Карен М. Макманус

Один из нас лжет

Karen M. McManus

ONE OF US IS LYING

© Karen M. McManus, 2017

© Jacket design by Alison Impey

© Перевод. М. Б. Левин, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Джеку, который всегда меня смешит

Часть первая. Саймон говорит

Глава 1. Бронвин

Понедельник, 24 сентября, 14.55

Видеозапись чьего-то секса, страх нежелательной беременности, две скандальные измены – и это новости лишь одной недели. Если о школе «Бэйвью-Хай» судить по сплетням в приложении Саймона Келлехера, то непонятно, кто и когда успевает ходить на уроки.

– Это старье, Бронвин! – слышится голос у меня за спиной. – Вот завтра будет пост – бомба.

Черт побери, терпеть не могу, когда меня ловят за чтением «Про Это», особенно когда ловит его создатель. Я убираю телефон и захлопываю шкафчик.

– Кому на этот раз будешь портить жизнь, Саймон?

Саймон догоняет меня, и мы движемся против идущего к выходу потока учеников.

– Оздоравливаю нравы, – отмахивается он. – Кстати, ты тьютор Регги Кроули? А ты знаешь, что у него в спальне стоит камера?

Я и не думаю отвечать. Чтобы я заинтересовалась тем, что происходит в спальне вечно обкуренного Регги Кроули? Скорее у Саймона появится совесть.

– Ну так знай: они направляют ее на себя. Если бы люди вдруг перестали лгать и изменять, я бы остался без дела. – Он замечает, что я ускоряю шаг. – И куда ты так рвешься? Покрыть себя внеклассной славой?

Если бы. И, будто дразня меня, на экране моего телефона появляется напоминание:

Подготовка к матбою, 15 часов, «Эпок-кофе».

За ним сообщение от подруги по команде:

Ивэн здесь.

Конечно же, он там. Похоже, этот симпатичный матбойщик (совсем не такой оксюморон, как можно бы подумать) появляется только тогда, когда я не могу.

– Не совсем, – отвечаю я.

Общее правило, которого я старательно придерживаюсь в последнее время, – давать Саймону как можно меньше информации.

Толкнув зеленую металлическую дверь, мы выходим на заднюю лестницу – разграничительную линию между трущобами старой «Бэйвью-Хай» и ее светлым и просторным новым крылом.

Каждый год новые богатые семьи вырастают из своего ценового диапазона и переезжают на пятнадцать миль восточнее в Бэйвью в расчете, что здесь их налоговые доллары обеспечат их детям школьную жизнь получше той, что разворачивается на драном линолеуме под заляпанными попкорном потолками.

Я дохожу до кабинета мистера Эйвери на третьем этаже, Саймон все еще идет за мной. Я поворачиваюсь, скрестив руки на груди:

– Слушай, ты ведь куда-то шел?

– Ага. Отбывать срок. Оставлен после уроков, – отвечает он и ждет, что я пойду дальше. Когда я берусь за ручку двери, он разражается хохотом. – Да не может быть! Ты тоже, что ли? За какое преступление?

– Меня подставили, – бормочу я и распахиваю дверь.

В классе уже сидят трое, и я останавливаюсь посмотреть, кто это. Не те, кого я ожидала здесь увидеть. Кроме одного.

Нейт Маколи, осклабившись, отклоняется назад вместе со стулом.

– Не туда свернула? Тут заседают оставленные после уроков, а не школьный совет.

Да, он это место знает. Нейт не вылезает из неприятностей с пятого класса – примерно тогда мы с ним и разговаривали последний раз. Ходит слух, что он отбывает испытательный срок у полиции Бэйвью за… мало ли за что? От пьяного вождения до торговли наркотиками. Все знают, что у него всегда можно купить – впрочем, мои знания чисто теоретические.

– Воздержитесь от комментариев. – Мистер Эйвери что-то отмечает в ведомости и закрывает за Саймоном дверь.

Высокие стрельчатые окна бросают на пол солнечные треугольники, с поля за парковкой доносится неясный шум футбольной тренировки.

Я сажусь рядом с Купером Клеем. Он сминает лист бумаги в шар величиной с бейсбольный мяч, шепчет: «Эдди, внимание!» – и бросает его девушке напротив. Эдди Прентис моргает, неуверенно улыбается, и шарик падает на пол.

Стрелки часов в классной комнате ползут к трем. Я смотрю на них с беспомощным ощущением несправедливости. Мне здесь вообще не место. Сейчас я должна находиться в «Эпок-кофе» и неуклюже флиртовать с Ивэном Нейманом, заодно решая дифференциальные уравнения.

Мистер Эйвери – из тех, кто оставляет после уроков, не задавая вопросов, но, быть может, еще есть время его переубедить. Прокашлявшись, я поднимаю руку, но замечаю, как Нейт ухмыляется.

– Мистер Эйвери, это не мой телефон вы нашли. Я не знаю, кто положил его мне в рюкзак. Мой вот. – Я трясу своим айфоном в полосатом, как дыня, футляре.

Честно говоря, надо быть полным идиотом, чтобы принести на урок мистера Эйвери телефон. Он убежденный противник всяких гаджетов и первые десять минут каждого урока посвящает перетряхиванию рюкзаков, будто он начальник службы безопасности аэропорта, а мы – в списке подозрительных личностей. Мой телефон лежал у меня в шкафчике, как всегда.

– И у тебя? – Эдди так быстро оборачивается ко мне, что ее светлые волосы – живая реклама шампуня – заворачиваются вокруг плеч. Чтобы она оказалась здесь одна, ее надо было хирургически отделить от ее бойфренда. – И у меня оказался не мой телефон.

– И у меня тоже, – раздается голос Купера с южным акцентом.

Они с Эдди обмениваются удивленными взглядами, и мне кажется странным, что для них стало новостью нахождение в одной компании. Видимо, у суперпопулярных людей есть занятия получше, чем обсуждать несправедливое наказание.

– Кто-то нас подставил! – Саймон наклоняется вперед, опираясь локтями о стол, будто в нем взведена пружина, готовая выбросить свежую сплетню. Он оглядывает нас, сбившихся в кучку в пустом классе, потом задерживает взгляд на Нейте. – Зачем кому-то надо было оставлять после уроков учеников с абсолютно чистыми личными делами? Как будто, ну не знаю… кто-нибудь, кто постоянно тут торчит, решил пошутить.

Я смотрю на Нейта, но не могу в это поверить. Подстроить задержание – это все-таки работа, а в Нейте все – от спутанных темных волос до жуткого кожаного пиджака – просто кричит: «Не трогайте меня!» Или не кричит, а зевает.

Мы встречаемся взглядами, но он не произносит ни слова, лишь еще больше отклоняется назад вместе со стулом. Еще полдюйма – и он опрокинется.

Купер садится прямее. У него сейчас лицо прямо как у Капитана Америки. Он хмурится.

– Постойте. Я думал, что это путаница, но если одно и то же случилось со всеми нами, то это чье-то дурацкое представление о розыгрыше. А я из-за этого тренировку по бейсболу пропускаю. – С такими интонациями мог бы говорить кардиохирург, которого не пускают в операционную спасать больного.

Мистер Эйвери закатывает глаза.

– Конспирологию оставьте для других учителей, со мной не пройдет. Всем вам известно правило, запрещающее наличие телефонов во время урока, и вы его нарушили. – Особенно едкий взгляд достается Саймону.

Учителя знают о существовании «Про Это», но мало что могут сделать. Саймон обозначает своих героев только инициалами и никогда не говорит о школе открыто.

– Теперь внимание! Вы пробудете здесь до четырех. Каждый из вас должен написать эссе на пятьсот слов о том, как технологии разрушают американское школьное образование. Всякий, кто этого не сделает, завтра опять будет оставлен после уроков.

– А на чем писать? – спрашивает Эдди. – Тут же нет компьютеров.

В классах обычно стоят «Хромбуки», но мистер Эйвери, которому надо было бы уйти на пенсию еще лет десять назад, у себя такого не допускает. Он подходит к столу Эдди и похлопывает по углу линованного желтого блокнота. Такие же лежат перед каждым из нас.

– Овладейте магией ручного письма, – говорит он. – Есть такое утраченное искусство.

Хорошенькое личико Эдди превращается в маску непонимания.

– Но как мы узнаем, что уже написали пятьсот слов?

– Посчитаете, – отвечает мистер Эйвери и переводит глаза на телефон, который я держу в руках. – А это отдайте мне, мисс Рохас.

– Может быть, вы секунду подумаете, прежде чем конфисковать мой телефон дважды? Кто носит с собой два телефона? – возмущаюсь я.

Нейт усмехается, но так мимолетно, что я едва успеваю это заметить.

– Серьезно, мистер Эйвери, кто-то нас подставил.

Белоснежные усы мистера Эйвери шевелятся в досаде, он протягивает руку и нетерпеливо перебирает пальцами:

– Ваш телефон, мисс Рохас. Если не хотите прийти еще раз.

Я вздыхаю и отдаю телефон, а мистер Эйвери неодобрительно смотрит на остальных:

– Все ваши телефоны лежат у меня в столе. Когда кончится срок пребывания, вы их получите.

Эдди и Купер с усмешкой переглядываются – их телефоны наверняка спокойно лежат у них в рюкзаках.

Мистер Эйвери кидает мой телефон в ящик, садится за учительский стол и открывает книгу, собираясь в течение следующего часа нас игнорировать. Я достаю ручку, постукиваю ею по желтому блокноту и думаю над заданием. Действительно ли мистер Эйвери считает, что техника разрушает систему образования? Очень уж сильное заявление из-за нескольких отобранных телефонов. Может, это ловушка и он ждет от нас возражений, а не согласия?

Я смотрю на Нейта. Он согнулся над блокнотом и пишет в нем печатными буквами: «Компьютеры высасывают», повторяя эту фразу раз за разом.

Возможно, я слишком серьезно подхожу к этому вопросу.

Купер

Понедельник, 24 сентября, 15.05

Рука начинает болеть уже через пару минут. Стыдно, конечно, но я не могу припомнить, когда в последний раз что-то писал от руки. К тому же я работаю правой, что для меня все еще непривычно, сколько бы лет я это ни делал. Отец еще во втором классе, увидев мою подачу, настоял, чтобы я научился писать правой рукой. «Левая у тебя золотая, – сказал он мне. – И не трать ее на всякую ненужную ерунду». Ерунда с его точки зрения – все, что не связано с бейсболом.

Вот тогда он и стал называть меня Куперстауном – как бейсбольный зал славы. Нет ничего приятнее, чем слегка надавить на восьмилетнего ребенка.

Саймон тянется к рюкзаку и начинает в нем копаться, открывая все отделы. Ставит его себе на колени и таращится внутрь.

– Куда, к черту, делась моя бутылка с водой?

– Не разговаривать, мистер Келлехер, – говорит мистер Эйвери не глядя.

– Я знаю, но… у меня вода пропала. А я пить хочу.

Мистер Эйвери показывает на раковину в конце класса. Полка возле нее загромождена мензурками и чашками Петри.

– Налейте себе воды. Без шума.

Саймон встает, берет с полки чашку и наполняет ее водой из-под крана. Потом направляется к своему месту и ставит чашку на стол, но тут его внимание привлекает методическое письмо Нейта.

– Слышь, чувак, – произносит он, толкнув кроссовкой ножку стола, – давай серьезно. Это ты положил нам в рюкзаки телефоны, чтобы нас подставить?

Мистер Эйвери поднимает недовольный взгляд.

– Я сказал: «без разговоров», мистер Келлехер.

Нейт выпрямляется, откидываясь на спинку стула, и складывает руки на груди.

– На фига это мне?

Саймон пожимает плечами:

– А на фига ты вообще все делаешь? Хочешь, чтобы у тебя была компания по отсидке за то, что ты сегодня наворотил?

– Еще одно слово от любого из вас – и останетесь после уроков завтра, – предупреждает мистер Эйвери.

Саймон все же открывает рот, но не успевает ничего сказать: слышится визг шин, потом звук столкновения автомобилей.

Эдди ахает, я падаю на стол, будто кто-то врезался в меня сзади. Нейт, радуясь перерыву, первый вскакивает и бросается к окну.

– Что за идиоты? Так поцеловаться на школьной парковке! – кричит он.

Бронвин смотрит на мистера Эйвери, будто спрашивая разрешения, и, когда тот встает из-за стола, тоже идет к окну. Я прислоняюсь к выступу, чтобы выглянуть наружу, и рядом со мной возникает Саймон, презрительно смеясь при виде произошедшей внизу сцены.

Две машины – старая красная и незаметная серая – столкнулись под прямым углом. Мы все пялимся молча, и наконец мистер Эйвери издает усталый вздох.

– Мне надо пойти проверить, не пострадал ли кто. – Он обводит нас взглядом и останавливается на Бронвин как на наиболее ответственной. – Мисс Рохас, проследите за порядком, пока я не вернусь.

– О’кей, – отвечает Бронвин, бросив беспокойный взгляд в сторону Нейта.

Мы все остаемся у окна, но не успевает мистер Эйвери или кто-нибудь из учителей выйти из здания, как обе машины заводят моторы и уезжают со стоянки.

– Ну вот, обломали, – говорит Саймон. Он идет к своему столу и берет чашку, но не садится, а выходит к доске, рассматривая Периодическую таблицу элементов. Выглядывает в коридор, будто хочет выйти, но потом поворачивается и поднимает чашку, словно собираясь произнести тост. – Никто больше воды не хочет?

– Я хочу, – отвечает Эдди, опускаясь на свое место.

– Сама возьмешь, принцесса, – ухмыляется Саймон.

Эдди закатывает глаза и остается сидеть, а Саймон прислоняется к столу мистера Эйвери.

– Ведь и правда же принцесса? И куда тебе деваться, если бал встречи с выпускниками закончен, а до выпускного бала еще дожить надо?

Эдди смотрит на меня, не отвечая. Я ее понимаю. Ход мысли Саймона почти никогда ни к чему хорошему не приводит, если дело касается наших друзей. Он ведет себя так, будто его совершенно не интересует мнение о нем других учеников, но весной на балу предвыпускного класса он таки попал в члены королевского двора. Я не знаю, как ему это удалось – разве что он покупал голоса в обмен на сохранение тайны.

Однако неделю назад на балу встречи с выпускниками Саймона среди придворных не оказалось. Королем выбрали меня, так что, может, я следующий, кого он будет доставать.

– Ты это к чему, Саймон? – спрашиваю я, садясь рядом с Эдди. Мы с ней не близкие друзья, но я почему-то чувствую необходимость ее защитить. Она с девятого класса встречается с моим лучшим другом и вообще приятная девушка. И не из тех, кто умеет противостоять типам вроде Саймона, которые просто так не отстанут.

– Она – принцесса, ты – спортсмен, – говорит он, потом указывает кивком в сторону Бронвин и Нейта. – А ты – вундеркинд-зубрила. А ты – хулиган. Вы все – ходячие стереотипы из фильмов для подростков.

– А ты? – интересуется Бронвин.

Она стояла возле окна, но сейчас подходит к своему столу, садится на него, закидывает ногу на ногу и перебрасывает через плечо хвост. Как-то посимпатичнее она стала в этом году. Новые очки, что ли? Или волосы длиннее? Она вдруг перешла в режим секси-зубрилы.

– Я всеведущий повествователь, – отвечает Саймон.

У Бронвин брови поднимаются над черной оправой очков.

– Такого в подростковых фильмах не бывает.

– А вот в жизни, – Саймон подмигивает ей и выпивает воду одним глотком, – бывает, Бронвин, еще как бывает.

Он произносит это как угрозу, и я думаю, нет ли у него чего на Бронвин для его дурацкого приложения. Терпеть не могу эту гадость. Почти все мои друзья в тот или иной момент там отметились, и иногда это создает реальные проблемы. Моего приятеля Льюиса из-за того, что написал Саймон, бросила девушка. Ну да, это правда, что у Льюиса была интрижка с ее двоюродной сестрой, но такие вещи все равно не должны публиковаться. И без того хватает сплетен.

И, если честно, меня сильно беспокоит, что бы Саймон написал обо мне, если бы такая мысль вдруг пришла ему в голову.

Саймон поднимает чашку вверх и морщится.

– Ну и дерьмо же! – говорит он и роняет чашку.

Я закатываю глаза при виде этой убогой театральщины. И даже когда Саймон падает на пол, все еще думаю, что он валяет дурака. Но тут он начинает хрипеть.

Первой вскакивает Бронвин.

– Саймон! – Она склоняется к нему и трясет его за плечо. – Что с тобой? Что случилось? Говорить можешь?

Ее голос из озабоченного становится паническим, и этого достаточно, чтобы я начал действовать, но Нейт оказался проворнее. Задев меня на ходу, он подбегает к Бронвин и наклоняется над Саймоном.

– Ручка! – кричит он, рассматривая побагровевшее лицо Саймона. – Ручка у тебя есть?

Саймон бешено кивает, хватаясь рукой за горло. Взяв со своего стола ручку, я пытаюсь дать ее Нейту, думая, что он сейчас сделает Саймону трахеотомию или что-то в этом роде. Нейт смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Адреналиновая ручка, – объясняет он, ища глазами рюкзак Саймона. – Шприц-тюбик с адреналином, «ЭпиПен». У него аллергическая реакция.

Эдди вскакивает, не говоря ни слова, и обхватывает себя руками. Бронвин поворачивается ко мне, лицо у нее горит.

– Пойду найду кого-нибудь из учителей и позвоню «девять-один-один». Ты оставайся с ним, о’кей? – Она хватает свой телефон с учительского стола и выбегает в коридор.

Я склоняюсь к Саймону. Глаза у него лезут из орбит, губы посинели, он задыхается и жутко хрипит. Нейт вываливает на пол содержимое его рюкзака и копается в куче книг, бумаг и одежды.

– Саймон, где ты его держишь? – спрашивает он, рывком открывая небольшой передний карман и выгребая оттуда две ручки и связку ключей.

Но Саймон не может ответить. Вспотевшей рукой я стискиваю его плечо, будто от этого может быть польза.

– Нормально, все будет нормально. Помощь уже идет.

Я сам слышу, как тяну гласные, будто пробираюсь сквозь патоку. У меня всегда при волнении усиливается акцент. Я оборачиваюсь к Нейту:

– Слушай, а ты уверен, что он не подавился? Может, ему поможет прием Геймлиха, а не какой-то дурацкий шприц?

Нейт меня не слушает. Он бросает пустой рюкзак Саймона и в досаде бьет по полу кулаком:

– Блин! Саймон, ты его с собой носишь? Саймон!

У Саймона закатились глаза. Нейт копается в его карманах, но ничего не находит, кроме измятой салфетки «Клинекс».

Вдали ревут сирены, в кабинет вбегают мистер Эйвери и еще двое учителей, за ними Бронвин, что-то говорящая в телефон.

– Мы не нашли его «ЭпиПен»! – выкрикивает Нейт, показывая на кучу барахла на полу.

Мистер Эйвери с ужасом смотрит на Саймона, потом поворачивается ко мне:

– Купер! В медпункте есть «ЭпиПены». Должны лежать на виду, с маркировкой. Быстрее!

Я выскакиваю в коридор, голоса за мной стихают. Я добегаю до черной лестницы и рывком распахиваю дверь. Перепрыгивая через две ступеньки, добегаю до первого этажа, не снижая скорости, огибаю несколько случайно попавшихся учеников и оказываюсь у медпункта. Дверь открыта, но внутри никого нет.

Под окнами тесного кабинета стоит смотровой стол, слева – большой серый шкаф. Я оглядываю помещение и вижу два закрепленных на стене белых ящика с надписями красными печатными буквами: на одном значится «Дефибриллятор», на другом – «Адреналин», дергаю задвижку второго ящика и открываю дверцу – пусто. Открываю другую – там пластиковый прибор с изображением сердца. Я совершенно уверен, что это не то, что нужно, и начинаю копаться в сером шкафу, выбрасывая из него коробки бинтов и аспирина. Ничего похожего на шприцы.

– Купер, ты нашел? – В кабинет влетает мисс Грейсон – одна из тех, кто вошел в кабинет мистера Эйвери вместе с Бронвин. Она тяжело дышит и держится за бок.

Я показываю рукой на пустой ящик на стене.

– Они же должны быть там? Но их там нет.

– Посмотри в шкафу, – говорит она, не обращая внимания на разбросанные коробки – доказательство того, что я уже сделал попытку.

К нам присоединяется еще один учитель, вместе мы разносим весь кабинет. Сирены звучат все ближе. Когда мы открываем последний ящик, мисс Грейсон тыльной стороной ладони вытирает со лба струйку пота.

– Купер, иди и скажи мистеру Эйвери, что мы пока не нашли шприц. А мы с мистером Контосом будем искать дальше.

Я оказываюсь в коридоре перед кабинетом мистера Эйвери одновременно с парамедиками. Их трое, все в синей униформе. Двое толкают белую каталку, один бежит впереди, разгоняя собравшуюся толпу. Они входят в класс, я вслед за ними. Мистер Эйвери сидит, поникнув, на стуле рядом с классной доской, его желтая рубашка выбилась из брюк.

– Мы не нашли эти штуки, – сообщаю я ему.

Он запускает руку в редкие белые волосы. Тем временем один из парамедиков вгоняет Саймону шприц, двое других кладут его на каталку.

– Помоги боже этому мальчику, – шепчет мистер Эйвери. Наверное, скорее себе, чем мне.

Эдди стоит в сторонке, слезы текут по ее щекам. Я подхожу к ней, обнимаю за плечи, а парамедики вывозят каталку с Саймоном в коридор.

– Можете пойти с нами? – уточняет один из них у мистера Эйвери.

Тот кивает и идет за ними, оставив в классе несколько оглушенных учителей и нас четверых – тех, кто пришел вместе с Саймоном отбывать наказание. Это было всего пятнадцать минут назад, а кажется – много часов.

– Теперь его вылечат? – приглушенно спрашивает Эдди.

Бронвин зажимает телефон в ладонях, будто собирается молиться. Нейт стоит, уперев руку в бок, и смотрит на дверь, в которую начинают заходить учителя и ученики.

– Рискну предположить, что нет, – отвечает он.

Глава 2. Эдди

Понедельник, 24 сентября, 15.25

Бронвин, Нейт, Купер – все говорят с учителями, а я не могу. Мне нужен Джейк. Я вытаскиваю телефон, чтобы написать ему сообщение, но руки слишком дрожат, и я вместо этого звоню.

– Детка? – Он берет трубку на втором гудке, голос у него удивленный. Мы редко звоним, и наши друзья тоже. Иногда, когда я бываю с Джейком и у него звонит телефон, он берет его и шутит: «Что означает «входящий звонок»?»

Обычно это его мама.

– Джейк… – выдавливаю я и больше ничего уже не могу сказать, потому что начинаю реветь.

Купер обнимает меня за плечи, и только поэтому я не падаю. Я рыдаю так, что говорить совершенно невозможно, и Купер берет у меня телефон.

– Привет, это я, Купер, – произносит он, и его акцент усиливается. – Ты где? – Он несколько секунд слушает. – Ты можешь нас встретить на улице? Тут… неприятный случай. Эдди очень расстроена. Нет, с ней ничего, но… Саймон Келлехер тут в классе, где оставленные сидят… что-то с ним случилось. Его «Скорая» увезла, и непонятно, что будет дальше.

Слова Купера смешиваются друг с другом, как тающее мороженое, и я с трудом его понимаю.

Бронвин оборачивается к ближайшему учителю – это оказывается мисс Грейсон:

– Нам оставаться здесь? Мы вам нужны?

Мисс Грейсон подносит к горлу дрожащую руку.

– Боже мой! Думаю, что нет. Вы парамедикам все рассказали? Саймон выпил воды – и упал? – Бронвин и Купер кивают. – Как странно. У него, конечно, есть аллергия на арахис, но… вы уверены, что он ничего не ел?

Купер отдает мне мой телефон и запускает пальцы в коротко стриженные светлые волосы.

– Не думаю. Он просто выпил чашку воды и упал.

– Может быть, он на ланч что-то такое съел, – предполагает мисс Грейсон. – Возможно, у него была запоздалая реакция. – Она смотрит на брошенную Саймоном на полу чашку. – Наверное, ее надо убрать куда-нибудь. – Она проходит мимо Бронвин и берет чашку. – Она может понадобиться.

– Я хочу уйти, – выпаливаю я, размазывая слезы по щекам. Больше ни секунды не могу здесь выдержать.

– Ничего, если я ей помогу? – спрашивает Купер, и мисс Грейсон кивает. – Мне потом вернуться?

– Нет, Купер, не беспокойся. Конечно, если надо будет, тебя позовут. Поезжай домой и попытайся успокоиться. Саймон сейчас в надежных руках. – Она наклоняется чуть ближе и говорит мягче: – Я вам очень сочувствую. Это было ужасно, я понимаю.

Но смотрит она в основном на Купера. В «Бэйвью» нет ни одной учительницы, которая могла бы устоять перед его шармом – таким американским.

Купер все время обнимает меня за плечи, и мне это нравится. У меня нет брата, но если бы он был, то именно так он должен был бы обращаться со мной в трудную минуту. Джейк не любит, когда его друзья слишком близко ко мне подходят, но против Купера не возражает – он джентльмен. Я прижимаюсь к нему, мы проходим мимо афиши бала, еще не снятой с прошлой недели. Купер толчком открывает входную дверь, и – слава богу – там стоит Джейк. Я падаю ему в объятия, и на секунду все становится хорошо.

Я никогда не забуду, как увидела его в первый раз, еще в девятом классе: у него был полный рот брекетов, и он тогда еще не был ни высоким, ни широкоплечим, но я только взглянула на эти ямочки и синие, как летнее небо, глаза – и поняла: он создан для меня. А то, что он оказался еще и красивым, – приятный бонус.

Он гладит меня по волосам, а Купер тихо рассказывает ему, что случилось.

– Бедняжка Эдс, – говорит Джейк. – Это ужас. Давай я отвезу тебя домой.

Купер остается один, и мне вдруг становится жаль, что я больше ничего для него не сделала. По его голосу слышно, что произошедшее потрясло его не меньше, чем меня, просто он лучше это скрывает. Но Купер просто золото, он со всем может справиться. Его девушка, Кили, – одна из моих лучших подруг, и она все всегда делает правильно. Всегда точно знает, как помочь. Куда лучше меня.

Я устраиваюсь в машине Джейка и смотрю, как мелькает за окном город – Джейк едет чуть быстрее, чем следует. От школы до моего дома всего миля, и ехать недолго, но я собираюсь с духом в ожидании маминой реакции, потому что уверена: она уже все слышала. Ее каналы информации загадочны, но очень надежны, и когда Джейк выезжает на подъездную дорожку, она стоит на крыльце.

Я читаю ее настроение даже сквозь ботокс, заморозивший ее лицо много лет назад.

Дождавшись, пока Джейк откроет мою дверь, я вылезаю из машины, как всегда, пристраиваясь у него под рукой. Моя старшая сестра Эштон любит пошутить, что я напоминаю ракушку, которая прилипает к кораблю намертво, и если ее оторвать, она умрет. На самом деле это не так уж смешно.

– Аделаида! – Мамин озабоченный голос звучит театрально. Когда мы поднимаемся по ступеням, она протягивает руку и гладит меня по плечу. – Расскажи мне, что случилось.

Я не хочу рассказывать. Тем более в дверях маячит мамин бойфренд, выдавая свое любопытство за сочувственную тревогу. Джастин моложе мамы на двенадцать лет, то есть на пять лет моложе ее второго мужа и на пятнадцать – моего папы. Если так и дальше пойдет, скоро она начнет встречаться с Джейком.

– Все нормально, – бормочу я, пригнувшись и проскальзывая мимо них. – Все в порядке.

– Здравствуйте, миссис Калловей, – произносит Джейк – мама носит фамилию второго мужа, а не моего папы. – Я отведу Эдди в ее комнату. Это было ужасно. Я ее устрою, вернусь и все вам расскажу.

Меня всегда поражает, как Джейк разговаривает с моей матерью. Как будто они ровесники. И она ему это спускает. Ей это нравится.

– Ну конечно, – воркует она с дурацкой улыбкой.

Мама считает, что Джейк для меня слишком хорош. Она твердит мне это с десятого класса, когда он стал потрясающим парнем, а я осталась такой, как была. Мама всегда отправляла нас с Эштон на всякие конкурсы красоты и всегда с одним и тем же результатом – второе место. Принцесса бала, но не королева. Не так уж плохо, но недостаточно хорошо, чтобы привлечь и удержать мужчину, который всю жизнь будет о тебе заботиться.

Я не уверена, что это когда-либо формулировалось как цель или что-то в этом роде, но именно этого от нас ждут. У матери не вышло. Эштон два года назад выскочила замуж за человека, которого вышибли из школы права и который почти не проводит с ней время. Что-то не складывается у девиц Прентис.

– Прости, – тихо говорю я Джейку, который ведет меня наверх. – Я не справилась. Видел бы ты Бронвин или Купера – они держались как надо. А Нейт – боже мой! Никогда бы не подумала, что он может взять на себя инициативу. Только от меня никакого толку не было.

– Ну-ну, не говори так, – утешает меня Джейк. – Это неправда.

Тон у него непререкаемый, потому что он отказывается видеть во мне что-либо, кроме самого лучшего. Если это когда-нибудь изменится – честно, я не знаю, что тогда буду делать.

Нейт

Понедельник, 24 сентября, 16.00

Мы с Бронвин выходим на опустевшую парковку и в нерешительности останавливаемся. Я знаю ее с детского сада, плюс-минус сколько-то среднешкольных лет, хотя мы не дружим. Но мне сейчас совсем не странно находиться в ее обществе. С ней довольно комфортно после случившегося.

Она оглядывается, будто только сейчас проснулась.

– Я же не на машине, – бормочет она. – Меня же должны были подвезти до «Эпок-кофе». – Что-то в ее интонации наводит на мысль, что это важное дело. Будто она недоговаривает.

У меня назначена деловая встреча, но сейчас, наверное, не время.

– Тебя подвезти?

Бронвин следит за моим взглядом и видит мой мотоцикл.

– Ты серьезно? Я на твою колесницу смерти не сяду даже за деньги. Ты знаешь статистику случаев со смертельным исходом? Я серьезно. – Вид у нее такой, будто она сейчас вытащит таблицу и покажет ее мне.

– Как хочешь.

Надо бы оставить ее и ехать домой, но я еще не готов для встречи с этим. Прислонившись к стене, я достаю из кармана фляжку «Джим Бима» и, открутив крышку, протягиваю Бронвин:

– Выпьешь?

Она скрещивает руки на груди.

– Это ты так шутишь? Какая блестящая мысль – перед тем, как забраться на эту машину смерти? И на территории школы?

– А ты знаешь, что ты смешная?

На самом деле я не очень много пью. Фляжку я забрал сегодня утром у отца и забыл про нее. Но почему-то мне приятно дразнить Бронвин.

Я уже готов убрать фляжку в карман, но тут Бронвин морщит лоб и протягивает руку.

– А, черт… Почему бы и нет? – Она прислоняется спиной к стене рядом со мной и сползает на землю.

Почему-то мне вспоминается начальная католическая школа – мы с Бронвин ходили в нее вместе – до того, как жизнь полетела ко всем чертям. Все девочки там носили клетчатые форменные юбки, и сейчас на ней похожая, она слегка задирается на бедрах, когда Бронвин кладет ногу на ногу. Выглядит неплохо.

Она пьет неожиданно долго.

– Так что… это… было? – Она переводит дыхание.

Я сажусь рядом, беру у нее фляжку, кладу на землю между нами.

– Понятия не имею.

– Вид у него был такой, будто он сейчас умрет. – У Бронвин так трясется рука, когда она снова берет фляжку, что та стучит о землю. – Тебе не показалось?

– Ага.

Бронвин еще раз прикладывается к фляжке и морщится.

– Бедняга Купер, – вздыхает она. – Говорил сегодня так, будто вчера приехал из Миссисипи. С ним всегда так, когда он волнуется.

– Я не замечал. А вот от этой, как ее там, совершенно толку не было.

– Ее зовут Эдди! – Бронвин толкает меня плечом. – Должен был бы знать ее имя.

– Почему? – Я не могу придумать причину. Мы с этой девчонкой едва ли до сих пор сталкивались и вряд ли столкнемся еще. И я уверен, что нас обоих это более чем устраивает. Я знаю этот тип. В голове ни одной мысли, кроме как о своем бойфренде и мелком соперничестве с подружками. Мордашка симпатичная, не спорю, но больше ей предложить нечего.

– Потому что мы вместе пережили серьезную психологическую травму, – отвечает Бронвин так, будто это снимает все вопросы.

– Слушай, сколько же у тебя правил!

Я забыл, насколько Бронвин утомительна. Даже в младших классах количество предметов, которыми она занималась каждый день, нормального человека уложило бы в постель. Она вечно старалась к чему-нибудь примкнуть или начать что-то, к чему примкнут другие. А потом курировала то, к чему примкнула, или что начала сама.

Но она, надо отдать ей должное, не зануда.

Мы молча сидим, наблюдая, как с парковки уезжают последние машины, и Бронвин время от времени потягивает из фляжки. Наконец я беру у нее фляжку и удивляюсь тому, насколько же она опустела. Вряд ли Бронвин привычна к крепкому спиртному. Она скорее из тех девушек, которые пьют вино. Если вообще пьют.

Я кладу фляжку в карман, а Бронвин осторожно берет меня за рукав.

– Знаешь, я хотела тебе сказать, тогда, когда случилось… когда твоя мама… я тебе очень сочувствую. – Она запинается. – У меня дядя тоже погиб в аварии, примерно в это же время. Я хотела тебе что-нибудь сказать тогда, но ведь мы с тобой, мы же не слишком… – Она замолкает, не найдя слов, но ее ладонь все еще лежит на моей руке.

– Все нормально. Насчет дяди – сочувствую.

– Ты очень по ней скучаешь?

О матери я говорить не хочу.

– А быстро сегодня «Скорая» приехала, да?

Бронвин слегка краснеет и убирает руку, но резкую смену разговора принимает.

– Откуда ты знал, что надо делать? Для Саймона?

Я пожимаю плечами.

– Все знают, что у него аллергия на арахис. Именно так и надо было действовать.

– Я не знала, что шприц называется ручкой. – Она фыркает и смеется. – А Купер тебе ручку дал! Будто ты ему сейчас записку писать будешь, о господи! – Она так сильно ударяется головой о стену, что я невольно думаю, не треснуло ли у нее что-нибудь. – Мне надо ехать домой. Это все как минимум непродуктивно.

– Предложение подвезти остается в силе.

Я не жду, что она его примет, но она отвечает:

– А почему бы и нет? – И протягивает руку.

Она спотыкается, когда я помогаю ей встать. Я не думал, что через пятнадцать минут алкоголь так подействует, но, видимо, недооценил фактор малого веса Бронвин Рохас. Надо было раньше забрать фляжку.

– Где ты живешь? – спрашиваю я, садясь в седло и вставляя ключ зажигания.

– Торндайк-стрит. Пара миль отсюда. Через центр, свернуть на Стоун-Вэлли-террас после «Старбакса».

Богатый район. А как же! Обычно я на своем байке никого не вожу, и второго шлема у меня нет, так что я отдаю ей свой. Бронвин берет его, и мне приходится усилием воли отвести глаза от голой кожи ее бедра, когда она устраивается, поправляя юбку. Она обнимает меня сзади – слишком крепко, но я молчу.

– Ты только медленно, ладно? – просит она нервно, когда я завожу мотор.

Мне было бы приятно ее еще немного поподкалывать, но вместо этого я выезжаю с парковки вдвое медленнее обычного. И тут она, хоть я и не думал, что это возможно, сжимает меня еще крепче. Так мы и едем – ее голова в шлеме прижата к моей спине, и я бы поспорил на тысячу долларов (если бы у меня она была), что глаза у нее были крепко закрыты до тех пор, пока мы не подъехали к ее дому.

Дом как раз такой, как я и ожидал, – большой, викторианский, с просторной лужайкой и группами незнакомых мне деревьев и цветов. Перед домом стоит внедорожник «Вольво», и мой байк – в приступе великодушия можно назвать его классическим – выглядит рядом с ним так же нелепо, как Бронвин – у меня за спиной. Вот бывают вещи, друг с другом не сочетаемые.

Бронвин слезает с мотоцикла и пытается снять шлем. Я расстегиваю его и помогаю стянуть с ее головы, освободив запутавшуюся в застежке прядь волос. Бронвин делает глубокий вдох и переводит дыхание, поправляя юбку.

– Это была жуть, – говорит она и вздрагивает от телефонного звонка. – Где мой рюкзак?

– У тебя на спине.

Она сбрасывает его и выдергивает из кармана телефон.

– Да? Да, могу… да, это Бронвин. Вы… Боже мой! Это точно? – Она разжимает руку, и рюкзак падает на траву. – Спасибо, что позвонили. – Бронвин опускает руку с телефоном и смотрит на меня, глаза у нее испуганные и блестящие. – Нейт, его больше нет, – говорит она. – Саймон умер.

Глава 3. Бронвин

Вторник, 25 сентября, 8.50

Я все считаю, считаю и никак не могу перестать. Сейчас вторник, восемь пятьдесят. Двадцать четыре часа назад Саймон входил в нашу классную комнату в последний раз в жизни. Через шесть часов пять минут после этого мы шли отбывать свой час после уроков. Через час он был мертв.

В семнадцать лет.

