переступил через порог, он бросил беглый взгляд слева от него, где увидел темную фигуру Дортмундера, который ковылял, словно монстр Франкештейна, к другой двери, где он должен был разобраться с замком.

В фойе стояли мать, держащая лампу Коулмана, и три девочки, видимо, дочери. По идее, должен был быть еще и отец, но бывший коп точно не мог им быть, он однозначно был из охранной фирмы. Возможно, отец застрял где-то в городе или что-то вроде того.

— Добрый вечер, — поздоровался со всеми Марч.

Мать выглядела растерянной, возможно, даже рассерженной.

— Не понимаю, — сказала она. — Вы, работники шоссе, никогда не чистите эту дорогу.

— Я и не собирался, — ответил Марч. — Просто у меня там женщина, — начал он объяснять, — а тут я у вас свет увидел.

Окна в машине не просвечивали в такой темноте, но все равно все уставились на них. Бывший полицейский сказал:

— У вас там женщина?

— У нее машина сломалась на дороге, — объяснил Марч, — а я проезжал мимо, решил подобрать, она б ведь там замерзла насмерть, понимаете? Я ее подобрал, но у меня еще час смены, а ей в этом самосвале не место. Я вот и подумал, судя по всему, вы тут неплохо справляетесь, можно я ее оставлю у вас на часик?

— Вы хотите оставить ее с нами? — уточнил бывший коп.

— Да, но всего лишь на час, потом я вернусь, заберу ее и отвезу в порт Джервис. Но сейчас я не могу, у меня еще рабочий маршрут. А вокруг темно, холодно, рядом ничего нет, только ваш дом.

— Конечно, она может здесь остаться, — ответила мать. — Так мило с вашей стороны, что вы ее спасли.

— Ну, сама бы она не справилась, — ответил Марч. — Подождите, сейчас я ее приведу.

* * *

Дортмундер, Келп и Тини пробрались по лестнице вниз к гостиной, где через окна были видны огоньки распределителя песка. Они присели в античные кресла, чтобы немного передохнуть. Пока распределитель не уедет, делать тут нечего.

Отопление внизу было включено, но не на полную мощность, так как внизу никто не жил. Здесь температура была около 10 градусов по Цельсию, достаточно тепло, чтобы трубы не прорвало. В любой другой ситуации Дортмундер, Келп и Тини подумали бы, что это довольно прохладно. Но после утомительной прогулки по горам в открытой кабине самосвала в бурю, здесь было как в печке. Точно как в печке.

* * *

— Я вам очень благодарна, — сказала мама Марча всем, кто собрался тут внизу. Ведь эти люди впустили ее в свой дом. — И очень хочу поблагодарить вас, молодой человек, — сказала она своему сыну, который стоял у закрытой двери, положив руку на ручку.

— В работе всякое бывает, мэм, — ответил Марч. — Ладно, мне пора возвращаться на работу, — он всем помахал и вышел на улицу, чтобы сесть в машину, поехать по дорогу вниз к подножию горы, припарковаться там и поспать там часок. Потом он проснется от будильника на ручных часах и вернется в поместье.

* * *

Дортмундер очнулся, когда огоньки распределителя песка удалялись вниз по горе. Он кивнул, снова закрыл глаза, а потом вдруг встрепенулся. Заснул!

Черт, это было близко. Едва он присел в это удобное кресло в этой уютной гостиной в полной темноте, как он сразу же уснул. А что если бы он проспал все это время, пока не вернулся бы Марч, а может быть, и дальше спал бы? А? Что если бы все так и произошло?

Ладно, Келп и Тини разбудили бы его. Все было бы хорошо.

Тини храпел. Звук был глухой, но довольно-таки мощный, такой звук можно было бы услышать в пещере, где в жертву приносились девственницы.

Самосвал уже уехал, а в комнате было очень темно. Дортмундер встал и уставился на своих компаньонов, это все, что он мог в такой темноте. Эти двое спали, правда, Келп похрапывал чуть тише.

Сначала Дортмундер подошел в Келпу и потряс его за плечо.

— Энди! Просыпайся! — прошептал он.

— А, да, конечно, — пробормотал Келп сонным голосом.

Тини все еще храпел.

— Нет, — настаивал Дортмундер, — я серьезно, вставай.

— Уже, — сказал Келп.

— Я имею в виду, что ты должен открыть глаза и встать, — не унимался Дормтундер.

Тини все еще храпел.

— Конечно, — ответил Келп.

Дортмундер плюнул и пошел будить Тини.

— Тини, нам нужно вставать и украсть много всяких вещей, — сказал он.

Тини открыл глаза. Он осмотрелся и невозмутимо сказал:

— Сейчас ночь.

— Мы в Турстеде, — напомнил Дортмундер. — И нам нужно его ограбить.

— Или обокрасть, — предложил свой вариант Тини и тяжело поднялся на ноги. — И как понять, Дортмундер? Когда ты грабишь, а когда крадешь?

— Когда как получается, — ответил Дортмундер.

Тини осмотрелся.

— Ничего не вижу, — сказал он. — Подожди.

Еще секунда и появился свет. Они все взяли с собой фонарики, которые они приспособили для ночной работы. Они замотали большую часть линзы изолентой так, что оставалось место только для маленького пучка света. Тини включил свой фонарик и осветил им все богатства в комнате.

— А где Келп? — спросил Тини.

— Вон там, спит, — ответил Дортмундер.

Тини ткнул пальцем в голову Келпа.

— Подъем, — сказал он.

И Келп сразу же встал.

* * *

— Я обожаю уно, — сказала мама Марча. Она назвалась Маргарет Крабтри, поэтому мать, Вивека, называла ее Маргарет, а ее дочки, очень вежливые и хорошо воспитанные называли ее миссис Крабтри. Хьюги, бывший полицейский, еще не решил, как к ней обращаться.

— Маргарет, — сказала Вивека, — очень поздно для девочек.

— Но ведь сегодня особенная ночь, не так ли? — ласково, словно прося, сказала мама Марча. — Эта буря и все такое, — она хотела, чтобы все были собраны в одном месте и болтали друг с другом, чтобы люди не разбегались по своим тихим комнатам и прислушивались к незнакомым звукам внизу.

— Мамочка, ну, пожалуйста, — и еще миллион похожих вариантов последовали от девочек. В итоге Вивека сдалась и сказала:

— Ладно, но только недолго.

— Да, — вставил слово Хьюги, — недолго.

* * *

Куда бы ты ни поехал на сегодняшний день, если это место спонсирует какая-то группа, значит, тебе обязательно дадут большую сумку. На этой сумке будет обязательно что-то написано, что ты, по идее, должен запомнить, например, название этой сумки или событие, каждый раз, когда ты эту сумку используешь. Но когда ты вообще будешь использовать эту сумку? Единственное применение для такой уже четырнадцатой сумки — это складировать туда предыдущие тринадцать, так поступают многие люди, и это причина, почему многие говорят, что у них нет места в шкафу. Тем не менее, если ты про профессии грабитель — или вор — то в таком случае эти сумки очень даже удобные.

В публичных комнатах Турстеда было полно всяких ценных вещей, и больших, и маленьких, но учитывая обстоятельства, три грабителя в этот раз, освещая все вокруг своими затемненными фонариками, были заинтересованы только в маленьких ценных вещах, хотя у каждого было по две больших сумки.

За картины на стенах можно было бы выручить в два или три раза больше, чем за мелочевку, однако они бы точно не пережили бы всю дорогу по горам в такую бурю в открытой кабине, поэтому, к несчастью, придется оставить их тут. А вот золото легко переживет дорогу, тем более в сумке. Украшения переживут, нефрит, и мрамор, и слоновая кость.

На сумке, которая висела на левой руке Тини, было написано «Национальный турнир по скрабблу 1994», а на сумке на правой руке было много, много раз написано «Круизы Холланд Америка Лайн». У Келпа, как человека более литературно образованного, на левой руке висела сумка с надписью «АБОР — Ассоциация библиотек округа Рокланд», а на правой руке сумка с красивой стилизованной буквой «У» и надпись «Уорнер букс». На двух сумках Дортмундера красовались надписи «Temporis Vitae Libri» (книги времени жизни — прим. переводчика) и Саратога.

Они не торопились наполнять свои сумки. У них был целый час, и они все хотели унести с собой по-настоящему ценные вещи, когда будет закончена главная работа. Они прибегли к своему опыту сделок по перепродаже, советовались друг с другом по поводу таких вещей, как, например, кинжал с инкрустированными рубинами в рукоятке, а они медленно пробирались через огромное количество богатств Турстеда, оставляя большую часть, но не все, позади.

* * *

— Не могли бы вы меня извинить? — спросила мама Марча.

— Конечно, — ответила Вивека.

Вставая, мама Марча тихонько спросила у Вивеки:

— А где у вас, эм, удобства?

— О, можете воспользоваться моей ванной, — ответила Вивека. — Налево, потом первая дверь справа и через спальню.

— Вот, возьмите мой фонарик, — предложил Хьюги.

— Спасибо, — поблагодарила мама Марча и ушла по указанному направлению. В спальне она сразу подошла к туалетному столику за расческой. Из кармана она достала маленький пластиковый пакетик со струнным замком и положила в него все выбившиеся из расчески волосы. Потом она положила пакетик назад в карман, быстро сходила в туалет и вернулась играть в уно.

* * *

Все сумки были наполнены и составлены возле задней двери. Чтобы убить время, они прохаживались по комнатам уже не как грабители, а как обычные посетители, разглядывая картины, мебель, меха.

— Как-нибудь стоит сюда еще раз приехать, — подметил Тини, — с грузовиком.

— Думаю, семья заметит, — ответил Дортмундер.

— На вертолете, — предложил Келп. — Стэн умеет управлять вертолетом, помнишь?

— Думаю, на вертолете еще большая вероятность быть замеченным, чем на грузовике, — сказал Дортмундер.

— В грузовик больше влезет, — констатировал Тини.

— Мы скажем, что мы компания по кинопроизводству, — сказал Келп, — и что мы снимаем местность. Используем какой-нибудь грузовик. Возьмем дом на колесах у Перышка в качестве гримерной, украдем где-нибудь камеру и освещение.

— И что будем дальше делать? — поинтересовался Дортмундер.

— Не знаю, — пожал плечами Келп. — Ты у нас все планируешь. Я всего лишь обрисовал картину, в общем.

— Да уж, спасибо, — с сарказмом ответил Дортмундер.

* * *

— Девочки, вы зеваете, — заметила Вики. Правда и Хьюги зевал тоже, но Вивека посчитала, что было бы некорректно упоминать об этом.

— Да ладно, мам.

— Ладно, девочки, — сказала Маргарет Крабтри, — похоже, что вы уже готовы идти спать. Уже без четверти час, не так ли?

— Именно, — ответил Хьюги и широко зевнул.

— Ну вот, — сказала Маргарет, — готова поспорить, что вы уснете, как только ваша голова коснется подушки.

— Я бы не стал спорить, — сказал Хьюги. — Миссис Крабтри, миссис Куинлан, думаю, я должен пожелать вам спокойной ночи.

— Не оставайтесь на ногах из-за меня, — предложила Маргарет. — Я подожду, пока этот милый парень приедет за мной, а когда я буду уходить, погашу лампу.

Вивеке совсем не хотелось спать.

— Нет, нет, я останусь с вами, — сказала она. — Мы можем поболтать. Хьюги, вы знаете, где гостевая комната.

— Хрр, — ответил Хьюги, зевая, что по-видимому означало «да».

Девочки тоже выглядели очень сонными, они еще пару раз молили о разрешении остаться, но потом, вместе с Хьюги ушли спать. Вивека оставила лампу висеть на месте, но они с Маргарет пересели в удобные кресла, чтобы они могли видеть, когда снегоочиститель приедет за Маргарет.

— Прямо-таки приключение для вас, — заметила Вивека, когда они уселись.

— Я даже себе и представить не могла, — сказала Маргарет. — Надеюсь, ваш муж не застрял непонятно где в такую погоду.

К своему удивлению и стыду Вивека вдруг ни с того, ни с сего начала плакать.

— Его тут нет, — сказала она и отвернулась в надежде, что Маргарет при таком свете не увидит ее слез.

Но она заметила.