Я опускаюсь на стул в дальнем углу классной комнаты, чувствуя, как при этом двадцать пять голов поворачиваются в мою сторону. Даже без приложения «Про Это» вчера к вечеру весть о смерти Саймона разлетелась по школе. Мне приходили сообщения от всех, кому я когда-нибудь давала свой телефон.

– Ты как, нормально? – Это моя подруга Юмико. Она тянется ко мне и стискивает мне руку.

Я киваю, но от этого в голове начинает стучать еще сильнее. Оказывается, полфляжки бурбона на пустой желудок – крайне неудачная мысль. К счастью, мои родители еще были на работе, когда Нейт меня привез, а моя сестра Мейв сумела влить в меня достаточно черного кофе, чтобы к их приезду я уже была полувменяемой. Все остаточные эффекты списали на психологическую травму.

Звенит первый звонок, но треск динамика, который обычно выдает утренние объявления, не слышен. Вместо этого наш классный руководитель миссис Парк прокашливается и встает из-за стола. Сжимая дрожащей рукой листок бумаги, она начинает читать:

– Администрация школы «Бэйвью-Хай» заявляет следующее: «Мы с глубоким прискорбием вынуждены сообщить печальную новость. Вчера у вашего соученика Саймона Келлехера случился сильный приступ аллергии. Медицинская помощь была вызвана сразу же и приехала быстро, но все же, к несчастью, слишком поздно. Вскоре после госпитализации Саймон Келлехер скончался».

По классу проносится тихий шепот, кто-то всхлипывает. Половина класса уже вытащила телефоны. Правила сегодня к чертям, похоже. Не успев подумать, я достаю из рюкзака телефон и открываю «Про Это». Я ожидаю найти горячую новость, которой вчера хвастался Саймон, но, естественно, там только новости прошлой недели.

Наш любимый обдолбанный ударник пробует себя в киносъемке. Р. К. установил у себя в спальне камеру и собирается показывать новые фильмы своим друзьям. Девушки, я вас предупредил (увы, для К. Л. это слишком поздно).

Все были свидетелями легкого флирта между девушкой мечты сумасшедшего пикси Т. К. и новым богатым мальчиком Г. Р., но кто знал, что между ними может быть что-то большее? Уж точно не ее бойфренд, который сидел, ничего не зная, на трибуне, пока Т. К. хорошо разогревалась прямо под ним. Сочувствую, Д. Д. Всегда все узнаешь последним.

Интересная штука с этим «Про Это»: всегда можно было поручиться, что каждое слово в нем правда. Саймон состряпал это приложение в десятом классе, побывав на весенних каникулах в лагере кодировщиков в Кремниевой долине, и писать туда мог только он. Источники у него были по всей школе, и он очень тщательно выбирал, что публиковать, а что нет. Герои обычно отрицали свою причастность или делали вид, что не в курсе, но он никогда не ошибался.

Про меня никогда ничего не говорилось: я для этого слишком правильная. Обо мне Саймон мог бы написать только одну вещь, но выяснить ее ему было практически невозможно. И теперь он уже никогда не сможет это сделать.

А миссис Парк продолжает:

– В этой аудитории весь день будет работать психолог-консультант. Вы можете уйти с любого урока в любой момент, если почувствуете необходимость с кем-то поговорить об этой трагедии. Школа организует панихиду по Саймону в субботу после футбола, более точная информация будет сообщена позже. Мы также известим вас о том, что организуют его родные, как только это станет нам известно.

Звенит звонок, и мы встаем, чтобы выйти из класса, но миссис Парк окликает меня раньше, чем я успеваю взять рюкзак:

– Бронвин, можешь на минутку задержаться?

Юмико встает, бросив на меня сочувственный взгляд, и заправляет за ухо прядь коротких черных волос.

– Мы с Кейт тебя подождем в коридоре, о’кей?

Я киваю и беру рюкзак. Миссис Парк все еще держит в руке бумагу с текстом объявления. Я подхожу к ней.

– Бронвин, директор Гупта хочет, чтобы все, кто был тогда с Саймоном, получили консультацию один на один. Она просила меня сообщить, что твоя встреча запланирована на одиннадцать часов в кабинете мистера О’Фаррелла.

Мистер О’Фаррелл – мой руководитель, и я отлично знаю его кабинет. В последние полгода я проводила там много времени, планируя стратегию подачи заявлений в колледжи.

– Консультацию будет проводить сам мистер О’Фаррелл? – спрашиваю я. Может быть, все не так уж плохо.

Миссис Парк морщит лоб.

– Нет-нет, школа пригласила профессионала.

Класс. Я вчера полночи убеждала родителей, что мне не нужно ни к кому обращаться. Они будут в восторге, что меня все-таки заставили.

– О’кей, – говорю я и жду, не скажет ли миссис Парк что-нибудь еще, но она лишь неуклюже треплет меня по плечу.

Кейт и Юмико ждут меня, как и обещали. Мы направляемся на матан – они идут по обе стороны от меня, словно прикрывая от назойливых папарацци. Юмико, впрочем, отходит в сторону, увидев, что у двери класса меня ждет Ивэн Нейман.

– Привет, Бронвин! – Ивэн в своей обычной тенниске с монограммой: наклонные буквы «И. У. Н.» над сердцем. Я всегда гадаю, что значит буква «У». Уолтер? Уэнделл? Уильям? Ради него самого надеюсь, что Уильям. – Ты получила мое сообщение?

Получила. Могу чем-нибудь помочь? Компания не нужна? Поскольку это был единственный случай, когда Ивэн Нейман прислал мне сообщение, циничная часть меня решила, что в самом сенсационном происшествии за всю историю «Бэйвью» он ищет место поближе к центру событий.

– Да, спасибо. Но я была совершенно измотана.

– Ну, если у тебя будет настроение поговорить, дай мне знать. – Ивэн оглядывает пустеющий коридор. Он фанатично пунктуален. – Наверное, пора заходить?

Когда мы садимся, Юмико улыбается мне и шепчет:

– Ивэн вчера на тренировке по матбою все время спрашивал, где ты.

Мне жаль, что я не разделяю ее энтузиазма, но в какой-то момент между вчерашним происшествием и сегодняшним матаном интерес к Ивэну Нейману у меня пропал полностью. Может быть, причиной посттравматический стресс из-за Саймона, но вот сейчас я просто не могу припомнить, что меня вообще в нем привлекало. Хотя нельзя сказать, что я втрескалась по уши. Мне просто казалось, что мы с Ивэном могли бы оставаться крепкой парой до самого выпуска, после чего расстались бы друзьями и разошлись по разным колледжам. Понимаю, это не слишком вдохновляющая перспектива, но таковы школьные романы. Во всяком случае, для меня.

Я сижу на матане, но мои мысли очень, очень далеко. Придя в себя, я замечаю, что иду на дополнительный английский с Кейт и Юмико. Однако голова у меня еще так полна вчерашним, что, когда мы проходим в коридоре мимо Нейта, мне кажется вполне естественным его окликнуть:

– Нейт, привет!

Я останавливаюсь, неожиданно для нас обоих, и он тоже.

– Привет, – отвечает он.

Его темные волосы растрепаны сильнее обычного, и я более чем уверена, что на нем та же футболка, что и вчера. Но почему-то ему это идет. Даже слишком. Все в нем – от высокой стройной фигуры до выступающих скул и широко расставленных глаз с густыми ресницами – заставляет меня сбиться с мысли.

Кейт и Юмико тоже смотрят на него, но иначе. Скорее как на непредсказуемого зверя в ненадежной клетке. Разговоры в коридоре с Нейтом Маколи не слишком вписываются в наш обычный распорядок дня.

– У тебя уже была встреча с консультантом? – спрашиваю я.

На его лице отражается недоумение.

– Встреча с кем?

– С психологом-консультантом. По поводу Саймона. Вам в вашем классе не говорили?

– Да я только что пришел, – объясняет он.

Глаза у меня расширяются от удивления. Не то чтобы я считала Нейта образцом пунктуальности, но сейчас уже почти десять.

– Ага. Ну, в общем, все, кто там был, должны побеседовать с ним один на один. Мне назначено в одиннадцать.

– Господи! – бормочет Нейт, запуская руку в волосы.

Этот жест приковывает мой взгляд к его предплечью, где он и остается, пока Кейт не начинает кашлять. У меня горит лицо, я рывком возвращаюсь в реальность, но слишком поздно, чтобы услышать, что она сказала.

– Ну, в общем, увидимся, – мямлю я.

Когда Нейт уже не может нас услышать, Юмико подается ко мне.

– У него такой вид, будто он только что валялся в кровати, – шепчет она. – И не один.

– Надеюсь, ты как следует искупалась в лизоле после его мотоцикла, – добавляет Кейт. – Он стопроцентный мужчина-шлюха.

Я смотрю на нее со злостью.

– Ты понимаешь, что это сексизм – говорить мужчина-шлюха? Если тебе необходимо использовать этот термин, сделай его гендерно-нейтральным, по крайней мере.

– Да как хочешь, – отмахивается Кейт. – Все равно он ходячее ЗППП.

Я не отвечаю. Да, такова репутация Нейта, но на самом деле мы о нем ничего не знаем. Я едва не рассказываю, как он осторожно вез меня вчера домой, но не очень понимаю, что мне хотелось бы этим сказать.

После английского я иду в кабинет мистера О’Фаррелла, стучу в приоткрытую дверь, и он машет мне, чтобы заходила.

– Садись, Бронвин. Доктор Резник чуть запаздывает, но скоро будет.

Я сажусь напротив него и замечаю свою фамилию на коричневом конверте, аккуратно лежащем в центре стола. Я делаю движение, чтобы его взять, но останавливаюсь – может быть, это что-то конфиденциальное? Мистер О’Фаррелл пододвигает конверт ко мне.

– Твоя рекомендация от организатора Модели ООН. До крайнего срока ранней подачи в Йель еще много времени.

Я выдыхаю – тихий вздох облегчения.

– О, спасибо! – говорю я и беру конверт. Это последний, которого я ждала. Йель – семейная традиция, мой дед начинал там внештатником и перевез всю свою семью из Калифорнии в Нью-Хейвен, когда получил там постоянную должность. Все его дети, включая моего отца, учились в Йеле, там же встретились мои родители. Они всегда говорят, что, если бы не Йель, нашей семьи не было бы.

– Всегда пожалуйста. – Мистер О’Фаррелл выпрямляется в кресле и поправляет очки. – Тебе сегодня не икалось? Мистер Камино заходил спросить, не интересует ли тебя тьюторство по химии в этом семестре. Там группа талантливых одиннадцатиклассников так же бьется, как ты в прошлом году. Они были бы рады узнать стратегию от человека, который в конце концов стал мастером.

Я отвечаю не сразу – у меня перехватило горло.

– Я бы хотела, – отвечаю я самым жизнерадостным тоном, – но может оказаться так, что я уже перегружена. – Я чувствую, что улыбка у меня слишком натянутая.

– Ничего. У тебя действительно много работы.

Химия – единственный предмет, который мне никогда не давался; в середине семестра средней оценкой у меня было «D». И с каждой запоротой контрольной я чувствовала, как «Лига плюща» уплывает все дальше. Даже мистер О’Фаррелл стал аккуратно намекать, что на ней свет клином не сошелся. Так что я подтянула оценки и к концу года заработала «А». Но я более чем уверена: никто на моем месте не захотел бы рассказывать другим, как он этого добился.

Купер

Вторник, 27 сентября, 12.45

Когда мы после ланча входим в раздевалку, Кили смотрит на меня своими большими темными глазами.

– Мы сегодня увидимся?

Мама у нее шведка, отец филиппинец, и такое сочетание делает ее самой красивой девушкой школы, причем с большим отрывом. Я на этой неделе мало с ней виделся из-за бейсбола и всяких семейных дел и замечаю, что это начинает ее нервировать. Кили не из тех, кто липнет, но случайные встречи время от времени – не то, что ей нужно.

– Не уверен, – отвечаю я. – Здорово отстал по домашним заданиям.

Уголки ее идеальных губ опускаются вниз, и я вижу, что сейчас она возмутится, но тут из громкоговорителя раздается голос:

– Внимание! Купера Клея, Нейта Маколи, Аделаиду Прентис и Бронвин Рохас просят немедленно явиться в дирекцию. Повторяю: Купер Клей, Нейт Маколи, Аделаида Прентис и Бронвин Рохас. Вас просят немедленно явиться в дирекцию.

Кили оглядывается, будто в поисках объяснения.

– К чему это? Как-то связано с Саймоном?

Я пожимаю плечами:

– Наверное.

Пару дней назад я уже отвечал на вопросы директора Гупты о том, что произошло в штрафном классе, но, может быть, она организует второй раунд. Мой отец говорит, что у родителей Саймона большие связи в городе, и школа опасается судебного преследования, если обнаружится какая-то небрежность с ее стороны.

– Я пойду. Поговорим позже, о’кей? – Я быстро целую Кили в щеку, закидываю рюкзак на плечо и иду по коридору.

В приемной директора секретарь показывает мне на небольшую комнату для совещаний, где уже полно народу: директор Гупта, Эдди, Бронвин, Нейт и полицейский. Занимая последний стул, я чувствую, что у меня в горле слегка пересохло.

– А вот и Купер. Можно начинать. – Директор Гупта складывает руки перед собой. – Хочу представить вам сержанта Хэнка Будапешта из полиции Бэйвью. Он задаст вам несколько вопросов о том, чему вы были свидетелями в понедельник.

Сержант Будапешт по очереди пожимает нам руки. Он молод, но уже лысеет, волосы у него песочного цвета, лицо в веснушках. Не выглядит подавляющим и авторитарным.

– Рад познакомиться, – вступает он. – Много времени это занять не должно, но после разговора с семьей Келлехер мы хотим изучить обстоятельства смерти Саймона поподробнее. Результаты вскрытия пришли сегодня утром, и…

– Уже? – перебивает Бронвин, заработав от директора Гупты взгляд, который не замечает. – Разве это делается так быстро?

– Предварительные результаты могут быть получены через пару дней, – отвечает Будапешт. – На этот раз они совершенно определенные и показывают, что Саймон умер от большой дозы арахисового масла, поглощенной незадолго перед смертью. Что его родители находят странным, учитывая, как он внимательно относился к тому, что ест и пьет. Вы все сказали директору Гупте, что Саймон непосредственно перед тем, как упал, выпил чашку воды, так?

Мы киваем, и сержант продолжает:

– В чашке обнаружены следы арахисового масла. Без сомнений, именно от этого напитка Саймон и умер. Сейчас мы пытаемся установить, как арахисовое масло могло попасть в чашку.

Все молчат. Эдди смотрит на меня, потом отводит глаза, и на лбу у нее появляется морщинка.

– Кто-нибудь помнит, где Саймон взял эту чашку? – спрашивает сержант, занося ручку над чистым листом блокнота.

– Я не смотрела, – отвечает Бронвин. – Я делала задание.

– Я тоже, – говорит Эдди, хотя я мог бы поклясться, что она даже не начинала.

Нейт потягивается и смотрит в потолок.

– Я помню, – вызываюсь я. – Он взял чашку из стопки у раковины.

– Чашки стояли вверх дном или на донышке?

– Вверх дном. Саймон взял верхнюю.

– Вы не заметили, в чашке была какая-нибудь жидкость? Он ее встряхивал?

Я вспоминаю.

– Нет, просто налил туда воды.

– И выпил?

– Да, – отвечаю я, но Бронвин меня поправляет:

– Нет. Не сразу. Перед этим он разговаривал. Помнишь? – Она оборачивается к Нейту: – Он спросил тебя, не ты ли подсунул нам в рюкзаки телефоны, из-за которых нас и оставили после уроков.

– Да, мобильные телефоны. – Сержант Будапешт что-то строчит в блокноте. Он ни о чем не спрашивает, но Бронвин все равно объясняет:

– Кто-то нас подставил. Вот почему нас и оставили после уроков. Мистер Эйвери нашел у нас в рюкзаках телефоны, которые нам не принадлежали. – Она оборачивается к директору Гупте с обиженным лицом. – Это же очень несправедливо. Я вот хотела спросить: это будет записано в личном деле?

Нейт закатывает глаза.

– Это не я. Мне тоже кто-то сунул телефон в рюкзак.

Гупта хмурится.

– Я впервые об этом слышу.

Она смотрит на меня, но я пожимаю плечами. Последние пару дней я меньше всего думал об этих телефонах.

Будапешт не выглядит удивленным.

– Мистер Эйвери говорил об этом, когда я с ним встречался. Он сказал, что никто из ребят не пришел за телефоном, поэтому он решил, что вас все-таки подставили. – Он зажимает ручку между средним и указательным пальцем и ритмично постукивает ею по столу. – Это не могло быть своего рода шуткой, которую над вами сыграл сам Саймон?

– Не вижу смысла, – отвечает Эдди. – У него в рюкзаке тоже был телефон. К тому же я едва его знала.

– Вы с ним оказались в королевском дворе бала в одиннадцатом классе, – напоминает Бронвин.

Эдди моргает, будто только сейчас это вспомнила.

– Кто-нибудь из вас имел трения с Саймоном? – спрашивает сержант. – Я слышал о приложении, которое он написал – «Про Это», кажется? – Он смотрит на меня, я киваю. – Кто-нибудь из вас туда попадал?

Все, кроме Нейта, мотают головой.

– Много раз, – отвечает он.

– За что? – спрашивает сержант.

Нейт ухмыляется:

– За всякую хрень…

Директор резко его одергивает:

– Мистер Маколи, выбирайте выражения!

– За всякую ерунду, – поправляется Нейт. – В основном из-за девчонок.

– Вас это раздражало? Что о вас сплетничают?

– На самом деле нет.

Похоже, что он говорит искренне. Наверное, стать героем сплетен – не слишком большая неприятность по сравнению с арестом. Если арест действительно был. Саймон ничего об этом не размещал, так что никто не знает точно, чем занимается Нейт. Несколько некрасиво получается, что нашим единственным надежным источником новостей был Саймон.

– Но вы трое, – смотрит на нас Будапешт, – туда не попадали?

Мы снова качаем головами.

– Но когда-нибудь волновались из-за такой возможности? Чувствовали, что у вас над головой что-то нависло?

– Только не я, – отвечаю я, но мой голос звучит совсем не так уверенно, как мне бы хотелось.

Я отвожу взгляд от полицейского и успеваю заметить, что Эдди и Бронвин создают резкий контраст: Эдди бледная как смерть, а Бронвин красная как помидор. Нейт несколько секунд смотрит на них, отклонившись назад вместе со стулом, потом переводит взгляд на сержанта.

– У каждого есть свои тайны, – произносит он.

Моя тренировка в этот вечер затянулась, но папа заставляет всех ждать моего возвращения, чтобы вместе поужинать. Когда наконец в семь часов мы садимся за стол, мой брат Лукас держится за живот и пошатывается, изображая невыносимое страдание от голода.

Тема обсуждения та же, что и всю неделю: Саймон.

– Надо было понять, что полиция в какой-то момент вмешается, – говорит папа, зачерпывая ложкой горку пюре на своей тарелке. – Что-то не так в смерти этого мальчика. – Он фыркает. – Может быть, арахисовое масло было в водопроводе? Для адвокатов это будет праздник.

– А глаза у него на лоб полезли вот так? – спрашивает Лукас, корча рожу. Ему двенадцать, и смерть Саймона для него значит не больше, чем кровь в видеоиграх.

Бабуля протягивает руку и шлепает Лукаса по ладони. Рост у нее пять футов и голова вся в кудряшках, но она не шутит.

– Закрой рот и помолчи, если не можешь говорить об этом несчастном уважительно.

Бабуля живет с нами с тех пор, как мы переехали из Миссисипи пять лет назад. Меня удивило, что она согласилась: дедушка давно умер, но у нее было много подруг и клубов, занимавших ее время. Сейчас, когда мы немного обжились, до меня дошло: наш простой дом колониальной архитектуры стоит втрое дороже нашего дома в Миссисипи, и без бабулиных денег мы бы его не потянули. Но в Бэйвью можно играть в бейсбол круглый год, и здесь одна из лучших школьных программ в стране. Папа надеется, что в какой-то момент я оправдаю и огромную ипотеку, и работу, которую он терпеть не может.

Все может быть. Мой фастбол прибавил за лето пять миль в час, и я оказался четвертым в прогнозе «И-Эс-Пи-Эн» на июньский набор в главную лигу следующего года. Многие колледжи меня тоже заметили и не будут против иметь меня в числе студентов. Но бейсбол – это не футбол и не баскетбол. Если человек может пойти в малую лигу прямо из школы, обычно он так и делает.

Папа тычет в мою сторону острием ножа.

– У тебя в субботу показательная игра. Не забудь.

Будто я могу забыть. Расписание игр развешано по всему дому.

– Кевин, может быть, один уик-энд можно пропустить? – вкрадчиво, но без особой надежды спрашивает мама. Она знает, что это заранее проигранная битва.

– Самое лучшее, что может сделать Куперстаун, – это продолжать жить обычной жизнью, – говорит отец. – Откладывание на потом не вернет к жизни бедного мальчика, упокой господь его душу.

Маленькие светлые глаза бабули обращаются ко мне.

– Надеюсь, ты понимаешь, Купер, что никто из вас не сделал Саймону ничего плохого. Полиция просто должна расставить все точки над i.

А я вот не знаю. Сержант Будапешт расспрашивал меня о пропавших «ЭпиПенах» и о том, сколько времени я пробыл в медпункте. Будто бы считает, что я мог что-то с ними сделать до появления мисс Грейсон. Но вслух он этого не сказал. Если он думает, что Саймону кто-то что-то подмешал, то не понимаю, почему он не подозревает Нейта. Если бы меня спросили – но ведь не спрашивают, – я бы поинтересовался, откуда Нейт вообще знает про «ЭпиПены».

Только мы убрали со стола, как позвонили в дверь, и Лукас опрометью бросился к порогу.

– Я открою! – Через несколько секунд он снова закричал: – Это Кили!

Бабуля с некоторым трудом встает, опираясь на набалдашник трости в виде черепа (трость выбирал Лукас, когда бабуля поняла, что без палки больше ходить не может).

– Я думала, у тебя нет на сегодня планов, – говорит она.

– Так ведь и не было, – бурчу я себе под нос, когда Кили с улыбкой заходит на кухню и крепко меня обнимает.

– Как ты? – шепчет она мне на ухо, мягкими губами касаясь щеки. – Я весь день о тебе думаю.

– Нормально, – отвечаю я.

Она отстраняется и, сунув руку в карман и улыбаясь, достает целлофановый пакет. «Ред вайнз» – определенно не подходящие моему режиму питания, но мои самые любимые в мире конфеты. Эта девушка меня понимает. И мои родители, которым нужна еще пара минут вежливого разговора перед тем, как они уедут на свой боулинг, – тоже.

У меня мелодично звякает телефон, и я вытаскиваю его из кармана.

Привет, красавчик.

Я опускаю голову, чтобы скрыть неожиданно растянувшую губы улыбку и отвечаю:

Привет.

Увидимся сегодня?

Не получится. Позвоню потом?

О’кей, буду скучать.

Кили общается с мамой, ее глаза светятся интересом – неподдельным. Кили не просто красавица. Бабуля про нее говорит: «чистый сахар». По-настоящему милая девушка. Любой парень из «Бэйвью» хотел бы быть на моем месте.

И я тоже.

Глава 4. Эдди

Четверг, 27 сентября, 19.30

До прихода Джейка мне надо было сделать уроки, но вместо этого я сижу перед зеркалом в спальне, ощупывая пальцами линию роста волос. Я трогаю нежную кожу левого виска и чувствую, как вылезают огромные жуткие прыщи – это со мной случается каждые два-три месяца. Как только появляется первый, я понимаю, что все видят только их и больше ничего.

Какое-то время мне приходится носить волосы распущенными, что нравится Джейку. Волосы – это единственное во мне, в чем я всегда уверена на сто процентов. На прошлой неделе я была с подругами в «Гленнз-дайнер» и сидела рядом с Кили напротив большого зеркала. Кили протянула руку, погладила меня по волосам, улыбаясь нашим отражениям. «Поменяемся? – спросила она. – Всего на недельку».

Я улыбнулась, но пожалела, что не сижу напротив. Терпеть не могу видеть себя рядом с Кили. Она невероятно красива: загорелая кожа, длинные ресницы, губы Анджелины Джоли. Она главная героиня фильма, а я – типичная лучшая подруга, чье имя зритель забывает раньше, чем пойдут титры.

Звонят в дверь, но я знаю, что Джейк сразу не поднимется наверх. Мама оккупирует его минимум на десять минут. Она хочет знать все малейшие подробности дела Саймона и сегодня готова была всю ночь обсуждать встречу с сержантом Будапештом, вот только я не согласилась.

Я делю волосы надвое и по каждой половине прохожусь щеткой. Но мыслями все время возвращаюсь к Саймону. Он с самого первого года все время маячил возле нашей компании, но одним из нас никогда не был. У него был единственный настоящий друг – девушка по имени Джена, вроде как готка. Я раньше думала, что они встречаются, пока Саймон не стал приглашать на свидание всех моих подруг. Конечно, ни одна не согласилась. Хотя в прошлом году, еще не начав встречаться с Купером, Кили на вечеринке напилась до потери пульса, и Саймон целых пять минут целовал ее в чулане. Ей понадобилась вечность, чтобы его потом от себя отцепить.

Не знаю, на что рассчитывал Саймон. Кили интересен один тип – спортсмены. Саймону бы попробовать с кем-нибудь вроде Бронвин. Хорошенькая, хотя не броская, интересные серые глаза и волосы, которые выглядели бы отлично, если бы она их не закалывала. Плюс к этому они бы с Саймоном могли соревноваться друг с другом на курсах повышенной сложности. Только у меня создалось впечатление, что Бронвин Саймон не очень нравился. Или совсем не нравился. Когда сержант Будапешт говорил о смерти Саймона, у Бронвин был вид… ну, не знаю. Не печальный.

В дверь стучат, и я вижу в зеркале, как она открывается. Входит Джейк – я продолжаю расчесываться. Он снимает кроссовки и плюхается на мою кровать, преувеличенно изображая усталость, уронив руки вдоль тела.

– Твоя мама выжала меня досуха, Эдс. Никогда не встречал человека, который так бы умел разными способами задавать один и тот же вопрос.

– Ты мне будешь рассказывать, – фыркаю я, вставая, чтобы лечь рядом с ним.

Он обнимает меня и привлекает к себе, моя голова лежит у него на плече, рука на груди. Мы отлично умеем подгонять себя друг к другу, и меня впервые после вызова в кабинет директора отпускает напряжение.

Я провожу пальцами по его бицепсу. У Джейка они не так выделяются, как у Купера (тот вообще супергерой со своими профессиональными тренировками), но для меня он пример идеального равновесия между мускулистостью и стройностью. И еще он быстрый – лучший раннингбек в школе за последние годы. За ним не так охотятся, как за Купером, но несколько колледжей им интересуются, и у него хорошие шансы на стипендию.

– Мне звонила миссис Келлехер, – говорит Джейк.

Моя рука останавливается на полпути вверх, и я смотрю на его синюю футболку.

– Мать Саймона? – спрашиваю я. – Зачем?

– Она спросила, буду ли я нести гроб на похоронах. Я сказал, что конечно. Я же не мог отказаться?

Иногда я забываю, что Саймон и Джейк были друзьями в младших и средних классах, пока Джейк не стал спортсменом, а Саймон… тем, кем он стал. Джейк в девятом классе попал в футбольную команду школы и подружился с Купером, который уже был легендой «Бэйвью» и своей подачей чуть не вывел нашу среднюю школу в мировой чемпионат малой лиги. К десятому классу они были королями, а Саймон – каким-то странным типом, с которым Джейк был когда-то знаком.

Я подозреваю, что Саймон мог запустить «Про Это», чтобы произвести на Джейка впечатление. Он выяснил, что типом, который доставал одиннадцатиклассниц, присылая им непристойные фотографии, был один из соперников Джейка по футболу, и рассказал об этом в приложении, которое называлось «После Школы». Сообщение на пару недель привлекло внимание к себе – и к Саймону. Может быть, впервые в «Бэйвью» его кто-то заметил.

Джейк, наверное, похлопал его по спине и забыл об этом, а Саймон пошел дальше и создал собственное приложение. Спрос на сплетни сейчас не слишком велик, поэтому Саймон стал помещать материалы куда более мелкие и личные, чем скандал с сообщениями сексуального характера. Его больше никто не считал героем, но зато начинали остерегаться, и я думаю, что для Саймона это было ничуть не хуже.

Джейк обычно защищал Саймона, когда наши друзья ругали его за «Про Это». «Он же не врет, – возражал он. – Не делай того, чего стыдишься, и проблем у тебя не будет».

Иногда Джейк видит все черно-белым. Это легко, если никогда не совершаешь ошибок.

– Но завтра вечером мы все равно едем на пляж, если ты не против, – напоминает он, накручивая мои волосы себе на палец.

Он говорит так, будто решение остается за мной, но мы оба знаем, что нашу социальную жизнь организует он.

– Конечно, – подтверждаю я. – А кто еще едет?

Только не Т. Д.!

– Купер и Кили должны быть, хотя она не знает, хочет ли он. Луис и Оливия. Ванесса, Тайлер, Ной, Сара…

Только не Т. Д.!

– …и Т. Д.

Бр-р-р!

Не знаю, то ли это мое воображение, то ли действительно Т. Д., который появился на окраине нашей компании как новичок, начинает пробираться в ее центр. И именно в тот момент, когда мне хочется, чтобы он вообще исчез.

– Отлично, – бросаю я, вытягиваюсь и целую Джейка в щеку. В это время дня он уже немного колючий. В прошлом году такого еще не было.

– Аделаида! – доносится снизу голос моей матери. – Мы уходим!

Они с Джастином чуть ли не каждый вечер ездят в центр, обычно в рестораны, но иногда в клубы. Джастину только тридцать, и он все еще очень любит тусоваться. Матери это нравится, особенно когда ее принимают за его ровесницу.

– О’кей! – отзываюсь я, и дверь захлопывается.

Через минуту Джейк наклоняется и целует меня, его рука скользит мне под блузку.

Многие думают, что мы с Джейком спим с девятого класса, но это не так. Он хотел подождать до одиннадцатого класса, до бала. Это было серьезное мероприятие: Джейк снял навороченный номер в отеле и украсил его свечами и цветами, а мне купил потрясающее белье от «Викториа сикрет». Я, наверное, была бы не против чего-то более спонтанного, но знаю, что мне невероятно повезло: иметь бойфренда, который так серьезно продумывает мельчайшие детали.

– Ты не против? – Джейк вглядывается в мое лицо. – Или хочешь просто куда-нибудь сходить? – Он поднимает брови, будто действительно ждет ответа, но его рука медленно движется вниз.

Я никогда не отказываю Джейку. Моя мать, когда мы с ней впервые покупали для меня противозачаточные, сказала: «Если ты слишком часто говоришь «нет», очень скоро появится другая, которая будет говорить «да». И вообще, я хочу этого не меньше, чем он. Я жду этих моментов близости с Джейком – я бы вползла внутрь его, если бы могла.

– Более чем не против, – шепчу я и тяну его на себя.

Нейт

Четверг, 27 сентября, 20.00

Да, я живу в том доме. В том самом, проезжая мимо которого говорят: «Поверить не могу, чтобы люди здесь жили». Мы и есть эти люди, хотя сказать, что мы здесь живем, будет некоторой натяжкой. Меня здесь почти никогда нет, а папаша мой, как правило, полумертв.

Наш дом на дальнем краю Бэйвью – грязный, одноэтажный, из тех, что покупают под снос. Он маленький и уродливый, с единственным окном спереди. Труба стала сыпаться, еще когда мне было десять. Через семь лет все остальное посыпалось вместе с ней: краска облезла, ставни перекосились, бетонные ступени крыльца покрыли широкие трещины. Двор ничем не лучше. Трава почти по колено и желтая после летней засухи. Я когда-то косил ее время от времени, а потом плюнул – пустая трата времени.

Когда я вхожу, отец лежит на диване в отключке, а перед ним – пустая бутылка из-под джина «Сиграмс». Папаша считает, что ему повезло, когда он несколько лет назад, будучи уже алкоголиком, но еще работоспособным, упал с лестницы, перекрывая крышу. Он получил компенсацию и группу инвалидности, так что ему назначили пенсию. Для такого, как он, это все равно что в лотерею выиграть. Сейчас он может беспрепятственно пить, а деньги капают. Но не очень много. А мне хочется иметь кабельное телевидение, держать мотоцикл в рабочем состоянии и иногда есть еще что-нибудь, кроме бигмаков и сыра. Поэтому я нашел подработку и сегодня четыре часа после школы развозил по графству Сан-Диего пластиковые пакеты с обезболивающим. Это совсем не то, чем мне следует заниматься, особенно после того, как летом меня взяли за травку и дали испытательный срок. Но другой работы, которая бы настолько хорошо оплачивалась и требовала бы так мало усилий, нет.

Я направляюсь в кухню, открываю дверцу холодильника и вытаскиваю остатки китайской еды. Под магнитом – фотка с завернувшимся углом, потрескавшаяся, как разбитое окно. Отец, мать и я, когда мне было одиннадцать, – как раз перед тем, как она сделала ноги.

Она страдала биполярным расстройством, а лекарства не принимала, так что не такое уж у меня при ней было чудесное детство. Мое самое раннее воспоминание: она бросает тарелку, потом сидит на полу среди осколков и плачет навзрыд. Однажды я вышел из автобуса и увидел, как она выбрасывает из окна все наши вещи. Часто она целыми днями сидела в углу кровати не шевелясь.

Но в маниакальной стадии у нее бывали просветления. На мой восьмой день рождения она отвела меня в универсальный магазин, дала тележку и велела класть в нее все, что я захочу. Когда мне исполнилось девять и я увлекся рептилиями, она сделала мне сюрприз – поставила в гостиной террариум с бородатой ящерицей. Мы назвали зверя Стэном в честь основателя «Марвел» Стэна Ли, и он живет у меня до сих пор. Эти твари вечны.

Отец тогда так много не пил, и им как-то удавалось водить меня в школу и на спортивные занятия. Потом мать совсем забросила свои лекарства и перешла на вещества, изменяющие сознание. Да, я гад, который продает наркотики, хотя они сгубили мою мать. Но внесу ясность: я не продаю ничего, кроме травки и обезболивающих. Мать бы вполне себе жила, если бы держалась подальше от кокаина.

Какое-то время она возвращалась каждые два-три месяца, потом раз в год. Последний раз я ее видел, когда мне было четырнадцать, а папаша стал разваливаться. Она все говорила о фермерской коммуне в Орегоне, куда уехала, – как там классно, что она меня туда возьмет и я буду ходить в школу с другими детьми хиппи и выращивать экологически чистые ягоды, или что еще они там делают.

В «Гленнз-дайнер» она купила мне огромное мороженое, как восьмилетнему, и все это рассказала. «Тебе там понравится, Натаниэл. Там все так душевно, и никто не вешает на тебя ярлыки, как здесь».

Даже тогда это звучало по-дурацки, но получше, чем «Бэйвью». Так что я собрал рюкзак, сунул Стэна в переноску и ждал ее на крыльце. Наверное, полночи там просидел, как полный идиот, пока до меня наконец не дошло, что она не придет. Вот тогда-то в «Гленнз-дайнер» я и видел ее в последний раз.

Пока разогревается китайская еда, я проверяю, как там Стэн, у которого с утра еще осталась кучка сушеных овощей и несколько живых кузнечиков. Стэн очень вынослив и неприхотлив – только потому и сумел не загнуться за восемь лет в этом доме.

– Как жизнь, Стэн? – Я сажаю его на плечо, беру еду и сажусь в кресло напротив моего коматозного отца.

По телику идет чемпионат мира, и я его вырубаю, потому что, во-первых, терпеть не могу бейсбол, а во-вторых, он напоминает мне о Купере Клее, который, в свою очередь, напоминает о Саймоне Келлехере и всей это мерзкой сцене. Мне этот парень никогда не нравился, но это было ужасно. И Купер оказался почти так же бесполезен, как та блондинка. Только Бронвин что-то делала, а не лепетала, как идиотка.

Моей матери она когда-то нравилась. Она всегда отмечала ее на школьных мероприятиях вроде рождественской постановки в четвертом классе, когда я был одним из волхвов, а Бронвин – Девой Марией. Кто-то тогда спер Младенца Иисуса – наверное, чтобы подразнить Бронвин, потому что она уже тогда ко всему относилась очень серьезно. Бронвин пошла к зрителям, взяла у кого-то сумку, завернула ее в одеяло и таскала, будто ничего не случилось. «Эта девочка ни перед кем не спасует», – с одобрением сказала тогда моя мать.

Ладно, буду до конца честным: это я спер младенца, и действительно чтобы достать Бронвин. Было бы веселее, если бы она запсиховала.

У меня пищит куртка, и я лезу в карман за нужным телефоном. Чуть не засмеялся тогда после уроков, когда Бронвин сказала, что ни у кого не бывает двух телефонов. У меня их три: один для знакомых, другой для поставщиков, третий для клиентов. Дополнительное удобство – я могу их выключить. Но я не такой дурак, чтобы таскать их в класс Эйвери.

Рабочие телефоны у меня включены на вибрацию, значит, это личный. Я вытаскиваю древний айфон и вижу сообщение от Эмбер – девушки, с которой месяц назад познакомились на вечеринке.

Ты дома?

Я думаю. Эмбер красивая и никогда не пытается застрять слишком надолго, но она была здесь пару дней назад. Когда я позволяю себе случайные встречи чаще раза в неделю, начинается путаница. Но я нервничаю, и мне хочется отвлечься.

Приезжай – пишу я в ответ.

Я уже собираюсь положить телефон, как приходит новое сообщение – от Чеда Познера, парня из «Бэйвью», с которым мы иногда тусим.

Видел это?

Я щелкаю по ссылке в сообщении и попадаю на страницу «Тамблера» с заголовком «Про Это».

Идея убить Саймона родилась у меня, когда я смотрел «Дейтлайн»[1].

Я, понятное дело, ее сперва обдумывал – такие вещи из воздуха не берутся. Но меня останавливал вопрос: а как вылезти потом? Я не считаю себя гениальным преступником. И вообще, для тюрьмы я слишком красивый.

В той передаче один человек убил жену. Для «Дейтлайн» стандартно, правда? Всегда убивает муж. Но оказывается, ее смерти обрадовались многие. Она поспособствовала увольнению коллеги, устраивала пакости людям в городском совете, спала с мужем подруги. И вообще была ужасной.

Тот тип из передачи умом не блистал. Нанял кого-то убить жену. Найти переписку в телефоне удалось очень легко. Но до того у него было приличное прикрытие – из-за всех этих подозреваемых. Чтобы убийство человека сошло с рук, надо убивать того, чьей смерти хотят все.

Будем смотреть правде в глаза: в «Бэйвью» Саймона ненавидели все. Просто у меня одного хватило храбрости претворить эту ненависть в действие.

Нет-нет, не стоит благодарности.

Телефон едва не выскользнул у меня из руки. Пока я читал, от Чеда Познера пришло новое сообщение:

Никто ни хрена не понимает.

Я печатаю ответ:

Где ты это взял?

Он пишет: Кто-то дал ссылку в почте LOL.

Он считает, что это чья-то дурацкая шутка. Как наверняка подумал бы любой, если бы не просидел час с полицейским дознавателем, десятью разными способами спрашивавшим, как арахисовое масло могло попасть в чашку Саймона Келлехера. А с тобой в это время находились еще трое, и все они под подозрением.

Ни у кого из них нет такого опыта, как у меня, – притворяться равнодушным, когда на тебя со всех сторон валятся кирпичи. По крайней мере, никто из них не сравнится со мной в этом искусстве.

Глава 5. Бронвин

Пятница, 28 сентября, 18.45

В пятницу вечером можно вздохнуть свободно. Мы с Мейв сидим у нее в комнате и смотрим сериал «Баффи – истребительница вампиров» на «Нетфликс». Последнее время мы им увлеклись, и я всю неделю ждала этого вечера, но сейчас смотрю вполглаза. Мейв свернулась у окна, барабаня по своему ноутбуку, а я растянулась у нее на кровати, открыв на ридере «Улисса» Джеймса Джойса. Он идет номером один в «100 лучших романах современной библиотеки», и я настроена дочитать его до конца семестра, но продвигаюсь очень медленно. Я не могу сосредоточиться.

В школе только и разговоров что об этом сегодняшнем посте в «Тамблере». Вчера вечером кто-то из ребят получил по почте ссылку на него с какого-то из джимейловских адресов «Про Это», и к ланчу его прочитали уже все. Юмико по пятницам помогает в дирекции, и она слышала, как там пытались по айпи-адресу найти, кто его разместил.

Сомневаюсь, чтобы у них что-то вышло. Человек хотя бы с каплей мозгов не станет рассылать подобное со своего компа.

С понедельника, когда нас оставили после уроков, все со мной обращаются осторожно и слишком предупредительно, но сегодня все было иначе. При моем приближении разговоры смолкали, и Юмико наконец сказала:

– Никто не думает, что это рассылаешь ты. Просто странно: вчера вас допрашивали в полиции, а сегодня всплывает вот такое.

Как будто от этих слов мне должно было стать лучше.

– Нет, ты только представь себе! – Голос Мейв рывком возвращает меня в реальность ее комнаты. Она откладывает в сторону ноутбук и легонько барабанит пальцами по оконному стеклу. – Через год ты уже будешь в Йеле. Что ты там будешь делать в пятницу вечером? Развлекаться на вечеринке студенческого братства?

Я закатываю глаза.

– Ага, потому что с вручением письма о приеме мне сделают пересадку личности. Да и вообще, туда еще попасть надо.

– Попадешь. Разве может быть иначе?

Я неловко меняю положение на кровати. Еще как может быть.

– Ничего никогда не знаешь заранее.

Мейв продолжает барабанить по стеклу.

– Если ты скромничаешь из-за меня, то можешь не напрягаться. Меня роль семейной раздолбайки вполне устраивает.

– Вовсе ты не раздолбайка, – возражаю я.

Она лишь ухмыляется и машет рукой. Мейв самая умная из тех, кого я знаю, но до девятого класса она часто болела и регулярно ходить в школу не могла. В семь лет ей поставили диагноз «лейкемия», и она окончательно выздоровела всего два года назад, в четырнадцать.

Пару раз мы ее чуть не потеряли. Однажды, когда я училась в четвертом классе, я услышала, как священник в больнице спрашивает у родителей, согласны ли они начать «приготовления». Что это значит, я знала. И тогда я склонила голову и стала молиться: «Прошу Тебя, не забирай ее. Я все буду делать правильно, если Ты нам ее оставишь. Я буду идеальной, обещаю».

Мейв, проведя столько лет в больнице, так и не научилась участвовать в общественной жизни. Я веду ее за нас двоих: становлюсь членом клубов, получаю награды и оценки, позволяющие поступить в Йель, как родители когда-то. Они довольны, а Мейв может не напрягаться.

Мейв снова отворачивается к окну со своим обычным мечтательным выражением. Она и сама выглядит как мечта: бледная, худощавая, волосы темно-русые, как у меня, а глаза – неожиданного янтарного цвета. Я уже готова спросить, о чем она думает, как вдруг сестра выпрямляется и, приставив руки к глазам как бинокль, прижимает их к стеклу.

– Это Нейт Маколи?

Я фыркаю, не двигаясь с места, и она настаивает:

– Я серьезно. Посмотри сама.

Я встаю и подхожу к ней. В темноте на нашей дорожке угадываются контуры мотоцикла.

– Что за черт?

Мы с Мейв переглядываемся, и она насмешливо мне улыбается.

– Что? – спрашиваю я резче, чем намеревалась.

– Что? – передразнивает она. – Ты думаешь, я не помню, как ты в начальной школе по нему сохла? Я была больная, а не мертвая.

– Брось ты эти шуточки, о боже мой! И вообще, это было сотни световых лет назад. – Мотоцикл Нейта стоит на нашей дорожке неподвижно. – Как ты думаешь, что он тут делает?

– Есть только один способ узнать, – раздражающе напевно произносит Мейв и, игнорируя злобный взгляд, который я на нее бросаю, направляется к двери.

Пока я спускаюсь по лестнице, сердце у меня громко стучит. Мы с Нейтом на этой неделе в школе говорили больше, чем за все время с пятого класса – что, надо признать, не слишком много. И каждый раз, когда я его вижу, у меня создается впечатление, что он ждет не дождется, когда сможет оказаться в другом месте. Но я все время на него наталкиваюсь.

Когда я открываю дверь, включается прожектор перед гаражом, и Нейт оказывается как на авансцене. Я иду к нему, нервы у меня напряжены до предела, и я остро осознаю, что выгляжу непрезентабельно: на мне толстовка с капюшоном, спортивные шорты и шлепанцы, в которых я сидела у Мейв. Хотя он, конечно, тоже не наряжался. Эту футболку с «гиннессом» я видела уже как минимум дважды на этой неделе.

– Привет, Нейт, – говорю я. – Что стряслось?

Он снимает шлем, его темно-синие глаза смотрят на дверь мимо меня.

– Привет. – Он ничего больше не говорит так долго, что становится неловко. Я складываю руки на груди и жду. Наконец он смотрит мне в глаза с кривоватой улыбкой, от которой у меня все внутри переворачивается. – У меня вообще-то не было особого повода приезжать.

– Хочешь зайти? – выпаливаю я.

Он колеблется:

– Да уж, твои родители будут в восторге.

Он даже наполовину себе не представляет в каком. Папин любимый стереотип – колумбийский наркоторговец, и даже намек на такое знакомство с моей стороны его никак не обрадует. Но я слышу собственные слова:

– Их нет дома. Мы вдвоем с сестрой, – добавляю я поспешно, чтобы он не истолковал мои слова как-то неправильно.

– Ага, ладно. – Нейт слезает с байка и идет за мной с таким видом, будто ему все нипочем, и я тоже стараюсь держаться непринужденно. Мейв встречает нас на кухне, опершись о стол, хотя десять секунд назад наверняка таращилась из окна своей спальни.

– Ты знаком с моей сестрой Мейв? – спрашиваю я.

Нейт качает головой.

– Нет. Как жизнь? – говорит он.

– Нормально, – отвечает Мейв, разглядывая его с откровенным интересом.

Я не знаю, что делать дальше, а он сбрасывает куртку и кидает ее на кухонный стол. Как вообще должна я… занимать Нейта Маколи? Я же не обязана? Это же он вдруг заявился нежданно-негаданно? Значит, я могу делать то, что делала бы и без него? Но это значит сидеть в комнате у сестры и смотреть ретро-сериал про вампиров, вполглаза читая «Улисса»? Совсем не та ситуация, в которой я чувствовала бы себя уверенно.

Нейт не замечает моей неловкости, входя через стеклянные двери в нашу гостиную. Мы идем за ним, Мейв толкает меня локтем в бок и бормочет вполголоса:

– ¡Que boca tan hermosa![2]

– Заткнись! – шиплю я.

Отец любит, когда мы дома говорим по-испански, но вряд ли он имел в виду такой случай. К тому же Нейт, скорее всего, должен отлично понимать этот язык.

Он останавливается возле рояля и оглядывается.

– Кто играет?

– Бронвин, – сдает меня Мейв прежде, чем я успеваю раскрыть рот.

Я стою у дверей, сложив руки на груди, а она устраивается в любимом папином кресле перед раздвижной дверью, ведущей в нашу половину.

– Она отлично играет.

– Правда? – спрашивает Нейт.

Я одновременно с ним произношу:

– Это неправда.

– Играешь, – настаивает Мейв.

Я смотрю на нее с прищуром, а она на меня – невинными большими глазами.

Нейт подходит к большому ореховому шкафу во всю стену и берет фотографию, на которой мы с Мейв с одинаковыми щербатыми улыбками стоим на фоне замка Золушки в Диснейленде. Снимок сделан за полгода до того, как Мейв поставили диагноз, и очень долго это у нас была единственная фотография. Нейт ее изучает, потом слегка улыбается. Насчет его губ Мейв права – они очень сексуальны.

– Сыграешь что-нибудь?

Это все же легче, чем разговаривать с ним.

Я бреду к табурету, сажусь, поправляю перед собой ноты. Это «Вариации на тему канона», которые я разучиваю уже не первый месяц. Уроки музыки я беру с восьми лет, и техника у меня очень хорошая. Но я никогда не могу заставить людей что-то почувствовать. «Вариации на тему канона» – первая пьеса, которая вызвала у меня желание попробовать. Что-то есть в том, как она развивается, начинаясь мягко и тихо, набирая мощь, пока не звучит почти гневно. Это трудная часть, потому что в какой-то момент ноты становятся резкими, почти диссонансными, и я не могу набрать нужную силу, чтобы это вытянуть.

Я не играла уже почти неделю. В последний раз, когда попыталась, взяла столько фальшивых нот, что даже Мейв дергалась. Кажется, она помнит, потому что смотрит на Нейта и говорит:

– Эта пьеса очень трудная. – Будто вдруг пожалела, что поставила меня в трудное положение.

А, ладно, черт с ним! Вся эта ситуация слишком абсурдна, чтобы принимать ее всерьез. Если я утром проснусь и Мейв мне скажет, что мне все приснилось, я с ней полностью соглашусь. Так что я начинаю играть – и произведение сразу ощущается по-другому, свободнее, проще с подходами к трудным местам. Я забываю про Мейв и Нейта и радуюсь, когда ноты, на которых я обычно спотыкаюсь, звучат легко и свободно. И даже крещендо я не атакую так сильно, как надо бы, но играю быстрее и увереннее, чем обычно, и ни разу не фальшивлю. Закончив, я торжествующе улыбаюсь Мейв, и только когда ее взгляд перемещается на Нейта, вспоминаю, что у меня двое слушателей.

Он стоит, прислонившись к книжному шкафу, руки у него скрещены на груди, и он впервые не выглядит так, будто ему скучно или он сейчас будет надо мной насмехаться.

– Это лучшее, что я слышал в жизни, – произносит он.

Эдди

Пятница, 28 сентября, 19.00

Боже, ну и мать у меня! Она реально кокетничает с сержантом Будапештом. Веснушчатым и лысеющим.

– Конечно, Аделаида все сделает, чтобы вам помочь, – говорит она грудным голосом, водя пальцем по краю бокала.

Джастин сегодня ужинает у своих родителей, которые маму терпеть не могут и никогда не приглашают. И вот это – наказание ему, знает он об этом или нет.

Когда появился сержант Будапешт, мы как раз доедали тайский овощной пирог, который мама всегда заказывает, когда приезжает в гости моя сестра Эштон. Сержант не знает, куда девать глаза, и потому смотрит на букет сухих цветов на стене гостиной. Мама меняет декор каждые полгода, и последняя тема – дешевый шик с причудливыми мотивами морского берега. Повсюду махровые розы и морские раковины.

– Просто уточним несколько пунктов, если ты не против, Эдди, – начинает он.

– О’кей.

Меня удивил его визит, потому что я уже ответила на все его вопросы. Но, наверное, следствие идет полным ходом. Сегодня кабинет мистера Эйвери был огорожен желтой лентой, и целый день по школе сновали полицейские. Купер сказал, что «Бэйвью», видимо, грозят неприятности из-за того, что арахисовое масло попало в воду, или что-то в этом роде.

Я бросаю взгляд на мать. Она не сводит глаз с сержанта Будапешта, но я хорошо знаю это задумчивое выражение лица. Видимо, она уже планирует свой гардероб на уик-энд.

В гостиную входит Эштон и садится в кресло напротив меня.

– Вы разговариваете со всеми учениками, которые в тот день были оставлены после уроков?

Сержант Будапешт прокашливается.

– Следствие продолжается, но я приехал, потому что у меня конкретный вопрос к Эдди. В день смерти Саймона ты была в медпункте?

Я в замешательстве бросаю взгляд на Эштон и снова смотрю на сержанта.

– Нет.

– Была, – настаивает он. – В журнале у медсестры это отмечено.

Я смотрю в камин, но чувствую, как Эштон сверлит меня взглядом. Я наматываю на палец прядь волос и нервно ее вытягиваю.

– Я этого не помню.

– Ты не помнишь, как в понедельник ходила к медсестре?

– Ну, я часто туда хожу, – быстро отвечаю я. – От головной боли что-то взять или еще что. Наверное, так. – Я морщу лоб, будто с трудом припоминая, а потом смотрю сержанту прямо в глаза. – Да, вспомнила! У меня были месячные и очень болел живот. Мне был нужен тайленол.

Сержант Будапешт из тех людей, которые легко краснеют. Он багровеет, а я вежливо улыбаюсь, оставив волосы в покое.

– И ты получила то, что тебе было нужно? Именно тайленол?

– А зачем вам это знать? – спрашивает Эштон. Она перекладывает диванную подушку так, чтобы морская звезда, выложенная из настоящих раковин, не врезалась ей в спину.

– Видите ли, один из вопросов, на которые мы ищем ответ, таков: как вышло, что в медпункте в момент приступа аллергии у Саймона не было ни одного «ЭпиПена»? Сестра утверждает, что с утра было несколько штук. Но днем не оказалось ни одного.

Эштон напрягается:

– Вы же не думаете, что их могла взять Эдди!

Мама поворачивается ко мне со слегка удивленным лицом, но молчит.

Если сержант Будапешт и замечает, что роль родительницы взяла на себя моя сестра, то никак на это не реагирует.

– Никто этого не говорит. Но не видела ли ты эти шприцы, когда была там, Эдди? В журнале медсестры сказано, что ты была там в час дня.

Сердце у меня бьется слишком быстро, но я спокойно отвечаю:

– Я даже не знаю, как они выглядят.

Он заставляет меня снова рассказать ему все, что я помню о событиях того дня после уроков, потом задает кучу вопросов про тот пост из «Тамблера». Эштон насторожена и заинтересована, она подалась вперед и все время перебивает, а мама дважды выходит в кухню долить себе вина. Я смотрю на часы, потому что мы с Джейком должны скоро ехать на море, а я еще и не начинала краситься. Прыщ сам по себе не замажется.

Вставая, наконец, чтобы уйти, сержант Будапешт оставляет мне визитку.

– Если еще что-нибудь вспомнишь, Эдди, позвони, – говорит он. – Никогда не знаешь, что может оказаться важным.

– О’кей, – киваю я, суя карточку в задний карман джинсов.

Сержант прощается с мамой и Эштон, я открываю ему дверь. Эштон стоит рядом со мной, прислонившись к дверному косяку, и мы смотрим, как сержант Будапешт садится в свой служебный фургон и выезжает задним ходом.

Я вижу, что Джастин уже приехал: он стоит, пропуская сержанта, чтобы въехать, и это заставляет меня двигаться быстрее. Я не хочу с ним разговаривать, и я еще не накрасилась. Поэтому я бегу наверх, и Эштон тут же следует за мной. Моя комната самая большая в доме после гостиной и раньше принадлежала Эштон – мне она досталась после ее свадьбы. Эштон все еще чувствует себя в ней как дома, будто и не уезжала.

– Про «Тамблер» ты мне не рассказывала, – говорит она, растягиваясь на моем белом покрывале и раскрывая последний номер «Ю-Эс уикли».

Эштон еще светлее, чем я, но волосы у нее коротко пострижены, чего наша мать терпеть не может. А по-моему, симпатично. Если бы Джейку так сильно не нравились мои волосы, я бы тоже задумалась о такой стрижке.

Я сижу перед зеркалом и тоном замазываю прыщ на виске.

– Кто-то сгущает краски, вот и все, – отмахиваюсь я.

– А ты и правда не помнишь, что ходила в медпункт? Или просто отвечать не хотела? – допытывается Эштон.

Я верчу в пальцах крышку от тюбика с тоном, но меня выручает мой телефон, наигрывающий мелодию Рианны. «Единственная» – сигнал о пришедшем сообщении. Эштон берет телефон с ночного столика и докладывает:

– Джейк уже почти здесь.

– Эш, ну боже мой! – Я кидаю на нее сердитый взгляд в зеркало. – Нельзя же хватать чужой телефон! Вдруг это было бы что-нибудь личное?

– Извини, – говорит она тоном, не предполагающим раскаяния. – С Джейком у тебя все в порядке?

Я поворачиваюсь к ней на стуле, нахмурившись.

– А почему должно быть не в порядке?

Эштон выставляет в мою сторону ладонь.

– Просто спросила, Эдди, я ни на что не намекаю. – Она мрачнеет. – Нет причин думать, что у тебя выйдет, как у меня. Мы же с Чарли не были парой еще со школы.

Я удивленно моргаю. Вообще-то я какое-то время подозревала, что у них с Чарли не все гладко: во-первых, она вдруг стала много времени проводить здесь, во-вторых, ее муж месяц назад на свадьбе нашей кузины открыто флиртовал с похожей на шлюху подружкой невесты, – но раньше Эштон не говорила о разладе открыто.

– А что, все так плохо?

Она пожимает плечами, выпускает из рук журнал и трогает свои ногти.

– Сложно. Брак на самом деле куда более трудная вещь, чем кажется. Скажи спасибо, что тебе еще не надо принимать решения, от которых зависит твоя жизнь. – Она поджимает губы. – Только не слушай, что тебе мама зудит. Радуйся своим семнадцати годам.

Не могу. Я слишком боюсь, что все испортится. Что уже испортилось.

Мне очень хочется довериться Эштон – такое было бы облегчение все выложить. Обычно я все рассказываю Джейку, но это я ему рассказать не могу. А кроме него в этом мире нет буквально ни одного человека, кому я верю. Никому из подруг, уж точно не матери, и даже не сестре. Потому что хотя она, наверное, и желает мне добра, но бывает ужасно агрессивна в отношении Джейка.

Раздается звонок в дверь, и Эштон кривит губы в полуулыбке.

– Идеал собственной персоной, – говорит она. Саркастически, как и ожидалось.

Не отвечая, я устремляюсь вниз по лестнице и открываю дверь с широкой улыбкой, которую не могу сдержать при мысли, что сейчас увижу Джейка. Он стоит в дверях в своей футбольной куртке, с растрепанными ветром каштановыми волосами и улыбается мне точно так же, как я ему.

– Хай, детка!

Я уже готова его поцеловать, как вижу другого человека у него за плечом – и замираю на месте.

– Ты не против, если мы подвезем Т. Д.?

У меня к горлу поднимается нервный смех, но я его не выпускаю.

– Нет, конечно. – Я его целую, но счастливый момент испорчен.

Т. Д. кидает на меня быстрый взгляд и тут же опускает глаза.

– Вы меня простите, ребята. У меня машина сломалась, и я хотел дома остаться, но Джейк настоял…

Джейк пожимает плечами:

– Ты же собирался. Нет смысла пропускать вечер из-за машины. – Он переводит глаза с моего лица на мои кроссовки и спрашивает: – Ты в этом поедешь, Эдс?

Это не то чтобы критика, но на мне свитер Эштон, а Джейку не нравится, когда я одета во что-то бесформенное.

– Так ведь там будет холодно, – говорю я осторожно, и он усмехается:

– Я тебя согрею. Надень что-нибудь посимпатичнее, ладно?

Я улыбаюсь несколько напряженно, возвращаюсь в дом и медленно поднимаюсь по лестнице, потому что Эштон наверняка еще не успела уйти из моей комнаты. Конечно же, она сидит на моей кровати, листая журнал, и, когда я лезу в шкаф, сдвигает брови.

– Так быстро вернулась?

Я достаю легинсы и расстегиваю джинсы.

– Переодеваюсь.

Эштон закрывает журнал и молча смотрит на меня, пока я меняю ее бесформенный свитер на обтягивающий.

– Ты в этом замерзнешь, – говорит она. – Сегодня холодно. – Она фыркает, не веря своим глазам, когда я снимаю кроссовки и обуваю босоножки на шпильках. – Ты в этом поедешь на пляж? Джейк предложил тебе переодеться?

Я сую снятую одежду в корзину, не отвечая на ее вопросы.

– Эш, пока!

– Эдди, постой!

Презрительно-ворчливые нотки в ее голосе исчезли, но меня это не интересует: я сбегаю по лестнице и выхожу из дома прежде, чем она успевает что-нибудь сказать. Меня тут же пронизывает ветер, но Джейк одобрительно мне улыбается и во время короткого пути к машине обнимает за плечи.

Вся эта поездка мне неприятна. Противно сидеть и притворяться веселой, когда меня тошнит. Противно слушать, как Джейк с Т. Д. обсуждают завтрашнюю игру. Противно слышать последнюю песню группы «Fall Out Boy» и слова Т. Д.: «Нравится мне эта мелодия», потому что мне она больше нравиться не может. Но больше всего мне противно то, что не прошло и месяца с нашего с Джейком судьбоносного первого раза, как я напилась и переспала с Т. Д. Форрестером.

Когда мы приезжаем к пляжу, Купер и Луис уже разводят костер, а Джейк недовольно хмыкает, ставя машину на паркинг.

– Каждый раз они все делают неправильно, – ворчит он, вылезая из машины и направляясь к ним. – Ребята, слишком близко к воде!

Мы с Т. Д. выбираемся из машины медленнее, не глядя друг на друга. Я сразу мерзну и обхватываю себя руками на ветру.

– Хочешь мою курт… – начинает Т. Д., но я его обрываю:

– Нет.

Я направляюсь к воде, чуть не падая в своих дурацких туфлях, когда ступаю на песок.

Т. Д. идет рядом со мной и протягивает руку – поддержать.

– Послушай, Эдди, – шепчет он, и его мятное дыхание касается моей щеки. – Обязательно надо, чтобы все было так неловко? Я никому не собираюсь ничего говорить.

Мне не за что на него злиться, он не виноват. Это я запсиховала, переспав с Джейком, стала думать, что он теряет ко мне интерес, и с каждым разом, когда он слишком долго не отвечал на сообщение, этот страх становился сильнее. Это я стала заигрывать с Т. Д. на этом пляже летом, когда Джейк был на каникулах. Это я заставила Т. Д. найти бутылку рома и выпила почти половину, запивая диетической колой.

И в какой-то момент расхохоталась так сильно, что кола полилась у меня из ноздрей, что Джейку показалось бы отвратительным. А Т. Д. только сказал: «Эдди, вау! Это было заманчиво. Ты меня заводишь».

И это я тогда его поцеловала. И я предложила поехать к нему домой. Так что на самом деле его вины в этом не было.

Мы доходим до края пляжа и видим, как Джейк тушит костер, чтобы разложить его там, где считает правильным. Я украдкой кидаю взгляд на Т. Д. и вижу мелькнувшие ямочки на его щеках, когда он машет в сторону ребят.

– Просто забудь, что это вообще было, – говорит он еле слышно.

Его голос звучит искренне, и у меня в груди вспыхивает надежда. Может быть, мы и в самом деле сумеем сохранить эту тайну. «Бэйвью» – школа, склонная к сплетням, но хотя бы у каждого над головой уже не висит «Про Это». И если быть честной до конца, то я не могу не признать: это облегчение.

Глава 6. Купер

Суббота, 29 сентября, 18.15

Я смотрю на бьющего, прищурившись. У нас полный счет, и последние две подачи он отбил в фаул. Он заставляет меня работать, и это не очень хорошо. На показательной игре вроде этой в противостоянии с праворуким вторым бейсменом с посредственными результатами я должен был уже его скосить.

Трудность в том, что я не могу сосредоточиться. Неделя была адской.

Папа на трибуне, и я совершенно точно знаю, что он сейчас делает. Сняв с головы бейсболку, мнет ее в руках и таращится в сторону горки. Будто мне поможет, если он будет прожигать взглядом дыру у меня в спине.

Я беру мяч в перчатку и смотрю на Луиса, который в этом сезоне играет со мной кэтчером. Он тоже состоит в футбольной команде «Бэйвью-Хай», но получил разрешение пропустить сегодня игру, поэтому может быть здесь. Он сигналит подавать фастбол, но я качаю головой. Я уже пять таких подал, и этот парень каждый из них разгадал.

Я качаю головой снова и снова до тех пор, пока он не дает сигнал, которого я жду. Луис слегка меняет стойку, и мы достаточно долго играем вместе, чтобы я мог прочесть его мысли: «Ну, как знаешь».

Я ставлю пальцы на мяче, собираюсь, готовясь к броску. Это не коронная подача, и если у меня не выйдет, то получится большой жирный софтбол, и этот парень его разнесет. Я замахиваюсь и закручиваю изо всех сил.

Подача направлена прямо на середину планки, и бьющий принимает ее радостным торжествующим свингом. Но тут мяч меняет траекторию, уходит из зоны страйка прямо в перчатку Луиса. Стадион взрывается криками, а бьющий мотает головой, будто не может понять, что случилось. Я поправляю кепку и стараюсь скрыть удовлетворение. Этот слайдер я отрабатывал целый год.

Следующего бьющего я выбиваю тремя прямыми фастболами. Последний доходит до девяноста трех – самая быстрая на моем счету подача. В исполнении левши – неотбиваемая. За два иннинга я сделал три страйк-аута, два граунд-аута и длинный флайбол, который мог бы дать дабл, если бы правый филдер не поймал его в падении. Вот об этой подаче я жалею – мяч у меня не закрутился, – но в остальном я очень неплохо провел игру.

Я нахожусь в Петко-парке на стадионе «Сан-Диего Падрес» по случаю показательной игры, на которую пускают только по приглашениям. Отец настоял на моем участии, хотя до панихиды по Саймону всего час. Организаторы согласились, чтобы я подавал первым и ушел раньше, так что я пропускаю все обычные послеигровые ритуалы, принимаю душ, и мы с Луисом выходим из раздевалки искать папу.

Я уже вижу его, но тут меня кто-то окликает:

– Купер Клей?

У направляющегося ко мне человека вид преуспевающий – другого описания не найти. Отличная одежда, отличная прическа, правильная доза загара и уверенная улыбка. Он протягивает мне руку:

– Джош Лэнгли из «Падрес». Я несколько раз говорил с вашим тренером.

– Да, сэр. Приятно познакомиться, – отвечаю я.

Отец улыбается во весь рот, будто получил ключи от «Ламборгини». Ему удается представиться Джошу, не пуская радостные слюни.

– Чертовски хороший слайдер у тебя получился, – хвалит Джош. – Прямо от планки ушел.

– Спасибо, сэр.

– И скорость фастбола хорошая. Ты здорово прибавил с весны, правда?

– Я старался. Наращивал силу руки.

– Большой скачок за короткий срок, – замечает Джош, и на миг это заявление повисает между нами как вопрос. Потом он хлопает меня по плечу. – Что ж, сынок, так держать. Приятно видеть у себя на радаре местного. Облегчает мне работу, меньше ездить. – Он улыбается, блеснув зубами, кивает на прощание папе и Луису и уходит.

«Большой скачок за короткий срок». Да, это так. От восьмидесяти восьми до девяноста трех миль в час за несколько месяцев – вещь необычная.

Отец всю дорогу до дома не затыкался, то напоминая мне о моих ошибках, то о Джоше Лэнгли. Но он в хорошем настроении, больше доволен появлением скаута «Падрес», нежели расстроен тем, что на мне кто-то чуть не сделал хит.

– Родные Саймона будут? – спрашивает он, подъезжая к «Бэйвью-Хай». – Передай им мои соболезнования.

– Не знаю, – отвечаю я. – Может быть, это чисто школьное мероприятие.

– Шапки-то снимите, ребята, – напоминает отец.

Луис сует свою в карман футбольной куртки, и папа нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, пока я снимаю шапку.

– Купер, давай. Пусть это на улице, но все равно церковная служба. Оставь в машине.

Я слушаюсь его и выхожу, но, когда провожу пальцами по волосам и закрываю дверцу, мне хочется надеть ее снова. Я словно голый, а люди на меня уже и без того всю неделю таращатся. Будь моя воля, я бы поехал домой и провел спокойный вечер, глядя бейсбол с братом и бабулей, но пропустить панихиду по Саймону никак не могу: я один из последних, кто видел его живым.

Мы идем к толпе на футбольном поле, и в сообщении я спрашиваю у Кили, где наши друзья. Она отвечает, что они в передних рядах, так что мы ныряем под трибуны, и я пытаюсь разглядеть их с боковых линий. Я смотрю на толпу и поэтому не замечаю девушку перед собой, пока чуть не натыкаюсь на нее. Она прислонилась к столбу и смотрит на футбольное поле, засунув руки в карманы свободной куртки.

– Извини, – говорю я и тут понимаю, кто это. – Лея, привет! Ты тоже туда?

В этот момент мне хочется проглотить язык, потому что вот чего не может быть, так это того, чтобы Лея Джексон пришла оплакивать Саймона. Она в прошлом году реально пыталась из-за него покончить с собой. Он написал, что она переспала с кучей новичков, и соцсети несколько месяцев не давали ей покоя. Она вскрыла себе вены и потом до конца года не ходила в школу.

– Ага, разбежалась, – фыркает она. – Земля ему булыжником. – Она смотрит на разворачивающееся действие, ковыряя землю носком ботинка. – Его никто на дух не переносил, но все держат свечки, будто это был мученик, а не урод со сплетнями.

Она не так уж не права, но я сомневаюсь, что сейчас время для такой честности. И все же я не пытаюсь защищать Саймона перед ней.

– Мне кажется, люди пришли выразить соболезнование. – Я пытаюсь говорить нейтрально.

– Лицемеры, – бросает она, глубже засовывая руки в карманы. Потом выражение ее лица меняется, и она вытаскивает телефон с хитрой гримасой. – Последнее видели?

– Последнее что? – спрашиваю я с неприятным ощущением под ложечкой.

Одна из лучших вещей в бейсболе – невозможность проверять телефон, пока играешь.

– По почте пришло обновление с «Тамблера».

Лея проматывает несколько картинок и протягивает мне телефон. Я неохотно его беру и смотрю на экран, а Луис читает у меня из-за плеча:

Пора кое-что прояснить.

У Саймона была тяжелая аллергия на арахис – так чего бы не сунуть ему в бутерброд «плантерс» и делу конец?

Я за Саймоном Келлехером наблюдал не один месяц. Все, что он ел, было завернуто в дюймовой толщины целлофан. Свою бутылку с водой он таскал повсюду и пил только из нее.

Но он десяти минут не мог провести, не глотнув. Можно сделать вывод, что, если ее не окажется под рукой, он будет вынужден пить простую воду из-под крана. И вот я ее взял.

Я провел много времени, думая, как добавить арахисовое масло в то, что пьет Саймон. В каком-то замкнутом пространстве без питьевого фонтанчика. Класс мистера Эйвери казался практически идеальным местом.

Мне тяжело было смотреть, как умирает Саймон. Я не социопат. В тот момент, когда он так жутко покраснел и стал ловить ртом воздух… если бы я мог, то прекратил бы это.

Но я не мог. Потому что, понимаете ли, это я взял у него «ЭпиПен». И все до последнего «ЭпиПены» из медпункта.

У меня начинает колотиться сердце. Первый пост был достаточно неприятен, но этот – этот написан так, будто его автор был с нами, когда у Саймона случился приступ. Будто он один из нас.

– Ни хрена себе, – фыркает Луис.

Лея пристально смотрит на меня. Я, поморщившись, отдаю ей телефон:

– Надеюсь, найдут того, кто это пишет. Читать противно.

Она дергает плечом.

– Наверное, найдут. – И собирается уходить. – Веселого вам отпевания, ребята. А я пошла.

– Счастливо, Лея.

Я подавляю порыв уйти вслед за ней, и мы с Луисом продвигаемся вперед, пока не доходим до десятиярдовой линии. Я начинаю продвигаться сквозь толпу и наконец нахожу Кили и наших друзей. Кили дает мне свечку, зажигая ее от своей, и берет меня под руку.

Директор Гупта подходит к микрофону и постукивает по нему.

– Ужасная неделя для нашей школы, – говорит она. – Но как приятно видеть, что вы собрались тут сегодня.

Мне следует думать о Саймоне, но голова забита другим. Я размышляю о Кили, которая слишком сильно стискивает мне руку. О Лее, сказавшей то, что другие не осмелятся произнести вслух. О новом посте из «Тамблера» – размещенном как раз перед панихидой по Саймону. И о Джоше Лэнгли с его ослепительной улыбкой.

Большой скачок за короткий срок.

Конкурентные преимущества – они такие. Иногда они слишком хороши, чтобы быть правдой.

Нейт

Воскресенье, 30 сентября, 12.30

Моя кураторша испытательного срока не самая ужасная. Ей за тридцать, внешность ничего, с чувством юмора. Но со своими расспросами о школе она хуже зубной боли.

– Как твой экзамен по истории?

Каждое воскресенье мы сидим у меня на кухне. Стэн гуляет по столу, и это никого не смущает, потому что он ей нравится. Во время посещения Лопес, по традиции, папаша наверху. В ее обязанности входит проверить, достаточен ли надзор за мной. Что представляет собой мой родитель, она поняла с первого взгляда, но знает, что деваться мне некуда, а попечение государства может быть и похуже, чем жизнь с алкоголиком. Когда отца нет рядом, легче делать вид, что он вполне годный опекун.

– Прошел, – отвечаю я.

Она терпеливо ждет продолжения. Не дождавшись, задает вопрос:

– Ты занимался?

– Мне вроде как не до того было, – напоминаю я.

Она слышала историю Саймона от друзей-копов, и первые полчаса после ее прихода мы об этом и говорили.

– Понимаю. Но не отставать в школе – это важно, Нейт. Входит в условия.

Про это условие она напоминает каждый раз. Графство Сан-Диего ужесточает борьбу с наркопреступлениями несовершеннолетних, и она считает, что мне повезло попасть на испытательный срок. Если ее отчет будет негативным, я могу вновь оказаться перед разозленным судьей. А наркота вполне может потянуть на малолетку. Так что утром каждого воскресенья, до ее прихода, я собираю все непроданные наркотики и одноразовые телефоны и засовываю их в сарай нашего соседа, который давно выжил из ума. На всякий случай.

Лопес протягивает ладонь Стэну, который ползет к ней и на полпути теряет интерес. Она берет его и кладет себе на руку.

– А как в остальном твоя неделя? Расскажи что-нибудь позитивное.

Она всегда это говорит, как будто жизнь полна возвышенной ерунды, и я могу ее накапливать и докладывать о ней каждое воскресенье.

– Играл в «ГТА», выиграл три тысячи.

Она закатывает глаза. У меня дома она это часто делает.

– Что-нибудь еще. Насколько ты продвинулся к своим целям?

Боже мой, «к своим целям»! На первой встрече она заставила меня составить список. Не то чтобы мне в нем что-то было не пофиг – просто я знал, что она хочет услышать насчет школы и работы. И друзей, которых, как она поняла, у меня сейчас нет. Есть такие, с которыми я развлекаюсь, есть кому продаю, есть кого трахаю, но никого из них другом бы я не назвал.