— Вивека? Что случилось? — поинтересовалась она. — Он ранен? Он в больнице?

— Мы… — Вивека сглотнула, вытерла слезы и продолжила: — Мы живем раздельно.

— Он от вас ушел?

— Мы решили, что будем жить раздельно, — ответила Вивека.

— Значит, он так решил, — настаивала Маргарет. — Как так случилось, что он ушел?

— На самом деле, — сказала Вивека, — он, скорее, ушел из этого дома, нежели от меня.

— Ничего не понимаю, — сказала Маргарет.

Вивека так долго держала это все в себе, и теперь это было таким облегчением снять этот груз, высказаться незнакомке, женщине, которую она не знает, и которую никогда больше не увидит, которая в любую минуту уедет на снегоочистителе.

— Мой прапрадед построил этот дом, — начала она объяснять. — Он был очень известным художником, а этот дом — национальное достояние, открытое для общественности с апреля по ноябрь, но только внизу, а семья живет тут и присматривает за всем.

— Но почему вы? — спросила Маргарет. — Почему не какой-нибудь другой член семьи?

— Я единственный ребенок.

Маргарет понимающе кивнула.

— А ваш муж решил, что дом ему не нравится.

— Он его возненавидел, — ответила Вивека. — Для него здесь было скучно и слишком ограниченно, и ему казалось, что он проживает здесь свою жизнь зря. Я вынуждена была с ним согласится.

— И поэтому он свалил отсюда, оставив вас и детей. Как мило.

— Нет, все не так, — начала оправдывать своего мужа Вивека. — Он все время видится с детьми, они проводят выходные вместе в его квартире в Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке?

— Да.

— У него достаточно большая квартира для детей?

— Да.

Теперь Маргарет непонимающе покачала головой.

— Тогда что вы тут делаете?

— Ну, — попыталась объяснить Вивека, — наша семья всегда тут жила, начиная с момента, когда мой прапрадед построил этот дом.

— Да? И что случиться, если вы отсюда уедете?

— Уехать? Я не могу.

— И почему же? — спросила Маргарет.

— Ну… Я тут выросла.

— И что, если вы отсюда уедете, дом рухнет?

— Нет, есть некоммерческая фирма, которая ухаживает за ним.

— То есть вы семья известного художника на показ. Может вам еще приходится носить колониальные костюмы?

— Он не жил в такое время, — ответила Вивека.

— Тогда юбки-чарльстон, — предположила Маргарет. — Вы их носите?

— Нет, мы не носим никаких костюмов и ничего подобного. Мы даже не видим посетителей, они все внизу, а мы тут, наверху… Вы слышали?

Маргарет вытаращила глаза и часто заморгала.

— Слышала? Что именно?

— Какой-то шорох внизу, — насторожилась Вивека.

— Я ничего не слышала, — ответила Маргарет.

Вивека наклонилась к ней поближе и прошептала:

— Это мыши.

Маргарет удивилась.

— Правда?

— Зимой, — сказала Вивека, — нет никакого способа, чтобы выгнать их наружу, тем более зимой там никто не ходит.

— Хм, — только и ответила Маргарет. — Расскажите мне еще о своем муже.

— Фрэнк.

— Может быть и фрэнком, да кем угодно, — сказала Маргарет, и покачала головой. — Я просто пошутила, я поняла, его зовут Фрэнк. И Фрэнк, значит, сказал, что он уезжает из дома, не от вас.

— Да. И я знаю, что это так.

— И вы хотите, чтобы он вернулся, чувствуете себя дерьмово… упс, простите, чувствуете себя ужасно все время, не можете уследить за дочерями, потому, что чувствуете себя не очень хорошо, и не знаете, что будет дальше. Я все правильно поняла?

— Да, — вздохнула Вивека. В присутствии этой мудрой взрослой женщины она чувствовала себя застенчивой.

— Так, — продолжила взрослая мудрая женщина. — Я скажу вам, что делать. Завтра, когда вновь подключат телефонную линию, позвоните Фрэнку и скажите: «Милый, найми грузовик и забери нас отсюда, всех нас, мы уезжаем из этого мавзолея».

— О боже, — почти вскрикнула Вивека. — Маргарет, я даже и не знаю.

— То, что вы ему скажете, — продолжала настаивать Маргарет, — будет означать, что вашему раздельному проживанию пришел конец. Скажете ему «Так, Фрэнк, нанимай грузовик или адвоката, потому что мы либо будем жить вместе, либо разведемся. И если будем разводиться…»

— Никто из нас не хочет разводиться, — перебила ее Вивека. — Я в этом уверена.

— Здорово, — сказала Маргарет. — Но если вдруг он все-таки захочет развода… Он ведь не один живет в своей квартире в Нью-Йорке, не так ли?

— Нет, — прошептала Вивека.

— Мда, — подытожила Маргарет. — Так что если он захочет развода… Я так понимаю, у него с финансами все в порядке?

— Да, — снова прошептала Вивека. — Он руководитель в химической компании.

— Так что если будет развод, — продолжила Маргарет, — вы сами должны нанять грузовик и съехать отсюда к чертовой матери. Забрать девочек и поехать, куда душе угодно, встретиться парня и никогда ему не говорить об этом месте.

Вивека засмеялась, для нее это было так же неожиданно, как и когда она заплакала.

— Не стоило говорить о нем Фрэнку, это точно, — сказала она сквозь смех.

Глядя в окно, Маргарет сказала:

— А вот и мой кортеж.

За окном замигали разноцветные огоньки. Обе женщины встали, Вивека сказала:

— Спасибо, Маргарет.

— Всегда пожалуйста, — с улыбкой ответила Маргарет. — И помните, как только появится связь, сразу звоните Фрэнку.

— Так и сделаю, — пообещала Вивека. — И скажу ему, что было глупо с моей стороны позволить дому встать между нами.

— Не раскрывайте все карты сразу, — посоветовала Маргарет. — Поболтайте немного. Ладно, мне пора. Вивека взяла лампу Коулмана, и они пошли через весь дом на кухню.

— Вниз я уже могу спуститься сама, — сказала Маргарет.

— Маргарет, — остановила ее Вивека. — Даже не могу описать, как я вам благодарна.

— Да ладно, — улыбнулась Маргарет. — Это просто я такая и мой длинный язык.

— Да хранит его господь, — сказала она и поцеловала мудрую женщину в щеку.

— Не стоит, — смущенно сказала Маргарет и поторопилась к двери.

— Я никогда не забуду, что вы сделали сегодня, Маргарет, — сказала Вивека.

Маргарет бросила на нее еще один взгляд.

— Хорошо, — сказала она.

* * *

Марч заметил, что как только он подъехал ко входу в Турстед для семьи, дверь начала открываться. Он вылез из машины и слева от себя заметил три столпившихся фигуры, закутанных в покрывала мотеля, они в спешке волочили за собой по снегу большие сумки к задней части машины.

Когда дверь открылась, из нее вышла мама Марча, помахала сыну, потом обернулась и крикнула: «Не забудь позвонить!»

Единственный источник света внутри остался наверху, и теперь он был похож на лампу сигналиста в фильмах про поезда девятнадцатого века. Мама Марча помахала кому-то наверху, затем вышла, хлопнула дверью и поспешила сесть в машину.

Они оба забрались внутрь, спрятавшись от бури, оба хлопнули дверью. Марч спросил:

— Это ты о чем?

— Это была просто беседа.

— Ааа.

Они подождали еще секунд десять, сзади за их сиденьями послышалось бам-бам-бам. Марч сдвинул коробку передач и, сделав большой круг, направился в сторону дороги вниз к подножию горы.

— Думаю, — сказала мама Марча, — я сегодня сделала что-то хорошее.

— Думаю, мы все, — ответил Марч.

— И это тоже, — согласилась его мама.

* * *

Два дня спустя Вивека, миссис Буннион, Ванесса, Вирджиния и Виктория забрались в красный форд эксплорер миссис Буннион и отправились в Нью-Йорк, где в квартире Фрэнка уже и простыл след Рэйчел. В следующем месяце, в январе, они заселили в Турстед пару — если быть точнее, Хьюги, бывшего полицейского, и его жену Хэлен — чтобы они жили наверху и присматривали за домом. В апреле, когда дом открылся для общественности, один из доцентов, милая девушка, которая вызвалась волонтером проводить экскурсии по Турстеду, заметила, что некоторые вещи пропали, но никто никак это не прокомментировал. Некоторые доценты предположили, что Вивека забрала с собой некоторые маленькие вещицы, а почему бы и нет? Ведь компания Турстед время от времени продавала незначительные безделушки, чтобы покрыть расходы, так что, почему и нет? Никто и никогда не заметил никаких признаков взлома или воровства.

Идеальное преступление.

43

Перышко не знала, что делать. Было утро понедельника, даже почти полдень, все шло по плану, и в тоже время абсолютно ничего не шло по плану.

Часть плана, которую должна была выполнить Марджори Доусон, была сделана великолепно. Ее оплошность, когда она «забыла» передать письмо с объявлением апелляции Максу Шреку, сработала именно так, как должна была, тест ДНК откладывался на выходные, поэтому у Фицроя или Джона, или у кого-то там еще было время, чтобы найти какое-нибудь решение насчет открытой могилы Бурвика Муди. Но вся проблема была именно в открытой могиле, и Перышка не видела пока никакого решения.

Джон, когда он и остальные уезжали в прошлый четверг, выглядел очень довольным и уверенным в себе, особенно когда сказал, что, наконец, и для него нашлась работа, как если бы Кларк Кент сказал: «Это работа для Супермена». В пятницу вечером Энди написал по электронной почте Фицрою, что скоро все будет хорошо, и прислал еще одно письмо вчера, где написал, что кто-то должен приехать сегодня из города, но с тех пор Фицрой никак не мог связаться с Энди или остальными — с Джоном вообще никогда не было никакой возможности связаться — так и что все это значило? Кто-то должен был приехать из города сегодня? Кто? И что это поменяет?

Этим утром Перышко, Марджори, Фицрой и Ирвин собрались в доме на колесах, они скучковались над телефоном Марджори, как первопоселенцы возле костра. Макс Шрек, все еще раздраженный из-за оплошности Марджори, позвонил ей из Олбани в двадцать минут одиннадцатого, чтобы сказать, что апелляций трех племен была отклонена, поэтому тест можно начинать, с двенадцати до часа дня, сегодня, приедет следователь из офиса местного окружного прокурора, чтобы взять образец. А сейчас уже было 11:30. И что теперь?

Перышко задала Марджори вопрос в лоб:

— И что теперь?

— Остается только надеяться, — вздохнула Марджори, — что кто-то, Джон, Энди или кто-то еще, все-таки приедет сюда до обеда, и что у него или у них будет решение нашей проблемы.

— А что если Перышко похитят? — предложил Ирвин.

Все посмотрели на него. Марджори насторожилась:

— Не понимаю тебя, Ирвин.

С тех пор, как одним из вечером они разделили пиццу, они все стали обращаться друг к другу на «ты».

— Ну, — начал объяснять Ирвин, — здесь же без пяти минут многомиллионная наследница, вдруг кто-то пробрался сюда прошлой ночью и похитил ее, оставив при этом записку с требованием выкупа — мы можем использовать эти журналы, чтобы вырезать буквы для записки — и вот, она пропала, и это не наша вина, что мы не можем пройти тест на ДНК.

— Во-первых, — стала отвергать его идею Марджори, — тогда нам нужно было бы вызвать полицию, и когда бы они выяснили, что это обман, а они бы это выяснили, тогда мы бы все отправились за решетку.

— Во-вторых, — продолжила Перышко, — где я должна спрятаться в этом практически голом лесу, чтобы они не нашли меня в течение первых двадцати минут?

— И в-третьих, — добавил Фицрой, — кому будет адресоваться эта записка?

— Ну, племенам, — неуверенно ответил Ирвин.

Все с сарказмом усмехнулись.

— Племенам! — вскрикнул Фицрой. — Ирвин, да это же «Вождь краснокожих»! Племена еще заплатят похитителям, чтобы они держали Перышко подальше!

— Ну, — пробурчал Ирвин, — я просто предложил.

— Плохая идея, — сказала Марджори как можно мягче.

— Я все еще хочу услышать ответ, — встряла Перышко, — что мне делать, когда придет следователь? Может мне прямо сейчас убежать?