– В смысле целей неделя получилась медленная.

– Ты смотрел ту брошюру «Алатина», которую я тебе оставила?

Нет, не смотрел. Не нужны мне брошюры, рассказывающие, как это плохо, когда твой единственный родитель пьет, и уж точно мне не нужно разговаривать об этом с компанией нытиков в каком-нибудь церковном подвале.

– Ага, – вру я. – О ней как раз и думаю.

Не сомневаюсь, что она видит меня насквозь – не дура. Но тему не развивает.

– Приятно слышать. Возможность поделиться опытом с другими ребятами, у которых родители страдают тем же, иногда преображает человека.

Надо отдать Лопес должное: она не падает духом. Если бы нас окружали ходячие мертвецы в зомби-апокалипсисе, она бы и в этом сумела найти положительные моменты. «Твои мозги все еще у тебя в черепе, так ведь? Тоже способ бороться с судьбой!» Ей бы хотелось хоть раз услышать от меня что-то положительное. Типа как я провел вечер пятницы с Бронвин Рохас, нацелившейся на «Лигу плюща», и не опозорился. Но я не стану начинать этот разговор с сотрудницей полиции Лопес.

Сам не знаю, зачем я туда заявился. Мне было неспокойно, я смотрел на викодин, оставшийся после раздачи, и думал, не попробовать ли – узнать, о чем весь этот шум. Я никогда не ступал на эту дорогу, потому что не сомневаюсь: все кончится тем, что я буду лежать в отключке рядом с папашей, пока нас не выставят на улицу за неуплату ипотеки.

Так что вместо этого я поехал к Бронвин. Не ожидал, что она выйдет и пригласит меня зайти. Слушать, как она играет на рояле, было даже как-то странно. Ощущение… почти покоя.

– Как там переживают смерть Саймона? Похороны уже были?

– Сегодня. Школа прислала письмо. – Я смотрю на часы микроволновки. – Примерно через полчаса.

Она резко поднимает брови.

– Ты должен пойти, Нейт. Это будет правильно. Почти его память. Это, кстати, будет полезно для снижения посттравматического эффекта.

– Спасибо, не хочу.

Она прокашливается и сурово смотрит на меня.

– Сформулируем иначе. Ты пойдешь на эти чертовы похороны, Нейт Маколи, или в следующем рапорте я не буду смотреть сквозь пальцы на твои пропуски занятий. Я поеду с тобой.

Вот так я и оказался на похоронах Саймона Келлехера со своим куратором из полиции.

Приезжаем мы поздно. Церковь Святого Антония уже битком, и мы едва находим место на последней скамье. Служба еще не началась, но разговоры стихли, и когда сидящий перед нами старик кашляет, по всей церкви разносится эхо. Запах ладана возвращает меня в среднюю школу, когда мама каждое воскресенье возила меня к мессе. С тех пор я ни разу не был в церкви, но здесь ничего не изменилось: красные ковры, блестящее темное дерево, высокие цветные витражи. Отличие только одно: здесь сейчас полно копов.

Они не в форме, но я их вычислил. И Лопес тоже. Постепенно некоторые начинают поглядывать в мою сторону, и у меня возникает параноидальная мысль, что Лопес заманила меня в ловушку. Но на мне ничего нет, так чего они пялятся?

И не только на меня. Я вижу, как они смотрят на Бронвин – она сидит в передних рядах с родителями, на Купера и ту блондинку – она устроилась в середине, с подругами. У меня начинает неприятно покалывать затылок. Тело напрягается, готовое метнуться, но Лопес кладет ладонь мне на руку. Она ничего не говорит, но я остаюсь сидеть.

Некоторые толкают речь – я никого не знаю, кроме этой готской девицы, которая всюду таскалась за Саймоном. Она читает какое-то странное раскатистое стихотворение, и голос у нее все время дрожит.

Умирает прошедшее, и настоящее с ним, –

Я собой их заполнил и опустошил,

А ныне собой заполняю ближайшую щель в грядущем.

Ты, кто слышит меня! Тайной ли хочешь со мной поделиться?

Неотрывно смотри мне в лицо, пока воздух ночной я вдыхаю

(Только будь честен – ведь нас никто не услышит,

я же с тобою

Могу провести лишь минуту).

Противоречу ль себе я?

Да пусть его – хоть бы и противоречил.

(Ведь я так огромен – в себе я вмещаю столь многих)…

Ты успеешь ли высказать все, пока не отправился в путь я?

Или заговоришь, когда будет уж слишком поздно?..

Словно ветер, я улетаю, и белые кудри волос развеваю

Вослед уходящему солнцу,

Плоть морскими волнами вздымаю, пластаю кружевом пены в прибое.

Липкой грязи себя завещаю – и да прорастут сквозь меня

Мои любимые травы,

Если вновь повидаться захочешь, ищи меня

Под каблуками своих сапог.

Ты, конечно, меня не узнаешь, не услышишь беззвучного слова,

Но я все равно одарю тебя добрым здоровьем,

Крови ток укреплю и очищу.

Если же сразу меня отыскать не сумеешь – не оставляй попыток;

Нет меня здесь – ну, а ты поищи там и сям.

Помни: где-нибудь все же стою я, тебя ожидая.[3]

– «Песня о себе», – говорит вполголоса Лопес, когда девушка замолкает. – Интересный выбор.

Снова звучит музыка, потом опять чтение, и наконец все заканчивается. Священник сообщает, что похороны будут закрытыми – только для родственников. Меня это устраивает. Мне никогда в жизни не хотелось так откуда-нибудь смыться, и я готов стартовать раньше, чем процессия пройдет по проходу, но Лопес снова кладет ладонь мне на руку.

Группа старшеклассников выносит из дверей гроб Саймона. За ними пристраиваются человек двадцать в темном, в конце – мужчина и женщина, держащиеся за руки. У женщины тонкое треугольное лицо, как у Саймона. Она смотрит в пол, но, когда проходит мимо нашей скамейки, встречается со мной глазами – и не успевает подавить яростный всхлип.

Проходы заполняются людьми, кто-то боком продвигается к нам с Лопес. Это коп в штатском, пожилой мужик со стрижкой ежиком. Он улыбается, будто мы с ним знакомы.

– Нейт Маколи? – спрашивает он. – У тебя найдется пара минут, сынок?

Глава 7. Эдди

Воскресенье, 30 сентября, 14.05

Выйдя из церкви, я прикрываю глаза ладонью от солнца и высматриваю Джейка. Носильщики поставили гроб Саймона на что-то вроде металлической каталки, потом отступили, и похоронщики стали грузить эту тележку в катафалк. Я опускаю глаза, не желая смотреть, как тело Саймона засовывают внутрь, подобно большому чемодану, и тут меня кто-то трогает за плечо.

– Эдди Прентис? – Пожилая женщина в плохо скроенном синем костюме улыбается мне вежливой профессиональной улыбкой. – Я детектив Лора Уилер из полиции Бэйвью. Хочу задать несколько вопросов по поводу вашей с сержантом Будапештом беседы о смерти Саймона Келлехера. Ты не могла бы пройти со мной в участок на пару минут?

Я смотрю на нее, облизывая губы, и хочу спросить зачем, но у нее такой спокойный и уверенный вид, будто это самая естественная вещь на свете – отозвать меня в сторону после похорон и спрашивать кажется мне грубым.

Тут ко мне подходит Джейк, очень красивый в своем костюме, и дружелюбно, но с любопытством улыбается детективу. Я перевожу взгляд на него, потом на нее, опять на него и неуверенно спрашиваю:

– А… обязательно идти? Мы здесь поговорить не можем?

Она морщится.

– Здесь очень людно, тебе не кажется? А мы прямо за углом. – Она скупо улыбается Джейку: – Детектив Лора Уилер, полиция Бэйвью. Хочу одолжить у вас Эдди ненадолго и прояснить кое-что, относящееся к смерти Саймона Келлехера.

– Ради бога, – произносит он, будто это все решает. – Эдс, кинь мне сообщение, когда тебя надо будет подвезти. Мы с Луисом будем где-нибудь в центре. Голодные как волки, и еще нам надо обсудить план атаки на субботнюю игру. Наверное, пойдем в «Гленнз».

Все решено, понимаю я. И иду за Уилер по мощеной дорожке за церковью, выводящей на тротуар, хотя мне совсем не хочется этого делать. Может быть, именно это и имеет в виду Эштон, когда говорит, что я за себя ничего не решаю.

До участка три квартала, и мы молча идем мимо хозяйственного магазина, мимо почты, мимо кондитерской, где маленькая девочка безутешно рыдает из-за того, что ей сбрызнули мороженое шоколадом, а не радугой. Я думаю, не сказать ли детективу, что мать будет волноваться, если я не приеду домой сразу, но не знаю, смогу ли выговорить это без смеха.

Мы минуем металлодетекторы перед участком, и детектив Уилер ведет меня прямо в глубь здания в небольшую комнатку, где слишком жарко. Я никогда не была в участке и думала, что тут будет как-то… не знаю, официальнее, что ли. Комната похожа на кабинет для совещаний в дирекции нашей школы, только освещение похуже. Мигающая флуоресцентная лампа на потолке подчеркивает на лице Уилер каждую морщину и придает ее коже неприятный желтый оттенок.

Интересно, как сейчас выгляжу я.

Она предлагает мне что-нибудь выпить, я отказываюсь, потом она выходит на несколько минут и возвращается с перекинутой через плечо почтовой сумкой и в обществе невысокой темноволосой женщины. Обе садятся за низкий металлический стол напротив меня, Уилер ставит сумку на пол.

– Эдди, это Лорна Шелауб, специалист по контакту с семьями из управления школ Бэйвью. Она здесь присутствует как заинтересованный взрослый с твоей стороны. Наша беседа не является допросом с задержанием. Ты не обязана отвечать на мои вопросы и можешь в любой момент уйти. Тебе это понятно?

На самом деле нет. После слов «заинтересованный взрослый» я уже перестала понимать. Но я отвечаю «конечно», хотя у меня только одна мысль: лучше бы я сразу поехала домой. Или пусть бы Джейк был здесь со мной.

– Вот и хорошо. Надеюсь, у тебя достаточно мужества для разговора со мной. У меня такое чувство, что изо всех ребят, замешанных в этом деле, ты, вероятнее всего, могла быть втянута в него без злого умысла.

– Без чего? – переспрашиваю я.

– Без злого умысла. Я тебе кое-что покажу. – Она лезет в сумку и достает ноутбук.

Мы с мисс Шелауб смотрим, как она открывает его и нажимает на клавиши. Я втягиваю щеки, гадая, не собирается ли она показать мне те посты с «Тамблера». Может быть, полиция считает, что их написал кто-то из нас ради мерзкой шутки? Если бы меня спросили, кто это, – мне, наверное, пришлось бы сказать, что Бронвин. Потому что пост такой, будто написан человеком раз в десять умнее остальных.

Детектив Уилер поворачивает ноутбук ко мне. Я не очень понимаю, на что смотрю, похоже на какой-то блог с логотипом «Про Это» в центре первой страницы. В ответ на мой вопросительный взгляд Уилер поясняет:

– Это панель администратора, с которой Саймон управлял контентом «Про Это». Текст ниже помечен прошлым понедельником, это его последние посты.

Я наклоняюсь и читаю:

Впервые героиней этого приложения становится Б. Р., хорошая девочка, обладательница идеальной академической истории. Хотя «А» по химии она получила не честной усердной работой – разве что так назвать кражу тестов с гугл-диска мистера К. Кто-нибудь, позвоните в Йель…

На другом конце спектра наш самый популярный уголовник Н. М. вернулся к тому, что у него получается лучше всего. Его приходы в школу – приходы у школьников. Но ведь это же нарушение условий испытательного срока, да, Н.?

М. Л. Б. плюс К. К. равно целой куче зелени к июню, правда? Кажется неизбежным, что левша из «Бэйвью» прорвется в главную лигу… хотя разве у них нет жестких правил против допинга? Потому что показатели К. К. слишком резко выросли за сезон отбора.

А. П. и Д. Р. – идеальная пара. Принцесса бала и звездный раннинг-бэк, три года любовного стажа. Если только не считать небольшого интимного зигзага А. с участием Т. Ф. в его пляжном домике. Зигзаг тем более неловкий, что эти парни – друзья. Вдруг они решат поделиться впечатлениями?

У меня перехватывает дыхание. Как? Саймон мертв, он не мог это разместить. Кто-то перехватил это у него? Тот, кто постил на «Тамблере»? Как, почему, когда – не важно. Важно только одно: это есть. Джейк это увидит, если уже не увидел. Все, что я прочла до своих инициалов, все, что меня потрясло, когда я поняла, о ком это, вылетело начисто. Не осталось ничего, кроме моей глупой, ужасной ошибки, выставленной на всеобщее обозрение черными буквами по белому экрану. Джейк узнает. И никогда, никогда меня не простит.

Я чуть не складываюсь пополам, роняя голову на стол, и не могу понять поначалу, что говорит мне детектив Уилер. Потом до меня начинает доходить.

– Понимаю, какое у тебя было ощущение капкана… желание не дать это опубликовать… Если ты нам скажешь, Эдди, что случилось, мы сможем тебе помочь…

И доходит только одно:

– Так это не опубликовано?

– Это было поставлено в очередь в тот день, когда Саймон умер, но возможности запостить у него не было, – спокойно отвечает Уилер.

Спасение! Джейк этого не видел. Никто не видел. Кроме… вот этой полицейской и других полицейских, может быть. То, о чем думаю я и о чем она, – это две разные вещи.

Детектив Уилер наклоняется вперед, растягивая губы в улыбке, но ее взгляд остается напряженным.

– Ты, наверное, узнала инициалы: остальные истории были про Бронвин Рохас, Нейта Маколи и Купера Клея. Вы вчетвером и были с Саймоном, когда он умер.

– Это… это совпадение, – говорю я наконец.

– А как иначе? – соглашается детектив Уилер. – Эдди, ты уже знаешь, как умер Саймон. Мы исследовали класс мистера Эйвери и не установили, каким путем арахис мог попасть в чашку Саймона, кроме одного: кто-то добавил его туда после того, как Саймон налил воды. В помещении были только шестеро, один из них мертв. Ваш учитель вышел достаточно надолго. Остались вы четверо, и у каждого была причина заставить его замолчать. – Она не повышает голоса, но он наполняет мне уши, как жужжание целого улья. – Ты понимаешь, к чему я веду? Это могла осуществить группа людей, но это не значит, что у тебя равная с другими ответственность. Очень большая разница – подать идею или следовать ей.

Я смотрю на мисс Шелауб. Судя по ее виду, она заинтересована, но не так, как мне хотелось бы.

– Я вас не понимаю.

– Ты солгала о том, что не была в медпункте, Эдди. Тебя кто-то попросил об этом? Убрать «ЭпиПены», чтобы Саймон не мог получить помощь?

Сердце у меня колотится. Я наматываю на палец прядь волос.

– Я не солгала, а забыла.

Боже мой, а что, если она заставит меня пройти детектор лжи? Я же не пройду.

– В наши дни жизнь здорово давит на людей твоего возраста, – говорит Уилер почти дружелюбным тоном, но глаза ее все так же непроницаемы. – Одни только социальные сети – это же получается, что ошибиться вообще нельзя? За тобой следят всюду. Суд очень снисходителен к впечатлительным молодым людям, действующим поспешно, когда им кажется, что положение отчаянное. Особенно если эти молодые люди помогают нам открыть правду. Семья Саймона имеет право знать правду, как ты думаешь?

Я сутулюсь, подергиваю волосы. Не знаю, что делать. Джейк бы знал, но его здесь нет. Я смотрю на мисс Шелауб, заправляющую волосы за уши, и вдруг у меня в ушах звучит голос Эштон: «Ты не обязана отвечать ни на какие вопросы».

Ага. И детектив Уилер сказала то же самое в самом начале, и эти слова выносят из мозга все прочее, оставляя облегчение и ясность.

– Я пойду. – Я произношу это с уверенностью, но на самом деле не уверена на сто процентов, что все получится. Я встаю и жду, что она станет меня останавливать, но этого не происходит.

– Имеешь право, – кивает Уилер. – Как я тебе сказала, это не допрос с задержанием. Но, пожалуйста, пойми, что после твоего ухода я уже не смогу тебе помочь.

– Мне ваша помощь не нужна, – отвечаю я и выхожу из дверей, потом из участка.

Никто меня не останавливает. Но, оказавшись на улице, я не знаю, что делать и куда идти.

Я сажусь на скамейку и беру телефон, а руки у меня дрожат. Джейку я позвонить не могу. Насчет этого – не могу. Но кто тогда остается? В голове пусто, будто детектив Уилер взяла ластик и стерла все, что там было. Весь свой мир я построила вокруг Джейка и теперь, когда этот мир рассыпался, слишком поздно понимаю, что надо было иметь при себе еще и других людей, которым было бы не все равно, что полицейский детектив с немодной прической и в скромном костюме только что обвинила меня в убийстве. И когда я говорю «не все равно», то имею в виду не причитание: «Боже мой! Вы слышали, что случилось с Эдди?!»

Не все равно было бы маме, но сейчас мне не выдержать ее презрение и осуждение.

Я пролистываю свои контакты на букву «Э» и нажимаю на имя. Это моя единственная надежда, и когда трубку снимают, я мысленно возношу благодарственную молитву.

– Эш? – Как-то я сумела не заплакать, услышав ее голос. – Мне нужна твоя помощь.

Купер

Воскресенье, 30 сентября, 14.30

Когда детектив Чанг показывает мне неопубликованную страницу «Про Это», я сперва читаю о других. Бронвин меня потрясла, Нейт – ни капли, кто такой этот «Т. Ф.», с которым предположительно закрутила Эдди, я понятия не имею и почти уверен, что сейчас будет про меня. При виде моих инициалов сердце у меня бьется чаще.

«Потому что показатели К. К. слишком резко выросли за сезон отбора».

Уф. Пульс у меня замедляется, я выпрямляюсь на стуле. Не этого я ожидал.

Хотя, наверное, не должен был удивиться. Слишком много я прибавил и слишком быстро – даже скаут от «Падрес» сказал что-то в этом духе.

Детектив Чанг какое-то время кружит вокруг этой темы, делая намеки, пока наконец до меня не доходит: он считает, что мы спланировали это вчетвером, чтобы не дать Саймону выложить пост. Я пытаюсь себе представить, как мы с Нейтом и двумя девушками планируем убийство арахисовым маслом в штрафном классе мистера Эйвери. Такая глупость, что даже кино хорошего не снимешь.

Я понимаю, что слишком долго молчу.

– Мы с Нейтом до прошлой недели вообще не общались, – произношу я наконец. – И уж точно я никогда не говорил на эту тему с девушками.

Детектив Чанг наклоняется ко мне над столом.

– Ты хороший парень, Купер. История у тебя до сих пор безупречная, перед тобой блестящее будущее. Ты сделал одну ошибку и попался. Да, это пугает, понимаю. Но сейчас еще не поздно поступить правильно.

Я не очень понимаю, о какой ошибке он говорит: о моем предполагаемом допинге, предполагаемом убийстве или о чем-то, чего мы еще не обсуждали. Но пока я, насколько знаю, ни на чем еще не попался. Только подозреваюсь. И где-то сейчас такую же речь слушают Бронвин и Эдди. Нейт, наверное, слушает другую.

– Я не жульничал, – говорю я детективу Чангу. – И ничего Саймону не делал. – При этом я сам слышу, как тяну гласные.

Он меняет направление:

– Кому пришла в голову мысль подложить сотовые телефоны, чтобы вы все оказались вместе в штрафном классе?

Я наклоняюсь вперед и кладу ладони на свои парадные брюки. Я вообще их редко ношу, от них мне жарко и все чешется. Сердце снова колотится чаще.

– Послушайте, я не знаю, кто это сделал, но разве не ваша работа это выяснить? Ну, там, взять отпечатки пальцев… Потому что у меня такое чувство, что нас могли подставить.

Второй человек в кабинете, какой-то там представитель управления школ Бэйвью, который всю дорогу сидел и молчал, кивает, будто я сказал нечто очень умное. Но выражение лица детектива Чанга не меняется.

– Купер, эти телефоны мы изучили сразу же, как заподозрили, что дело нечисто. Криминалистическая экспертиза не дает оснований полагать, что в деле замешан кто-нибудь еще. Наше внимание сосредоточено на вас четверых, и я думаю, вы так и останетесь под подозрением.

Его фраза вызывает у меня неожиданную реакцию:

– Я хочу позвонить родителям.

Слово «хочу» здесь неуместно, но я увяз выше головы. Детектив Чанг вздыхает, будто я его сильно разочаровал, но отвечает следующее:

– Ладно. У тебя телефон с собой? – Я киваю. – Можешь звонить отсюда.

Он остается в кабинете, а я звоню папе, который соображает куда быстрее, чем я.

– Дай мне этого детектива, с которым беседуешь, – бросает он. – Немедленно. И вот что, Куперстаун – то есть Купер! Держись. И ни слова больше не говори вообще никому!

Я передаю телефон Чангу, тот подносит его к уху. Я не могу разобрать все слова папы, но он излагает достаточно громко, чтобы основная идея до меня дошла. Детектив Чанг пытается вставить что-то насчет того, что в Калифорнии допрашивать несовершеннолетних в отсутствие родителей совершенно законно, но в основном не мешает папе бушевать. В какой-то момент он произносит:

– Нет, он свободен и может уйти.

Я сразу напрягаюсь. До меня не доходило, что я могу просто уйти.

Детектив Чанг отдает телефон мне, и голос папы звучит у меня в ухе:

– Купер? Давай быстро домой. Тебя никто ни в чем не обвиняет, и больше ты ни на один вопрос отвечать не будешь без меня и адвоката.

Адвоката. Мне нужен адвокат? Я вешаю трубку и обращаюсь к детективу Чангу:

– Отец велел мне уйти.

– У тебя есть такое право, – подтверждает детектив, и я жалею, что не знал об этом с самого начала. Может быть, он мне и говорил, но я, честно, не помню. – Но вот что, Купер: сейчас такие беседы ведутся в участке с твоими друзьями. Если кто-то из них согласится с нами работать, к нему будет совсем не такое отношение, как ко всем остальным. Я думаю, что это должен быть ты. Мне бы хотелось дать тебе шанс.

Я хочу сказать ему, что он не прав, но папа велел прекратить разговоры. Но я не могу заставить себя уйти, ничего не сказав. Поэтому я пожимаю детективу руку со словами:

– Спасибо за потраченное на меня время, сэр.

Я чувствую себя жополизом века, но ничего не могу поделать: воспитание.

Глава 8. Бронвин

Воскресенье, 30 сентября, 15.07

Я безгранично благодарна своим родителям за то, что они были со мной в церкви, когда детектив Мендоса отозвал меня в сторону и попросил пройти с ним в участок. Я думала, что это будут уточняющие вопросы, касающиеся беседы с сержантом Будапештом, поэтому не была готова к тому, что последовало, и не знала, что делать. Мои родители вступились и не разрешили мне отвечать на его вопросы. Они получили от Мендосы тонны информации, ничего не дав взамен, – мастерская работа.

Но теперь они знают, что я сделала.

Ну, не совсем. Это всего лишь слух. Сейчас, по дороге домой из полиции, они все еще возмущаются этой несправедливостью. Мама точно возмущается, отец же следит за дорогой, но даже сигналы поворота включает необычно агрессивно.

– Я хочу сказать, – произносит мама напряженно (ее тон свидетельствует о том, что она только разогревается), – это ужасно – то, что случилось с Саймоном. Конечно, у его родителей есть вопросы. Но чтобы из школьной сплетни состряпать подобное обвинение – это просто смехотворно. Не могу представить, как можно думать, будто Бронвин убила бы человека только потому, что он собирался запостить ложь.

– Это не ложь, – выдавливаю я, но слишком тихо, и она меня не слышит.

– У полиции ничего нет. – Отец говорит так, будто обсуждает компанию, которую думает приобрести, и находит ее недостаточно привлекательной. – Дутые косвенные улики. Никаких реальных результатов криминалистической экспертизы, иначе бы они в эту сторону не сунулись. Это у них последняя надежда. – Впереди машина резко тормозит на желтый, и папа, нажимая на тормоз, тихо ругается по-испански. – Бронвин, тебе нечего об этом волноваться. Найдем самого лучшего адвоката, хотя это формальность. А когда все закончится, я думаю подать в суд на полицию. Особенно если что-то из этого просочится и повредит твоей репутации.

У меня в горле такое ощущение, будто я пытаюсь протолкнуть слова сквозь тину.

– Это правда. – Меня еле слышно, и я прикладываю руку к пылающей щеке, заставляя себя повысить голос. – Я сжульничала. Простите.

Мама оборачивается.

– Прости, не расслышала, детка. Что ты сказала?

– Я сжульничала.

Слова вылетают из меня сплошным потоком, я рассказываю, как села за лабораторный компьютер после мистера Камино и заметила, что он не отключился от своего гугл-диска. И там был файл с вопросами наших тестов по химии за весь год. Я скачала его на флешку, почти не успев подумать. А потом весь год получала отличные оценки.

Понятия не имею, как Саймон об этом пронюхал. Но он, как обычно, был прав.

Следующие несколько минут в машине оказываются ужасными. Мама смотрит на меня как на предательницу. Папа не может последовать ее примеру, но время от времени поглядывает на меня в зеркало так, будто надеется увидеть что-то другое. И на лицах у них читается одна мысль: «Ты не такая, как мы думали».

Смысл жизни для моих родителей – заслуженный успех. Папа был одним из самых молодых главных финансистов компании в Калифорнии еще до того, как мы родились, а мама такой известный дерматолог, что уже несколько лет не может найти время для новых пациентов. С самого детского сада в меня вбивали одну мысль: «Работай как следует, выкладывайся до конца, и все получится». Так всегда и было – пока не началась химия. Наверное, я просто не знала, что с этим делать.

– Бронвин! – Мама все еще смотрит на меня и говорит тихо и сдавленно. – Боже мой, я никогда и представить себе не могла, что ты на такое способна. Это ужасно во многих смыслах, но самое главное – это дает тебе мотив.

– Я не убивала Саймона! – вспыхиваю я.

Суровые морщины вокруг маминых губ чуть разглаживаются, она качает головой.

– Ты меня разочаровала, Бронвин, но такого обвинения я бы против тебя не выдвинула. Я просто отмечаю факт: раз ты не можешь безоговорочно заявить, что Саймон солгал, дело может обернуться очень плохо. – Она трет рукой глаза. – Как он узнал, что ты сжульничала? У него есть доказательства?

– Не знаю. Саймон никогда… – Я замолчала, вспоминая все прочитанные мною за несколько лет сообщения «Про Это». – На самом деле он никогда ничего не доказывал. Просто… получалось так, что все ему верили, потому что он никогда не ошибался. В конце концов все всплывало.

И я думала, что это сойдет мне с рук, потому что файлы мистера Камино я скачала еще в марте прошлого года. Вот чего я не понимаю: если Саймон все знал, почему он еще тогда это не выложил?

Очевидно, я понимала, что поступила неправильно. Мне даже пришла мысль, что это может быть незаконно, хотя, строго говоря, аккаунт мистера Камино я не взламывала – он был открыт. Мейв со своим потрясающим знанием компьютеров постоянно залезала во всякие закрытые штуки ради забавы, и я тогда еще подумала, не попросить ли ее взломать для меня файлы мистера Камино. Или даже подменить мою оценку. Но тогда я действовала спонтанно. Файл был прямо передо мной, и я его скопировала.

А потом, через много месяцев, я решила им воспользоваться, уговаривая себя, что в этом нет ничего страшного – нельзя же допустить, чтобы один трудный предмет разрушил все мое будущее. И в этом была едкая ирония судьбы, учитывая то, что произошло сейчас в полицейском участке.

Интересно, правду ли написал Саймон про Купера и Эдди? Детектив Мендоса показала нам все записи, намекнув, что кто-то, возможно, уже сознался и заключил сделку с правосудием. Я всегда считала, что талант у Купера от бога, а Эдди слишком одержима Джейком, чтобы даже посмотреть на другого, но и они вряд ли могли подумать, что я способна на жульничество.

А вот с Нейтом все ясно. Он никогда не притворялся, что он не такой, какой есть.

Папа заезжает на дорожку, глушит мотор, вынимает ключи из замка зажигания и поворачивается ко мне:

– Есть еще что-нибудь, что ты нам не рассказала?

Я вспоминаю ту вызывающую клаустрофобию комнатку в участке, где родители сидели по обе стороны от меня, а детектив Мендоса бросал вопросы как гранаты:

Вы с Саймоном соперничали?

Ты когда-нибудь была у него дома?

Ты знала, что он пишет о тебе пост?

Была ли у тебя другая причина относиться к нему неприязненно?

Родители сказали, что я не обязана отвечать на его вопросы, но на последний я ответила. «Нет», – сказала я тогда.

– Нет, – говорю я сейчас, глядя отцу в глаза.

Если он знает, что я вру, то никак этого не показывает.

Нейт

Воскресенье, 30 сентября, 17.15

Сказать, что поездка домой с похорон Саймона в сопровождении Лопес прошла напряженно, значит не сказать ничего. Во-первых, ее пришлось отложить на несколько часов, пока меня не отпустил полисмен Стрижка-Ежиком, который привел меня в участок и стал спрашивать, не я ли убил Саймона, формулируя этот вопрос самыми разными способами. Во-вторых, Лопес попросила разрешения присутствовать, и он согласился, что меня устраивало. Хотя обстановка стала несколько неловкой, когда он заговорил о том, что Саймон обвинил меня в наркоторговле.

Эти обвинения, хотя они и обоснованны, он доказать не может, и даже я знаю это. Я и был спокоен, когда он сказал мне, что обстоятельства смерти Саймона дают полиции вескую причину обыскать мой дом на предмет наркотиков и ордер у них уже есть. Но я с утра все вычистил, так что они ничего не найдут.

Слава богу, что Лопес навещает меня по воскресеньям, а то я бы уже был за решеткой. За это я у нее в большом долгу, хотя она об этом и не знает. И за то, что она поддержала меня во время допроса, чего я не ожидал. Я вру ей в лицо при каждой встрече и совершенно уверен, что она это знает. Но когда Стрижка-Ежиком стал накаляться, она его осадила. У меня было чувство, что единственное, что у них есть, – это шаткие косвенные улики и версия, которую – как они надеялись – кто-нибудь из нас подтвердит, не выдержав давления.

Я ответил на часть его вопросов – те, которые, как мне казалось, не ставили меня под удар. На остальные следовало «не знаю» или «не помню». Иногда это даже была правда.

Лопес ни слова не говорит с самого выхода из участка, пока не подъезжает к моему дому. Ее взгляд ясно дает понять, что в произошедшем даже она не может найти светлую сторону.

– Нейт, я не стану спрашивать, правда ли то, что я увидела на этом сайте. Если до этого дойдет, то это разговор между тобой и адвокатом. Но ты должен понять: если с этой минуты ты попадешься на наркоте – в любом виде, в любой форме и любым способом, – я тебе помочь не смогу. Никто не сможет. И это не шутка. Речь идет о потенциальном уголовном преступлении. В этом деле замешаны четверо ребят, и у каждого – кроме тебя – есть родители, материально обеспеченные и участвующие в жизни детей. Если не просто богатые и влиятельные. Ты – очевидный изгой и идеальный козел отпущения. Я ясно выражаюсь?

Да уж, она не смягчает ситуацию.

– Ага. – До меня дошло. Я думал об этом всю дорогу домой.

– Ну и хорошо. Увидимся в следующее воскресенье. Если буду нужна тебе раньше – позвони.

Я вылезаю из машины, не сказав «спасибо». Дурацкий поступок, но у меня сейчас никак не получается быть благодарным.

Я захожу под низкий потолок нашей кухни и чуть не падаю от вони: смрад от застывшей блевотины лезет в нос и в глотку, у меня перехватывает дыхание. Я оглядываюсь в поисках источника и думаю, что сегодня мне повезло: отец сумел добраться до раковины. Просто не дал себе труд потом смыть.

Зажимая нос и рот одной рукой, другой я открываю кран и пускаю струю воды, но без толку. Все уже застыло и превратилось в корку, придется отскребать.

Где-то у нас есть губка – наверное, в ящике под раковиной. Но я не пытаюсь его открыть, а бью по нему ногой. Это дает отличную разрядку, и я пинаю дверь раз пять или десять, сильнее и сильнее, пока дешевое дерево не раскалывается, разлетаясь щепками в стороны. Я тяжело дышу, набирая полные легкие мерзкого воздуха, и меня так от этого воротит, что я готов кого-нибудь убить.

Есть такие мерзкие типы, которым не следовало бы жить. Вот есть, и все.

Из гостиной доносятся знакомые звуки – Стэн царапает лапами по стеклу террариума, просит еду. Я выливаю в раковину полбутылки жидкости для мытья посуды и снова пускаю воду. С остальным разберусь потом.

Беру из холодильника контейнер с живыми кузнечиками и вытряхиваю их в террариум Стэна. Они прыгают там в блаженном неведении, не зная, что приготовила для них судьба. Дыхание у меня замедляется, в голове проясняется, но от этого ненамного легче. Если не одна мерзость, так другая.

Групповое убийство. Теория интересная. Наверное, я должен радоваться, что копы не пытаются все повесить на меня. Остальных попросят кивнуть и отпустят на свободу. Не сомневаюсь, что Купер и блондинка будут более чем рады подыграть. Бронвин, быть может, и нет.

Я закрываю глаза, кладу руки на крышку террариума Стэна и вспоминаю дом Бронвин. Как там чисто и светло, как они с сестрой разговаривают друг с другом – как будто все самое интересное скрывается в том, что они не сказали. Приятно, наверное, после того, как тебя обвинят в убийстве, вернуться в такой дом.

Выходя из дома и садясь на байк, я говорю себе, что не знаю, куда еду, и гоню бесцельно почти час. К тому времени, как я подъезжаю к дому Бронвин, нормальные люди уже ужинают, и я не жду, что кто-нибудь выйдет.

Но ошибаюсь. Кто-то все же выходит. Это высокий мужчина во флисовом жилете и клетчатой рубашке, у него короткие черные волосы, на носу очки. Он выглядит как человек, привыкший отдавать приказы, и ко мне подходит спокойно и не спеша.

– Нейт, я не ошибся? – спрашивает он, упирая руки в бока. На запястье у него блестят большие часы. – Я Хавьер Рохас, отец Бронвин. Боюсь, что вам нельзя здесь находиться. – Он говорит без злости, по-деловому. И все же чувствуется, что он как никогда серьезен.

Я снимаю шлем, чтобы посмотреть ему в глаза.

– Бронвин дома?

Самый бессмысленный вопрос на свете. Конечно, она дома, и, конечно, он не даст мне с ней увидеться. Я даже не знаю, зачем мне это, помимо того, что это невозможно. И еще мне хочется ее спросить: «Что во всем этом правда? Что ты сделала? И чего ты не делала?»

– Вам нельзя здесь находиться, – повторяет Хавьер Рохас. – Интерес полиции вам нужен не больше, чем мне. – Он вполне достойно делает вид, что я не был бы его худшим кошмаром, даже если бы не являлся подозреваемым по делу об убийстве вместе с его дочерью.

В общем, все ясно, все расставлено по местам. Я очевидный изгой и идеальный козел отпущения. Больше сказать нечего, так что я направляюсь домой.

Глава 9. Эдди

Воскресенье, 30 сентября, 17.30

Эштон открывает мне дверь своей квартиры в центре Сан-Диего. В ней всего одна спальня, потому что они с Чарли большего себе позволить не могут. Особенно имея годовую задолженность в школе права, которую трудно будет выплатить, поскольку стартап графического дизайна, начатый Эштон, не взлетел, а Чарли решил не становиться адвокатом, а делать документальные фильмы о природе. Но мы не об этом собираемся говорить.

Эштон заваривает кофе. Кухня у нее маленькая, но уютная: белые шкафы, черный глянцевый гранит кухонного стола, утварь из нержавеющей стали и светильники в стиле ретро.

– А где Чарли? – спрашиваю я, когда она добавляет молоко и сахар мне в кофе, делая его бледным и сладким, как я люблю.

– Скалолазанием занимается, – отвечает Эштон, сжав губы в нитку и подавая мне кружку. У Чарли много дорогостоящих хобби, которые она не разделяет. – Я ему позвоню насчет того, чтобы найти тебе адвоката. Может, кого-нибудь порекомендует один из его старых преподавателей.

После выхода из участка Эштон настояла на том, чтобы меня покормить, и в ресторане я рассказала ей все… то есть почти все. Во всяком случае, правду о сплетне Саймона. Пока мы ехали в ресторан, она все время пыталась дозвониться до мамы, но попадала на голосовую почту и оставила тревожно загадочное сообщение: «Позвони, как только сможешь».

На сообщение мама не отреагировала. Или его не видела. Ведь сомнение толкуется в пользу обвиняемого?

Мы выносим кофе на балкон и устраиваемся в ярко-красных креслах по обе стороны столика. Я закрываю глаза и глотаю горячую сладкую жидкость, приказывая себе расслабиться. Это не помогает, но я все равно медленно продолжаю глотать, пока не добиваюсь успеха. Эштон берет телефон и пишет резкое сообщение Чарли, потом снова звонит нашей матери.

– Опять голосовая почта, – говорит она и вздыхает, допивая кофе.

– Никого нет дома, только мы, – произношу я и почему-то начинаю смеяться. Слегка истерически. Наверное, не могу держать себя в руках.

Эштон ставит локти на стол и соединяет ладони под подбородком.

– Эдди, тебе надо будет рассказать Джейку, что случилось.

– Обновление Саймона не опубликовано, – слабо возражаю я, но Эштон качает головой.

– Все равно это всплывет. Пойдут сплетни, или полиция с ним поговорит, чтобы на тебя надавить. Но ты должна разобраться, что бы там ни было. – Она колеблется, убирает волосы за уши. – Эдди, а нет ли у тебя в глубине души желания, чтобы Джейк узнал?

Во мне вспыхивает негодование. Эштон не может прекратить свой антиджейковский крестовый поход даже в таком отчаянном положении.

– С чего бы это?

– Он всем хочет руководить – и ведь руководит? Может, тебя это достало? Меня достало бы.

– Ага, ты у нас эксперт по отношениям, – огрызаюсь я. – Уже больше месяца я не видела тебя вместе с Чарли.

Эштон поджимает губы.

– Не во мне дело. А Джейку ты должна сказать, и не тяни. Не хотелось бы, чтобы он это услышал от кого-нибудь другого.

Тут из меня выходит весь боевой задор, потому что я знаю: она права. От ожидания может быть только хуже. И поскольку мама не перезванивает, я могу вскрыть этот нарыв прямо сейчас.

– Ты отвезешь меня к его дому?

Все равно я уже получила от Джейка кучу сообщений с вопросами, как все прошло в участке. Наверное, мне следовало бы сосредоточиться на уголовном аспекте этого дела, но мысли, как всегда, поглощены Джейком. Я достаю телефон, открываю сообщения и набираю:

Могу я кое-что сказать тебе лично?

Джейк отвечает сразу. Звучит песня «Единственная», что несколько не соответствует намеченному разговору.

Конечно.

Я ополаскиваю кружки, Эштон берет ключи и сумочку. Мы выходим в коридор, Эштон закрывает за нами двери и дергает ручку, проверяя замок. Я иду за ней к лифту, чувствуя, что нервы разыгрались. Не надо было мне пить кофе, пусть он и был почти весь из молока.

Мы на полпути в Бэйвью, когда звонит Чарли. Я пытаюсь отвлечься от резкого отрывистого разговора, но, когда сидишь рядом, это невозможно.

– Я не для себя прошу, – в какой-то момент произносит Эштон. – Ты можешь раз в жизни не быть мелочным?

Я стараюсь стать меньше и достаю телефон, чтобы проверить сообщения. Кили прислала с полдюжины насчет костюмов для Хеллоуина, а Оливия мучительно гадает, сможет ли она снова быть с Луисом. Опять. Эштон наконец заканчивает разговор и с преувеличенным оптимизмом сообщает:

– Чарли сделает несколько звонков насчет адвоката.

– Отлично. Передай ему спасибо. – У меня такое чувство, что надо бы еще что-нибудь добавить, но я не знаю, что именно, и мы замолкаем. И все же я бы лучше провела несколько часов в молчании в машине сестры, чем пять минут в доме Джейка, который вырастает перед нами слишком быстро. – Я не знаю, сколько времени это займет, – вздыхаю я, когда Эштон подъезжает к дому. – Может быть, меня еще надо будет отвезти домой.

Желудок у меня сводит от тошноты. Если бы я не сделала тогда этого с Т. Д., Джейку бы удалось настоять на своем участии во всем, что будет дальше, что бы это ни было. Ситуация все равно была бы ужасающей, зато мне не пришлось бы справляться с ней одной.

– Я буду в «Старбаксе» на Кларендон-стрит, – говорит Эштон, когда я выхожу из машины. – Напиши сообщение, когда закончите.

Мне жаль, что я на нее огрызнулась и поддела насчет Чарли. Если бы она не забрала меня из участка, не знаю, что бы я стала делать. Но она выезжает задним ходом прежде, чем я успеваю что-нибудь сказать, и я направляюсь к входной двери Джейка.

Дверь в ответ на мой звонок открывает его мама, улыбаясь так естественно, что у меня появляется надежда, будто все будет хорошо. Мне всегда нравилась миссис Риордан. Она руководила растущей рекламной компанией, пока Джейк не пошел в девятый класс, и тогда она решила бросить работу и заняться семьей. Мне кажется, моя мать тайно желает оказаться на месте миссис Риордан – с блестящей карьерой, которая ей больше не нужна, и с красивым успешным мужем.

А вот мистер Риордан может и напугать. Он из тех людей, у которых «или по-моему, или никак». И когда я об этом говорю, Эштон сразу начинает ворчать насчет яблока и яблони.

– Эдди, привет. Я ухожу, но Джейк ждет тебя внизу.

– Спасибо. – Она пропускает меня в прихожую.

Слышно, как хлопает дверь ее машины, и я спускаюсь к Джейку. У Риорданов хорошо оборудованный подвал, где в основном царствует Джейк. Там просторно, стоит бильярдный стол и огромный телевизор, куча мягких кресел и диванов, так что наши друзья ошиваются здесь чаще, чем в других местах. Джейк, как обычно, растянулся на самом большом диване, держа в руках пульт от игровой приставки.

– Привет, детка! – Увидев меня, он ставит игру на паузу и садится. – Как оно?

– Не очень, – отвечаю я, и меня начинает трясти.

Джейк излучает заботу, которой я не заслужила. Он встает, пытается посадить меня рядом с собой, но я впервые не поддаюсь и сажусь в кресло рядом с диваном.

– Тебе лучше сесть, когда я буду рассказывать.

На лбу у Джейка появляется морщина. Он снова садится, на этот раз на край дивана, опирается локтями на колени и пристально смотрит на меня.

– Эдс, ты меня пугаешь.

– Такой уж выдался пугающий день, – говорю я, наматывая на палец прядь волос. Мне будто песок в горло насыпали. – Эта тетка-детектив хотела со мной побеседовать, потому что думает, будто я… будто все мы, кто был в тот день оставлен после уроков с Саймоном… что мы его убили. Что мы нарочно добавили ему в воду арахисового масла, чтобы он умер.

Тут до меня доходит, что я, наверное, не должна была ему это рассказывать. Но я привыкла рассказывать ему все.

Джейк смотрит на меня, мигает, потом смеется коротким лающим смехом.

– Эдди, это совсем не смешно.

Он практически никогда не называет меня настоящим именем.

– Я не шучу. Она думает, что мы это сделали, потому что он готовил пост в «Про Это», в котором упоминался каждый из нас. И мы не могли допустить, чтобы это стало известно. – У меня появляется искушение сперва передать ему другие сплетни (видишь, не одна я такая!), но я этого не делаю. – Там было и про меня, и это правда, и я должна тебе рассказать. Должна была еще тогда, когда это случилось, но боялась.

Я смотрю в пол, не отрывая глаз от выбившейся из коврового покрытия нитки. Если ее потянуть, наверняка расплетется целый участок.

– Рассказывай, – произносит Джейк, и я не могу понять его тон. Совсем.

Господи, как это может быть, что сердце стучит словно молот, а я до сих пор жива? Оно же должно было выскочить из груди.

– В конце прошлого учебного года, когда ты был с родителями в Козумеле, я встретила на пляже Т. Д. Мы раздобыли бутылку рома и напились. И я пошла к нему домой, и я… – Слезы текут по моим щекам и капают на ключицы.

– И ты что? – спокойно спрашивает Джейк.

Я запинаюсь, стараясь найти слова, которые бы звучали не так ужасно. Но Джейк повторяет:

– И ты – что?

Он произносит это с такой силой, что слова выскакивают из меня сами.

– Мы переспали. – Я содрогаюсь от рыданий и едва могу говорить. – Джейк, мне очень жаль, я очень сожалею, это была глупая, страшная ошибка, мне страшно, страшно жаль.

Джейк минуту молчит, а потом раздается его ледяной голос:

– Значит, тебе жаль. Ну это класс. Тогда, выходит, все в порядке. Раз тебе страшно жаль.

– Правда жаль… – бормочу я, но он вскакивает и начинает бить кулаком в стену. Я не могу сдержать удивленный вскрик. Штукатурка на стене трескается, посыпая синий ковер белой пылью. Джейк трясет кулаком и бьет в стену еще раз, уже сильнее.

– Блин, Эдди! Ты черт-те сколько времени назад трахнула моего друга, с тех пор все время мне врешь, и тебе жаль? Да что с тобой стряслось, черт побери? Я же с тобой как с королевой!

– Я знаю, – всхлипываю я, глядя на кровавые мазки, оставленные на стене его костяшками.

– По твоей милости я общался с парнем, который ржал у меня за спиной, когда ты вылезла из его постели и влезла в мою, будто ничего и не случилось. Делая вид, что тебе на меня не наплевать.

Джейк почти никогда не ругается при мне, а если случается, то тут же извиняется.

– Я не делаю вид! Джейк, я тебя люблю. Всегда любила, с того самого момента, как тебя увидела.

– Так зачем ты это сделала? Зачем?

Я задавала себе этот вопрос все эти месяцы и ничего не могла придумать, кроме нелепых оправданий. Была пьяна, была глупа, была не уверена в себе. Наверное, последнее ближе всего к истине: годы, когда я была гадким утенком, взяли свое.

– Я совершила ошибку. И сейчас сделала бы все, чтобы ее исправить. Если бы могла все изменить, изменила бы.

– Но ведь ты не можешь? – спрашивает Джейк и на минуту замолкает, тяжело дыша.

Я не смею сказать ни слова.

– Посмотри на меня.

Я сжимаю голову в ладонях.

– Посмотри, твою мать! Уж это ты мне должна, Эдди.

И я смотрю, но лучше бы мне ничего не видеть. Его лицо – красивое лицо, которое я полюбила еще до того, как оно стало таким красивым, – искажено яростью.

– Ты все испортила, ты это знаешь?

– Знаю. – Это выходит как стон, стон пойманного животного. Если бы я могла отгрызть себе конечность, чтобы вырваться из капкана, я бы так и сделала.

– Убирайся! Убирайся к чертям из моего дома! Видеть тебя не могу!

Не знаю, как я смогла подняться по лестнице и открыть дверь. Оказавшись на улице, я копаюсь в сумке, ища телефон. Стоять, рыдая, на подъездной дорожке у дома Джейка немыслимо. Надо пойти на Кларендон-стрит и найти Эштон.

Но тут машина на другой стороне улицы тихо сигналит, и я сквозь туман слез вижу, как моя сестра опускает стекло.

При моем приближении лицо у нее становится печальным.

– Я предполагала, что может так выйти. Давай садись, мама нас ждет.

Часть вторая. Игра в прятки

Глава 10. Бронвин

Понедельник, 1 октября, 7.30

В понедельник я собираюсь в школу как обычно. Встаю в шесть, чтобы полчаса побегать, в шесть тридцать – овсянка с ягодами и апельсиновым соком, через десять минут душ. Сушу волосы, выбираю одежду, наношу крем от загара. Десять минут уходит на просмотр «Нью-Йорк таймс». Проверяю почту, укладываю книги, проверяю, полностью ли заряжен телефон. Единственное отличие – в семь тридцать у меня встреча с адвокатом.

Ее зовут Робин Стаффорд, и она, как утверждает отец, блестящий и весьма успешный защитник по уголовным делам. Но не слишком хорошо известна. Не из тех адвокатов, которые автоматически ассоциируются с богачами, пытающимися откупиться от правосудия. Она приезжает точно вовремя и улыбается мне широко и тепло, входя на кухню вслед за Мейв.

Я бы не смогла угадать ее возраст, но отец вчера показал мне ее биографию, и там сказано, что ей сорок один. На ней кремовый костюм, резко контрастирующий с темной кожей, изящные золотые украшения, туфли, на вид дорогие, но не уровня Джимми Чу.

Она садится за наш кухонный островок напротив родителей и меня.

– Бронвин, рада познакомиться. Давай поговорим о том, что ты можешь ожидать сегодня и как справиться с учебным днем.

Ну да, теперь это моя жизнь. Школа – это то, с чем надо справляться.

Она кладет перед собой руки.

– Не думаю, что полиция действительно считает, будто вы вчетвером планировали убийство, но очевидно, что они пытаются вывести вас из равновесия и выжать какую-нибудь полезную информацию. Из чего следует, что имеющихся у них улик в лучшем случае недостаточно. Если никто из вас ни на кого не покажет и будет держаться своей версии, они ничего не смогут сделать, и я считаю, что в конце концов дело будет закрыто как смерть в результате несчастного случая.

Тиски, сдавливавшие мне грудь с самого утра, немного разжимаются.

– Несмотря на то что Саймон собирался опубликовать про нас эти ужасы? И про это как раз писалось на «Тамблере»?

Робин очень элегантно пожимает плечами.

– В сухом остатке там нет ничего, кроме сплетни и троллинга. Я знаю, что вы принимаете это всерьез, но с точки зрения закона все это пустышка, пока не подкреплено весомыми доказательствами. Лучшее, что вы можете сделать, – это не говорить об этом деле. Главное – с полицией, но и со школьной администрацией тоже не стоит.

– А если нас будут спрашивать?

– Скажите, что вы обратились к адвокату и теперь не можете отвечать на вопросы иначе как в его присутствии.

Я пытаюсь представить себе такой разговор с директором Гуптой. Не знаю, что об этом слышали в школе, но, если я сошлюсь на Пятую поправку, это будет здоровенный красный флаг.

– Ты дружишь с другими учениками, которые были оставлены в тот день после уроков? – спрашивает Робин.

– Скорее нет. С Купером у нас есть общие предметы, но…

– Бронвин! – перебивает мать с холодком в голосе. – Ты в достаточно дружеских отношениях с Нейтом Маколи, который вчера вечером тут появлялся. В третий раз.

Робин выпрямляется на стуле, и я краснею. Вчера, после того как папа заставил его уехать, состоялся серьезный разговор. Папа решил, что он за нами следит, и мне пришлось дать некоторые объяснения.

– А почему Нейт был здесь трижды, Бронвин? – спрашивает Робин с вежливым интересом.

– Да ничего особенного. В день смерти Саймона он подвез меня домой. Потом в пятницу заехал немножко потусоваться. А почему он приезжал вчера, я не знаю, потому что мне не дали возможности у него спросить.

– Вот как раз эти «тусовки», когда родителей нет дома, меня и беспокоят… – начинает мама, но Робин ее перебивает:

– Бронвин, какова природа твоих отношений с Нейтом?

Понятия не имею. Может, поможете мне их проанализировать? Или это не входит в рамки вашего контракта?

– Я его едва знаю. Мы несколько лет даже не разговаривали, до прошлой недели. Сейчас мы оба в непростой ситуации, и… в общем, это помогает, когда рядом с тобой люди, проходящие через то же самое.

– Я рекомендую держать дистанцию со всеми участниками этого дела, – повторяет Робин, игнорируя злобный взгляд матери в мою сторону. – Не стоит давать полиции пищу для ее теорий. Если просмотреть твой мобильный и почту, найдутся ли недавние разговоры с этими учениками?

– Нет, – честно отвечаю я.

– Это приятно слышать. – Она смотрит на часы – тонкий золотой «Ролекс». – Это все, что мы сейчас могли обсудить, если ты хочешь попасть в школу вовремя, что необходимо. Дело прежде всего, как обычно. – Она снова сияет той же теплой улыбкой. – Потом поговорим более подробно.

Я прощаюсь с родителями, с некоторой неловкостью глядя им в глаза, и зову Мейв, беря ключи от «Вольво». По дороге я напрягаюсь в ожидании, что в школе случится что-то ужасное, но все до странности обыденно. Полиция не ждет меня в засаде, никто не смотрит на меня иначе, чем смотрел до появления этого поста на «Тамблере».

И все же я лишь вполуха слушаю, о чем щебечут Кейт и Юмико, а мои глаза блуждают по коридору. Есть только один человек, с которым я хочу поговорить, человек, от которого мне положено держаться подальше.

– Девочки, потом пересечемся, о’кей? – бросаю я и перехватываю Нейта, когда он ныряет на черную лестницу.

Если он и не ожидал меня увидеть, то никак этого не показывает.

– Привет, Бронвин! Как семейство?

Я прислоняюсь к стене рядом с ним и понижаю голос:

– Хотела извиниться за папу – что он вчера заставил тебя уйти. Он очень переживает из-за происшествия.

– Интересно, с чего бы это. – Нейт тоже понижает голос. – Тебя еще не обыскивали?

Я широко раскрываю глаза, и он мрачно усмехается:

– Ну, я так и думал. Тебе, наверное, не положено со мной говорить?

Я не могу удержаться и оглядываю пустую лестницу. Я и без того уже параноик, и в присутствии Нейта мой страх не становится слабее. Мне приходится напоминать себе, что мы не составляли никакого заговора с целью убийства.

– Зачем ты приезжал вчера?

Он смотрит мне в глаза, как будто собирается сказать что-то важное о жизни и смерти и презумпции невиновности.

– Хотел извиниться, что украл у тебя Иисуса.

Я чуть отодвигаюсь. Понятия не имею, о чем это он. Какая-то религиозная аллегория?

– В смысле?

– В четвертом классе, на рождественской постановке в школе Сент-Пия. Я у тебя украл Иисуса, и тебе пришлось заворачивать в одеяло сумку. Прости меня за это.

Я смотрю на него секунду, и напряжение покидает меня, оставляя слабость и легкое головокружение. Я толкаю Нейта в плечо, и он начинает смеяться от удивления.

– Я знала, что это ты. А зачем ты это сделал?

– Чтобы тебя позлить. – Он улыбается мне, и я на секунду забываю все, кроме того, что у Нейта Маколи все еще неотразимая улыбка. – Ну и еще хотел с тобой поговорить – обо всем об этом. Но, наверное, уже поздно. – Его улыбка гаснет. – Тебе же уже наняли адвоката?

– Да, но… я бы тоже хотела с тобой поговорить.

Звенит школьный звонок, и я вытаскиваю было телефон, но тут же вспоминаю, что говорила Робин об общении между нами четырьмя, и убираю его обратно. Нейт замечает этот жест и снова невесело смеется.

– Да, обменяться телефонами – хреновая мысль. Разве что ты готова использовать вот этот. – Он лезет в рюкзак и дает мне телефон-раскладушку. Я осторожно его беру.

– Это что?

– Одноразовый телефон. У меня их несколько.

Я провожу пальцем по крышке, начиная соображать, для чего он может их использовать, и Нейт поспешно добавляет:

– Он новый. На него никто не будет звонить или еще чего. Но мне номер известен, и я тебе позвоню. А брать трубку или нет – это тебе решать. – Помолчав, он добавляет: – Ты только, это, не оставляй его где попало. Они получат ордер на твой телефон и компьютер, а больше ничего трогать не имеют права. Твой дом обшаривать тоже не могут.

Я более чем уверена, что мой дорогостоящий адвокат ни за что не посоветовала бы мне прислушиваться к юридическим советам Нейта Маколи. И сказала бы еще что-нибудь насчет того, что у него неиссякаемый источник таких же дешевых телефонов, как те, из-за которых нас на прошлой неделе оставили после уроков.

Я смотрю, как он уходит вверх по лестнице, и понимаю, что просто необходимо выбросить телефон в ближайшую мусорную корзину. Но вместо этого кладу его себе в рюкзак.

Купер

Понедельник, 1 октября, 11.00

Оказаться в школе для меня почти облегчение. Здесь лучше, чем дома, где папа часами повторяет, что Саймон – лжец, а полиция ни черта не умеет, и что вся школа у него за это ответит, и что на адвокатов нужно целое состояние, которого у нас нет. Есть ли во всем написанном правда или нет, он не спрашивает.

Мы сейчас в преддверии ада. Все иначе, но выглядит по-прежнему. Кроме Джейка и Эдди, у которых такой вид, будто они хотят убить и умереть – соответственно. Бронвин едва заметно улыбается мне в коридоре, губы у нее поджаты так, что почти исчезли. Нейта нигде не видно. Мы все как будто ждем: вот-вот что-то произойдет.

После физкультуры кое-что происходит, но ко мне это не имеет отношения. Мы с друзьями идем в раздевалку после игры в соккер, тащимся вслед за всеми, и Луис рассказывает про какую-то девицу из одиннадцатого класса, на которую он положил глаз. Наш физрук открывает дверь, впуская ребят внутрь, и тут Джейк поворачивается, хватает Т. Д. за плечо и бьет его в лицо прямым.

Ну конечно. «Т. Ф.» из «Про Это» – Т. Д. Форрестер. Меня сбило с толку отсутствие «Д.».

Я хватаю Джейка и оттаскиваю, не давая нанести очередной удар. Он так зол, что ему почти удается вырваться, но тут на помощь приходит Луис. И даже вдвоем мы едва сдерживаем Джейка.

– Ты, сволочь! – шипит Джейк в адрес Т. Д., который пошатнулся, но не упал.

Тот хватается за окровавленный, возможно, сломанный нос. Никаких попыток броситься на Джейка не делает.

– Джейк, остынь, – говорю я, а тем временем физрук идет к нам. – Тебя от занятий отстранят.

– Оно того стоило, – бросает он со злостью.

Так что сегодняшнее крупное событие связано не с Саймоном – все обсуждают, что Джейка Риордана отправили домой за нападение на Т. Д. Форрестера после физкультуры. А поскольку Джейк не разговаривает с Эдди, а она почти в слезах, все отлично понимают, что к чему.

– Как она могла? – тихо произносит Кили в очереди на ланч, глядя на бредущую как во сне Эдди.

– Мы же не знаем всех обстоятельств, – напоминаю я.

Наверное, хорошо, что Джейка нет, потому что Эдди сидит с нами за ланчем как обычно. Я не уверен, что при нем ей бы хватило на это сил. Но она ни с кем не разговаривает, и к ней никто не обращается. Это слишком очевидно. Ванесса, которая в нашей компании самая стервозная, отворачивается, когда Эдди садится рядом с ней. И даже Кили не делает попыток втянуть Эдди в разговор.

Стайка лицемеров. Луис попал в приложение Саймона за то же самое, а Ванесса месяц назад на вечеринке пыталась залезть мне в штаны, так что не им бы судить других.

– Эдди, как жизнь? – спрашиваю я, игнорируя взгляды остальных за нашим столом.

– Не надо быть добрым, Купер. – Она не поднимает головы, и я едва ее слышу. – Когда ты добрый, это еще хуже.

– Эдди… – У меня в голосе слышны досада и страх, которые я все время ощущаю, и когда Эдди поднимает голову, между нами проскакивает искра понимания. Есть миллион вещей, о которых нам бы следовало поговорить, но мы ни слова о них сказать не можем. – Все образуется.

Кили кладет ладонь мне на руку и спрашивает:

– А ты как думаешь?

До меня доходит, что я пропустил какой-то разговор.

– О чем?

Она слегка меня толкает.

– О Хеллоуине! Кем мы будем на вечеринке у Ванессы?

Я слегка дезориентирован – будто меня резко выдернули в мир какой-то сверкающей видеоигры, слишком яркий, и с неизвестными мне правилами.

– Кили, да боже мой, не знаю. Кем хочешь. Еще почти месяц.

Оливия неодобрительно щелкает языком.

– Типичный мужчина. Ты понятия не имеешь, как трудно найти костюм, который выглядел бы сексуально, но не развратно.

Луис поворачивается к ней и невинно поднимает брови.

– Так пусть будет развратный, – предлагает он, и Оливия шлепает его по руке.

В кафетерии слишком тепло, почти жарко, и я вытираю со лба испарину, обмениваясь при этом еще одним взглядом с Эдди.

Кили трогает меня за плечо.

– Дай мне свой телефон.

– Что?

– Хочу посмотреть ту фотографию, что мы сняли неделю назад, в Сипорт-Виллидж. Где женщина в развевающемся платье. У нее был потрясающий вид. Может, я сделаю что-то подобное.

Я пожимаю плечами, достаю телефон, разблокирую его и передаю ей. Она стискивает мне руку и открывает фотографии.

– У тебя был бы классный вид в гангстерском костюме.

Она передает телефон Ванессе, та преувеличенно восторженно охает. Эдди возит еду по тарелке, и я уже готов спросить ее, может, ей принести что-нибудь другое, но тут звонит мой телефон.

Ванесса продолжает держать его и фыркает:

– Ну кто звонит во время ланча? Все, кого ты знаешь, уже здесь! – Она смотрит на экран, потом на меня. – Хм, Купер… а кто эта Крис? Кили не должна ревновать?

Я молчу несколько слишком долгих секунд, потом отвечаю слишком быстро:

– Да так, один знакомый парень. По бейсболу.

Лицо у меня горит и покалывает. Я беру у Ванессы телефон и перевожу звонок на голосовую почту. Больше всего на свете мне хотелось бы снять трубку, но сейчас не время.

Ванесса поднимает бровь.

– Парень, имя которого звучит как женское?

– Ага, он… с немецкими корнями. – Господи, заткнись ты. Я убираю телефон в карман и поворачиваюсь к Кили, которая уже готова, кажется, задать вопрос. – Я ему потом перезвоню. Так, значит, развевающееся платье?

Я уже направляюсь домой после уроков, когда в коридоре меня останавливает тренер Раффало.

– Ты не забыл про нашу встречу?

Я с досадой выдыхаю, потому что все-таки забыл. Папа сегодня рано уходит с работы, чтобы мы встретились с адвокатом, но Раффало хочет поговорить о поступлении в колледж. Я в нерешительности, потому что папа наверняка хотел бы, чтобы я попал и туда, и сюда одновременно. Поскольку это невозможно, я иду за тренером, надеясь, что быстро освобожусь. Его кабинет рядом со спортзалом, и пахнет в нем так, будто там лет двадцать занимались ученики-спортсмены. Иными словами, не благоухает.

– У меня телефон разрывается из-за тебя, Купер, – говорит он, когда я сажусь напротив на колченогий металлический табурет, скрипнувший под моим весом. – Калифорнийский в Лос-Анджелесе, Луисвилль и Иллинойс – все предлагают полную стипендию. Они настаивают на ноябрьском приеме, хотя я им сказал, что ты не примешь решения до весны. – Он видит выражение моего лица и добавляет: – Это хорошо – держать запас вариантов. Драфт – реальная возможность, но чем выше будет к тебе интерес на уровне колледжей, тем более привлекателен ты будешь для команд высшей лиги.

– Да, сэр.

Меня сейчас волнуют не планы поступления, а то, как эти колледжи отреагируют, если содержание поста Саймона станет известно. Или если все это раскрутится как следует, и я попаду под расследование. Все эти предложения тут же закончатся или же я буду считаться невиновным, пока не докажут обратное? Но я не уверен, что должен об этом говорить тренеру Раффало.

– Просто… как-то нелегко во всем этом разобраться.

Он берет стопку скрепленных степлером листов.

– Я сделал это за тебя. Вот тут список всех колледжей, с которыми я в контакте, и их текущие предложения. Я подчеркнул те, которые, как мне кажется, подходят лучше всего или наиболее влиятельны для главной лиги. Я бы не стал включать в шорт-лист Университет штата Калифорния или графства Санта-Барбара, но они находятся здесь и предлагают ознакомительные туры. Если хочешь запланировать таковые на какой-нибудь уик-энд, сообщи мне.

– О’кей, я… у меня тут кое-какие семейные дела намечаются, так что я какое-то время буду занят.

– Понятно, не вопрос. Ни спешки, ни давления. Все на твое усмотрение, Купер.

Все всегда так говорят, но постоянно кажется, что это неправда. Всегда и во всем.

Я благодарю тренера Раффало и выхожу в пустой коридор. В одной руке у меня телефон, в другой – список, который дал тренер. Я так погружаюсь в свои мысли, что чуть не сбиваю с ног кого-то в коридоре.

– Прошу прощения… – говорю я, разглядев невысокого человека, прижимающего к себе большую коробку. – …мистер Эйвери. Вам помочь?

– Нет, Купер, спасибо.

Я намного выше его и, посмотрев вниз, вижу в коробке папки. Наверное, он и сам справится. А водянистые глаза мистера Эйвери прищуриваются, когда он видит мой телефон.

– Не хотел бы прерывать ваше текстовое общение.

– Да я только… – Я замолкаю, потому что объяснение насчет встречи с адвокатом, на которую я почти опаздываю, очков мне не добавит.

Мистер Эйвери шмыгает носом и поудобнее перехватывает коробку.

– Не понимаю я вас, молодежь. Так одержимы своими экранами и этими сплетнями.

Он морщится, будто у этих слов противный вкус, и я не знаю, что сказать. Он намекает на Саймона? Интересно, дала ли себе труд полиция допросить в выходные мистера Эйвери – или он был исключен как не имеющий мотива? Известного им мотива, по крайней мере.

Он встряхивается, будто тоже не понял, о чем говорит.

– Ну, как бы там ни было. С вашего разрешения, Купер?

Ему стоит лишь сделать шаг в сторону, чтобы обойти меня, но, наверное, это моя обязанность.

– Конечно, – киваю я, давая ему пройти. Я смотрю, как он шаркает по коридору, а сам решаю бросить все в шкафчике раздевалки и идти к машине. И без того уже достаточно поздно.

На последнем светофоре перед домом я останавливаюсь на красный, и тут пищит мой телефон. Я думаю, что сообщение от Кили, потому что пообещал ей обсудить костюмы для Хеллоуина. Но это мама:

Приезжай в больницу. У бабули сердечный приступ.

Глава 11. Нейт

Понедельник, 1 октября, 23.50

С утра я обзвонил поставщиков и сказал, что на время выхожу из бизнеса. Потом выбросил телефон – у меня есть еще парочка. Обычно я покупаю в «Уолмарте» партию за наличные и пользуюсь ими несколько месяцев, прежде чем заменить на новые.

Насмотревшись японских ужастиков, я почти в полночь достаю новый телефон и звоню на тот, который дал Бронвин. На шестом гудке она снимает трубку, и голос у нее чертовски нервный.

– Алло?

У меня искушение изменить голос и спросить, можно ли приобрести у нее партию героина, но тогда она выбросит телефон и не станет больше со мной разговаривать.

– Привет.

– Поздно уже, – говорит она укоризненно.

– Ты уже спала?

– Нет, – признается она. – Не могу.

– И я тоже.

Какое-то время мы молчим. Я лежу, растянувшись на кровати с парой тонких подушек под спиной, глядя, как на экране застыли написанные иероглифами титры. Потом выключаю фильм и прокручиваю список каналов.

– Нейт, ты помнишь день рождения Оливии Кендрик в пятом классе?

Помню. Последний день рождения, на который я ходил в «Сент-Пие», пока папаша меня оттуда не забрал, потому что мы не могли больше оплачивать учебу. Оливия пригласила весь класс и устроила «охоту на мусор» у себя во дворе и в лесу прямо за ним. Мы с Бронвин были в одной команде, и она отгадывала подсказки так, будто это ее работа и она жаждет повышения. Мы выиграли и получили впятером подарочные карты ай-тюнс на двадцать долларов.

– Ага.

– Мне кажется, что тогда мы с тобой разговаривали в последний раз.

– Может быть.

Я помню лучше, чем она, наверное, думает. В пятом классе мои друзья стали замечать девчонок, и в какой-то момент все завели себе девушек примерно на неделю. Глупые детские игры, когда он куда-нибудь ее приглашал, она соглашалась, а потом они друг друга не замечали. Когда мы ходили по лесу за домом Оливии, я смотрел, как передо мной прыгает конский хвост Бронвин, и думал, что бы она сказала, если бы я попросил ее быть моей девушкой. Но я этого не сделал.

– А куда ты делся после «Сент-Пия»? – спрашивает она.

– В «Грейнджер».

«Сент-Пий» был до восьмого класса, так что я не учился с Бронвин в одной школе, пока не попал в старшую. К тому времени она уже стала законченной карьеристкой.

Бронвин молчит, будто ждет от меня продолжения, потом тихонько смеется.

– Нейт, зачем ты мне звонишь, если собираешься на все давать односложные ответы?

– Может быть, ты задаешь не те вопросы?

– О’кей. – Снова пауза. – Это правда?

Мне не надо спрашивать, о чем она.

– И да, и нет.

– А конкретнее?

– Да, я продавал наркотики, находясь на испытательном сроке за продажу наркотиков. Нет, я не лил арахисовое масло в чашку Саймона Келлехера. А ты?

– Аналогично, – отвечает она тихо. – Да и нет.

– Так ты сжульничала?

– Да. – Ее голос дрожит, и если она сейчас заплачет, я не знаю, что буду делать. Может, притворюсь, что связь оборвалась. Но она берет себя в руки. – Мне действительно стыдно. И я очень боюсь, что об этом узнают.

В ее голосе звучит неподдельная тревога, так что мне не следовало бы смеяться, но удержаться не получается.

– Итак, ты несовершенна. Ну и что? Милости просим в реальный мир.

– Я знакома с реальным миром, я не живу в мыльном пузыре. – Голос ее холоден. – Просто я сожалею о том, что сделала, вот и все.

Наверное, сожалеет, но это еще не вся правда. Реальность более запутанна. У нее были месяцы, чтобы сознаться, если это и правда ее грызло, а она этого не сделала. Мне непонятно, почему людям так тяжело признать себя идиотами, которые облажались, потому что не ожидали, что их поймают.

– Судя по голосу, тебя больше волнует, что подумают люди.

– Нет ничего плохого в том, чтобы беспокоиться о мнении людей. Это избавляет от испытательного срока.

У меня гудит основной телефон. Он лежит рядом с кроватью на исцарапанной тумбочке, которая качается, если ее тронуть, потому что у нее сломалась одна ножка, а мне лень чинить. Я переворачиваюсь и читаю сообщение от Эмбер:

Не спишь?

Я готов сказать Бронвин, что мне надо идти, но тут она вздыхает:

– Извини, удар ниже пояса. Дело в том, что это просто… ну, для меня это сложнее. Я разочаровала обоих родителей, но для моего отца это хуже, чем для матери. Ему всю жизнь приходилось преодолевать стереотипы, потому что он родился не здесь. Он долго строил свою репутацию, а теперь я могу запачкать ее одним глупым поступком.

Я готов ей сказать, что так никто не думает. С моей точки зрения, ее семья совершенно неприкосновенна. Но, наверное, каждый сам знает, с какой пакостью воюет, и я не знаю, с чем борется Бронвин.

– А откуда твой отец? – спрашиваю я.

– Он родился в Колумбии, но сюда переехал в десять лет.

– А мама?

– Ее семья здесь уже вечность. Четвертое поколение ирландцев или что-то вроде того.

– И моя тоже, – говорю я. – Но скажем так: когда мне перестало везти, это ни для кого не стало сюрпризом.

Она вздыхает.

– Все это – совершеннейший сюр, правда? Как можно подумать, что кто-то из нас стал бы убивать Саймона?

– Ты веришь мне на слово? – удивляюсь я. – Забыла, что я на испытательном сроке?

– Да, но я видела, как ты пытался помочь Саймону. Чтобы такое изобразить, надо быть очень хорошим актером.

– Если я такой социопат, что убил Саймона, я могу изобразить все что угодно, разве нет?

– Ты не социопат.

– Откуда ты знаешь? – усмехаюсь я, но на самом деле хочу узнать ответ. Я тот, кого обыскали. Очевидный изгой и идеальный козел отпущения, как сказала Лопес. Человек, который врет, когда ему удобно, и соврет, не задумавшись ни на секунду, ради спасения своей шкуры. Не очень понимаю, как при таких фактах можно верить человеку, с которым не общался уже шесть лет.

Бронвин отвечает не сразу, и я перестаю переключать каналы, остановившись на фильме про мальчика и змею. Не думаю, что это лучший выбор.

– Я помню, как ты расстраивался из-за своей мамы. – Она наконец прерывает молчание. – Когда она появлялась в школе и вела себя… ну, ты знаешь. Будто болеет или что-то такое.

Будто болеет или что-то такое. Наверное, Бронвин имеет в виду тот случай, когда мать орала на сестру Флинн на родительском собрании и потом посрывала со стен все наши рисунки. Или как она плакала у края тротуара, когда ждала меня после футбола. Есть из чего выбрать.

– Она мне правда нравилась, – осторожно произносит Бронвин, но я молчу. – Она говорила со мной так, будто я взрослая.

– То есть ругалась при тебе, ты хочешь сказать, – уточняю я, и Бронвин смеется.

– Я всегда думала, что скорее она ругалась вместе со мной.

Что-то в ее словах до меня доходит. Будто она под всей этой шелухой видела человека.

– Ты ей тоже нравилась.

Я вспоминаю нашу с Бронвин встречу на лестнице: волосы у нее все еще собраны в хвост, лицо светится. Как будто все это было интересно и стоило ее времени. Если бы она сейчас была здесь, ты бы ей снова понравилась.

– Она мне всегда говорила… – Бронвин замолкает, но все же заканчивает: – Что ты потому меня достаешь, что неровно ко мне дышишь.

Я смотрю на сообщение Эмбер, на которое до сих пор не ответил.

– Могло быть, уже не помню.

Я же сказал: вру всегда, когда мне это удобно.

Бронвин на минуту замолкает.

– Мне пора. Надо хотя бы попробовать поспать.

– Ага, мне тоже.

– Наверное, посмотрим, что будет завтра, да?

– Наверное.

– Ладно, пока. Нейт, знаешь что? – Она говорит быстро, поспешно выталкивая слова. – Я-то к тебе тогда точно неровно дышала. Что бы это ни значило сейчас. Ничего, наверное. Но все равно, для сведения. Ладно, спокойной ночи.