— Нет, ни за что, — строго сказала Марджори, — не делай этого.

— Никогда не сдавайся, Перышко, — попытался ее приободрить Фицрой.

— Почему нет? — поинтересовалась Перышко. — Я не могу дать следователю свой волос, потому что если образцы ДНК не совпадут, судья Хигби отправит меня в тюрьму. Так что мне…

Стук в дверь.

Все подскочили, как подбитый олени, кроме Фицроя, он подскочил, как подстреленный бык.

— О нет! — заныла Перышко. — Он слишком рано!

— Может это Энди или другие? — предположила Марджори.

— Мы не должны здесь светиться, — предупредил Фицрой, — если это и вправду следователь.

— Мы будем в спальне, Перышко, — сказал Ирвин, и он с Фицроем исчезли из виду.

— А я буду в ванной, — пробормотала Перышко, — если успею.

Снова стук в дверь.

— Ладно, ладно, — снова заныла Перышко.

И что ей теперь делать? Что делать? Пытаясь придумать выход из ситуации, раздражаясь, в страхе, злясь на саму себя, что втянулась в это все, она пошла открывать дверь автодома. Когда дверь открылась, она увидела парня, которого никогда раньше не видела. Коренастый парень, с виду туповатый, с рыжими волосами и видом, как будто он постучался не в тот автодом.

— Ты кто? — спросила Перышко.

— Ты ведь Перышко? — спросил парень. — Я Стэн, меня Энди прислал.

— Энди! Входи, входи.

Стэн вошел, Перышко закрыла за ним дверь и позвала остальных.

— Все в порядке! Он один из наших!

Трое вышли и с любопытством посмотрели на Стэна.

— Один из наших? — спросил Фицрой. — Из которых?

— Стэн, — представился Стэн. — Они попросили меня приехать, потому что я лучший водитель, приезжаю за рекордное время. Если бы не снегопад, я бы и вчера приехал, но у меня нет больше снегоочистителя.

— Для нас есть послание? — спросила Марджори.

— Неа, — ответил Стэн. — Но у меня есть вот это. — Он достал из куртки пластиковый пакетик, который он протянул Перышку.

Она посмотрела на него с отвращением. В пакетике были чьи-то черные волосы. Не собираясь к нему прикасаться, она спросила:

— Что это?

— Твой образец ДНК, — ответил Стэн.

— Это… Это что, из могилы?

У Стэна на лице появилось удивление и отвращение.

— Из могилы? Нет, зачем нам могила? Это от женщины из Нью-Джерси. Точнее из ее расчески.

Фицрой не поверил своим ушам.

— Вы пробрались в Турстед?

— Конечно, — спокойно ответил Стэн. — А почему нет?

— Но… — Фицрою было трудно понять сказанное. — Но он же так хорошо охраняется. Там же столько ценностей.

— Есть такое, — подтвердил Стэн. — Мы пробрались туда как бандиты. Наверное, потому что мы и есть бандиты.

Перышко открыла пакетик и достала большую часть волос. Они были лучше, чем ее, но главное, что они были черные и прямые как у нее. Она завернула их в лоскуток ткани, а другие в это время продолжали разговаривать.

— Ты хочешь сказать, что вы ограбили поместье? Турстед? — спросил Ирвин.

— Ну, мы там были, — уклончиво ответил Стэн.

— Я не хочу этого слушать, — заявила Марджори.

— А что если бы вас поймала полиция? — спросил Фицрой. — Они что, могут нас найти?

— Не думаю, что они нас ищут, — спокойно ответил Стэн. — В газетах пока ничего нет. В те выходные была сильная снежная буря, возможно, пройдут недели, прежде чем они что-то обнаружат.

— Понятно, — протянула Перышко.

Все посмотрели на нее, она держала лоскуток с волосами, который она держала, зажав большим и указательным пальцем, как будто она их только что срезала со своей головы минуту назад.

— Вот теперь все точно будет в порядке, — сказала она.

— Перышко? — заволновался Фицрой. — Ты уверена, что следователь поверит, что это твои волосы?

— Смотри, — сказала Перышко. — Ты не получишь работу дилера блэкджека в Неваде, не зная, как использовать свои руки, — ее смущение и страх быстро сменились уверенностью в себе. — Давайте сюда этого следователя, — уверенно заявила она.

— Если я смогу воспользоваться удобствами, — напомнил о себе Стэн, — то потом свалю.

— Ты собираешься ехать сегодня? — спросила Марджори. — Весь этот путь назад?

— Можем поспорить, — ухмыльнулся Стэн. — Там меня ждут ребята. Нам нужно кое-что продать, и мы все хотим там быть, когда получим джекпот. Так я могу?

— О, ванная, — вспомнила Перышко. — Конечно. По коридору и направо.

— Спасибо.

Стэн пошел по коридору, Марджори переместилась в угол, чтобы позвонить и спросить, когда приедет следователь.

— Ирвин, нам пора, — сказал Фицрой.

— Точно, — согласился Ирвин.

Как только они накинули свои куртки, Перышко спросила:

— И куда вы собрались?

— Нам лучше, — сказал ей Фицрой, — проследить за этим парнем. Думаю, он приведет нас к нашим бывшим партнерам.

— Бывшим, — повторила Перышко.

— И, думаю, мы найдем их, когда они будут делить джекпот, — добавил Ирвин. — Пока, Перышко.

44

— Что-то он не торопится, — заметил Ирвин. Он был за рулем вояджера, Фицрой сидел сбоку, а курьер Стэн ехал в своем красном лексусе чуть впереди, в южном направлении на Норсвэй.

— Тогда и нам не стоит, — сказал ему Фицрой, улыбаясь, словно человек, который знает ответы на вопросы в тесте. В какой-то степени так оно и было.

В конце концов, все должно было выйти именно так, как должно было. Его простой, но очень эффективный план, который заключался в том, чтобы найти пропавшую наследницу из потакноби, уже несколько раз почти сходил с рельс, проходил некоторые трудности благодаря Энди Келпу, Тини Булчеру и Джону, как там его фамилия — однако, стоит отметить, что они раз или даже два помогали все исправить — но несмотря на все это, основной концепт этого плана остался нетронутым. Волосы в руке Перышка докажут ее родословную и откроют ей и ее партнерам путь к сокровищам казино. Ох, какой счастливый день.

Конечно, Фицрой даже не сомневался, что Перышко придется немного запугать, чтобы она не забыла про своих партнеров, у него и Ирвина было парочку убедительных методов. А с этими придурками — словечко, которое Фицрой позаимствовал и Ирвина, раз уж игра приближалась к концу — будет покончено раз и навсегда.

Кроме обычных пистолетов, которые он и Ирвин всегда носили с собой, теперь под передними сиденьями вояджера была еще парочка пистолетов глок, которыми Фицрой собирался воспользоваться еще до конца дня.

К тому же еще это будет выгодно. Они не только избавятся от непрошенных сообщников, но и благодаря длинному языку Стэна, выяснилось, что они смогут завладеть хорошим награбленным уловом. Карман Фицроя будет очень этому рад.

Единственная проблема, которая все еще оставалась, был Ирвин и его чертовы записи. Пока существовали эти записи, Ирвин тоже должен существовать. Но как только с придурками будет покончено, а Перышко станет полноправным партнером среди владельцев казино, Фицрой сможет всецело посвятить себя решению проблемы с Ирвином. У него не было никаких сомнений, что и с этой задачкой можно легко справиться.

В то же время, в этот холодный солнечный день, в понедельник 11 декабря, пока Перышко передавала чужие волосы следователю, Фицрой и Ирвин преследовали красный лексус, достаточно далеко, чтобы не быть замеченными, но и достаточно близко, чтобы заметить, что Стэн совсем не торопиться вернуться к своим друзьям-ворам, он не спеша ехал, следуя скорости трафика, чуть превышая скоростной режим.

Спустя два часа поездки они приехали в Олбани, потом они съехали с Норсвэй на Трувэй, и спустя совсем короткий промежуток времени лексус показал правый поворот.

— Это же зона отдыха, — сказал Ирвин.

— Вот и хорошо, — ответил Фицрой. — Я уже некоторое время мечтал остановиться в зоне отдыха.

— Нам и заправиться нужно тоже, — подметил Ирвин. — Я заправлюсь, а ты пока можешь сходить в туалет.

— И если у меня получиться купить бутылку содовой и булочки, не попадаясь на глаза нашему другу Стэну, то я схожу куплю, — предложил Фицрой.

— Только вернись до того, как вернется он, — предупредил Ирвин. — Потому что я продолжу его преследовать его с тобой или без тебя.

— Я быстро вернусь, — уверил его Фицрой, и они въехали в зону отдыха и припарковались рядом с ресторанчиком быстрого питания.

Ирвин засмотрелся на Стэна, который все еще сидел в машине и кому-то звонил, он был так увлечен разговором, что не замечал ничего вокруг.

— Отчитывается, — прокомментировал Ирвин.

— Назначает встречу, — предположил Фицрой.

Наконец, Стэн закончил разговаривать по телефону, вышел из лексуса, закрыл его и направился в сторону ресторанчика.

— Отлично, — сказал Фицрой, — похоже, он решил пообедать.

— Купи мне булочку и содовую, — попросил Ирвин.

— Хорошо.

Ирвин подождал, пока Фицрой вылезет из вояджера и затем отправился на заправку, а Фицрой тем временем вошел в здание и отправился в туалет, где было полно лыжников пап и их маленьких сыновей. Пробравшись через эту толпу людей, ростом до локтя, Фицрой зашел в кабинку, какое-то время провел там, слушая семейные беседы; казалось, что он попал в вольер.

Наконец, когда он был готов выйти, он снял с крючка на двери свою куртку, полную оружия, накинул ее, открыл дверь, и в этот момент Тини Булчер впихнул его назад в кабинку так, что тот сел на унитаз, а этот огромный парень втиснулся за ним и закрыл дверь.

Кабинка явно не была предназначена для двоих. Фицрой уже было собирался с возмущением об этом сказать, но тут Тини, очень деликатно, словно выбирал виноград из миски, большим и указательным пальцами схватил его за кадык. Фицрой замер, его глаза и рот широко открылись, а Тини наклонился к нему очень близко, чтобы тихо, но очень четко сказать:

— Джон слишком гуманный. Он говорит, что мне не стоит тебя убивать, пока ты окончательно не выведешь меня из себя. Слишком долго, конечно, но я с ним согласен, не хочу забрызгать все кровью, когда вокруг столько детишек. Так ты все еще собираешься вывести меня из себя?

Фицрой не рискнул что-либо ответить. Тем более, что его горло было сильно зажато. Понимая теперь, почему Стэн не спешил по дороге и кому он звонил в машине, он судорожно покачал головой. Нет, конечно же, он не хотел выводить Тини из себя.

— Вот и славненько, — Тини отпустил кадык Фицроя, хоть все равно было очень больно. Он оперся спиной на дверь и сказал: — Я заберу куртку. И оружие, которое в ней, тоже.

Не задавая никаких вопросов, Фицрой стянул с себя куртку и протянул ее Тини.

— Кинь на пол, — сказал Тини.

— Она же испачкается.

— Есть и проблемы похуже, — ответил Тини.

Фицрой кинул куртку на пол, Тини ногой подпихнул ее через проем в двери, где чьи-то руки сразу же ее подобрали.

— А теперь свитер, — сказал Тини.

— Тини, там же очень холодно, — застонал Фицрой.

Вместо ответа Тини снова показал большой и указательный пальцы, но в этот раз, не дотрагиваясь до кадыка Фицроя. На этот раз он уже как будто выстрелил ему в лоб.

В голове Фицроя звенело как от гонга. Он снял свитер и протянул Тини, который снова указал на пол. Он кинул его на пол, Тини снова подпихнул его через проем и потом сказал:

— А теперь рубашку.

— Тини, что ты…

И снова показались пальцы. Фицрой начал расстегивать пуговицы.

Наблюдая за ним, Тини сказал:

— Знаешь, что мне больше всего понравилось? Глоки под передними сиденьями. Расстегивай, расстегивай, Фицрой.

Продолжая расстегивать пуговицы, Фицрой спросил:

— Ты их видел? Ты же знаешь, мы не собирались их использовать.