Она вешает трубку, я кладу телефон на тумбочку и беру другой. Снова читаю сообщение Эмбер, потом набираю:

Приезжай.

Если Бронвин думает, что для меня в этом есть что-то большее, то она очень наивна.

Эдди

Среда, 3 октября, 7.50

Эштон заставляет меня ходить в школу, матери же абсолютно наплевать. По ее глубокому убеждению, я сломала жизнь нам всем, и потому уже совершенно не важно, что я делаю и чего не делаю. Прямо она этого не говорит, но при каждом ее взгляде на меня это можно прочесть на ее лице.

– Пять тысяч долларов просто за разговор с адвокатом, Аделаида! – шипит она в четверг за завтраком. – Надеюсь, ты понимаешь, что это из твоего фонда на колледж?

Я бы закатила глаза, будь у меня силы. Мы обе знаем, что никакого фонда на колледж у меня нет. Она несколько дней висела на телефоне, звонила отцу в Чикаго, выбивая из него деньги. Он мало чем может поделиться из-за своей второй, более молодой семьи, но наверняка прислал половину суммы, чтобы она заткнулась, а также ради удовлетворения от исполнения родительского долга.

Джейк по-прежнему со мной не разговаривает, и мне очень, очень его не хватает, будто меня выжгли изнутри атомным взрывом и ничего не осталось, только пепел кружится среди обломков костей. Я послала ему десяток сообщений, и не только не получила ответа – он даже их не читал. Он отфрендил меня на «Фейсбуке», отписался от меня в «Инстаграме» и в «Снэпчате». Делает вид, будто меня нет, и я начинаю думать, что он прав. Если я не девушка Джейка, то разве я существую?

Его должны были отстранить от учебы на неделю за нападение на Т. Д., но его родители подняли шум насчет того, что смерть Саймона всех поставила на грань срыва, так что, наверное, сегодня он придет. От перспективы его увидеть мне становится так плохо, что я решаю остаться дома. Эштон пришлось вытаскивать меня из кровати. Она пока живет у нас, и непонятно, насколько еще останется.

– Эдди, ты от всего этого не завянешь и не умрешь, – отчитывает меня Эштон, подталкивая в душ. – Он не вычеркнет тебя из этого мира. Боже мой, ну, сделала ты глупую ошибку. Но ты же никого не убила. То есть, – добавляет она с саркастическим смешком, – я надеюсь, что присяжные будут такого же мнения.

Да, у нас теперь в доме юмор висельников. Кто бы мог подумать, что девицы Прентис вообще на него способны?

Эштон везет меня в школу и останавливается у входа.

– Выше голову, – советует она. – Не дай этому святоше-педанту себя размазать.

– Эш, ну боже мой! Я же его обманула, ты знаешь. Он ведь имеет причину…

Она поджимает губы.

– И все-таки.

Я выхожу из машины и пытаюсь собраться с духом перед учебным днем. В школе мне всегда было так легко, я во все вписывалась без малейших усилий. Сейчас я лишь тень той, кем была, и когда вижу в окне свое отражение, едва узнаю его. Оно в моей одежде – облегающие топ и джинсы, как нравится Джейку, – но запавшие щеки и мертвые глаза к этому наряду не подходят. А вот волосы у меня выглядят великолепно. Хотя бы это у меня осталось.

Только одна девушка в школе выглядит хуже меня, и это Джена. После смерти Саймона она похудела фунтов на десять, а кожа у нее – ужас. Тушь все время течет – наверное, она плачет в туалете между уроками не меньше меня. Удивительно, что мы до сих пор там не столкнулись.

Войдя в коридор, я почти сразу вижу Джейка, который стоит возле своего шкафа. У меня кровь бросается в голову, меня шатает, когда я иду к нему. У него лицо спокойное, он занят какой-то мыслью, пока набирает свою комбинацию. На секунду у меня вспыхивает надежда, что все будет хорошо, что за то время, пока он не ходил в школу, он остыл и простил меня.

– Привет, Джейк, – говорю я.

Выражение его лица из отрешенного тут же становится яростным. С перекошенным лицом он распахивает шкафчик, вытаскивает охапку книг и пихает их в рюкзак. Захлопнув шкаф, надевает рюкзак и отворачивается.

– Ты никогда больше не будешь со мной разговаривать? – спрашиваю я едва слышно. Какой у меня жалкий голосок.

Он оборачивается и бросает на меня взгляд, полный такой ненависти, что я отступаю на шаг.

– Надеюсь, такой необходимости не возникнет.

Не плакать. Только не плакать.

Все смотрят на меня, а Джейк уходит. Неподалеку около своего шкафчика ухмыляется Ванесса – она в восторге. Как я вообще могла считать ее подругой? Наверное, скоро она начнет клеиться к Джейку, если еще не начала.

Я неверным шагом подхожу к своему шкафчику, рука протягивается к замку. Мне нужно несколько секунд, чтобы до меня дошло слово, написанное толстым черным маркером.

ШЛЮХА

Вокруг раздаются приглушенные смешки, а я смотрю на завитки у букв, соединяющие их петлистыми черточками. Мы с Ванессой написали достаточно плакатов в поддержку наших спортивных команд, чтобы я легко узнала ее фирменный стиль. Она даже не попыталась его скрыть. Наверное, хотела, чтобы я догадалась.

Я заставляю себя не бежать в ближайший туалет, а идти. У зеркала подкрашиваются две девушки, я ныряю мимо них в первую кабинку, падаю на сиденье и молча плачу, спрятав лицо в ладони.

Звенит первый звонок, но я остаюсь на месте. Слезы катятся по моим щекам, пока не кончаются сами собой. Я складываю руки на коленях, опускаю голову и не двигаюсь с места, пока звенит второй звонок и девушки снова входят и выходят. До меня доносятся обрывки разговоров, некоторые из них обо мне. Я стараюсь не слушать, затыкаю уши.

Где-то к середине третьего урока я разгибаюсь и встаю. Отпираю дверь кабинки и иду к зеркалу, отбрасывая волосы с лица. Тушь смыло слезами, но я достаточно долго просидела здесь, чтобы глаза уже не были опухшими. Глядя на свое отражение, я пытаюсь собраться с мыслями. С уроками мне сегодня не справиться. Надо бы пойти в медпункт и пожаловаться на головную боль, но мне там не по себе, потому что меня подозревают в краже «ЭпиПенов». Значит, остается одна возможность: уйти отсюда и добраться домой.

На внутренней лестнице я берусь за дверную ручку и тут слышу тяжелые шаги по ступеням. Оборачиваюсь и вижу Т. Д. Форрестера, идущего вниз. Нос у него распухший, под глазами фонари. Он останавливается, увидев меня, и держится одной рукой за перила.

– Эдди, привет!

– А почему ты не на уроке?

– Мне надо к врачу. – Он прикладывает руку к носу и морщится от боли. – Возможно, сломан нос.

– Так тебе и надо! – Эти злые слова вырвались прежде, чем я смогла их сдержать.

Т. Д. открывает, затем закрывает рот.

– Я ничего не говорил Джейку, Эдди. Клянусь! Мне не больше, чем тебе, надо было, чтобы все вышло наружу. Мне это тоже все испортило. – Он снова осторожно касается носа.

На самом деле я думала не о Джейке, я думала о Саймоне. Но, конечно, Т. Д. ничего не мог знать про неопубликованные посты. А откуда узнал Саймон?

– Знали только мы с тобой вдвоем, – уклончиво говорю я. – Значит, ты кому-то сказал.

Т. Д. мотает головой и вздрагивает от боли.

– Мы целовались при всех на пляже и только потом пошли ко мне. Помнишь? Нас кто угодно мог видеть.

– Но никто не мог знать…

Я останавливаюсь, сообразив, что на сайте Саймона не было сказано, что мы с Т. Д. переспали. На это намекалось, весьма прозрачно, но и только. Может быть, мое признание было лишним. От этой мысли мне становится не по себе, хотя я не представляю себе, как бы смогла рассказать Джейку половину правды. Он бы в конце концов вытащил из меня остальное.

Т. Д. смотрит на меня, и в глазах у него сожаление.

– Мне очень жаль, что для тебя все так плохо обернулось. Не знаю, чего стоит мое мнение, но, думаю, Джейк повел себя как последний идиот. Но я никому не говорил. – Он прикладывает руку к сердцу. – Клянусь могилой своего деда! Знаю, что для тебя это ничего не значит, но для меня – очень много.

Я в конце концов киваю, и он испускает глубокий вздох облегчения.

– Ты куда сейчас?

– Домой. Не могу находиться здесь. Все мои подруги меня ненавидят. – Не понимаю, зачем я ему это говорю. Наверное, только потому, что больше некому. – Не знаю, позволят ли они мне сидеть с ними теперь, когда Джейк вернулся.

Это правда. Купера сегодня нет – он навещает больную бабушку и, вероятно (хотя он этого не сказал), встречается с адвокатом. А кроме него никто не решится навлечь на себя гнев Джейка. Или не захочет.

– И хрен с ними! – Т. Д. улыбается мне одной стороной разбитого лица. – Если они и завтра будут такими же дурами, садись со мной. Они хотят поговорить? Дадим им пищу для разговоров.

Это не должно было вызвать у меня улыбку. Но почти вызывает.

Глава 12. Бронвин

Четверг, 4 октября, 12.20

Я поддалась ложному чувству безопасности. Наверное, такое может случиться даже в самую страшную неделю твоей жизни. На тебя сыплются проблемы, от которых трясется земля, сыплются глыбами и уже готовы задушить, но вдруг все останавливается. И ничего больше не происходит, так что начинаешь успокаиваться и думать, будто худшее позади.

И вот эта ошибка новичка прилетает мне прямо в физиономию в четверг за ланчем, когда обычный гул голосов в кафетерии вдруг начинает усиливаться. Вначале я оглядываюсь, заинтересованная, как и любой другой на моем месте, и удивляюсь, что это все вдруг вытащили телефоны. Но не успеваю достать свой, как все головы поворачиваются ко мне.

– Ой! – Мейв реагирует быстрее меня, и ее тихое восклицание, когда она смотрит на свой телефон, выражает такое сожаление, что у меня падает сердце. Мейв закусывает нижнюю губу и морщит лоб. – Бронвин! Тут… м-м-м… еще с «Тамблера». Про… в общем, вот оно.

С сильно бьющимся сердцем я беру ее телефон и читаю те же самые слова, что показал мне детектив Мендоса после похорон Саймона.

Впервые героиней этого приложения становится Б. Р., хорошая девочка, обладательница идеальной академической истории. Хотя «А» по химии она получила не честной усердной работой – разве что так назвать кражу тестов с гугл-диска мистера К. Кто-нибудь, позвоните в Йель…

Здесь все. Все неопубликованные записи Саймона о каждом из нас, и в конце – примечание:

Вы думали, я шучу насчет убийства Саймона? Читайте, детки, и плачьте. У каждого, кто был оставлен после уроков с Саймоном на прошлой неделе, была очень серьезная причина желать, чтобы его не стало. Вещдок номер один: приведенные выше посты, которые он собирался разместить в «Про Это».

Задание: соединить точки линиями. Они действуют все вместе или кто-то дергает за ниточки? Кто кукловод и кто марионетка?

Для начала дам подсказку: лгут все.

ПОЕХАЛИ!

Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Мейв. Она знает правду, всю правду, но ни Юмико, ни Кейт я ничего не говорила. Потому что думала: если это не выйдет наружу, то сенсации не получится, а полиция тем временем будет вести следствие и в итоге закроет дело за недостатком улик.

Я была слишком наивна. И теперь это очевидно.

– Бронвин? – Я едва слышу голос Юмико из-за гула в ушах. – Это правда?

– На хрен эту чушь с «Тамблера»! – Я была бы удивлена выражением Мейв, если бы порог удивления не взлетел две минуты назад. – Вот спорим, я взломаю это дурацкое приложение и выясню, кто это делает.

– Мейв, нет! – Какой же громкий у меня голос. Я понижаю его и перехожу на испанский: – No lo hagas… No queremos… – Я заставляю себя замолчать, потому что Кейт и Юмико не сводят с меня глаз. «Не делай этого. Мы не хотим…» Пока хватит и этого.

Но Мейв не замолкает:

– А мне плевать! Ты как хочешь, но я…

Меня спасает громкоговоритель – в каком-то смысле. И я испытываю дежавю, когда в зале звучит бестелесный голос:

– Внимание! Купера Клея, Нейта Маколи, Аделаиду Прентис и Бронвин Рохас просят немедленно явиться в дирекцию. Повторяю: Купер Клей, Нейт Маколи, Аделаида Прентис и Бронвин Рохас, вас просят немедленно явиться в дирекцию.

Я не помню, как встала, но, наверное, встала, потому что иду, шаркая, как зомби, под взглядами и шепотом, лавируя между столами к выходу из кафетерия, по коридору, мимо афиш бала, устаревших на три недели. Наш оргкомитет – раздолбаи, что вызвало бы у меня презрение, не входи в него я.

Когда я прихожу в дирекцию, секретарь устало указывает мне на конференц-зал, что подразумевает: мне пора бы уже знать порядок. Я прихожу последней – по крайней мере, я так думаю, если только к нам не присоединится полиция или члены школьного комитета.

– Закрой дверь, Бронвин, – говорит Гупта.

Я выполняю приказ и протискиваюсь мимо нее, чтобы сесть между Нейтом и Эдди, напротив Купера. Гупта соединяет пальцы под подбородком.

– Уверена, вы и так знаете, зачем вас позвали. Мы продолжаем следить за этим отвратительным «Тамблером» и сегодня получили обновление одновременно с вами. В то же самое время мы получили запрос из полиции Бэйвью с просьбой обеспечить возможность бесед с учениками, начиная с завтрашнего дня. Мое мнение, основанное на разговорах с полицией, таково, что сегодняшний «Тамблер» – точное отражение постов, которые Саймон писал перед своей гибелью. Мне известно, что почти у всех из вас есть юридический представитель, к чему школа, разумеется, относится с уважением. Но здесь вы можете говорить совершенно безопасно. Если есть что-то, что бы вы хотели мне сказать и что поможет школе лучше понять то давление, под которым вы находитесь, сейчас самое время это сделать.

Я удивленно смотрю на нее, колени у меня дрожат. Она это серьезно? Определенно, сейчас совсем не время. И все же у меня возникает неудержимое желание ответить ей, объясниться, но тут под столом чья-то ладонь сжимает мне руку. Нейт на меня не смотрит, но его пальцы сплетаются с моими, теплые и сильные, ложатся на мою дрожащую ногу.

Нейт снова в своей футболке с «гиннессом», она кое-где протерлась и мягко лежит у него на плечах, будто прошла сотню стирок. Я смотрю на него, и он едва заметно качает головой.

– Мне больше нечего вам сказать, кроме того, что я говорил неделю назад, – тянет Купер.

– Мне тоже, – быстро вставляет Эдди.

Глаза у нее красные и вид изможденный, красивое, как у феи, лицо осунулось. Она так бледна, что я впервые замечаю легкую россыпь веснушек у нее на носу. А может, она просто не накрасилась. В приливе сочувствия я думаю, что ей тяжелее всех.

– Я, конечно, не думаю… – начинает директор Гупта, но тут открывается дверь и в нее просовывается голова секретаря.

– Из полиции Бэйвью звонят по линии один, – объявляет она, и Гупта встает.

– Прошу меня извинить, я на минуту.

Она скрывается за дверью, а мы четверо сидим в напряженном молчании, слушая жужжание кондиционера. Впервые с тех пор, как нас на прошлой неделе допрашивал сержант Будапешт, мы собрались в одной комнате. Я сдерживаю смех, вспоминая, как мы тогда ничего не понимали, говорили о несправедливом оставлении после уроков и о дворе короля бала. Хотя, если быть справедливой, говорила в основном я.

Нейт выпускает мою руку и откидывается назад вместе со стулом, оглядывая комнату.

– Да, неловко получается.

– Ребята, вы как? – говорю я поспешно, неожиданно для самой себя. Не знаю, что я хотела сказать, но уж точно не это. – Это же невозможно. Ну, что нас… что они нас подозревают.

– Это был несчастный случай, – тут же отвечает Эдди. Но не так уж и уверенно. Скорее будто проверяет теорию.

Купер переводит взгляд на Нейта.

– Странный какой-то несчастный случай. Как арахисовое масло могло попасть в чашку само собой?

– Может, кто-то входил в класс, а мы не заметили, – предполагаю я, и Нейт поворачивается ко мне, закатывая глаза. – Я понимаю, что это смешно, но все же надо рассмотреть такую возможность. Ее нельзя исключать.

– Саймона ненавидели многие, – вставляет Эдди. Судя по стиснутым зубам и выступившим желвакам, она в эту категорию входит. – Он многим испортил жизнь. Помните Эйдена Ву? С нами учился, в десятом классе был переведен. – Киваю только я, так что Эдди переводит взгляд на меня. – Моя сестра знакома по колледжу с его сестрой. Эйдена перевели не просто так. У него был срыв, когда Саймон написал, что он носит женскую одежду.

– Правда? – удивляется Нейт.

Купер проводит рукой по коротким волосам.

– Помните те посты, которые Саймон помещал, когда впервые запустил приложение? – спрашивает Эдди. – Более серьезные, вроде блога?

У меня сжимается горло.

– Помню, – говорю я.

– Ну вот, он так поступил с Эйденом, – продолжает Эдди, – просто чтобы напакостить.

Что-то в ее тоне заставляет меня напрячься. Никогда не думала, что у такой пустой малышки, как Эдди Прентис, в голосе может быть столько яда. Или собственное мнение.

Купер поспешно вмешивается, будто боится, что его не включат в команду.

– Именно это Лея Джексон говорила на панихиде. Я встретил ее под трибунами. Она сказала, что все мы лицемеры, раз делаем вид, будто он мученик.

– В общем, так оно и есть, – говорит Нейт. – Ты была права, Бронвин. Возможно, вся школа таскала в рюкзаках пузырьки с арахисовым маслом, дожидаясь удобного случая.

– Не всякое арахисовое масло подойдет, – замечает Эдди, и мы поворачиваемся к ней. – Чтобы аллергик дал реакцию, масло должно быть холодного отжима. Для высокой кухни.

Нейт внимательно смотрит на нее, морща лоб.

– Откуда ты знаешь?

Эдди пожимает плечами:

– Видела как-то на кулинарном канале.

– Не стоит говорить такое, когда вернется Гупта, – предостерегает Нейт, и по лицу Эдди пробегает призрак улыбки.

– Это не шутки! – вспыхивает Купер, глядя на Нейта. Нейт невозмутимо зевает.

– Иногда кажется, что да.

Я с трудом проглатываю слюну и все еще прокручиваю в памяти разговор. Мы с Леей когда-то были подругами – вместе участвовали в конкурсе «Модель ООН» и вышли в финал штата в начале одиннадцатого класса. Саймон тоже хотел поучаствовать, но мы назвали ему неверный срок подачи заявлений, и он опоздал. Мы сделали это не нарочно, но он был сильно зол на нас. Через две-три недели он стал писать в «Про Это» о сексуальной жизни Леи. Обычно Саймон делал один пост про кого-нибудь и оставлял тему, но про Лею он писал снова и снова. Тут были личные счеты. Наверняка он и со мной поступил бы так же, если бы за мной можно было что-то найти.

Когда Лея начала сходить с ума, она спросила меня, не нарочно ли я ввела его в заблуждение. Я действительно сделала это не намеренно, но чувствовала себя виноватой, особенно после того, как Лея порезала вены. После развязанной Саймоном против нее кампании ее жизнь так и не вернулась к норме. Теперь мне предстоит узнать, что чувствует человек, прошедший через подобное.

Возвращается директор Гупта. Она закрывает дверь и садится в свое кресло.

– Прошу прощения, но дело было очень срочное. На чем мы остановились?

На несколько секунд воцаряется молчание, потом Купер, прокашлявшись, заявляет:

– При всем уважении, мэм, мы все согласились, что не можем вести этот разговор. – В его голосе слышится сталь, которой не было раньше, и я сразу чувствую, как переливается и шевелится застывшая в комнате энергия. Мы не доверяем друг другу, это более чем ясно, но еще меньше мы доверяем Гупте и полиции Бэйвью.

Гупта тоже это понимает и встает, отодвинув кресло.

– Важно, чтобы вы знали: эта дверь всегда будет для вас открыта.

Но мы, встав со своих мест, уже идем к двери и открываем ее сами.

Весь остаток дня я нервничаю и не могу собраться. Я делаю все, что полагается делать в школе и дома, но не в состоянии успокоиться, все время тревожусь, пока стрелки часов наконец не переползают полночь и не звонит телефон, который дал мне Нейт.

С понедельника он звонит мне каждый день примерно в одно и то же время. Рассказывает такое, чего я и представить себе не могла, – о болезни своей матери и о пьянстве отца. Я рассказала ему о болезни Мейв и о том молчаливом давлении, которое постоянно ощущала, о необходимости быть в два раза лучше во всем. Иногда мы совсем не разговариваем. Вчера он предложил посмотреть кино, и мы оба залогинились на «Нетфликсе» и смотрели выбранный им ужастик до двух ночи. Я так и заснула в наушниках. Может, в какой-то момент и храпела ему в ухо.

– Твоя очередь выбирать кино, – говорит он вместо приветствия.

Я заметила за ним эту черту – абсолютное отсутствие вежливых слов. Он просто выдает то, что думает. Но мысли у меня блуждают.

– Ищу, – отзываюсь я, и мы молчим минуту, пока я просматриваю «Нетфликс», на самом деле ничего не видя. – Нейт, а тебе ничего не грозит из-за того, что сегодня было в школе?

Выйдя из кабинета директора, я попала в вихрь взглядов, шепота и неприятных разговоров с Кейт и Юмико, которым я наконец объяснила, что происходит в последние дни. Нейт фыркает:

– Мне и до этого что-то грозило. Ничего не изменилось.

– Мои подруги злятся, что я им не рассказала.

– Про то, что сжульничала на химии? Или что полиция тебя подозревает?

– И то и другое. Я им вообще ничего не сказала. Думала, может, все обойдется и они не узнают.

Робин запретила отвечать на какие-либо вопросы о деле, но я не думала, что это относится к моим лучшим подругам. Когда вся школа против тебя, нужно, чтобы хоть кто-нибудь был на твоей стороне.

– Жаль, что я не все помню о том дне. На каком уроке мистер Эйвери обнаружил у тебя телефон?

– На физике, – отвечает Нейт. – На физике для чайников, другими словами. А у тебя?

– На независимом исследовании, – говорю я, прикусывая щеки изнутри. Забавно, что именно мои звездные оценки по химии позволили мне создать индивидуальный план по естествознанию на выпускной год. – Саймон, наверное, был на физике для продвинутых. Не знаю, что изучают у мистера Эйвери Эдди и Купер, но в штрафном классе они удивились, увидев друг друга.

– И что? – спрашивает Нейт.

– Ну так они же дружат. Казалось бы, они должны были это обсудить. Или хотя бы оказаться вместе на том уроке, когда это случилось.

– Кто знает. Это могло быть в классной комнате или на самостоятельной работе у кого-нибудь из них. Эйвери же много чего преподает, – замечает Нейт. Я молчу, и он добавляет: – Ты что, думаешь, они вдвоем все устроили?

– Просто додумываю мысль до конца, – отвечаю я. – У меня такое чувство, будто полиция даже внимания не обращает на необычность этой истории с телефонами, потому что считает, будто мы действуем заодно. А если подумать, мистер Эйвери лучше всех знает, какие у кого из нас ведет уроки. Может, это он сделал. Сунул телефоны нам в рюкзаки и чашки вымазал арахисовым маслом еще до нашего прихода. Он преподаватель естествознания, он знает, как это сделать.

Но уже в тот момент, когда я это говорю и представляю себе нашего хилого, похожего на мышь учителя в образе маньяка-отравителя, эта история кажется мне неправдоподобной. Как и версия с Купером, выносящим из медпункта «ЭпиПены», или Эдди, вынашивающей планы убийства во время просмотра кулинарного канала. Но на самом деле я никого из них как следует не знаю. И Нейта тоже, хотя чувство такое, будто знаю давно.

– Все может быть, – хмыкает Нейт. – Ты кино выбрала?

У меня искушение выбрать что-нибудь крутое и артхаусное, чтобы произвести на него впечатление, хотя он и не обратит внимания. К тому же он выбрал какой-то дурацкий ужастик, так что у меня выбор небольшой, чтобы не выбиваться из струи.

– Ты «Дивергент» видел?

– Нет. – Тон у него настороженный. – И не хочу.

– Сильный фильм. Я вот тоже не хотела смотреть, как людей убивает туман, созданный из слезы чужого в пространственно-временном континууме, но все же посмотрела.

– Черт побери! – Судя по тону, Нейт сдается и после паузы спрашивает: – У тебя он скачан?

– Ага, нажимай воспроизведение.

Мы так и делаем.

Глава 13. Купер

Пятница, 5 октября, 15.30

После школы я забираю Лукаса, и мы входим в палату к бабуле раньше родителей. Всю неделю она спала во время наших посещений, но сегодня сидит в кровати с пультом от телевизора в руках.

– Тут только три канала, – жалуется она, едва мы с Лукасом появляемся в дверях. – Можно подумать, сейчас восемьдесят пятый год. А еда так просто жуть. Лукас, у тебя конфеты есть?

– Нет, мэм, – отвечает Лукас, убирая с глаз слишком длинные волосы.

Бабуля с надеждой поворачивается ко мне, и меня поражает, какой у нее старый вид. Ну да, я понимаю, ей хорошо за восемьдесят, но в ней всегда было столько энергии, что ее возраст я не замечал. И хотя доктор сказал, что она поправляется, я понимаю, что нам очень повезет, если до повторного приступа пройдет несколько лет. А потом настанет время, когда ее не станет.

– Прости, у меня нет, – говорю я, опуская голову, чтобы не было видно, как глаза наполняются слезами.

Бабуля издает театральный вздох.

– Ну, мальчики, черт вас побери, с виду вы красивые, а пользы от вас ноль. – Она шарит на тумбочке рядом с кроватью и находит мятую двадцатку. – Лукас, сбегай вниз и купи три «Сникерса». По одному на каждого. Сдачу оставь себе и радуйся.

– Да, мэм!

Глаза у Лукаса блестят при подсчете прибыли. Он вихрем вылетает из двери, а бабуля снова откидывается на больничные подушки.

– Ох и набьет себе карманы маленький корыстолюбец, благослови его господь, – нежно произносит она ему вслед.

– Тебе сейчас уже можно есть конфеты? – спрашиваю я.

– Нет, конечно. Но я хотела узнать, как у тебя дела, мой милый. Мне никто ничего не рассказывает, но кое-что и до меня доходит.

Я опускаюсь в кресло рядом с кроватью и смотрю в пол – не решаюсь взглянуть на нее.

– Бабуля, тебе надо отдыхать.

– Купер, это был самый несерьезный приступ за всю историю кардиологии. Помеха на мониторе. Слишком много бекона съела, вот и все. Расскажи, что там с делом Саймона Келлехера. Обещаю тебе, что рецидива не будет.

Я несколько раз моргаю, представляя, будто готовлюсь подать крученый мяч: выпрямляю запястье, ставлю пальцы на внешнюю часть мяча, выпускаю его так, чтобы он прокатился по большому и указательному пальцам. Это помогает: слезы высыхают, дыхание выравнивается, и наконец я смотрю бабуле в глаза.

– Все чертовски запутано.

Она вздыхает и похлопывает меня по руке.

– Милый мой, ну конечно же.

Я рассказываю ей все. Как пущенные Саймоном слухи о нас ходят по школе, как полиция обосновалась сегодня в кабинетах администрации и допрашивала всех, кого мы знаем. И тех, кого мы не знаем. Рассказываю, что тренер Раффало пока еще не отвел меня в сторону и не спросил, не сижу ли я на допинге, но наверняка скоро спросит. Что нам заменили астрономию, потому что мистера Эйвери допрашивали двое полицейских в другом кабинете. Прессовали его так же, как нас, или он выдал какую-то информацию, я не знаю.

Я замолкаю, и бабуля покачивает головой. Она не может уложить себе здесь волосы, как дома, и они мотаются, как выбившаяся вата.

– Мне очень жаль, что ты в это втянут, Купер. Почему-то именно ты. Это нехорошо.

Я жду, что она спросит меня о допинге, но она не спрашивает. И я в конце концов говорю – осторожно, потому что после нескольких встреч с адвокатами мне кажется неправильным что-то утверждать как факт:

– Бабуля, я не делал этого. Я не принимал стероидов и не трогал Саймона.

– О боже мой, Купер! – Бабуля нетерпеливо отмахивается. – Мне ты этого мог не говорить.

Я сглатываю слюну. То, что бабуля верит мне на слово, почему-то вызывает у меня чувство вины.

– Адвокат стоит целое состояние, а помощи никакой. Никаких улучшений.

– Прежде чем стать лучше, все становится хуже, – безмятежно произносит бабуля. – Так устроен мир. А насчет денег не волнуйся, плачу за это я.

Чувство вины накатывает новой волной.

– Ты можешь себе это позволить?

– Конечно, могу. Мы с твоим дедом в девяностых купили кучу акций «Эппл». То, что я не отдала их твоему отцу на покупку крутого особняка в этом дорогущем городе, еще не значит, что я не могла это сделать. А теперь расскажи мне то, чего я еще не знаю.

Я не понимаю, о чем она. Я мог бы рассказать, как Джейк отмораживает Эдди и как все наши друзья с ним заодно, но это слишком уж мрачно.

– Да почти нечего рассказывать, бабуля.

– Как все это переносит Кили?

– Как лиана. Цепляется, – говорю я, не успев остановиться. И чувствую себя скотиной. Кили всячески меня поддерживает, и не ее вина, что я от этого чувствую удушье.

– Купер! – Бабуля берет мою руку в свои. Они маленькие, легкие, расчерчены толстыми синими венами. – Кили красивая и милая девочка. Но если ты любишь не ее, значит, ты любишь не ее. И в этом нет ничего страшного.

У меня пересыхает в горле, я смотрю на экран, где идет какая-то телеигра. Кто-то там сейчас выиграет новую стиральную машину и очень этому рад. Бабуля молча держит меня за руку.

– Не понимаю, о чем ты, – выдавливаю я.

Если бабуля и заметила мой то появляющийся, то исчезающий акцент, то виду не подает.

– Я о том, Купер Клей, что, когда эта девочка тебе звонит или пишет, у тебя всегда такой вид, будто ты пытаешься удрать. А потом звонит или пишет кто-то другой, и у тебя физиономия зажигается, как рождественская елка. Не знаю, милый мой, что ты скрываешь, но лучше бы перестал. Так нечестно, и по отношению к себе, и к Кили. – Она сжимает мою руку и отпускает ее. – Но сейчас нам не обязательно об этом говорить. Пойди лучше и найди своего брата. Наверное, отпустить двенадцатилетнего мальчишку бегать по больнице, когда ему деньги жгут карман, было не лучшей идеей в моей жизни.

– Да, верно.

Она снимает меня с крючка, и мы оба это знаем. Я встаю и выхожу из палаты в коридор, где полно сестер в ярких медицинских халатах. И все они отрываются от своих дел и улыбаются мне.

– Тебе помочь, дорогой? – спрашивает меня ближайшая из них.

Вот так всю жизнь. Люди меня видят – и тут же думают обо мне самое лучшее. А когда узнают меня ближе, я нравлюсь им еще больше. Если бы выяснилось, что я на самом деле убил Саймона, многие возненавидели бы меня. Но были бы и такие, кто нашел бы мне оправдание и сказал бы, что в моей истории есть кое-что посерьезнее, чем обвинение в употреблении стероидов. И они были бы правы.

Нейт

Пятница, 5 октября, 23.30

Когда в пятницу я возвращаюсь с вечеринки в доме Эмбер, отец для разнообразия не спит. Вечеринка была еще в разгаре, но с меня хватило. Я ставлю лапшу на плиту, кидаю в террариум Стэна горсть овощей. Он, как обычно, таращится на них с мордой неблагодарной скотины.

– Ты сегодня рано, – говорит отец.

Выглядит он как обычно – жуть. Опухший и помятый, с желтоватой кожей. Рука, держащая стакан, трясется. Пару месяцев назад я как-то пришел домой, и он еле дышал, так что я вызвал «Скорую». Несколько дней он провел в больнице, где доктора ему объясняли, что печень у него совершенно убита и он в любой момент может дать дуба. Он кивал, делая вид, будто слушает, а потом пришел домой и открыл еще бутылку «Сиграмс».

Счет от «Скорой» я все это время игнорировал. Почти тысяча из-за нашей дерьмовой страховки, а сейчас, когда доход у меня нулевой, шансов заплатить нет.

– Дела есть. – Я вываливаю лапшу в тарелку и несу к себе в комнату.

– Телефон мой не видел? – спрашивает отец мне вслед. – Звонил сегодня и звонил, а я его найти не мог.

– Это потому, что он не на кровати, – бурчу я и закрываю за собой дверь.

Глюки у него, наверное. Телефон у него уже полгода не звонит.

Я проглатываю лапшу за пять минут, потом откидываюсь на подушки и надеваю наушники, чтобы позвонить Бронвин.

Сегодня, слава богу, моя очередь выбирать кино, но мы всего полчаса смотрим «Звонок», когда Бронвин решает, что с нее хватит.

– Не могу смотреть одна, – говорит она. – Слишком страшно.

– Ты не одна, мы смотрим вместе.

– Нет, не вместе. Для такого мне нужно, чтобы в комнате кто-то был. Давай что-нибудь другое посмотрим, моя очередь выбирать.

– Ну уж нет, очередной «Дивергент» смотреть не будем, Бронвин. – Через долю секунды я добавляю: – Приезжай, будем смотреть «Звонок» вместе.

Это сказано в шутку, да, в общем, шутка и есть. Если только она не согласится.

Бронвин замолкает, и я понимаю, что она задумалась об этом всерьез.

– У меня окно в пятнадцати футах над землей, – сообщает она.

Шутка.

– Выходи тогда через дверь. В вашем доме их штук десять.

Шутка.

– Родители меня убьют, если узнают.

Не шутка. Это значит, она думает всерьез.

Я представляю, как она сидит рядом со мной в своих шортиках, в которых была, когда я приезжал к ней домой, как прижимается ногой к моей ноге, – и начинаю дышать чаще.

– С чего бы им узнать? – спрашиваю я. – Ты говорила, что их из пушки не разбудишь. – Давай, всего-то на час, пока кино досмотрим. А я тебя со своим ящером познакомлю. – Несколько секунд молчания, и до меня доходит, как это можно было понять. – Это не то, что ты подумала! У меня на самом деле ящерица живет, бородатый дракон по имени Стэн.

Бронвин смеется так, что едва не кашляет.

– Боже мой! Совершенно не в твоем духе, и все-таки… я на секунду подумала, что ты имеешь в виду совсем другое.

Я тоже не могу удержаться от смеха.

– Ну, девушка, ты почти поддалась на уговоры, признайся.

– Хотя бы не анаконда, – выдавливает она сквозь смех, и меня тоже разбирает смех, но при этом я еще заведен. Странная комбинация.

– Приезжай, – повторяю я.

Не шутка.

Я слышу ее дыхание, потом она говорит:

– Не могу.

– О’кей. – Я не разочарован: на самом деле ни секунды не сомневался, что она не приедет. – Тогда выбери другое кино.

Мы соглашаемся на последний фильм про Борна, и я смотрю с полузакрытыми глазами, прислушиваясь к все более частому писку сообщений от Эмбер. Как бы она не подумала, что между нами что-то есть. Я тянусь к телефону, чтобы его выключить, и тут Бронвин замечает:

– Нейт, у тебя телефон.

– Что телефон?

– Кто-то тебе пишет.

– И что?

– Но ведь поздно?

– И? – спрашиваю я с досадой.

Не думал, что Бронвин ревнива. К тому же все наше общение – это телефонные разговоры и только что отвергнутое шуточно-не-шуточное приглашение.

– Это не… не клиенты?

Я выдыхаю и отключаю телефон.

– Нет. Я тебе говорил, что больше этим не занимаюсь. Не дурак.

– Ну и хорошо. – Я слышу в ее голосе облегчение, но и усталость. – Наверное, пойду спать.

– О’кей. Вешаем трубки?

– Нет. – Она низко и сонно смеется. – Но у меня минуты кончаются. Пришло предупреждение, что осталось полчаса.

Эти телефоны с предоплатой заряжены сотнями минут, а у нее телефон меньше недели. Я не сообразил, что мы так много говорим.

– Я тебе завтра другой дам, – говорю я, но потом вспоминаю, что завтра суббота и занятий нет. – Бронвин, подожди! Повесь трубку!

Я уже думаю, что она заснула, но она сонно спрашивает:

– Что?

– Нажми отбой, ладно? Чтобы минуты не кончились и я бы тебе завтра мог позвонить насчет нового телефона.

– А, да. О’кей. Спокойной ночи, Нейт!

– Спокойной ночи! – Я вешаю трубку, кладу два телефона рядом, беру пульт и выключаю телевизор. Могу и я поспать.

Глава 14. Эдди

Суббота, 6 октября, 9.30

Я дома, со мной Эштон, и мы пытаемся придумать мне занятие. Но каждый раз останавливаемся на том, что меня ничего не интересует.

– Эдди, ну брось! – Я лежу поперек кресла, а Эштон с дивана подталкивает меня ногой. – Ну что ты обычно делаешь по выходным? И не говори, что тусуешься с Джейком! – быстро добавляет она.

– Это я и делаю!

Это не слова, а хныканье, жалкое и противное, но я ничего не могу с собой поделать. У меня всю неделю под ложечкой сосущая тошнота, будто я шла по устойчивому мосту, и вдруг он исчез у меня из-под ног.

– Неужели ты не можешь придумать хоть что-нибудь, не связанное с Джейком, что нравилось бы тебе?

Я задумалась. Что я делала до Джейка? Мне было четырнадцать, когда мы начали встречаться, – еще наполовину ребенок. Моей лучшей подругой тогда была Роуэн Флаэрти – мы с ней вместе выросли, она в этом году переехала в Техас. В девятом классе наши пути разошлись, потому что у нее был нулевой интерес к мальчикам, но летом перед школой мы еще гоняли по городу на велосипедах.

– Я люблю на велике ездить, – неуверенно говорю я.

Эштон хлопает в ладоши, будто я – ленивый младенец, у которого она пытается вызвать интерес к новому виду деятельности.

– Так давай! Поехали куда-нибудь.

Нет. Не хочу двигаться. Сил нет.

– Я давно свой забросила, он под крыльцом валяется, наполовину проржавевший. И у тебя все равно нет.

– А мы возьмем напрокат – как это? «Хаб-байкс»? Они по всему городу есть, пошли найдем.

Я вздыхаю.

– Эш, ну не сможешь ты со мной все время нянчиться. Я благодарна, что ты всю неделю не даешь мне рассыпаться, но у тебя своя жизнь. Тебе надо вернуться к Чарли.

Эштон отвечает не сразу. Она идет на кухню, я слышу, как хлопает дверца холодильника, чуть слышно звякают бутылки. Эштон возвращается: в одной руке у нее «Корона», в другой – «Сан-Пеллегрино», который она подает мне. Мое удивление – еще нет десяти утра – она игнорирует, делает большой глоток пива и садится, положив ногу на ногу.

– Чарли и без меня хорошо. Думаю, он сейчас уже съехался со своей девицей.

– Что?! – Забыв об усталости, я резко сажусь.

– Я застукала их на прошлой неделе, когда заехала домой взять сменную одежду. Все по самым затертым штампам. Я даже вазу ему в голову бросила.

– Попала? – спрашиваю я с надеждой. И, наверное, лицемерно. В моих с Джейком отношениях Чарли оказалась я.

Сестра качает головой и делает еще глоток.

– Эш! – Я встаю с кресла, сажусь на диван рядом с ней. Она не плачет, но глаза у нее блестят, и когда я кладу ладонь ей на руку, она глотает слюну. – Прости меня. Почему ты ничего не сказала?

– У тебя и без того хватало о чем тревожиться.

– Но это же твоя семья… – Я не могу удержаться от взгляда на свадебную фотографию Эштон и Чарли, сделанную два года назад.

Она стоит на каминной полке рядом с моей фотографией с бала. Они были идеальной парой, и люди шутили, что у них такой вид, будто они в этой рамке и родились. Эштон была тогда такая счастливая, радостная, сияющая. И успокоившаяся.

Это последнее слово я стараюсь не произносить, понимая, что это мелочно, но не могу не думать, что Эштон боялась потерять Чарли вплоть до того дня, когда за него вышла. Теоретически он был великолепен: красавец, из хорошей семьи, поступал в Стэнфордскую юридическую школу, и наша мать была в упоении. И лишь после года их брака я заметила, что Эштон в присутствии Чарли почти никогда не смеется.

– Она давно уже распалась, Эдди. Мне надо было уйти еще полгода назад, но я трусила. Не хотела остаться одна, наверное. Или признать, что потерпела крах. Я в конце концов найду себе место, но пока поживу здесь. – Она хмуро смотрит на меня. – Ладно, вот я и призналась. А теперь ты скажи мне одну вещь. Почему ты соврала сержанту Будапешту, сказав, что не была в медпункте в день смерти Саймона?

Я выпускаю ее руку.

– Я не врала…

– Эдди, не надо. Когда он задал этот вопрос, ты сразу стала теребить волосы. Ты всегда так делаешь, когда нервничаешь. – Она не обвиняет, лишь констатирует факт. – Я ни секунды не думала, что это ты взяла «ЭпиПены», но что ты скрываешь?

Слезы жгут мне глаза. Вдруг наваливается усталость от всех полуправд последних дней. Недель. Месяцев. Лет.

– Эш, это такая глупость…

– Расскажи.

– Я не для себя. Мне нужно было взять тайленол для Джейка, у него голова болела. Я не хотела при тебе это говорить, чтобы ты не стала на меня так смотреть.

– Как?

– Сама знаешь. Типа: «Эдди, ну ты и тряпка».

– Я так не думаю, – тихо возражает она.

У меня по щеке катится крупная слеза, и Эштон, протянув руку, стирает ее.

– А надо бы. Потому что это правда.

– Уже нет, – не соглашается Эштон, и это последняя капля.

Я начинаю рыдать, свернувшись в позу эмбриона в углу дивана, Эштон меня обнимает. Я даже не знаю, из-за кого плачу: из-за Джейка, из-за Саймона, из-за своих подруг, из-за матери, из-за сестры, из-за себя. Из-за всех сразу, наверное.

Когда слезы наконец высыхают, я лежу в полном изнеможении, веки у меня горят, плечи ноют от долгой тряски. Но мне легче, я будто очистилась, извергла из себя то, от чего меня тошнило. Эштон дает мне пачку салфеток и минуту, чтобы вытереть глаза и высморкаться. Когда я наконец комкаю мокрые салфетки и бросаю их в корзину в углу, она делает глоток пива и морщит нос.

– Совсем не такой хороший вкус, как я ожидала. Пошли на великах кататься.

Теперь я не могу ей отказать. Поэтому тащусь за ней в парк в полумиле от дома, где стоит целый ряд прокатных велосипедов. Эштон соображает, какие набрать цифры, проводит карточкой, освобождая два велика. Шлемов у нас нет, но мы собираемся прокатиться только по парку, так что это не важно.

Я несколько лет не ездила, но, видимо, правду говорят: нельзя разучиться кататься на велосипеде. Повиляв на старте, мы пускаемся по широкой дорожке через парк, и, должна признать, это даже приятно. Ветер треплет волосы, ноги крутят педали, сердце начинает биться чаще. Впервые за эту неделю я не ощущаю себя полумертвой. И даже удивляюсь, когда Эштон останавливается и говорит:

– Час закончился. – Увидев выражение моего лица, она спрашивает: – Возьмем еще на час?

– Ага. – Я широко улыбаюсь.

Однако через полчаса мы устаем, возвращаем велосипеды и идем в кафе, чтобы компенсировать затраченную энергию.

Эштон идет делать заказ, а я нахожу места и в ожидании ее возвращения просматриваю сообщения. На это теперь уходит куда меньше времени, чем раньше: я получила только пару сообщений от Купера с вопросом, пойду ли сегодня на вечеринку к Оливии. Мы с Оливией дружим с девятого класса, но она всю эту неделю со мной не разговаривала.

Наверняка меня не пригласят, пишу я.

Мелодия «Единственной» сообщает об ответе Купера. Я мысленно делаю заметку: когда все это кончится и у меня найдется минута, чтобы во всем разобраться, надо будет сменить звук сообщений на что-нибудь менее назойливое.

Фигня. Они и твои друзья тоже.

Пропущу, пишу я в ответ. Желаю приятно провести время.

Я даже не грущу, что меня не позвали. Это всего лишь эпизод во множестве других. Купер этого не понимает. Вообще-то я должна быть ему благодарна: если бы он тоже меня бросил, как остальные, Ванесса бы уже жгла меня напалмом. Но пойти против короля бала она не посмеет, пусть его и обвинили в приеме стероидов. Школа раскололась на два лагеря: одни считают, что он это делал, другие – нет. А он молчит.

Интересно, могла бы я поступить так же – молча, дерзко пройти через этот кошмар, не говоря Джейку правды? Тут я смотрю на сестру: она кокетничает с парнем за стойкой, чего никогда не позволила бы себе при Чарли, и вспоминаю, как сама была осторожна и сдержанна в присутствии Джейка. Если бы я сегодня поехала на вечеринку, то надела бы то, что выбрал бы он, осталась бы столько, сколько бы он захотел, и не говорила бы ни с кем из тех, кто ему не нравится.

Я все еще по нему страдаю. Но вот по этому не страдаю совсем.

Бронвин

Суббота, 6 октября, 10.30

Ноги летят по знакомой тропинке, колени и локти работают в ритме играющей в ушах музыки. Сердце ускоряется, страхи, целую неделю наполнявшие мозг, уходят, сменившись чисто физическим усилием. Закончив пробежку, я чувствую себя вымотанной, но полной эндорфинов, и в библиотеку за Мейв иду практически радостно. Я делаю это каждое субботнее утро, но сейчас не могу найти ее на обычном месте и вынуждена послать ей сообщение.

Четвертый этаж, отвечает она, и я направляюсь к детской комнате.

Она сидит на детском стульчике у окна и стучит по компьютерной клавиатуре.

– Вспомнила детство? – спрашиваю я, усевшись рядом с ней на пол.

– Нет, – отвечает Мейв, глядя в экран. Она понижает голос почти до шепота: – Я в панели администратора «Про Это».

До меня только через секунду доходит, что она сказала, и мое сердце совершает панический прыжок.

– Мейв, черт побери, что ты делаешь?

– Осматриваюсь. Да не паникуй ты, – добавляет она, косясь на меня. – Я ничего тут не трогаю, но если бы и тронула, никто бы не понял, что это я. Я на общедоступном компьютере.

– По своему читательскому билету! – шиплю я.

В Сеть нельзя войти, не указав номер билета.

– Нет, по его. – Мейв кивает головой в сторону мальчишки, сидящего через два-три стола от нас над стопкой книжек с картинками. Я смотрю на нее недоверчиво, и она пожимает плечами: – Я не брала его карточку. Он оставил ее валяться, и я переписала числа.

Появляется мать мальчика, видит взгляд Мейв и улыбается. Она никогда не догадается, что моя милая скромная сестрица только что похитила идентичность шестилетнего ребенка.

У меня множество вопросов, но вырывается один:

– Зачем?

– Хотела увидеть то, что видела полиция, – говорит Мейв. – Есть ли другие черновики постов – о людях, которые могли желать, чтобы Саймон замолчал.

Я невольно подаюсь вперед.

– Есть?

– Нет, но здесь что-то непонятное. С постом про Купера. Он написан на несколько дней позже остальных, датирован вечером накануне смерти Саймона. Есть более ранний файл с именем Купера, но он зашифрован и не открывается.

– И что?

– Не знаю. Но он отличается от других и потому вызывает интерес. Надо будет принести флешку и скачать.

Я моргаю, уставившись на нее, пытаясь понять, когда она превратилась в хакера-следователя.

– И еще одно. Саймон для этого сайта взял себе логин AnarchiSK. Я его погуглила и нашла на «Форчане» кучу веток, куда он постоянно постил. Не было времени их прочитать, но это надо будет сделать.

– Зачем? – спрашиваю я, а она закидывает рюкзак на плечо и встает.

– Потому что во всем этом есть нечто необычное, – отвечает Мейв деловито и первой идет к двери, а потом спускается по ступенькам. – Тебе не кажется?

– Преуменьшение года, – бурчу я и останавливаюсь на пустой лестнице.

Мейв тоже приходится остановиться, и она смотрит на меня с вопросительным выражением на лице.

– Мейв, а как ты попала в панель администратора? Откуда ты знала, где смотреть?

Уголки ее рта чуть приподнимаются в улыбке.

– Не только ты умеешь считывать конфиденциальную информацию с компьютера, за которым сидел другой.

Я таращусь на нее, открыв рот.

– Так, значит, Саймон постил в «Про Это» из школы? И оставлял комп открытым?

– Нет, конечно. Он был умен и выходил отсюда, из библиотеки. Не знаю, было это единственный раз или же он всегда писал из библиотеки, но как-то месяц назад в уик-энд, когда ты бегала, я видела его здесь. А он меня нет. Я вошла в компьютер после него и взяла адрес из истории в браузере. Сначала я ничего там не делала, – поясняет она, отвечая спокойным взглядом на мое невысказанное недоверие. – Просто запомнила на будущее. А заходить туда стала после того, как ты вернулась из полиции. Не беспокойся, – добавляет она и похлопывает меня по руке, – не из дома. Никто не проследит.

– О’кей, но… почему у тебя появился такой интерес к этому приложению? Еще до смерти Саймона? Что ты вообще собиралась делать?

Мейв задумчиво поджимает губы.

– Я не решила. Думала, не начать ли стирать сразу, как только он запостит, или весь текст перевести на русский. Или просто снести все приложение.

Я переступаю с ноги на ногу и, споткнувшись, хватаюсь за перила.

– Мейв, это из-за того, что было в девятом классе?

– Нет. – Янтарные глаза Мейв становятся колючими. – Бронвин, это ты до сих пор об этом думаешь, а не я. Я же просто хотела, чтобы кончилась его дурацкая власть над всей школой. А вообще… – Она коротко и невесело смеется; звук отдается эхом в лестничном колодце. – Наверное, да. – Она спускается и с силой толкает дверь.

Я молча иду за ней, пытаясь уяснить тот факт, что сестра хранила от меня тайну, подобную той, которую хранила от нее я. И обе тайны связаны с Саймоном.

На улице Мейв улыбается мне, будто этого разговора не было.

– Бэйвью-Эстейтс как раз по дороге домой. Заберем твою запретную технику?

– Можем попробовать. – Я рассказала Мейв про Нейта, который позвонил утром и сказал, что оставит телефон в почтовом ящике дома номер пять по Бэйвью-Эстейтс-роуд. Это участок недостроенных домов, и по выходным там никого нет. – Не знаю, правда, насколько рано Нейт выбирается из дома по субботам.

Не проходит и пятнадцати минут, как мы доходим до Бэйвью-Эстейтс и сворачиваем на улицу, обставленную коробками недостроев. У дома номер пять Мейв берет меня под руку.

– Давай я пойду, – говорит она с заговорщицким видом, театрально оглядываясь, будто в любой момент на нас с воем сирен может налететь полиция Бэйвью. – На всякий случай.

– Действуй, – отвечаю я вполголоса.

Все равно еще рано, наверное. Только одиннадцать. Но Мейв возвращается, с торжествующим видом помахивая небольшим черным предметом, и смеется, когда я выхватываю у нее телефон.

– Так не терпится, зубрила?

Я включаю телефон, в нем всего одно сообщение. Я его открываю – это фотография желтовато-коричневой ящерицы, мирно сидящей на камне в центре большого террариума. «Настоящий ящер», гласит подпись, и я смеюсь.

– Бог ты мой, – комментирует Мейв, заглядывая мне через плечо. – Уже шуточки для двоих. Ты настолько в него втрескалась, да?

Отвечать не обязательно – вопрос риторический.

Купер

Суббота, 6 октября, 21.20

На вечеринку к Оливии я прихожу поздно – почти все разошлись. Когда я открываю дверь, в кустах около дома кого-то тошнит. Я замечаю Кили, пристроившуюся с Оливией возле ступенек. Они заняты тем оживленным разговором, который происходит у девушек, когда они напьются. На диване тянут косяк несколько одиннадцатиклассников. Ванесса в углу пытается лапать Нейта, который оглядывает помещение и ее в упор не видит. Если бы на месте Ванессы был парень, на него бы стукнули за такое грубое неспровоцированное приставание. Мы с Нейтом на секунду встречаемся взглядами и отворачиваемся, не показывая, что заметили присутствие друг друга.

Наконец я нахожу Джейка – он в патио с Луисом, который направляется в дом еще выпить.

– Тебе чего налить? – спрашивает он меня, хлопая по плечу.

– Чего и себе.

Я сажусь рядом с Джейком, он немного отодвигается.

– Какжзнь, углвник? – неразборчиво спрашивает он и испускает смешок. – Тебе эти убийственные шуточки еще не надоели? Мне вот нет.

Я не ожидал, что Джейк так напьется – в течение футбольного сезона он себе обычно это не позволяет. Но я понимаю, что неделя у него выдалась немногим лучше моей. И об этом я как раз хочу с ним поговорить, хотя, заметив, как он неверной рукой пытается поймать мотылька, сомневаюсь, стоит ли. Но все же пробую.

– А ты как? Тяжеловатые выдались дни, понимаю.

Джейк снова смеется, но на этот раз так, будто ничего смешного не видит.

– Ну вот Купер – он всегда Купер, ничего не скажешь. Про свою жуткую неделю – ничего, про мою спрашивает. Ты, черт возьми, святой, Куп. Вот правда святой.

Скрытое раздражение в его голосе предупреждает меня, что не надо глотать эту наживку, но я все же клюю.

– Ты на меня за что-то злишься, Джейк?

– С чего бы? Ты же не защищаешь эту сучку – мою бывшую подружку перед всяким, кто готов слушать… постой! Так ведь именно это ты и делаешь!

Джейк смотрит на меня, прищурившись, и я понимаю, что разговора не выйдет. Он не в том расположении духа, чтобы можно было уговорить его не прессовать Эдди в школе.

– Джейк, я знаю, что Эдди поступила плохо. Все знают. Это глупая ошибка.

– Изменить – это не ошибка. Это выбор! – яростно бросает Джейк, и интонации у него совершенно трезвые. Он роняет на землю пустую бутылку пива и наклоняет голову, глядя на меня злобно и осуждающе. – Куда этот Луис подевался? Эй! – Он хватает за рукав проходящего мимо одиннадцатиклассника, выдергивает у него из руки банку пива, рывком открывает и делает глоток. – Так о чем я? А, да. Измена. Это, Куп, выбор. Знаешь, моя мамочка изменила папочке, когда я был в одиннадцатом классе. Всю нашу семейную жизнь грохнула. Прямо в центр бросила гранату, и… – Он резко поднимает руку, расплескав половину банки, и издает свистящий звук: – Вжжик! Все взорвалось.

– Я не знал.

Мы с Джейком познакомились, когда я переехал в Бэйвью в восьмом классе, но стали дружить лишь со следующего года.

– Сочувствую. Тогда это еще хуже, да?

Джейк трясет головой, глаза у него поблескивают.

– Эдди понятия не имеет, что она натворила. Все поломала.

– Но ведь твой папа… маму простил? Они же еще вместе?

Дурацкий вопрос. Месяц назад я был на пикнике у него во дворе, еще до того, как это все началось. Его отец жарил гамбургеры, а мать рассказывала Кили и Эдди про новый маникюрный салон, открывшийся в «Бэйвью-центре». Все как обычно. Как всегда.

– Ага, вместе. Но все уже не так. И сразу стало не так.

Джейк смотрит перед собой с таким отвращением, что я не знаю, что сказать. Чувствую себя полным идиотом из-за того, что звал Эдди, и радуюсь, что она меня не послушала.

Возвращается Луис и несет всем пиво.

– Пойдешь завтра к Саймону? – спрашивает он у Джейка.

Я думаю, что, наверное, ослышался, но Джейк отвечает:

– Наверное.

Луис замечает мой недоуменный взгляд.

– Его мать просила некоторых из нас прийти и типа выбрать что-нибудь на память о нем до того, как они упакуют все его имущество. Мне неловко, потому что мы были едва знакомы, но она, видимо, думает, что мы были друзьями. Что тут скажешь. – Он прикладывается к банке и поводит бровью в мою сторону. – Тебя, как я понимаю, не приглашали?

– Нет, – отвечаю я с неприятным чувством.

Меньше всего мне бы хотелось перебирать имущество Саймона на глазах убитых горем родителей, но если все мои друзья туда идут, то картина ясна. Я под подозрением, и потому мое присутствие нежелательно.

– Саймон… – Джейк серьезно качает головой. – Чертовски талантливый был парень.

Он поднимает банку, и секунду мне кажется, что он сейчас выплеснет ее содержимое, но он сдерживается и выпивает пиво.

К нам подходит Оливия и обнимает Луиса за талию. Кажется, эти двое снова вместе. Оливия толкает меня свободной рукой в плечо и показывает мне телефон. Лицо ее светится воодушевлением, как бывает, когда она готовится рассказать потрясающую сплетню.

– Купер, ты видел про себя в «Бэйвью блейд»?

Судя по ее интонации, там точно не про бейсбол. Вечер становится все интереснее.

– Понятия не имею.

– Воскресный выпуск, уже в Сети есть. И все про Саймона. Там вас… не то чтобы обвиняют, но всех четверых назвали лицами, представляющими интерес, и упоминают о материале, который Саймон хотел про вас запостить. И всюду ваши портреты. И уже все это сотни раз расшарили. Вот. – Оливия дает мне телефон. – Уже здесь должно быть, я думаю.

Глава 15. Нейт

Понедельник, 8 октября, 14.50

Слухи до меня долетают раньше, чем я вижу фургоны телевизионщиков. Их три штуки – все стоят перед школой, а репортеры и операторы ждут последнего звонка. На территорию школы им нельзя, но они подобрались как можно ближе.

В «Бэйвью-Хай» по этому поводу восторг. Чед Познер находит меня после последнего урока и сообщает, что народ практически выстроился в очередь давать интервью.

– Все про тебя спрашивают, – предупреждает он. – Может, тебе выйти через заднюю дверь? Им на парковку нельзя, так что резанешь на своем байке через лес.

– Ага, спасибо.

Я иду по коридору и ищу глазами Бронвин. Мы в школе стараемся не разговаривать, избегая, как она это называет со своей адвокатской интонацией, «видимости сообщничества». Но я не сомневаюсь, что происходящее ее должно напугать.

Нахожу Бронвин в раздевалке возле ее шкафа, она с Мейв и одной из своих подруг, и, конечно же, на ней лица нет. Увидев меня, она машет, чтобы я подошел поближе, даже не пытаясь притворяться, что мы едва знакомы.

– Ты слышал? – спрашивает она, и я киваю. – Не знаю, что нам делать. – У нее на лице ужас осознания. – Нам же придется мимо них проехать?

– Я поведу, – вызывается Мейв. – А ты спрячешься на заднем сиденье или как-нибудь еще.

– А можем сидеть тут, пока они не уедут, – предлагает подруга. – Просто переждем.

– Противно это все, – морщится Бронвин.

Может быть, время для таких наблюдений неподходящее, но мне нравится, как ее лицо заливается краской от сильных чувств. Она становится вдвое живее обычного человека и еще сильнее привлекает к себя внимание, хотя и без того в коротком платье и сапожках.

– Поехали со мной, – предлагаю я. – Выведу байк на Боден-стрит, отвезу тебя к моллу, а Мейв тебя там подберет.

Мейв кивает:

– Это пойдет. Я приеду за тобой через полчаса в фудкорт.

Лицо у Бронвин светлеет.

– Ты уверен, что хорошо придумал? – спрашивает подруга, подозрительно глядя на меня. – Если вас поймают вместе, будет в десять раз хуже.

– Нас не поймают, – коротко отвечаю я.

Я еще не уверен, что Бронвин согласна, но она кивает и говорит Мейв, что они скоро увидятся, а раздосадованный взгляд подруги встречает спокойной улыбкой. Я ощущаю глупый прилив торжества: она выбрала меня, хотя на самом деле она выбрала не светиться в пятичасовых новостях. Однако Бронвин идет рядом со мной к задней двери на парковку и вроде бы не замечает пристальных взглядов. К ним-то мы уже постепенно привыкаем, зато тут ни камер, ни микрофонов.

Я даю ей шлем и жду, пока она садится на мой байк и обхватывает меня руками. Снова слишком крепко, но я не против. Ее мертвая хватка и вид ее ног в этом платье – собственно, ради этого в первую очередь я и предложил план бегства.

Мы едем через лес, потом узкая тропа расширяется и переходит в грунтовую дорогу, идущую мимо домов за школой. По этому проселку я еду пару миль, подъезжаю к моллу и паркую байк как можно дальше от входа. Бронвин снимает шлем и стискивает мне руку, потом переносит ногу через седло на асфальт. Щеки у нее горят, волосы растрепались.

– Спасибо, Нейт. Это было очень любезно с твоей стороны.

Не из любезности я это сделал.

Я обнимаю ее за талию и привлекаю к себе. Но останавливаюсь, не очень понимая, что дальше, как неумелый новичок в этой игре. Десять минут назад я бы сказал, что вообще ни в какую игру не играю, но теперь до меня доходит, что на самом деле играю, и называется эта игра – делать вид, что тебе все пофиг.

Когда я сижу, а она стоит, мы почти одного роста. Она так близко, что я чувствую, как от ее волос пахнет зелеными яблоками. И не могу оторвать глаз от ее губ, ожидая, что она сейчас отодвинется. А она не отодвигается, и когда я поднимаю взгляд к ее глазам, у меня ощущение, что из легких выкачали воздух.

В голове бегут наперегонки две мысли. Первая – я хочу поцеловать ее сильнее, чем хочу воздуха. И вторая – если я это сделаю, то наверняка все испорчу, и она больше не будет на меня так смотреть.

Рядом с нами визжит тормозами фургон, и мы оба дергаемся, ожидая увидеть операторов Седьмого канала. Но нет – это обычный фургон футбольной мамаши, набитый визжащими детишками. Когда они вываливаются из машины, Бронвин моргает и отодвигается в сторону.

– Что теперь? – спрашивает Бронвин.

Теперь подождем, пока они скроются, и вернемся к нашему занятию.

Но она уже идет к двери магазина.

– С тебя большой брецель за спасение твоей задницы, – говорю я вместо тех слов.

Она смеется, а я думаю, не обрадовалась ли она помехе.

Мы идем мимо кадок с пальмами у входа, я придерживаю дверь для измученного вида мамочки с двойной коляской, в которой вопят двое годовалых близнецов. Бронвин сочувственно ей улыбается, но как только мы оказываемся внутри, улыбаться перестает и опускает голову.

– Все на меня таращатся. Тебе хватило ума не фотографироваться с классом. Твое фото в «Бэйвью блейд» на тебя даже не похоже.

– Да никто не смотрит, – говорю я, но это не так. Девушка, складывающая свитера в «Аберкромби и Фитч», выкатывает глаза и достает телефон, когда мы проходим мимо. – А даже если бы и так, тебе достаточно снять очки. Мгновенное изменение внешности.

Я шучу, но она тут же снимает очки, достает из сумки ярко-синий футляр и убирает их.

– Хорошая мысль, но только без них я почти слепая.

Я видел Бронвин без очков только один раз, когда в пятом классе на волейболе их с нее сбили. Тогда я и заметил впервые, что глаза у нее не синие, как я думал, а прозрачные, светло-серые.

– Я тебя поведу. Тут фонтан, в него идти не надо.

Бронвин направляется в магазин «Эппл» и щурится там на айпод «нано» для сестры.

– Мейв тоже начинает бегать, одалживает мой айпод, а потом забывает зарядить.

– Знаешь, эти проблемы богатых девушек никому не интересны.

Она усмехается, не обижаясь.

– Мне надо будет составить плей-лист, чтобы она не потеряла интерес. Рекомендации будут?

– Вряд ли мы любим одну и ту же музыку.

– У нас с Мейв разные музыкальные вкусы, ты не поверишь. Дай-ка посмотреть твою библиотеку.

Я пожимаю плечами и разблокирую телефон. Она пролистывает «Айтюнс», все сильнее хмурясь.

– Что это вообще? Почему я ничего не знаю? – И тут она смотрит на меня: – У тебя есть «Вариации на тему канона»?

Я забираю у нее телефон и сую его в карман. Забыл, что скачал это.

– Мне в твоем исполнении больше нравится, – признаюсь я, и она изгибает губы в улыбке.

Мы идем к фудкорту, болтая по дороге о всяких глупостях, как пара обыкновенных ребят. Бронвин настаивает и действительно покупает мне брецель, хотя мне приходится ей помочь, поскольку она дальше двух футов перед собой ничего не видит.

Мы садимся у фонтана ждать Мейв, и Бронвин наклоняется ко мне через стол, чтобы видеть мои глаза.

– Есть одна вещь, о которой я хочу с тобой поговорить.

Я заинтересованно поднимаю брови, но она продолжает:

– Меня беспокоит тот факт, что у тебя нет адвоката.

Я проглатываю приличный кусок брецеля и отвожу взгляд.

– А что такое?

– То, что вся эта история готова взорваться. Мой адвокат считает, что сообщения появятся в новостях. Она заставила меня перевести все мои аккаунты в соцсетях в приватный режим. Кстати, тебе тоже надо это сделать, если они у тебя есть. Я тебя нигде не нашла. Ты не думай, это не сталкинг[4] – чистое любопытство. – Она слегка передергивает плечами, будто хочет вернуть мысль в прежнее русло. – В общем, давление растет, а ты и так на испытательном сроке, так что… в общем, надо, чтобы в твоем углу был хороший секундант.

Ты очевидный изгой и идеальный козел отпущения. Собственно, это она и имеет в виду, только деликатно формулирует.

Я отодвигаюсь от стола, откидываюсь вместе со стулом назад, ставя его на две ножки.

– Так это же для тебя хорошо? Если все внимание будет ко мне.

– Нет! – говорит Бронвин громко, и люди за соседним столиком оборачиваются. Она понижает голос: – Нет, это ужасно. Но я тут подумала. Ты слышал про «Пока Не Будет Доказано»?

– Что?

– «Пока Не Будет Доказано». Группа бесплатных юридических услуг в юридической школе «Калифорния Вестерн». Помнишь, как они освободили бездомного, осужденного за убийство? Доказали, что вещественные доказательства – следы ДНК – были обработаны неправильно, и вышли на настоящего убийцу?

Я не уверен, что расслышал как следует.

– Ты сравниваешь меня с бездомным в камере смертников?

– Это только яркий пример. Они и другими вопросами занимаются. Я подумала, что стоило бы с ними связаться.

Они бы с Лопес отлично поладили. Обе уверены, что любую проблему можно решить, если иметь группу поддержки.

– Мне кажется, это бессмысленно.

– Ты не будешь возражать, если я к ним обращусь?

Я со стуком возвращаю стул в обычное положение и чувствую, как закипаю.

– Бронвин, ты хочешь разрулить эту ситуацию, как школьный совет. Не получится.

– А ты хочешь стоять столбом, пока тебя не раздавят! Так нельзя! – Она упирается ладонями в стол и смотрит на меня горящими глазами, подавшись вперед.

Господи, ну и заноза. Почему меня так тянуло поцеловать ее несколько минут назад? Она из всего этого, наверное, готова сделать проект.

– Не учи меня, что можно и чего нельзя. – Это получается резче, чем мне бы хотелось, но я вполне серьезен. Как-то я доучился почти до конца школы без руководства Бронвин Рохас, да и сейчас в нем не нуждаюсь.

Она скрещивает руки на груди и сердито смотрит на меня.

– Я же пытаюсь тебе помочь!

И в этот момент я замечаю, что рядом стоит Мейв, глядя то на меня, то на нее, будто смотрит самую неинтересную в мире партию в пинг-понг.

– Э-э-э… я не вовремя? – спрашивает она.

– В самое время, – отвечаю я.

Бронвин резко встает, надевает очки и закидывает на плечо сумку.

– Спасибо, что подвез. – Голос у нее такой же холодный, как у меня.

Ну и черт с ней.

Я встаю и иду к выходу, не ответив, одновременно ощущая и злость, и тревогу. Мне надо отвлечься, но я понятия не имею, куда себя девать, раз уж я вышел из бизнеса. Может быть, эта пауза просто отсрочила неизбежное.

У самого выхода кто-то дергает меня за куртку. Я оборачиваюсь, меня обнимают за шею, плывет запах зеленых яблок, и Бронвин целует меня в щеку.

– Ты прав, – шепчет она, и теплое дыхание обдает мне ухо. – Прости. Это и правда не мое дело. Не злись на меня, о’кей? Я не смогу все это вынести, если ты перестанешь со мной разговаривать.

– Я не злюсь.

Я пытаюсь заставить себя пошевелиться, чтобы обнять ее в ответ, а не стоять как пень, но она уже спешит вслед за сестрой.

Эдди

Вторник, 9 октября, 8.45

Бронвин и Нейт как-то сумели улизнуть от камер. Нам с Купером повезло меньше. Мы оба попали в пятичасовые новости на главных каналах Сан-Диего: Купер за рулем своего «Джип Рэнглер», а я влезаю в машину Эштон – свой новенький велик я оставила в школе, а сестре отправила паническое сообщение с просьбой подвезти. Седьмой канал получил мой отличный снимок и поместил его рядом со старым, где я сфотографирована в восемь лет на детском конкурсе «Маленькая Мисс Сан-Диего». Там я, естественно, заняла второе место.

По крайней мере, когда Эштон на следующий день подъезжает, чтобы высадить меня у школы, фургонов уже нет.

– Позвони, если тебя опять надо будет подвезти, – говорит она, и я быстро и крепко обнимаю ее. Я подумала, что стоит проявить сестринскую нежность после концерта рыданий в прошлые выходные, но все равно получается неуклюже, к тому же меня угораздило браслетом зацепиться за ее свитер.

– Прости, – бормочу я, и она болезненно мне улыбается.

– У нас получается все лучше и лучше.

Я уже привыкла к тому, что на меня все пялятся, и тот факт, что сегодня взгляды стали пристальнее, чем вчера, меня не смущает. И когда я выхожу из класса во время урока истории, то только потому, что почувствовала наступление месячных, а не из-за необходимости выплакаться. Но в женском туалете и без меня уже кто-то плачет. Приглушенные звуки доносятся из крайней кабинки, где кто-то не может справиться с собой. Я занимаюсь своим делом – тревога оказалась ложной – и мою руки, глядя в усталые глаза своего отражения и на неожиданно пушистые волосы. Как бы ни была ужасна моя жизнь, они умудряются хорошо выглядеть.

Я уже собралась было уходить, но останавливаюсь и иду обратно. Наклоняюсь и вижу под дверью последней кабинки черные потертые солдатские ботинки.

– Джена?

Ответа нет. Я стучу костяшками пальцев в дверь.

– Это Эдди. Тебе что-нибудь нужно?

– Эдди, боже мой! – отвечает Джена придушенным голосом. – Ничего. Уходи.

– О’кей. – Я не ухожу. – Знаешь, обычно в этой кабинке рыдаю я. Поэтому у меня с собой куча салфеток, если нужно. И визин.

Джена молчит.

– Я тебе очень сочувствую – насчет Саймона. Понимаю, это мало что значит, учитывая все, что ты слышала, но… меня потрясло, когда это случилось. И я понимаю, как тебе его недостает.

Джена молчит, и я думаю, не ляпнула ли опять глупость. Я всегда думала, что Джена влюблена в Саймона, а он ее не замечает. Может быть, перед его смертью она успела открыться ему и была отвергнута. Тогда это еще хуже.

Я уже готова уйти, но Джена испускает глубокий вздох. Дверь открывается, показывается опухшее лицо и одежда – черное на черном.

– Давай свой визин, – говорит она, вытирая обведенные черным глаза.

– Салфетки тоже возьми. – Я сую ей в руку и то, и другое.

Она фыркает, будто смеется.

– Как низко падают сильные мира сего, Эдди. Ты никогда раньше со мной не разговаривала.

– Тебя это задевало? – спрашиваю я с искренним любопытством. Мне казалось, что Джена не из тех, кто хотел бы быть в нашей компании.

В отличие от Саймона, который все время терся рядом, ища возможности пролезть.

Джена смачивает салфетки под краном и промокает глаза, сердито глядя на меня в зеркало:

– Эдди, ну тебя на хрен. Как называются такие вопросы?

Я не обижаюсь, как обиделась бы раньше.

– Не знаю. Глупые, наверное? До меня только сейчас дошло, что в смысле социальных навыков я полный ноль.

Джена капает визин в оба глаза, и вокруг них снова появляются круги, как у енота. Я даю ей еще несколько салфеток.

– Это как?

– Оказывается, что популярен был Джейк, а не я. Я плыла в кильватере.

Джена отступает на шаг от зеркала.

– Вот уж не ожидала от тебя это услышать.

– «Ведь я так огромен – в себе я вмещаю столь многих», – цитирую я, и она делает большие глаза. – Это ведь «Песня о себе» Уолта Уитмена? Я читаю ее после похорон Саймона. Мало что понимаю, но каким-то странным образом она утешает.

Джена продолжает промокать глаза.

– В точности как меня. Это было любимое стихотворение Саймона.

Я думаю об Эштон, о том, что это она в последние пару недель не давала мне сойти с ума. И о Купере, который защищал меня в школе, хотя на самом деле дружбы между нами не было.

– Тебе есть с кем поговорить?

– Нет, – бормочет она, и глаза ее снова наполняются слезами.

Я по опыту знаю, что она не будет рада продолжению разговора. В какой-то момент надо прервать его и вернуться на урок.

– Ну, в общем, если захочешь поговорить со мной – время у меня всегда есть. И место рядом со мной в кафетерии. Открытое приглашение, в общем. И насчет Саймона – мои соболезнования. Ну, пока.

Учитывая все обстоятельства, я думаю, что все прошло отлично. Во всяком случае, в самом конце она перестала меня оскорблять.

Я возвращаюсь на историю, но урок почти закончился, и после звонка наступает время ланча – самая не любимая мною часть дня. Я сказала Куперу, чтобы он больше со мной не садился, потому что мне тяжело смотреть, как с ним из-за этого все ругаются, но есть в одиночестве я очень не люблю. Я уже собираюсь пропустить ланч и смыться в библиотеку, как кто-то меня дергает за рукав.