— Знаю, — ответил Тини.

Вдруг Фицрой забеспокоился:

— Тини, а где Ирвин?

— На данный момент, — спокойно ответил Тини, — он обмотан примерно милей скотча и лежит в грузовике, который забит плащами.

— Плащами?

— Он направляется в Орегон, — объяснил Тини, — без остановок. Будет там дней через пять.

Когда и рубашка исчезла за дверью, Фицрой сказал:

— Тини, мне нужен Ирвин.

— А мне нет, — безразлично сказал Тини. — Ботинки.

— Ботинки?

— Ботинки.

Фицрой недолго пытался сопротивляться, а потом начал расшнуровывать ботинки. Похоже, у него проблемы были покруче, чем лишение ботинок.

— Тини, у Ирвина есть аудиозаписи, которыми меня можно шантажировать, — сказал он.

— Толкни ботинки под дверь.

Фицрой так и сделал.

— И если Ирвина тут нет, чтобы присмотреть за этими записями, — сказал он, — то они запросто могут попасть в полицию.

— Носки.

— Тини, ты что, не понимаешь? Если Ирвин…

Тини снова показал большой и указательный пальцы.

— Похоже, у тебя намечаются проблемы, — сказал Тини. — Хорошо, что ты уезжаешь.

— Уезжаю?

— Носки, Фицрой.

Носки уплыли за дверь.

— Футболка, — сказал Тини.

— Тини, как далеко ты собираешься зайти? Ты же не собираешься меня тут оставить? Голым?

— О нет, Фицрой, — уверил его Тини. — Мы не злые парни, не то, что некоторые. Вот, надевай футболку. А теперь штаны и трусы. Поторапливайся, Фицрой, поздно колебаться.

— Я могу закричать, — предупредил Фицрой.

Тини заинтересовался.

— Думаешь? Среди этих щебечущих деток? Ну, допустим, это будет доля секунды. Как думаешь, что случится потом?

Фицрой, смущенный и униженный, пытаясь убедить себя, что когда-нибудь им за это воздастся, но фантазия не работала в данный момент, чтобы обрисовать картину, как это будет, закончил раздеваться. Пару секунд он сидел на унитазе униженный, продрогший, голый, наблюдая, как за дверью исчезли его последние вещи, но потом внутрь запихнули что-то. Какая-то одежда темно-красного цвета.

— Ну вот, — глядя на обновку с одобрением. — Примерь-ка, Фицрой.

Фицрой, кряхтя, наклонился, чтобы поднять одежду, которая оказалась застиранным хлопковым комбинезоном. На спине большими буквами на красной ткани было написано «ЦИУХ».

— Что… Что это за буквы?

— Центральное исправительное учреждение Хадсона. Это место средней жесткости. Там плохие парни, которые любят надавать тумаков. Как я тебе сейчас. Надевай, Фицрой.

«Они ходят отправить меня в тюрьму», — подумал Фицрой в панике и отчаянии. «Как они собираются это сделать?»

Просовывая ноги в штанины комбинезона, Фицрой спросил:

— Вы хотите меня туда отправить?

— Что? — хихикнул Тини, но это прозвучало как грохот барабанов в оркестре. — Нет, мы не хотим, чтобы тебя нашли. Фицрой, мы хотим, чтобы ты потерялся. Думаю, ты тоже этого хочешь. Ладно, вставай, парень, просовывай руки в рукава, застегивайся. Отлично. Повернись, руки за спину.

Фицрой почувствовал холод металла от наручников на запястьях.

— А теперь, — скомандовал Тини, — выходи как заключенный.

— Тини, — начал Фицрой, — так нельзя обращаться с человеком, который никогда…

В голове Фицроя снова раздался звон гонга. Он заморгал и замолчал. Тини встал за ним и открыл дверь кабинки.

Все были тут: Энди, Джон, Стэн. Они встали так, что не давали проходу к этой кабинке никому из папаш и их деток. Тини подтолкнул Фицроя в спину, и все пятеро вышли из мужского туалета, потом из ресторана и вышли на парковку. Десятки глаз с ужасом и интересом наблюдали за ними.

Было очевидно, что это все означало. Тут был преступник, который сбежал из Нью-Йорка или откуда-то еще, чтобы поучаствовать в каком-нибудь скверном, ужаснейшем преступлении, а теперь он окружен полицейскими в гражданском. И поскольку все считают его очень опасным преступником, к кому Фицрой теперь может обратиться за помощью? Этот подлый, гадкий, гнилой перебежчик Ирвин теперь где-то в грузовике с плащами на пути в Орегон. Эти туристы вокруг явно не хотят посодействовать в побеге опасного преступника. О, черт.

Они вели его к парковке для грузовиков, поэтому, судя по всему, ему тоже предстоит путешествие. Они ушли от любопытных глаз семей. Теперь они были среди огромных грузовиков, которые стояли в длинных переполненных рядах, и вокруг не было никого. Они покинули мир свидетелей. Земля была очень холодной под босыми ногами Фицроя, его будущее было слишком ужасным, чтобы осознавать, но все, о чем он мог думать сейчас, — куда же его отправят?

Энди подошел справа, Джон слева, Тини и Стэн стояли сзади.

— Энди, есть ли хоть какой-то шанс достучаться до твоей благородной части? — взмолил Фицрой.

— Всегда, — ответил Энди. — Ты уже достучался. Именно поэтому я и Джон попросили Тини не избавляться от тебя, пока не будет крайней необходимости. И я очень рад, что он этого не сделал. Понимаешь, к чему я клоню?

Фицрой вздохнул. Это были хорошие новости. То, что могло бы произойти иначе, было плохими новостями.

— Куда меня отправят, Энди? — спросил он.

— Тебе понравится, — пообещал Энди. — Видишь вон тот огромный грузовик, тот блестящий серебристый?

— Да.

— Там команда из двух человек, в кабине два спальных места, грузовик едет 24 часа в сутки. Сзади полно картонных коробок, набитых шариками поролона. Поедешь в роскоши, Фицрой, на подушках из поролона.

— Куда он едет, Энди?

— Это же шарики поролона, — повторил Энди. — Куда ж еще? Конечно в Сан-Франциско! Будешь там за считанные дни, Фицрой.

45

— Вот что мне не нравится в Арни Олбрайте, так это все, — недовольно пробубнил Дортмундер.

— Ну, у него же должны быть какие-то хорошие качества, — сказал Стэн.

— Не думаю, — ответил Дортмундер. — Я думаю, что Арни Олбрайт — единственный во всей округе, у которого нет абсолютно никаких качеств. Я думаю, что Арни Олбрайт на сто процентов состоит из дефектов.

Они вели эту беседу пока ехали на двух машинах по Вест Сайд Хайвей, когда разобрались с путешествиями Ирвина и Фицроя. Стэн и Дортмундер ехали в красном лексусе, Келп и Тини ехали за ними, на докторском темно-зеленом бентли, они направлялись на западную восемьдесят девятую улицу, где жил парень по имени Арни Олбрайт, и это был единственный человек, известный Дортмундеру, который не был в тюрьме, не скрывался от копов или не работал под прикрытием.

(Вся суть работы под прикрытием заключалась в том, чтобы знать, когда перестать быть клиентом. Деньги всегда платили хорошие, и ты можешь быть уверен, что копы не будут за тобой охотиться. И у тебя всегда хорошие соседи. И если ты не светишься в сводке новостей, где тут минусы?)

Минус продажи украденных вещей Арни Олбрайту заключался в том, что его присутствие было необходимым.

— Не понимаю, — сказал Дортмундер, — почему Энди не может сам пойти и поговорить с Арни Олбрайтом. Он знает его ровно столько же, сколько и я.

— Энди говорит, — сказал Стэн, — что он вообще едва знает этого Арни, только через тебя.

— Все утверждают, что едва знают Арни, — сказал Дортмундер, понимая, что другого выхода нет. Столкновение с Арни Олбрайтом было неизбежным, как в ситуации, когда земля крутится себе, делает свое дело, и тут в нее врезается астероид.

Обе машины съехали с шоссе на девяносто шестую улицу, проехали парковку на северной стороне улицы, потом проехали по подземному переходу, который существовал уже третье поколение, потом на восток через Бродвей, а, наконец, на восемьдесят девятую улицу.

Когда они повернули, они увидели, что бус стоял там, где они его и оставили. Это был синий эконолайн, с белыми волнами по бокам и на нем было написано:

РЫБНЫЙ МАГАЗИН ЭРСТУАЙЛА

Основан в 1947

Основатель Дж. Эрстуайл

На этом бусе были коммерческие номера, что означало, что его не эвакуируют, как любую другую машину. В отличие от лексуса и бентли этот бус не был угнан, его взяли у друга Келпа — Джерри, непутевого внука настоящего основателя Джека. Поскольку бус был забит вещами из Турстеда, поскольку они не знали, как долго они будут отсутствовать и на сколько, им придется оставить машину без присмотра на обочине, они хотели, чтобы транспортное средство не привлекало к себе внимания, кого бы то ни было, по какой бы то не было причине. И, похоже, у них все получилосб.

Когда они проехали мимо рыбного буса, Стэн сказал:

— Мне машина больше не нужна, только если тебе.

— Мне нет, — ответил Дортмундер.

— Отпечатков нет?

— Не от меня, — сказал Дортмундер, показывая перчатки на руках.

— Отлично, — сказал Стэн, припарковался возле пожарного гидранта, поскольку еще несколько миль не было разрешенного места для парковки.

Как оказалось, и Келп наигрался с бентли, потому что он припарковался возле следующего пожарного гидранта. Все четверо вышли на тротуар.

— Джон, — сказал Келп, — мы тут пока послоняемся, постараемся быть неприметными, а ты пока пойди, поговори с Арни.

Дортмундер подумал, что в нем слишком много гордости, чтобы попытаться отмазаться, поэтому он сказал:

— Скоро вернусь, — сказал он, словно генерал МакАртур, и пошел к зданию, где жил Арни, в квартиру над солярием, который раньше был видео-прокатом, а еще раньше — книжным магазином.

Пока Дортмундер шел, он вспомнил пару моментов с Арни Олбрайтом за последние несколько лет, например, когда Арни сказал: «Такой уж я. И не стоит меня переубеждать, Дортмундер, Я все знаю. Я задеваю людей. И не спорь со мной». Или когда он объяснял: «Я знаю, какой я ублюдок. Люди в этом городе, когда бронируют столик в ресторане, сначала спрашивают «А Арни Олбрайт сегодня будет?»».

И что самое странное, Дортмундер хорошо это знал, что Арни считал его своим лучшим другом. Однажды он сказал: «Ты, по крайней мере, мне врешь. Большинство людей так меня не переваривают, что им не терпится сказать мне в лицо, какое я дерьмо». И, скорее всего, так оно и было.

Все, на что сейчас надеялся Дортмундер, — это то, что Арни сейчас был здоров. Время от времени у Арни появлялись мелкие болячки, каждый раз все отвратительнее. Недавно, когда по несчастливым обстоятельствам Дортмундеру пришлось иметь дело с Арни, у него выскочили такие ужасные болячки (словно сальса вытекала из каждой поры на его теле), что, как он рассказывал, «доктор попросил меня прокричать симптомы из коридора». Поэтому сегодня Дортмундер молился, кто там вообще слушает эти молитвы, чтобы Арни был здоров.

Дортмундер зашел в крохотный вестибюль, нажал на звонок и ждал, пока Арни прорычит свое приветствие в домофон. Вместо этого, даже не слова, и с жужжанием открылся дверной замок.

Дортмундер инстинктивно толкнул дверь и задумался. И никакого испытания? Никакого «Кого там черт принес»?

Копы. Должны быть тут точно. Как и большинство таких парней, Арни часто посещали группы копов-мародеров, у которых был свой взгляд на таких парней и которые не любили привлекать гражданских к своим операциям под прикрытием. Наверное, сейчас как раз такой визит. И копы наверняка сказали: «Впусти его, Арни, посмотрим, кто тебе в гости нагрянул». Это была западня?

— Ээээйй.

Кто-то звал его со ступенек. Может это был Арни? Сгорая от любопытства, Дортмундер сильнее толкнул дверь и вошел, вглядываясь в лестницу, где наверху, улыбаясь, стоял Арни Олбрайт, седой, угловатый парень с носом, похожим на корень дерева.

Дортмундер, не до конца доверяя доказательствам своей интуиции, спросил:

— Арни?

— Да это же Джон Дортмундер! — прокричал Арни с явным восхищением. — Поднимайся, Джон, столько времени прошло с нашей последней встречи!

Дортмундер, наконец, зашел в холл, дверь за ним тихо захлопнулась. Он напряг зрение, но так и не увидел никого за спиной Арни, держащего у его головы пистолет. Он решил уточнить:

— Арни? Это ты?

— Новый я, Джон Дортмундер! — заявил Арнии, приглашающим жестом махнул рукой. — Пошли, я тебе все расскажу.

— Хорошо, — ответил Дортмундер, не сдвинувшись с места. — У нас там, в бусе, есть кое-что.

— Через минутку, через минутку. Я схожу, возьму куртку. Но сначала пойдем, посмотришь.

Это приглашение? От Арни Олбрайта? Наверное, Дортмундер попал в параллельную вселенную. Он все-таки поднялся по ступенькам, Арни шел перед ним и все время улыбался, как добрый вампир.

— Заходи, зайти на минутку, Джон Дортмундер, — сказал новый Арни, заходя в квартиру. — Чашку чая?

— Так, Арни, — сказал Дортмундер, переступая через порог, — там парни внизу, ну, возле буса, они хотят показать тебе, что у них есть.

— Конечно, — сказал Арни, — мы не хотим никого заставлять ждать. Подожди, я схожу за курткой.

Квартира Арни с маленькими комнатами без мебели и грязными окнами, через которые не было ничего видно, была в основном украшена его коллекцией календарей. Стены были завешены январями каждого года XX века, ниже были фотографии девушек в коротких юбках, стоящих на сильном ветру, потом котята в плетеных корзинках с клубками пряжи, колесные пароходы и еще очень много всего. Очень много.

Пока Арни ходил в спальню за курткой, Дортмундер разместился в гостиной среди январей, на некоторых календарях мая и ноября, и крикнул ему:

— Арни? Так в чем заключаешься новый ты?

Арни вернулся в черном поношенном пальто, на котором было бы стыдно даже бездомному коту разрешить спать, и ответил:

— Помнишь, в прошлый раз, когда ты приходил, у меня были проблемы.

Сальса.

— Ты болел, — как бы вспомнил Дортмундер.

— Я выглядел как жертва пыток, — уточнил Арни. — И наконец, мой доктор больше никогда меня не увидит, никогда не услышит, он сказал, что из-за меня закрыли приемный покой в отделе здравоохранения, поэтому он перенаправил меня к другому доктору, ну знаешь, когда доктора уходят в отпуск, они перенаправляют тебя к другим докторам.

— Что происходит в любой момент, — с сарказмом сказал Дортмундер.

— Точно. Так вот, этот парень, новый доктор, оказалось, что он не такой уж и плохой, он как будто только закончил УДО, после того, как он вылечил мою болячку, он сказал: «Позвольте вам сказать, вы крайне неприятны», на что я сказал: «Не нужно об этом говорить, доктор, со мной так сложно, что иногда мне приходится самому брить себе спину, смотрясь в зеркало», поэтому он прописал мне таблетки, и я их принимаю.

— Таблетки? Ты имеешь в виду Прозак? — уточнил Дортмундер.

— Что-то похожее, — ответил Арни. — Что-то вроде кислой мешанины — сассафрас. Понятия не имею, как это может быть легальным, хотя, с другой стороны, как вообще что-то становится легальным, я тоже не имею понятия.

— Но ведь это сработало? — спросил Дортмундер. — Ты теперь не противный.

— Нет, Джон Дортмундер, не совсем, — ответил Арни. — Я не такой противный, как раньше, когда пройдет первый шок, ты это заметишь, но, по крайней мере, я уже не злюсь по поводу и без. Я принял свою отвратительность. Так что теперь все по-другому.

— Это здорово, Арни, — сказал Дортмундер, но не с таким энтузиазмом, как ожидалось. На самом деле, он собирался продолжать врать новому Арни так же, как делал это и раньше.

Арни снова одарил Дортмундера своей новой улыбкой. Его зубы оставляли желать лучшего.

— Так что, Джон Дортмундер, — спросил он, — у тебя дела идут хорошо? Ты привез мне что-то в бусе?

— Что-то вроде того, — согласился Дортмундер. — У нас там много всего.

— Мне взять с собой лупу?

— Наверное.

— А полароид?

— Можно.

— А весы для измерения веса золота?

— Может нам тогда проще загнать бус прямо сюда в квартиру? — пошутил Дортмундер.

— Ладно, Джон Дортмундер, давай просто сходим вниз и посмотрим, — сказал Арни.

Они спустились вниз посмотреть, чего трое парней подозрительно шатались возле буса, хорошо, что рядом не было полиции.

— О, привет Энди Келп, — поздоровался Арни, подходя ближе и одаривая Энди своей новой улыбкой. — Джон Дортмундер не говорил мне, что соберутся все старые друзья.

Келп удивленно заморгал, потом уставился на него.

— Арни?

— Однако мы тут не все старые друзья, — поправился Арни, глядя на двух других. — Джон Дортмундер, представь меня своим парням.

— Это Арни, — сказал Дортмундер, — а это Стэн и Тини.

— Как дела? Не буду предлагать рукопожатие, — сказал Арни к общему облегчению, — потому что знаю, что некоторые люди завернуты на микробах, хотя я тоже, по некоторым причинам, которые не стоит оглашать вслух, — снова ко всеобщему облегчению, — уж поверьте мне, не всякий мой опыт был примечательным, поэтому давайте я просто посмотрю, что у вас там в бусе.

Дортмундер пришел в себя первый.

— Да. У Энди ключ от багажника.

— А, да, — опомнился Келп. — Он у меня. — Потом он вопросительно поднял бровь и спросил у Дортмундера, пока Арни не слышал: — Что с Арни?

Дортмундер закатил глаза и покачал головой:

— И не спрашивай.

Келп открыл левую дверь багажника, чтобы скрыть происходящее от пешеходов. Арни наклонился вперед, чтобы всмотреться, потом принюхался и сказал:

— Треска. Минуточку, палтус. Нет, минуточку, окунь.

— Арни, мы не рыбу тебе продаем, — напомнил Дортмундер.

Арни кивнул Дортмундеру через плечо.

— Я знаю, — сказал он. — Просто хочу опробовать свой новый нос. У таблеток есть побочный эффект, они обостряют обоняние, которое дало мне, знаете ли, неоднозначное благословение. Подождите, дайте-ка я взгляну.

— Конечно, — согласился Дортмундер.

Арни забрался в бус и стал насвистывать. Похоже, это был Шонберг, но в фальшивой версии.

— Даже недолгое присутствие вашего друга, — сказал Тини, — очень раздражает.

— Готов показать ему, куда ему следовало бы пойти, — добавил Стэн.

— Это его улучшенная версия, — уверил их Дортмундер.

— На самом деле, Джон, — сказал Келп, — сейчас он лучше, чем был раньше. По крайне мере, он другой.

— Его вылечил доктор, — объяснил Дортмундер.

— Да? — удивился Тини. — А меня доктора никогда не выдерживали даже один раунд.

— Все знают мое отношение к докторам, — сказал Келп, Арни в это время вылез из буса, все еще посвистывая. Потом он перестал свистеть, кивнул всем и сказал:

— Все, что у вас там есть, — это сумка, набитая всякой всячиной.

— Это все их одного места, — сказал Тини.

— Возможно, — согласился Арни, — но до этого оно пришло из очень разных мест.

— Парень был коллекционером, — объяснил Дортмундер.

— Ты уже говорил, — согласился с ним Арни. — Ладно, что-то из этого я могу продать парню из антикварного магазина на севере штата, что-то должно выехать из страны и вернуться в какой-нибудь музей, а что-то придется переплавить на что-то другое. В любом случае, получится хорошо. Возместить расходы.

— Сколько? — спросил Дортмундер.

— Должно быть неплохо, — уклончиво ответил Арни. — Ты меня знаешь, Джон Дортмундер, я всегда даю доллар сверху. Даже теперь, когда люди могут какое-то время находиться рядом со мной, даже когда мне и не особо-то нужно давать доллар сверху, но привычка настолько укрепилась, и моя приятность настолько сильна, что даже сейчас я дам доллар сверху.

— Хорошо, — согласился Дортмундер.

— Но не сегодня, — предупредил Арни. — И кстати, мне придется использовать этот бус.

— Только не этот, — возразил Келп. — Мне нужно его возвращать.

Арни кивнул.

— Хорошо, Энди Келп, тогда ты будешь водителем.

— Согласен, — сдался Келп.

— Я дам тебе адрес в Куинсе, — сказал ему Арни, — оптовика сантехники, тебе нужно будет туда приехать и спросить Маурин, я ей позвоню, у нее будет ящик, куда ты все сложишь, и каждый раз, когда мы будем этот ящик пополнять, будешь получать по чуть-чуть.

— А что сегодня? — спросил Стэн.

— Сегодня, — ответил Арни, — я дам вам четыре штуки, надо посчитать.

— Что посчитать? — спросил Тини.

— Посчитать, сколько у меня там наверху, — объяснил Арни. — Пошли, Энди Келп, поднимемся наверх. Я дам тебе адрес и наличные, а еще покажу несколько новых календарей, ты обалдеешь. Один я достал в больнице, ты не поверишь, фото их новой аварийно-спасательной службы.

— О, — протянул Келп.

Дортмундер засиял.

— Да, Энди Келп. Сходи с новым Арни, а мы подождем тут.

— Или, — предложил Арни, — вы все можете подняться на чашку травяного чая.

— Нет, спасибо, — как можно вежливее отказался Стэн, — нам нужно за бусом присматривать.

— Да, точно, — согласился Арни. — Тогда пойдем, Энди Келп.

Келп, бросив еще один мятежный взгляд через плечо, последовал за Арни в здание.

— Он и в самом деле изменился? — спросил Тини.

— Не уверен, — ответил Дортмундер. — Понимаешь, это как с курткой, можешь купить куртку синюю, а можешь купить зеленую. Я думаю, что теперь это зеленый Арни, но все еще Арни.

— Точно, — Сказал Тини, — минус этой профессии в том, что приходится иногда связываться с такими людьми.

Келп вышел из здания.

— Я ему сказал, что у меня назначена встреча с бухгалтером, — пояснил он. — Подойдите ближе, у меня тут наличка.

— Ее можно трогать? — с осторожностью спросил Стэн.

— Да, они были в пластиковом пакете, когда он мне их давал, — ответил Келп и достал пластиковый пакет из кармана своей ветровки. Так, дайте мне…

На протяжении следующей минуты или двух, пока жители Нью-Йорка шли мимо, каждый думая о своем, Келп доставал деньги из пакета и раздавал.

— Ну вот, — сказал он, — большой кусок.

Дортмундер спрятал свои деньги в карман.

— Ну, — сказал он, — наконец, я получил свою тысячу. Мэй будет довольна.

46

К среде Перышко уже не могла найти себе место. Последнее, что произошло, было в понедельник, когда Фицрой и Ирвин поехали решать вопрос партнерства с остальными тремя, после чего пришел следователь из офиса окружного прокурора, очень приятная женщина, правда, с неудачными бедрами, чтобы взять образец волос. Перышко провернула все и дала образец, словно фокусник Блэкстоун, а Марджори все это время сидела рядом с вытаращенными глазами с лицом пепельного цвета от страха. Следователь ушла, унося с собой подставные волосы уже в другом пластиковом пакете, пометила его, поставила дату, все даже более официально, чем в расчетной палате издателей. И с тех пор ничего.

До результатов теста пройдем еще минимум неделя, поэтому ничего не оставалось, кроме как ждать. А что там с Фицроем и Ирвином? Ни слова от них. Во вторник и сегодня Перышко оставила сообщения для Фицроя в мотеле «Фо уиндс», но не получила никакого ответа. Что там вообще происходило? К среде Перышко уже просто не находила себе места.

Когда Фицрой и Ирвин уехали в понедельник утром, собираясь преследовать курьера Стэна, чтобы найти место, где притаились остальные, Перышко чувствовала острую боль, понимая, каков был план, но она ведь — не полюбила, конечно, скорее привыкла, — привыкла к Тини, Энди и Джону. Она также считала, что она лучше понимает способности этой троицы, чем Фицрой и Ирвин, поэтому было мало шансов, что они выйдут из этой схватки победителями, что бы там не происходило. Но что-то явно должно было произойти.

Так что же? Кто все еще мог стоять на ногах? Почему никто не связывался с Перышком и не успокоил ее?

Еще одна беда была в том, что у нее не было машины. Она не только устала от такси, она больше не могла их себе позволить. Скоро она станет очень богатой, но сейчас она еле сводила концы с концами. Автодом с трудом можно было считать транспортным средством, он не был настолько транспортабельным. Когда ты где-то останавливаешься и закрепляешь штырями, потом уже не поездишь по городу, особенно когда нужно ездить по два-три раза в день.

Что означало, что Перышко застряла в этом странном доме, абсолютно одна, без малейшего понятия, что будет дальше, не зная, какая участь ее ждет, и не понимая, какого черта вообще происходит. К среде, она не могла найти себе место.

Что очень печально, потому что еще и до четверга ничего не происходило.

* * *

Днём, в два с чем-то, раздался стук в дверь автодома. Перышко к тому времени уже смотрела дневные ток-шоу, за что ненавидела себя, вспоминая хорошие деньки в Неваде, работая дилером блэкджека, отмахиваясь от бедных пьянчуг, разъезжая на своем маленьком синем неоне, который она продала, когда переехала на восток.

Раздельно проживающая пара уже почти начала драться, когда раздался стук в дверь. Перышко, к своему стыду, осознала, что ей хотелось остаться и досмотреть, что будет происходить дальше, вместо того, чтобы разбираться с тем, что происходит в ее жизни.

— Пора с этим заканчивать, — сказала она, со злостью выключила телевизор и поспешила к двери.

Энди. С ним была женщина, около сорока, довольно привлекательная, если не присматриваться, она была укутана в лисью шубу, неопределенно улыбалась, как будто боялась, что Перышко из организации по защите прав животных.

— Привет, — поздоровалась Перышко, думая о том, что если Энди тут, значит Фицрой и Ирвин проиграли.

— И тебе, Перышко, — поприветствовал ее Энди. — Разреши представить тебе Анну Мари Карпино.

— Привет, — поздоровалась Анна Мари Карпино. — Я много о тебе слышала.

— А я о тебе ничего, — отрезала Перышко, думая о том, что именно поэтому она, никогда не могла ничего уловить от Энди. — Заходите, — пригласила она, — и расскажи мне о себе.

— Спасибо.

Они вошли, разделись, согласились на предложение чашки кофе, уселись, прошло минут пять, пока они все разместились в гостиной.

— И так, Энди, что происходит? — спросила Перышко.

— Понятия не имею, — ответил Энди. — Я поехал на север, чтобы узнать, что там с ДНК тестом. Мы позвонили Грегори и Тому из «Ти коузи», и оказалось, что у них отменилась бронь, какой-то парень сломал ногу, поэтому Анна Мари и я решили, что проведем несколько дней на севере.

— Но без катания на лыжах, — предположила Перышко.

— Я каталась, когда была подростком, — сказала Анна Мари, — а потом мои бедра начали превращаться в камень, поэтому я решила, что мой спорт — это апре-ски, и я оказалась права.

Перышко кивнула.

— Я и сама неплохо преуспеваю в этом виде спорта, — сказала она. — Судя по тому, что Энди спокойно говорит о ДНК тесте при тебе, полагаю, что ты в курсе дел.

— Конечно, — ответил за нее Энди. — Это как говорить с подушкой, понимаешь?

— Разговор с подушкой, — начала размышлять Анна Мари, — не понимаю, почему это называется разговор с подушкой. Когда мы разговариваем, рядом нет подушек, а когда подушки есть, мы не разговариваем.

— Это так называется, — объяснил Энди.

— Я хочу знать, — сменила тему Перышко, — что там с Фицроем и Ирвином?

— Им пришлось уехать, — ответил Энди.

Перышко предполагала такой ответ.

— Навсегда?

— О, да, они не… — Энди покачал головой, — не в этом смысле. Знаешь, есть навсегда, а есть навсегда.

— Да.

— Ну, — продолжил Энди, — они навсегда вышли из этой маленькой операции, потому что у них вдруг появилось очень много дел на западе, поэтому они туда и уехали.

— Они уехали на запад, — повторила Перышко.

— Точнее, они пока в пути, — поправился Энди. — А как у тебя тут дела?

— У меня аллергия на замкнутое пространство, — сказала Перышко, — и я схожу с ума, ничего не происходит, и ничего не будет, пока на следующей неделе не появятся результаты теста, а я тут застряла. Я даже отправляла сообщения в «Фо уиндс», потому что не знала, что происходит, и, надеюсь, ты не думаешь, что я была замешена в планы этих двоих.

— Перышко, — сказал Энди, — мы все прекрасно понимаем, что ты была беспомощной ланью в цепких лапах этих парней, мы также уверены, что тебе понравится новая ситуация.

«Беспомощная лань»… Да, не так себя позиционировала Перышко, ну да ладно, и черт с ним.

— Спасибо, Энди, — сказала она, — я уже рада.

— Мы подумали, что стоит найти какой-нибудь ресторан, один из тех, что на склонах, где можно сидеть, обедать в свое удовольствие и смотреть, как с гор падают лыжники. Хочешь с нами?

— С удовольствием, — не раздумывая, ответила Перышко.

— Отлично, — сказал Энди, поднимаясь на ноги. — Мы заедем за тобой в семь.

— Жду не дождусь.

В дверях Анна Мари улыбнулась Перышку и сказала:

— Не сомневаюсь, мы станем лучшими подругами.

Что означало «Даже не смей смотреть на моего мужчину».

— Лучшими, — уверила она Анну Мари.

47

Ах, и что же произошло с Фицроем Гилдерпостом и Ирвином Гейбелом?

Для начала, когда они прибыли в Сан-Франциско и Портланд, они оба были жутко голодными. И выглядели, к сожалению, очень потрепанными. Оба пытались кричать, когда грузовики останавливались, но плащи и шарики из поролона заглушали их крики, поэтому все это было бесполезно до тех пор, пока грузовики не начали разгружать и пока их не нашли, эм, точнее, спасли.

В случае Фицроя, спасение заключалось в форме ареста, поскольку всем своим видом он смахивал на беглого преступника. Поначалу Фицрой, опасаясь последствий аудиозаписей Ирвина, пусть горит он синим пламенем, не хотел раскрывать свою настоящую личность, но когда работники центрального исправительного учреждения Гудзона в Свелл Хейвен, штат Нью-Йорк, отправили факсом ответ полиции Сан-Франциско, что на данный момент никто из их преступников не числится пропавшим, у него не было выбора, и ему пришлось сдать отпечатки пальцев и раскрыть свою личность.

После чего выяснилось, что записи не всплыли, однако всплыли документы из Калифорнии, подтверждающие, что он участвовал в мошенничестве и других проступках несколько лет назад (из-за чего он, собственно, и переехал на запад), и, как оказалось, у этих документов не было срока годности. Прошение о залоге не было удовлетворен, приговор был медленным, но точным, и в итоге у Фицроя появилась маленькая, иногда солнечная, комнатка, где она начал писать мемуары.

Что касается Ирвина, то он так и не передал записи другу, по той простой причине, что у него не было друзей, которым он бы мог доверять. Его план заключался в том, чтобы спрятать эти записи, а потом при надобности шантажировать ими Фицроя. Когда Фицрой узнал об этих записях, похоже, Ирвин мог быть не беспокоиться о своем будущем партнерстве. А теперь партнерство закончилось, и Ирвин практически тоже. Фицрой и записи навсегда потеряли свою важность.

Когда его вытащили из груды плащей, облили из шланга, его временно госпитализировали, спустя какое-то время он, наконец, смог рассказать свою историю, которую он придумал за все те бесконечные часы в Миссури, Небраске и так далее, как его похитили из автобуса Грейхаунд в зоне отдыха на Трувей штата Нью-Йорк друзья ревнивого мужа. Нет, он не собирался подавать обвинения, он даже не хотел называть имя мужа вслух, чтобы не позорить женщину. Все, чем он хотел, — это много еды, и чтобы его выписали поскорее.

Когда все выяснилось, он договорился, чтобы его багаж и другие скудные пожитки перевезли из отеля, в котором он жил в Нью-Йорке, в отель в Портленде, куда он заселился. У него не было ни малейшего желания еще связываться с Тини, Энди или Джоном. Кто знает, что они придумали бы в следующий раз?

Вместо этого он достал свои сомнительные, но, тем не менее, приемлемые грамоты, из прибывшего багажа и устроился на работу учителем химии в пригородную среднюю школу. И он бы там и работал по сей день, если бы его не застукали с пятнадцатилетней школьницей на заднем сиденье его автомобиля на парковке у школы.

48

Судья Хигби, если бы его спросили, описал бы себя, как человека осторожно оптимистичного. Всё шло к тому, что наконец-то чрезмерно интересное дело о потакноби подходило к концу. Когда он приехал на работу в понедельник 18 декабря, результаты теста уже лежали на его столе, прошла всего неделя с момента, как взяли образцы у покойника и подозреваемой. Судья Хигби сказал всем сторонам по делу явиться в зал суда в этот день в 15:30, это было самое ранее время, когда он смог бы разобраться с этими горами глупости, накопившиеся за выходные.

И вот, настало это время, и собрались нужные люди. За столом слева сидели представители трех племен, в лице Роджера Фоса и Фрэнка Огланды, в сопровождении Отиса Уеллеса, который этим утром вооружился всего одним ассистентом. Роджер и Фрэнк выглядели очень взволнованными, а Уеллес выглядел как адвокат. В первом ряду слушателей сидели четверо из трех племен, из них судья Хигби узнал только Томми Пса, не потому что он как-то проявил свою глупость, а потому что он был электриком, причем очень хорошим, когда у него было время и желание работать. Он делал проводку в доме судьи, когда тот устанавливал себе закрытый бассейн.

Когда он задумался об этом… Он сделал себе пометку: «Больше плавать». И все в зале суда с трепетом смотрели, как он что-то записывал.

За другим столом справа сидела Перышко Рэдкорн, она выглядело настолько чопорно, насколько вообще может человек, она была невероятно уверена в себе. С ней была Марджори Доусон, которая была напряжена так, словно это ее результаты теста ДНК сейчас огласят, с ними был также Макс Шрек, довольный взгляд за черной оправой очков ровно на столько, будто он только что закончил обедать на трупе. За ними сидела своя группа поддержки: пестрая группа людей, которую судья никогда не видел раньше. Она состояла из довольно неприметной пары: человек-монстр в черном костюме, который собой мог спокойно заменить целую похоронную процессию, и бедно одетый, с узкими плечами и взглядом провинившегося щенка, который был судье Хигби очень и очень знаком. Он был уверен на сто процентов, что этот парень никогда раньше не был в зале суда в качестве зрителя.

«Так, так», — подумал он. «Теперь все понятно. Теневой кабинет мисс Рэдкорн наконец показался на свету». Досадно, ведь он рассчитывал увидеть какого-нибудь гения.

Ладно, пришло время покончить с этим.

— Я попросил вас всех тут собраться, — начал он, — чтобы сообщить вам, что результаты теста уже здесь, и, согласно этому тесту, нет больше никаких сомнений, что мисс Перышко Рэдкорн является потомком Джосефа Рэдкорна, чистокровного потакноби, что означает, что и она является чистокровной потакноби.

Мисс Рэдкорн засияла, у нее не было ни тени сомнения. Марджори Доусон практически упала в обморок, потому что она сомневалась в каждой мелочи. А Макс Шрек выглядел голодным.

А к тому, что происходило через проход, можно было подобрать только одно слово — испуг, по крайней мере, относительно Роджера и Фрэнка. Уеллес, поднимаясь на ноги, сказал:

— Ваша честь, естественно, мы попросим провести процедуру повторно в лаборатории на наш выбор.

— И естественно, — ответил судья, — я отклоню вашу просьбу. — Покопавшись в бумагах на столе, он достал отчет об испытаниях и сказал: — Это не частная лаборатория, мистер Уеллес, это государственное учреждение, и у меня нет никаких оснований не доверять их работе.

— Ваша честь, — снова попытался возразить Уеллес, — в прошлом некоторые государственные учреждения…

— Нет, — перебил его судья. — Это были обвинения, а не дела. Если хотите подать апелляцию на мое решение, пожалуйста, но это никак не отразиться на принятом мной решении. Мисс Рэдкорн.

Она отозвалась на обращенное к ней внимание и не смогла сдержать улыбки.

— Да, Ваша честь.

— У вас есть бухгалтер, мисс Рэдкорн?

Шрек встал, чтобы ответить вместо нее:

— Завтра сюда придут наши бухгалтера, Ваша честь.

— Завтра в час дня?

— Конечно, Ваша честь.

— Мистер Уеллес, завтра к часу дня, ваши клиенты должны подготовиться показать всю свою вежливость и все учетные книги казино мисс Рэдкорн и ее бухгалтерам.

— Ваша честь, казино — это суверенная земля трех…

— Мистер Уеллес, если ваши клиенты задержат этот процесс, хоть на одну секунду после часа дня, я отправлю их в тюрьму, в США, со всем неуважением суда. Мисс Рэдкорн — потакноби, член трех племен, обратилась к нам в суд за возмещением, и суд принял юрисдикцию.

Томми Пес вскочил на ноги за спиной Уеллеса, демонстрируя всем свою боязнь публичных речей и в то же время твердое намерение.

— Ваша честь?

Ну что теперь? Судья Хигби сдвинул свои большие седые брови и перевел взгляд на Томми Пса. Только не еще больше сложностей.

— Да, мистер Пес?

— Ваша честь, — сказал Томми Пес, — эти три года я являюсь главой совета племени, и я хочу от лица всех племен сказать, что мы с радостью принимаем результаты теста, которые вы получили, мы принимаем мисс Рэдкорн, мы рады узнать, что есть еще один потомок потакноби, и каждый из нас будет рад видеть ее на наших землях.

«Я знаю, по крайней мере, двух, кто не будет», — подумал судья, глядя на искаженные ужасом лица Роджера и Фрэнка.

— Спасибо, мистер Пес, — сказал он. — Я вдохновился вашей речью, — он посмотрел в свой блокнот и увидел свою запись «Больше плавать». Точно. — Дело закрыто, — сказал он и уехал домой плавать.

49

Где Роджер? Фрэнк не имел понятия, вот где был Роджер. Без понятия. Ну и черт с ним.

«Вот всегда, когда он нужен», — подумал Фрэнк, пошел за очередной бутылкой «Дикой индейки» и тут же потерял мысль. По крайней мере, он нашел бутылку. Медленно выпрямляясь, чтобы опять не закружилась голова, он аккуратно поставил бутылку на барную стойку из красного дерева и сосредоточился на ее открытии.

Он был в офисе Роджера, было уже за два часа ночи, Роджера мучила бессонница после этого утомительного процесса в суде, и он пришел в офис Роджера, вместо того, чтобы пойти в свой офис. Но на это было три причины. Во-первых, он хотел поговорить с Роджером, но почему-то его тут не было. Так где же он был?

В любом случае, вторая причина заключалась в том, что в его офисе был бар с бутылками «Дикой индейки» на нижней полке. И третья причина — все учетные книги они хранили здесь.

Книги как книги, все по старинке. Казино начало свою деятельность без компьютеров, и еще до того, как компьютеры стали общедоступными. И с учетом того, как Роджер и Фрэнк вели свои дела, казалось хорошей идеей, оставить доступность компьютеров на границе с резервацией. Компьютеры все равно теряют половину информации, которую ты в них записываешь, кроме тех случаев, когда вдруг появляются федералы, тогда все остается на своих местах, особенно то, что ты усиленно пытался стереть. По этой или нескольким другим причинам, лучше было все записывать в книги.

Все книги. Все три комплекта.

Необходимо было иметь три комплекта книг, потому что в разное время они нужны были для разных нужд. Им нужен был определенный набор книг, потому они должны были знать, с какой части можно снять побольше сливок и как провернуть дело максимально эффективно. Но эти книги никому нельзя было показывать, потому они были вдоль и поперек затерты руками Роджера и Фрэнка, которые, то доставали их, то ставили на место все время.

Было известно, что казино не облагается налогами, но также было известно, что какие-то налоги все-таки приходилось выплачивать, к тому же, время от времени приходили контролирующие органы, которые следили за продажей алкоголя, табака, за выручкой от игр, и так далее. Эти государственные ищейки в основном были из Нью-Йорка, но иногда приезжали и из Оттавы, так как резервация также простиралась и на территории Канады. Для этих ищеек был другой комплект книг, в котором расходы и прибыль более или менее сходились с результатами того, что происходило на самом деле, но очевидно, что Роджер и Фрэнк получали все-таки побольше.

А еще были племена. Время от времени Роджер и Фрэнк должны были предоставлять бухгалтерский отчет по ведению бизнеса племенам — обычно это не было каким-то особенным событием, больше для вида, так как никто не хотел раскачивать успешную лодку — поэтому для этой цели был еще один комплект книг, потому что первый и второй никак не подходили, так как в них был обозначен слишком большой приток денег, и если бы племена это увидели, они бы сразу поняли, что получают лишь пятьдесят процентов того, что им полагается. Поэтому для племен, и только для племен, был создан отдельный комплект, комплект под номером три.

И вот все эти три комплекта. Сырые книги, приготовленные и зажаренные до хрустящей корочки. И все они хранились в офисе Роджера, потому что тут они были в безопасности.

И все же, где черт возьми носит Роджера? Фрэнку казалось, что есть только один выход, но он не хотел ничего начинать, он хотел предложить свою идею Роджеру, получить какой-то ответ, обсудить все. Так и где Роджер? Где был старый Роджер?

Точно не дома, по крайней мере, два часа назад дома его не было, потому что Фрэнк позвонил, и очень разозленная жена Роджера ответила:

— Фрэнк, прекрати сюда звонить! Его тут нет, я не знаю, где его черт носит, и вообще, когда он придет, ему придется встретиться с бейсбольной битой. Вот когда его увидишь, так ему и передай!

— Э, хорошо, — ответил Фрэнк. Похоже, больше не стоило звонить Роджеру домой. Так где же он тогда?

Вот. Наконец, в офис быстрым шагом зашел Роджер, на нем все еще было пальто.

— Роджер! — вскрикнул Фрэнк.

Роджер печально на него посмотрел.

— Фрэнк, — сказал он, — нет времени пить.

Фрэнк уставился на него, ничего не понимая.

— Роджер? Если сейчас нет времени пить, когда же, черт возьми, оно будет?

— Сегодня, — ответил Роджер, глядя на часы.

— Сегодня, — согласился Фрэнк. — Вот! — крикнул он, наконец, открыв бутылку. — Роджер, давай выпьем.

— Нет, — отрезал Роджер.

Фрэнк остановился и перестал наливать виски в свой бокал.

— Роджер, — сказал он, — они хотят просмотреть учетные книги. Они их просмотрят. Ты понимаешь, что это значит?

— Я совершенно точно знаю, что это означит, — хмуро ответил Роджер.

— Этот судья…

— Меня не волнует судья, — прервал его Роджер. — Все это дерьмо, связанное с законом, меня вообще не волнует. Фрэнк, нам нужно о племенах беспокоиться.

— Я знаю, Роджер.

— Если племена узнают, что мы сделали, они нас убьют. Они нас просто убьют.

— Это очень даже возможно, — согласился Фрэнк, наполняя свой стакан. — Очень возможно.

— Я только зако..

Но Фрэнк еще не закончил говорить.

— Вот, что нам нужно сделать, — продолжил Фрэнк, — я ждал тебя, чтобы обсудить это с тобой. Нам нужно просто сжечь эти книги. Все, все три комплекта. Просто сжечь.

— Нет, — не согласился Роджер.

— Мы должны, Роджер. Никто не должен их видеть.

— И что мы скажем? Что небрежно курили?

— Мы, скажем, — сказал Фрэнк, — что они исчезли. И мы понятия не имеем, где они. И пусть кто хочет, тот их и ищет.

— Нам это никогда не сойдет с рук, — сказал Роджер. — Единственное, что нам остается — это бежать.

Фрэнк на мгновенье потерялся.

— Бежать? Ты имеешь виду уехать?

— По большому счёту это слово именно это и обозначает.

— Но Роджер, — застонал Фрэнк. Он прекрасно знал, что Роджер и Анна частенько ругались, и что Роджер с удовольствием улетел бы куда-нибудь, если бы улететь от Анны входило в пакет тура. Но у Фрэнка дела обстояли совсем иначе. У него был счастливый брак, прекрасные дети, он не хотел это все бросать.

— Нет, Роджер, — заявил Фрэнк. — Я тут живу.

— Здесь и умрешь, — парировал Роджер. — Скорее всего, тебя повесят. Фрэнк, ты вообще представляешь, на что способны две или три тысячи разъяренных киота и ошкава?

— На горячую голову, — кивнул Фрэнк и отпил из стакана.

— Я закончил, — продолжил Роджер с того места, где его прервали, — вычищать все наши счета, перевел все средства. Я собираюсь покинуть резервацию навсегда, улечу в Канаду, а утром пересяду на другой самолет. Фрэнк, мы долгие годы были партнерами. Я предлагаю тебе решение проблемы. Поставь этот чертов стакан и поехали со мной. Мы будем богаты, счастливы, на каком-нибудь острове.

Фрэнк вдруг стало очень грустно.

— Роджер, — сказал он, — я не хочу покидать Серебряную пропасть. Это мой дом, Роджер.

— Это последний шанс, Фрэнк, — предупредил его Роджер.

Фрэнк покачал головой.

— Я не могу. Поэтому я должен сжечь эти книги.

— Тогда удачи тебе, — сказал Роджер и подошел к Фрэнку, чтобы пожать руку. — Мы прошли длинный, но хороший путь, Фрэнк.

— Ох, Роджер, — грустно сказал Фрэнк. — Если бы ты был мной, ты бы больше пил, — и он продолжил осушать свой стакан.

Когда он опустил стакан, он уже был в офисе один. Роджер ушел.

Получиться ли у него? А хотя какой у него еще был выбор? Роджер всегда был своенравной натурой, брал длинные отпуска, изучал французский язык. А Фрэнк предпочитал размеренную жизнь дома. Получиться ли у него после этой катастрофы вести спокойную размеренную жизнь?

«Нужно было ее убить», — подумал Фрэнк, «а там будь что будет».

Вдруг он почувствовал, что его накрывает ностальгия, будто бы это он уехал, а не Роджер, и будто бы он скучал по самому себе. Поставив стакан, Роджер вышел из офиса Роджера и пошел не спеша бродить по казино. Ему нравилось это делать почти каждый день, бродить по своим владениям и смотреть, как заядлые игроманы закидывали свои денежки ему в карман.

Он делал это, как в последний раз, надеясь, что это будет все-таки не последний раз. В столь поздний час, ночью, в понедельник, зимой, здесь было не так активно, но, тем не менее, какая-то активность все же была. Был открыт один стол блэкджека, один крэпса, но не рулетка. Три или четыре игрока сидели за игровыми автоматами. Ресторан был закрыт, а кофейня была открыта, но там было пусто. Фрэнк сначала подумал, что стоило бы спуститься и выпить чашечку кофе, но потом передумал. Пора приниматься за работу.

Вернувшись в офис Роджера, он вытянул на середину комнаты журнальный столик из красного дерева, на котором в центре был прибит большой медный диск. Потом он подошел к сейфу Роджера, который находился за его столом, встал на колени, чтобы его открыть и достал оттуда все тяжеленые бухгалтерские книги — черные — настоящие, красные — для проверки, — зеленые — для племен — все они были исписаны непонятными почерком.

Так просто они гореть не будут. Они все были скреплены, поэтому ему нужно было снять крепежи и закидывать отдельные странички в маленький костер, который он развел, посреди журнального столика. Он подтянул стул, поставил бутылку с виски и стакан рядом на пол и начал потихоньку подкидывать страницы в огонь. Когда он очнулся, весь офис был в огне.

Вот где Фрэнк допустил ошибку. Он и до этого часто допускал ошибки, но в этот раз это была ошибка с большой буквы. Он оставил дверь офиса открытой.

Фрэнк забыл о том, что он прекрасно знал, то, что, как и в большинстве казино в Америке, примерно с полуночи до восьми утра, в игровой зал без окон закачивается воздух, который насыщен дополнительной дозой кислорода, чтобы игроки чувствовали себя бодрыми счастливыми, позитивными, чтобы им не хотелось уходить и спать. Всего лишь чуть больше кислорода.

Фрэнк открыл дверь офиса, чтобы выбежать к охране и сказать, чтобы они потушили пожар, но огонь получил дополнительную порцию кислорода. И вдруг, он пробежал прямо через огонь, его одежды и волосы загорелись, прямо перед ним работники казино и посетители выбегали на улицу, чтобы спастись.

Все убежали, и работники и посетители. Когда Фрэнк выбежал на улицу, он упал в ближайший сугроб и какое-то время катался по снегу, чтобы потушить огонь. Когда ему это удалось, и он сел, казино уже не было.

50

Дортмундер шел на запад по Десятой улице, руки в карманах, голова опущена, он шел, уставившись на свои ботинки. Холодный противный ветер дул прямо в лицо; он проделал весь этот путь через континент, чтобы больно ударить Дортмундера прямо в нос, а потом отправиться дальше на восток, в сторону Лонг-Айленда, потом через океан и в Европу, чтобы раздражать людей там. На данный момент ветер был одной из проблем Дортмундера, возможно, самой меньшей из всех.

Воскресенье, 31 декабря, 4:00 утра. Жалкий год тихо отходил назад, и сейчас Дортмундер вышел в эту ветреную погоду из дома, чтобы помочь ему наконец отступить. Он шел в сторону пересечения западной Десятой улицы и западной Четвертой улицы в Гринвич Виллидж, пожалуй, это было единственное место во всем мире, где пересекались западная Десятая улицы и западная Четвертая. Он шел, чтобы встретиться и решить проблему с казино, возможно, худшую проблему из всех.

И вот впереди показалось пересечение, в дальнем правом углу стоял уже знакомый дом на колесах. На обочине, между задним колесом и уличным фонарем кто-то сидел. Может это Келп? Да, это был он.

Именно Келп позвал его на эту встречу. Похоже, что он и Перышко провели последние несколько дней в не очень приятной беседе, и сейчас пришло время выяснить, что к чему.

Единственное, что знал Дортмундер из новостей, — это то, что казино сгорело дотла. Это крутили по всем новостям, даже по национальным новостям, потому что в последнее время абсолютно ничего не происходило без участия минимум трех разных камер. В Серебряной пропасти как туристы, так и работники казино были наготове с кулаками.

Вместе с видами крушащихся стен и шаров огня были кадры шокированной Перышка, которая, поскольку она была последней из потакноби, а также потому, что она была очень фотогенична, заняла большую часть этих новостей. На четвертый день даже она не смогла удержать интерес общественности и исчезла с экранов, и с тех пор Дортмундер ничего не слышал.

До вчерашнего дня, когда Келп позвонил и рассказал ему, что было дальше. После недели молчания с севера, Перышко начала звонить Келпу, потому он был единственным из сообщников, кого она смогла найти. Эти звонки больше раздражали, чем несли информацию, не только потому, что Келпу приходилось за них платить, но и потому что Перышко звонила из резервации, из дома какого-то парня по фамилии Пес, который приютил ее потому что у нее закончились деньги и потому что она была потакноби. В этом доме ей нужно было следить за тем, что она говорит по телефону, соответственно, они практически ничего толкового не говорила. Поэтому Келп очень скоро начал молиться о том, чтобы она наконец перестала ему звонить. Как он рассказал потом Дортмундеру, он просто задал ей вопрос в лоб: зачем звонить, если нечего сказать?

— Я застряла тут, Энди, — объяснила она. — У меня нет денег и мне некуда идти. Если бы казино еще существовало, я бы, по крайней мере, смогла бы работать дилером, хотя, если бы казино все еще существовало, мне не нужно было бы вообще работать. — Потом она заговорила тише. — Думаю, я получу чек на Рождество. В качестве подарка от племен, поскольку я теперь одна из них. Надеюсь, этого чека хватит, чтобы я смогла заправиться и приехать встретиться с вами.

И вот, канун Нового года, вчера был первый день, когда она смогла сбежать от своих новых родственников, и Келп назначил встречу здесь и сидел между автодомом и фонарем, когда подошел Дортмундер.

— Ну вот, — сказал он. Его руки и левая щека были запачканы.

— Что «вот»? — не понял Дортмундер. — У тебя лицо грязное.

— Помою внутри, — ответил Келп и указал на то место, где он сидел на корточках. — Я подсоединил кабель питания к полюсу, чтобы было электричество и тепло даже без заведенного двигателя. Плохо, что тут нет мусоропровода. Пошли. Хочу послушать рассказ Перышка.

— Я тоже, — поддержал Дортмундер.

— Я имею в виду, что хочу послушать историю и при этом не платить за нее, — пояснил Келп и постучал в дверь.

Перышко, которая открыла дверь, выглядела вроде так же, но все-таки чуть иначе, как игрушка, подверженная западному влиянию, но как будто ее затаскали в песочнице.

— Заходите, — устало сказала она.

— С Новым годом, — сказал Дортмундер.

— Правда? Заходите, холодно. Энди, спасибо за электричество.

— Не за что, — ответил Келп. Он зашел за Дортмундером, закрыл за собой дверь, как вдруг кто-то постучался.

— Город большой, — прокомментировала она. — Всегда что-то случается.

— Это должен быть Тини, — сказал Келп и пошел умываться.

Перышко открыла дверь, и да, это был Тини.

— С Новым годом, — прогрохотал Тини, забираясь внутрь.

— Еще один, — хмыкнула Перышко. — Надеюсь, в этот раз ты без гранаты?

— Если хочешь, я могу за ней сходить.

— Не стоит, — сказала она. Келп уже вернулся с лицом свежим и румяным, как у школьника.

— У меня есть пиво, если хотите.

Они хотели пива. Все расселись: Тини на диван, Келп и Перышко на стульях, а Дортмундер на своем маленьком стульчике из кухни.

— Ну, вот мы и встретились, — начал беседу Келп, — так и что там происходит на севере, Перышко?

— Снег идет, — без особого энтузиазма ответила она.

— Спасибо, — с сарказмом ответил Келп.

— А больше особо и ничего, — продолжила она. — Казино сгорело дотла. Роджер Фокс пропал, и с ним же все деньги казино.

— Ты имеешь в виду наличные, — решил уточнить Дортмундер.

— Все, — повторила Перышко. — В свой последний день в резервации Фокс хорошо потрудился. Все счета казино, счета по вкладу, все, что он мог прибрать к рукам, даже деньги на налоги, все подчищено. Поэтому казино разорено, и на нем числится большой долг. Пока проследили, что деньги были переведены на острова Теркс и Кайкос, он снова их куда-то перенаправил. Поэтому деньги пропали, как и Фокс, и никто, никогда его не найдет.

— А второй, я так полагаю, в тюрьме, — предположил Дортмундер.

Перышко кисло улыбнулась.

— Фрэнк Огланда умолял, чтобы его отправили в тюрьму. Но племена хотели его повесить, поэтому пришлось вызвать федералов, чтобы вытаскивали его оттуда на вертолете.

— Жалко, что у племен нет оружия «земля-воздух».

— Им очень хотелось, чтобы было, — сказала Перышко. — Все сейчас пытаются придумать план, говорят, что судебное разбирательство не сможет оставаться в тайне, когда оно начнется, где бы оно не проходило, поэтому они торопятся в суд. А что они ещё могут, да и тут я сомневаюсь, потому что у них не будет времени.

— Почему? — спросил Дортмундер.

— Сейчас у нас другая проблема, — объяснила Перышко. — Не только все лишились казино, оказалось, что Фокс и Огланда были настолько жадными, что они даже не застраховали его, поэтому пройдет какое-то время, прежде чем его восстановят и снова запустят. Всем нужно получить работу, что, по-моему, очень хорошо.

— Какое-то время, прежде чем его восстановят и снова запустят, — повторил Келп. — А какое-то время, это сколько?

— Сейчас подсчитали, что на это уйдет лет восемь.

Все оцепенели на мгновенье.

— Почему так долго? — спросил Дортмундер.

— Построить казино — это очень дорого, — объяснила Перышко. — В племенах денег нет, нет никакой страховки, Фокс и Огланда выплатили самую маленькую, насколько это было возможно, сумму еще за первую конструкцию, поэтому племена не могут больше получить денег в тех банках. Все сдают десятину, но это займет какое-то время.

— А если занять у кого-нибудь? — предложил Келп.

— Проблема в том, — сказала Перышко, — что все, кто хочет вложиться в казино, должен доказать, что не связаны с мафией. А поскольку большинство инвесторов, так или иначе связаны с мафией, нужно еще постараться доказать обратное.

— И сколько это занимает времени? — спросил Дортмундер.

— Она же сказала — восемь лет, — ответил за нее Келп.

— Если все пойдет гладко, — добавила Перышко.

— Все пойдет гладко, — словно эхо повторил Дортмундер. Он будто смаковал эти слова, будто пытался понять, что означают эти звучные слова.

Тини обратился к Перышку:

— В итоге, мы не получим денег, потому что ты не получила денег, потому что денег нет, потому что нет казино.

— Звучит очень закончено, если говорить это в таком контексте, — сказал Келп.

Тини, похожий на Гренделя между приемами пищи, спросил:

— И как мне тут с этим закончить?

— Фицрой, — ответила Перышко. — Во все это нас втянули Фицрой и Ирвин.

— Не забывай про Фокса и Огланда, — напомнил Келп.

— Может и мне в суд поторопиться? — пришел к выводу Тини.

— Ну, — сказал Дортмундер, — а я постараюсь забыть это все, если, конечно, смогу. Завтра начинается новый год, он будет гораздо лучше предыдущего, я в это верю, поэтому я поеду в Джерси и заберу камеры, которые там оставил.

— Уверен, ты хотел позвать меня с собой, — напомнил про себя Келп, — но я только что вспомнил, что буду очень занят. Когда я отсюда уеду, мне нужно будет ехать в больницу святого Винцента.

Все удивленно посмотрели на него.

— Зачем? Ты болен? — спросила Перышко, как будто она уже собиралась идти за лизолом.

— Нет, мне нужна машина, — ответил Келп. — Анна Мари хочет, чтобы мы поехали в Канзас, уже завтра, там люди, которых она хочет мне представить.

Тини закряхтел и начал ворочать плечами.

— Сейчас канун Нового года, — сказал он. — Я поеду в Бруклин, зайду в какой-нибудь бар и устрою драку.

— А ты, Перышко? — спросил Дортмундер. — Поедешь назад на север?

— Через несколько дней, — ответила она. — Нам нужно сначала помотаться недалеко от города, принять участие в нескольких шоу.

— Мы? — удивленно спросил Келп.

— Ну, раз уже официальная часть нашей встречи закончена, — сказала она, — я покажу вам его. — Повернувшись через плечо, она крикнула: — Бенни!

Бенни Уайтфиш появился в дверном проеме, в костюме и галстуке, которые он надел в суд, но лицо, которые красовалось поверх всего этого одеяния, было другим. Его улыбка излучала одновременно и страх, и благодарность, как человек, выигравший в лотерею, который даже не знал, что он в нее играл.

— Привет, — сказал он и легонько помахал рукой.

Ни Дортмундеру, ни Келпу, ни Тини не нашлось, что сказать. Перышко одарила их всех своей безукоризненной улыбкой и сказала:

— Бенни теперь мой защитник, так ведь, Бенни?

— Ага, — сказал он и нервно сглотнул, его кадык скакал вверх-вниз, словно мяч для гольфа.

— Мило, — все, что смог сказать Дортмундер.

— Мне нужен был защитник, — пояснила Перышко. — Бенни, неси-ка сюда соленые крендели, устроим вечеринку.

И Бенни умчался выполнять поручение.

Content

Дональд Э. Уэстлейк
Плохие новости

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50