– Привет! – Это Бронвин, в неожиданно модном облегающем блейзере и полосатых штанах.

Волосы у нее распущены, рассыпаны по плечам темными прядями, и я с уколом зависти замечаю, какая у нее чистая кожа. Наверняка у нее не бывает здоровенных прыщей, как у меня. Не помню, замечала ли я раньше, чтобы Бронвин так хорошо выглядела, и эта мысль настолько меня отвлекла, что я почти не обращаю внимания на ее следующие слова:

– Ты не против с нами поесть?

– Э… – Я склоняю голову набок. С Бронвин я за последние две недели провела больше времени, чем за предыдущие три года в школе, но это сложно назвать общением. – Ты серьезно?

– Ну да. У нас с тобой сейчас есть кое-что общее, так что… – Бронвин замолкает и отводит глаза, и я думаю, уж не считает ли она, что все это сделала я. Наверняка эта мысль иногда ее посещает, потому что и я порой так о ней думаю. Словно о злом гении, злодее из мультика. И вот она стоит передо мной в отличных туфлях и с робкой улыбкой, и мне это кажется невозможным.

– Ладно, – соглашаюсь я и иду за Бронвин к столу, где сидит ее сестра, Юмико Мори и какая-то незнакомая мне высокая девушка с унылым лицом. В конце концов, это намного лучше, чем пережидать ланч в библиотеке.

Когда я выхожу из школы после последнего звонка, на улице нет ни фургонов, ни репортеров, и я отправляю Эштон сообщение, что забирать меня не надо, а сама пользуюсь случаем и еду домой на велике. Останавливаюсь на очень долгом красном светофоре на Харли-стрит, поставив ногу на асфальт, и разглядываю ряд магазинов справа: дешевая одежда, дешевая ювелирка, дешевые телефоны. И дешевая парикмахерская. Не то что мой салон в центре Сан-Диего, где каждые шесть недель я плачу шестьдесят долларов, чтобы волосы не секлись.

Волосы под шлемом влажные и тяжелые, они тянут голову вниз. Не дожидаясь переключения светофора, я увожу велик с дороги на тротуар и еду на парковку у молла. Пристегиваюсь рядом с парикмахерской, снимаю шлем и захожу внутрь.

– Привет! – Девушка за стойкой лишь на несколько лет старше меня. На ней черный топ, открывающий цветные татуировки на руках и на плечах. – Подровнять?

– Подстричь.

– О’кей. Мы не слишком загружены, так что могу взять вас прямо сейчас.

Она ведет меня к дешевому черному креслу, из которого лезет набивка, и мы обе смотрим на мое отражение в зеркале. Девушка проводит руками по моим волосам.

– Какие красивые.

Я смотрю на свои блестящие кудри.

– Их надо отстричь.

– На пару дюймов?

– Совсем.

Она нервно смеется.

– Может быть, до плеч?

– Совсем, – повторяю я.

Она делает большие глаза.

– Это невозможно. У вас такие красивые волосы!

Она исчезает и появляется с начальницей. Они несколько минут что-то обсуждают. Половина салона смотрит на меня. Интересно, сколько из них смотрело вчера новости Сан-Диего и сколько думает, что я просто девушка-подросток, капризничающая от избытка гормонов.

– Иногда клиентки считают, что им нужна театральная стрижка, но на самом деле… – издалека начинает начальница.

Я не даю ей договорить. Мне надоело, что каждый рассказывает мне, чего я хочу на самом деле.

– У вас тут стригут или мне ехать в другое место?

Она дергает локон собственных отбеленных волос.

– Мне бы не хотелось, чтобы вы потом пожалели. Если хотите изменить внешний вид, можно попробовать…

На столе передо мной лежат ножницы, я хватаю их и раньше, чем меня успевают остановить, отрезаю толстую прядь волос выше уха. По салону проносится аханье, из зеркала на меня смотрят пораженные глаза татуированной девицы.

– Подровняйте, – говорю я ей.

И она ровняет.

Глава 16. Бронвин

Пятница, 12 октября, 19.45

На четвертый день после попадания в местные новости наша история приобретает национальный масштаб: о ней говорят в передаче «Следствие ведет Мигель Пауэрс».

Я этого ждала, потому что продюсеры Мигеля всю неделю пытались связаться с нашей семьей. Мы не отвечали, руководствуясь простым здравым смыслом и юридическими советами Робин. Нейт тоже им не ответил, а Эдди сказала, что они с Купером отказались с ними разговаривать. Так что через пятнадцать минут передача пойдет в эфир без каких-либо комментариев участников. Если никто из нас не лжет. А такую возможность исключать не следует.

Местная программа была уже достаточно неприятной. Может быть, мне показалось, но я заметила, как папа каждый раз дергался, услышав про «дочь видного латиноамериканского бизнесмена Хавьера Рохаса». А когда одна станция сообщила, что он родился в Чили, а не в Колумбии, он встал и вышел. От всего этого я уже в тысячный раз пожалела, что просто не оставила себе «D» по химии.

Мы с Мейв растянулись у меня на кровати, глядя, как будильник отсчитывает минуты до моего дебюта в роли национального позора. То есть это я смотрю, а она прочесывает ссылки на «Форчан», найденные через сайт администратора Саймона.

– Посмотри-ка, – говорит она, поворачивая ко мне ноутбук.

Длинная ветка обсуждения стрельбы в школе, произошедшей этой весной в одном из графств штата. Десятиклассник принес под курткой пистолет и после первого звонка открыл огонь в коридоре. Убил семерых учеников и учителя, потом застрелился сам. Мне пришлось несколько раз перечитать комментарии, пока я наконец поняла, что ветка не осуждает убийцу, а восхваляет. Кучка психопатов превозносила его поступок.

– Мейв! – Я роняю голову на руки, не желая больше это читать. – Что это за чертовщина?

– Форум, который Саймон посещал некоторое время назад.

Я поднимаю голову и смотрю на сестру.

– Саймон? Он туда постил? Откуда ты знаешь?

– Он пользовался своим именем AnarchiSK из «Про Это», – отвечает она.

Я снова просматриваю ветку, но она слишком длинная, чтобы найти отдельное имя.

– Ты уверена, что это он? Может, кто-то другой взял такой же ник.

– Я проверяла эти посты, и это точно Саймон, – убеждает она. – Он называет места в Бэйвью, говорит о клубах, в которых состоял в школе, несколько раз упоминает свою машину.

Саймон ездил на «Фольксвагене-жуке» семидесятого года и гордился им, как дурак. Мейв опирается на подушки, закусив нижнюю губу.

– Тут много, но я это все прочитаю, когда будет время.

Трудно придумать работу, которую бы мне хотелось делать меньше всего.

– Зачем?

– В этой ветке полно странного народа с какими-то непонятными целями. Саймон мог там нажить себе врагов. В общем, стоит взглянуть. – Она опять поворачивает ноутбук к себе и добавляет: – Я скачала тот зашифрованный файл про Купера из библиотеки, но не могу его открыть. Пока что.

– Девочки! – слышен напряженный голос матери снизу. – Время.

Да, верно. Передачу «Следствие ведет Мигель Пауэрс» мы смотрим всей семьей. Такого круга ада даже Данте представить себе не мог.

Мейв закрывает ноутбук, и я с усилием встаю. Из ящика тумбочки слышится легкое гудение, я выдвигаю его и беру телефон Нейта.

Приятного просмотра, гласит сообщение.

Не смешно, отвечаю я.

– Убери его, – говорит Мейв с напускной суровостью. – Не время сейчас.

Мы спускаемся в гостиную, где мама уже сидит в кресле, держа в руках полный бокал вина, что необычно. Папа полностью переключался в режим «Вечер Руководителя Бизнеса» – он в своем любимом флисовом жилете и в окружении полудюжины устройств связи. По экрану плывет реклама бумажных полотенец, под нее мы с Мейв устраиваемся бок о бок на диване и ждем начала «Мигеля Пауэрса».

Передача посвящена преступлениям и насыщена сенсациями, но благодаря приличному стажу работы Мигеля в серьезных новостях заслуживает больше доверия, чем ее аналоги. Пауэрс несколько лет работал ведущим в одной из крупных сетей и вносит в нее определенную солидность. Он всегда читает подводки своим низким уверенным голосом, пока на экране сменяют друг друга зернистые полицейские фотографии.

– Исчезновение молодой матери. Как выяснилось, некто вел двойную жизнь. Через год последовал неожиданный арест. Справедливость восторжествовала?

– Богатая и успешная пара найдена мертвой. Подозревается любящая дочь. Не может ли ее страница в «Фейсбуке» дать ключ к личности убийцы?

Формула мне известна, поэтому ее использование применительно ко мне не должно быть сюрпризом.

– Загадочная гибель ученика старшей школы. Четырем его одноклассникам есть что скрывать. Пока полиция блуждает в потемках. Что дальше?

Меня охватывает ужас: в животе ноющая боль, легкие сжались, во рту отвратительный вкус. Почти две недели я была предметом допросов и расследований, шепотов за спиной и пересудов. Мне приходилось отклонять вопросы учителей и полиции о голословных утверждениях Саймона и видеть, как напрягаются спрашивающие, словно читают между строк. Я жила в постоянном ожидании чего-то ужасного: появления на «Тамблере» видеозаписи, на которой видно, как я краду файлы мистера Камино, или предъявления обвинений от полиции. Но никогда это ощущение не было таким острым и реальным, как сейчас, с моей фотографией над плечом Мигеля Пауэрса на экране национального телевидения.

Есть кадры, где Мигель со своей командой находится в Бэйвью, но в основном он говорит из-за своего изящного хромированного стола в студии Лос-Анджелеса. У него гладкая темная кожа, темные волосы и выразительные глаза. У него самый идеальный костюм, который я когда-либо видела. Я не сомневаюсь, что, если бы он смог поймать меня один на один, я бы выложила ему все, что выкладывать не должна.

– Но кто они, эта Четверка из Бэйвью? – спрашивает Мигель, внимательно глядя в камеру.

– Вам даже название придумали, – шепчет Мейв, но недостаточно тихо, чтобы мама не услышала.

– Здесь нет ничего смешного, Мейв, – напряженно говорит она, а тем временем камера показывает офисы моих родителей. О господи, они начали с меня!

– Отличница Бронвин Рохас происходит из успешной семьи, травмированной долгой болезнью младшего ребенка. Может быть, она не выдержала давления, требования соответствовать стандартам семьи и ради этого пошла на подлог, навеки закрыв себе дорогу в Йель?

Вслед за этим представитель Йеля подтверждает, что я туда еще не обращалась.

Нас описывают всех по очереди. Мигель анализирует участие Эдди в конкурсах красоты, говорит с бейсбольными аналитиками о допинге в школьном спорте и его потенциальном влиянии на карьеру Купера, перебирает подробности осуждения Нейта за наркотики и его приговора к испытательному сроку.

– Так нечестно. – Мейв дышит мне в ухо. – Они ни слова не говорят о том, что отец у него пьяница, а мать умерла. Где контекст?

– Он бы сам этого не захотел, – шепчу я в ответ.

Я сижу, сжавшись, в течение всей передачи, до того момента, когда начинается беседа с юристом из «Пока Не Будет Доказано». Поскольку никто из наших адвокатов не согласился выступить, команда Мигеля привлекла эксперта из «Пока Не Будет Доказано». Юрист, с которым они беседуют, Эли Кляйнфельтер, судя по его внешности, едва ли старше меня на десять лет. У него шапка курчавых волос, жидкая бородка и внимательные темные глаза.

– Вот что бы я сказал, будь их адвокатом, – говорит он, и я невольно подаюсь вперед. – Все внимание сосредоточено на этих четырех ребятах. Их поливают грязью, но за несколько недель следствия не нашлось ни одной улики, связывающей их с каким бы то ни было преступлением. Но ведь в том классе они учились впятером? И у этого пятого врагов могло быть куда больше, чем четверо одноклассников. У кого еще был мотив? Чья история тут не рассказана? Вот где я стал бы искать.

– Совершенно верно, – кивает Мейв, отчетливо произнося каждый слог.

– И нельзя предполагать, что к панели администратора «Про Это» имел доступ только Саймон, – продолжает Эли. – Кто угодно мог туда добраться до его смерти и либо просмотреть, либо изменить эти посты.

Я бросаю взгляд на Мейв, но на этот раз она молчит – только смотрит на экран с едва заметной улыбкой.

Весь вечер я не могу перестать думать о словах Эли. Даже когда говорю по телефону с Нейтом, вполглаза глядя «Королевскую битву», которая лучше множества фильмов, нравящихся Нейту. Но передача Мигеля Пауэрса и наша поездка в молл в понедельник – о которой я вспоминаю все время, когда не думаю о том, что меня могут отправить в тюрьму, – совершенно не дают мне сосредоточиться. Слишком много мыслей вертится в голове.

Нейт ведь собирался меня поцеловать? И я этого ждала. Так чего же мы?

Эли наконец произнес это: почему никто не ищет других подозреваемых?

Интересно, мы с Нейтом теперь уже официально во френдзоне?

Мигель Пауэрс из каждого расследования делает сериал, так что дальше будет еще хуже.

Мы с Нейтом – все-таки это был бы ужас. Наверное.

Что это, журнал «Пипл» прислал мне имейл?

– Что происходит в твоем огромном мозгу, Бронвин? – наконец спрашивает Нейт.

Много чего, и, наверное, большую часть ему сообщать не стоит.

– Я хочу поговорить с Эли Кляйнфельтером, – выпаливаю я и, когда он не отвечает, добавляю: – Не о тебе. Вообще. Меня заинтересовали его мысли.

– У тебя уже есть адвокат. Ты думаешь, она не будет против, если ты захочешь услышать другое мнение?

Я знаю, что будет. Она сосредоточена на сокрытии и защите. Никому никогда не говори ничего такого, что можно использовать против тебя.

– Мне не надо, чтобы он меня представлял или что-то в этом роде. Я просто хочу поговорить. Может быть, попробую ему позвонить на следующей неделе.

– Ты никогда не отступаешь от задуманного?

Это явно не комплимент.

– Никогда, – признаюсь я, думая, не убила ли начисто то странное влечение, которое у Нейта когда-то ко мне было.

Он молчит, и мы смотрим, как Шого подстраивает смерть Шуи и Норико.

– Это неплохо, – наконец замечает он. – Но ты все еще у меня в долгу, мы должны вместе досмотреть «Звонок».

Электрические искорки оживляют мой кровоток.

Значит, влечение не умерло. Может, оно еще в реанимации.

– Я помню. Но это интересная организационная задача. Особенно сейчас, когда мы так печально известны.

– Фургоны телевизионщиков уехали.

Я раздумываю над его словами. Уже в сороковой с чем-то раз, быть может, с тех пор, как он впервые меня пригласил. И хотя я не слишком понимаю, что происходит между Нейтом и мной, одно я знаю: поездка к нему домой посреди ночи не станет следующим событием в моей жизни. Но только я начинаю излагать все убедительные причины, вроде того, что шум мотора «Вольво» разбудит моих родителей, как он говорит:

– Я могу за тобой заехать.

Выдохнув, я смотрю в потолок. Не очень я умею ориентироваться в таких ситуациях – быть может, потому, что раньше они возникали только у меня в голове.

– Знаешь, как-то странно ехать к тебе в час ночи, Нейт. Как будто это… не чтобы смотреть кино. И я недостаточно тебя знаю, чтобы… не кино с тобой смотреть.

Боже мой! Вот почему нельзя откладывать свидания до выпускного класса. У меня все лицо горит в ожидании его ответа, и как хорошо, что он меня сейчас не видит.

– Бронвин! – В голосе Нейта нет насмешки, которой я ждала. – Я не пытаюсь с тобой не посмотреть кино. Конечно, если бы тебя это интересовало, я бы не сказал «нет», можешь мне поверить. Но главное, почему я тебя зову ночью, – это потому, что днем мой дом ужасен. Во-первых, ты его можешь увидеть, чего я не рекомендую. Во-вторых, присутствует мой папаша. Я бы предпочел, чтобы ты… ну, сама понимаешь. Чтобы на него не наступила.

Сердце у меня продолжает пропускать удары.

– Мне это все равно.

– А мне нет.

– О’кей. – Я не совсем понимаю правила, по которым Нейт выстраивает свой мир, но раз в жизни решаю не лезть не в свое дело и не высказывать свое мнение о том, что важно, а что нет. – Что-нибудь придумаем.

Купер

Суббота, 13 октября, 16.35

Нет подходящего места, чтобы порвать с человеком, но у него в гостиной это хотя бы можно сделать наедине, и тому, кого бросили, нет необходимости куда-то потом идти. Так что эту весть я сообщаю Кили у нее в гостиной. Не из-за разговора с бабулей – разрыв назревал уже давно. Кили великолепна в любом смысле, и смыслов этих много, но просто она не для меня, и я не могу тащить ее через всю эту историю.

Кили хочет объяснений, но у меня их нет.

– Если это из-за следствия, то меня он не волнует! – Она начинает плакать. – Я на твоей стороне, что бы ни случилось.

– Не в этом дело.

Или, в любом случае, не только в этом.

– И я не верю ни одному слову этого мерзкого «Тамблера».

– Знаю, Кили. И я тебе очень за это благодарен, действительно благодарен.

Сегодня утром был еще один пост насчет освещения этой истории в СМИ.

На сайт передачи «Следствие ведет Мигель Пауэрс» сыплются тысячи комментов про Четверку из Бэйвью. (Название, кстати, унылое. От одного из главных новостных сайтов можно было бы ожидать большего.) Некоторые требуют тюремного срока, другие шумят, как нынче избаловали и испортили молодежь, и вот еще один тому пример.

История классная: четверо симпатичных и благополучных учеников подозреваются в убийстве. И каждый из них не тот, кем кажется.

Полиция Бэйвью, все смотрят на вас. Может, и вам стоит присмотреться пристальнее к старым записям Саймона? Вдруг найдете что-нибудь интересное про Четверку.

Ни на что не намекаю, просто говорю.

От последнего намека у меня холодеет кровь. Саймон никогда про меня не писал, но намек мне не нравится. И не нравится тяжелое чувство, что должно произойти что-то еще. В ближайшее время.

– Тогда почему? – Кили роняет голову на руки, слезы текут по ее лицу. Она красива, когда плачет: ни красных глаз, ни припухлостей. Она смотрит на меня полными слез темными глазами. – Тебе Ванесса что-то сказала?

– Ванесса? Да что она может сказать?

– Она очень злилась, что я все еще разговариваю с Эдди, и хотела рассказать тебе одну вещь, но тебе это будет все равно, потому что это было до того, как мы начали с тобой встречаться. – Она смотрит на меня, и, видимо, мое равнодушие выводит ее из себя. – А может, и не все равно, ведь должно же тебе быть небезразлично хоть что-то, касающееся меня. Купер, ты ведешь себя как святой в этой ситуации с Джейком, но он хотя бы проявляет эмоции, он не робот. Это нормально – быть ревнивым, если девушка, которую ты любишь, тебе изменила.

– Согласен.

Кили ждет секунду, потом коротко и едко смеется.

– Вот как, да? Тебе даже ни капельки не любопытно. Ты обо мне не беспокоишься, ты меня не опекаешь – тебе просто на меня наплевать.

Мы дошли до точки, когда, что бы я ни сказал, лучше уже не будет.

– Мне очень жаль, Кили.

– Я флиртовала с Нейтом, – говорит она вдруг, глядя на меня в упор.

Должен признать: это для меня неожиданность.

– У Луиса на вечеринке, отмечали последний день одиннадцатого класса. Саймон ходил за мной как приклеенный, и мне это надоело. Тут нарисовался Нейт, и я подумала: а какого черта? Классный же парень, нет? Пусть он и полный дегенерат. – Кили усмехается, и на ее лице появляется горечь. – Мы тогда в основном целовались – в тот вечер. А через пару недель меня пригласил ты. – Она снова пристально смотрит на меня, но я не очень понимаю, что она этим хочет сказать.

– То есть ты была одновременно и со мной, и с Нейтом?

– А тебе это было бы неприятно?

Чего она добивается от меня этим разговором? Мне бы хотелось понять, чего именно, и дать ей это, потому что я знаю, что поступаю с ней нечестно.

Ее темные глаза не отрываются от моих, щеки горят, губы приоткрыты. Она по-настоящему красива, и если бы я сказал ей, что ошибся, она бы приняла меня обратно и я бы так и остался самым завидным парнем в «Бэйвью».

– Наверное, мне бы это не понравилось… – начинаю я, но Кили прерывает меня то ли смехом, то ли рыданием.

– Боже мой, Купер! Да посмотри ты на свою физиономию – видно, что тебе абсолютно плевать! Ладно, просто для точности: я перестала что бы то ни было делать с Нейтом, как только ты меня пригласил. – Она снова начинает плакать, а я чувствую себя самым большим в мире болваном. – Знаешь, Саймон что хочешь дал бы, чтобы я его выбрала. А ты даже не знал, что это был выбор. Ведь всегда выбирают тебя? И меня всегда выбирали тоже. Пока не появился ты и не заставил меня чувствовать себя невидимкой.

– Кили, я не хотел…

Но она уже не слушает.

– Тебе всегда было наплевать, ведь правда? Тебе нужен был аксессуар для сезона отбора игроков.

– Ты несправедлива…

– Это же все было вранье, Купер? И я, и твой фастбол…

– Я не принимал стероидов! – кричу я, вдруг разозлясь.

Кили опять придушенно смеется.

– Ну, хоть что-то тебя волнует.

– Мне пора. – Я резко встаю, чувствуя, как бушует адреналин, и выхожу из ее дома, пока не успел сказать что-нибудь такое, о чем потом пожалею.

Когда всплыли обвинения Саймона, у меня взяли анализ, и я оказался чист. И летом у меня брали анализ во время полного обследования в центре спортивной медицины Университета в Сан-Диего перед тем, как составить режим тренировок. Но так как многие стероиды за недели выводятся из организма, полностью избежать подозрений мне не удается. Тренеру Раффало я сказал, что в обвинениях нет ни доли правды, и пока он упорно этого держится во всех контактах с колледжами. Сейчас же мы фигурируем в цикле новостей, так что любое затишье временно.

Но Кили права: все это волнует меня гораздо больше, чем наши с ней отношения. Я должен был бы принести ей извинения посерьезнее, чем те, которые выдавил только что. Но не знаю как.

Глава 17. Эдди

Понедельник, 15 октября, 12.15

Сексизм проявляется и в том, как освещаются преступления, поэтому мы с Бронвин и вполовину не так популярны у широкой публики, как Купер и Нейт. В особенности Нейт. Все как под копирку написанные девичьи посты в соцсетях – о нем. Им глубоко плевать, что он осужденный наркодилер, потому что у него мечтательные глаза.

То же самое и в школе. Мы с Бронвин парии[5]: кроме ее подруг, ее сестры и Джены, с нами практически никто не разговаривает, только перешептываются за спиной. А Купер все тот же золотой мальчик. Нейт – ну, он не то чтобы популярен в буквальном смысле слова. Но никогда не было заметно, чтобы он обращал внимание на чужое мнение, и сейчас тоже не обращает.

– Эдди, серьезно, перестань ты это вытаскивать. Я не хочу это видеть. – Бронвин закатывает глаза, но на самом деле вид у нее не сердитый. Кажется, мы с ней сейчас почти подруги или настолько дружны, насколько это возможно, когда нет стопроцентной уверенности, что предполагаемый друг не подставляет тебя в деле об убийстве.

Но ей не хочется разделять мою навязчивую потребность следить за новостями. А я ей еще не все показываю, например, те ужасные комменты, в которых на ее семью льют расистскую грязь. Лишняя порция нечистот ей не нужна. Вместо этого я показываю Джене одну из самых позитивных статей, которую мне удалось найти.

– Смотри, самый популярный пост на «БаззФид» – Купер, выходящий из тренажерного зала.

На Джену страшно смотреть. Она еще больше похудела с той нашей встречи в туалете и стала еще более нервной. Не знаю, зачем она с нами обедает, потому что в основном сидит и молчит. Но сейчас она храбро смотрит в мой телефон.

– Хорошая фотография, мне кажется.

Кейт бросает на меня суровый взгляд.

– Ты бы убрала это.

Я убираю, но мысленно показываю ей средний палец. С Юмико мы общаемся нормально, но Кейт порой заставляет меня скучать по Ванессе.

Хотя это чистое вранье: Ванессу я ненавижу. Ненавижу за то, что она своей стервозностью проложила себе дорогу в центр моей бывшей компании, за то, что она всеми силами делает вид, что они с Джейком теперь пара, – хотя с его стороны я не вижу особого интереса. Отрезать волосы – это было все равно что отказаться от Джейка, потому что без них он бы не заметил меня три года назад. Но потерять надежду еще не значит перестать обращать внимание.

После ланча я иду на геологию, сажусь рядом со своим напарником по лабораторным занятиям, который едва смотрит в мою сторону.

– Не спешите устраиваться, – предупреждает мисс Мара. – Мы сегодня поменяемся местами: слишком долго вы работали со своими партнерами, сделаем ротацию.

Она начинает давать сложные указания: кто-то пересаживается направо, кто-то налево, кто-то остается на месте, и я не особо обращаю внимание на процесс, пока в результате не оказываюсь рядом с Т. Д.

Нос у него выглядит намного лучше, хотя вряд ли будет снова прямым. Т. Д. смущенно улыбается и придвигает поближе ко мне поднос с камнями.

– Ты прости. Я так понимаю, что для тебя это кошмар?

Не льсти себе, Т. Д., думаю я. К моим кошмарам ты отношения не имеешь. Все месяцы вины и страха за совершенное с ним словно были в другой жизни.

– Нормально.

Мы в молчании классифицируем образцы, пока Т. Д. вдруг не говорит:

– Мне нравятся твои волосы.

– Ага, как же, – фыркаю я.

Помимо Эштон, которая не может судить объективно, мои волосы не нравятся никому. Мать смотрит на них с отвращением. Подруги открыто смеялись, увидев меня на следующий день, и даже Кили ухмыльнулась. Она переключилась на Луиса, как будто от невозможности владеть Купером согласилась на его кэтчера. Луис ради нее бросил Оливию, но никто даже ухом не повел.

– Я серьезно. Наконец-то видно твое лицо. Ты похожа на Эмму Уотсон в варианте блондинки.

Это неправда, но с его стороны очень мило так сказать.

Я поднимаю двумя пальцами камень и щурюсь.

– Как ты думаешь, это порода вулканическая или осадочная?

Он пожимает плечами:

– Не вижу разницы.

Я наугад кладу камень в кучу вулканических.

– Т. Д., если я могу заставить себя думать о камнях, то уж ты наверняка мог бы сделать над собой усилие.

Он удивленно моргает, потом усмехается:

– Вот такая ты и есть.

– Какая?

Все поглощены работой с камнями, но все-таки он понижает голос:

– Ты была очень прикольная, когда… ну, в тот раз на пляже. Но сколько я ни видел тебя потом, ты была такая… пассивная. Что Джейк ни скажет, ты сразу соглашаешься.

Я смотрю на поднос.

– Это грубо.

– Прости, – говорит Т. Д., смягчив голос. – Но я никогда не мог понять, почему ты так тушуешься. Ты же очень прикольная… – Он ежится под моим гневным взглядом: – То есть с тобой весело. Ну, не в смысле, что… то есть… знаешь, я лучше помолчу.

– Удачная мысль, – бурчу я, зачерпывая горсть камней и разбрасывая их перед ним. – Давай, разбери это.

Не то чтобы меня ранило его замечание насчет того, что я тушевалась, – я знаю, что это правда. А вот остальное не сразу укладывается у меня в голове. Никто меня до сих пор прикольной не называл. И веселой тоже. Я всегда думала, что Т. Д. со мной разговаривает только потому, что был бы не против еще раз застать меня одну. И никогда не думала, что ему действительно было приятно наше общение в тот день, до того, как все произошло.

Оставшуюся часть урока мы проводим в тишине, если не считать согласия или несогласия, высказанного по поводу классификации пород, и когда звенит звонок, я беру свой рюкзак и выхожу в коридор, не оглянувшись.

Прозвучавший сзади голос останавливает меня, будто выросшая передо мной невидимая стена.

– Эдди!

Я оборачиваюсь, чувствуя, как напряглись плечи. С тех пор, как Джейк прогнал меня в раздевалке, я не пыталась с ним разговаривать и сейчас боюсь услышать то, что он хочет мне сказать.

– Как ты? – спрашивает он.

Я едва не начинаю смеяться.

– Сам знаешь. Спасибо, плохо.

Не могу понять выражение его лица. Вид у него не сердитый, но и улыбки нет. Он изменился. Стал старше? Вроде бы нет… но в нем меньше мальчишеского. Он меня в упор не замечал почти две недели, и я не понимаю, почему вдруг снова стала видимой.

– Похоже, обстановка накаляется, – замечает он. – Купер совсем замолчал. Ты не… – Он мнется, перевешивает рюкзак с плеча на плечо. – Не хотела бы как-нибудь поговорить?

У меня такое ощущение, будто я проглотила острый предмет. Не хотела бы я? Джейк ждет ответа, и я мысленно встряхиваюсь. Конечно, хотела бы. Ничего другого не хотела с тех пор, как это случилось.

– О’кей. Может быть, сегодня? Я тебе напишу сообщение. – Он смотрит мне в глаза, все еще без улыбки, и добавляет: – Господи, никак не привыкну к твоим волосам. Ты даже на себя не похожа.

Я уже готова сказать: «Да, я знаю», но вдруг вспоминаю слова Т. Д.: «Ты была такая… пассивная. Что Джейк ни скажет, ты сразу соглашаешься».

– Как раз похожа, – отвечаю я и ухожу прежде, чем он успевает отвести взгляд.

Нейт

Понедельник, 15 октября, 15.15

Бронвин устраивается на камне рядом со мной, оглаживая юбку на коленях, и смотрит на верхушки растущих перед нами деревьев.

– Никогда раньше не была на Пике Маршалла, – замечает она.

Я не удивлен. Пик Маршалла – на самом деле это не пик, скорее скальный выход, возвышающийся над лесом, через который мы срезали дорогу по пути из школы, – так называемая «видовая площадка» Бэйвью. Пользуется также популярностью как место выпивки, приема наркоты и заведения случайных связей, хотя и не в три часа дня понедельника. Наверняка Бронвин понятия не имеет, что тут творится в выходные.

– Надеюсь, реальность оправдывает рекламу, – говорю я.

Она улыбается.

– Это приятнее, чем попасть в засаду команды Мигеля Пауэрса.

Мы снова ускользнули от журналистов, когда они показались перед школой. Меня удивило, что им не хватило ума поставить своих в лесу. Ехать снова в молл показалось неудачным решением, учитывая, сколько шума о нас было поднято на прошлой неделе, так что мы оказались здесь.

Бронвин смотрит вниз, на цепочку муравьев, перетаскивающих лист через камень. Она облизывает губы, будто нервничает, и придвигается чуть ближе. Почти все время, что мы с ней общаемся, проходит в телефонных разговорах, и о чем она думает при личной встрече, мне непонятно.

– Я звонила Эли Кляйнфельтеру, – признается она. – Из «Пока Не Будет Доказано».

Ага. Вот, значит, о чем она думает. Я отодвигаюсь.

– О’кей.

– Интересный был разговор. Он очень мило отреагировал на мой звонок, совсем не выразил удивления. Обещал никому не сообщать, что я звонила.

При всех своих мозгах Бронвин иногда настоящий младенец.

– И чего это стоит? – спрашиваю я. – Он не твой адвокат. Может рассказать Мигелю Пауэрсу за эфирное время.

– Не расскажет, – спокойно отвечает Бронвин, будто все продумала заранее. – И я ему ничего не сказала. Мы обо мне вообще не говорили. Я только спросила его, что он думает о ходе расследования.

– И?

– И он повторил кое-что из того, что говорил по телевизору. Что его удивляет отсутствие разговоров о Саймоне. Он считает, что любой, кто вел такое приложение, как Саймон, и столько времени, сколько Саймон, нажил бы себе кучу врагов, которым было бы очень удобно использовать нас четверых как козлов отпущения. Он сказал, что изучил некоторые из наиболее травматичных историй и посмотрел информацию о ребятах, которые в них фигурировали. И вообще почитал о Саймоне. Как Мейв – информацию на «Форчане».

– Лучшая защита – нападение?

– Именно. Еще он сказал, что наши адвокаты недостаточно делают для опровержения теории, будто Саймона не мог отравить никто другой. Например, мистер Эйвери. – В ее голосе слышится нотка гордости. – Эли сказал то же, что и я: мистер Эйвери имел возможность подложить телефоны и смазать чашки. Но полиция допросила его пару раз и оставила в покое.

Я пожимаю плечами:

– А какой мотив?

– Технофобия, – отвечает Бронвин и сердито на меня смотрит, когда я начинаю ржать. – Это серьезно. Но вообще это только одна идея. А еще Эли говорил о столкновении на стоянке, когда все отвлеклись и кто угодно мог проникнуть в помещение.

Я морщусь.

– Не так долго мы стояли у окна. Да и услышали бы, если бы дверь открылась.

– Услышали бы? Не знаю. Но он имеет в виду, что это возможно. И еще он сказал одну интересную вещь. – Бронвин берет камешек и задумчиво вертит его в руке. – Сказал, что попытался бы разобраться с этим автопроисшествием. Уж очень время подозрительное.

– В смысле?

– В том же, что дверь могла открыться, пока мы смотрели на машины. Открыть мог тот, кто знал, что случится.

– Он считает, что происшествие было подстроено? – Я смотрю на нее, но она избегает моего взгляда, бросает камешек вниз, на деревья на склоне под нами. – Ты предполагаешь, что кто-то подстроил этот «поцелуй» на парковке, чтобы нас отвлечь, а сам проник в класс и плеснул арахисовое масло в чашку Саймона? Не имея возможности узнать, налил ли он уже себе воду? Ведь этого человека не было в классе! А потом он оставил чашку, потому что дурак?

– Совсем не дурак, если пытался нас подставить, – возражает Бронвин. – Любому из нас было бы глупо оставить ее на месте, а не найти способ от нее избавиться. Вряд ли кто-то стал бы нас обыскивать.

– Это не объясняет, как человек за дверью мог узнать, что Саймон уже налил себе воды.

– В посте на «Тамблере» сказано, что Саймон всегда пил воду. Убийца мог находиться за дверью и наблюдать через окно. Во всяком случае, так говорит Эли.

– Ну, если сам Эли говорит, то конечно. – Не понимаю, почему этот тип кажется Бронвин богом юриспруденции. Ведь ему не больше двадцати пяти. – Похоже, у него таких теорий на цент десяток.

Я готов к стычке, но Бронвин не берет наживку.

– Может быть, – пожимает плечами она, водя пальцами по камню между нами. – Но я не думаю, что это сделал кто-то из тех, кто там был, Нейт. Серьезно, не думаю. Я за эту неделю чуть лучше узнала Эдди, и… – Она поднимает ладонь в ответ на мою скептическую гримасу. – Нет, я не хочу сказать, что я теперь знаю ее насквозь, но я, честно, не могу себе представить, чтобы она отравила Саймона.

– А Купер? Он определенно что-то скрывает.

– Купер не убийца, – говорит она убежденно, и почему-то это выводит меня из себя.

– Откуда ты знаешь? Потому что вы так тесно дружите? Бронвин, пойми ты, никто из нас на самом деле не знает другого. Да черт побери, ты могла это сделать. У тебя хватило бы ума все это подстроить и выйти сухой из воды.

Я шучу, но Бронвин застывает в обиде.

– Как ты можешь такое говорить? – Щеки у нее горят, и от этого румянца у меня кружится голова.

«Однажды ты удивишься, увидев, какой она стала красавицей», – говорила о ней моя мать. Но ошиблась. Вот ни капли не удивляюсь.

– Ведь сам Эли так сказал? – напоминаю я. – «Возможно все». Может быть, ты меня сюда привела, чтобы столкнуть со скалы и я сломал себе шею.

– Это ты меня сюда привел, – возражает Бронвин.

Глаза у нее вдруг становятся большими, и я смеюсь.

– Да ладно, брось! Ты же не думаешь… Бронвин, мы всего лишь на склоне горы. Столкнуть тебя отсюда – не слишком злодейский план, в худшем случае ты ногу подвернешь.

– Не смешно, – фыркает она, но губы у нее подрагивают в улыбке.

Она прямо-таки сияет на солнце, золотые блики играют на темных волосах, и у меня на секунду перехватывает дыхание. Господи, что за девушка! Я встаю и протягиваю руку. Она недоверчиво смотрит на меня, но руку принимает. Я поднимаю в воздух другую руку.

– Бронвин Рохас! Я торжественно обещаю не убивать тебя ни сегодня, ни когда-либо в будущем. Идет?

– Ты смешной, – бурчит она, краснея еще гуще.

– Меня беспокоит, что ты уклоняешься от обещания не убивать меня.

Она закатывает глаза.

– Ты всем девушкам, которых сюда приводишь, такое говоришь?

Хм. Может быть, она все же в курсе репутации Пика Маршалла.

Я придвигаюсь ближе, нас разделяют всего два дюйма.

– Ты все-таки не ответила на мой вопрос.

Бронвин подается вперед, губами к моему уху. Она так близко, что я слышу, как стучит ее сердце.

– Я обещаю тебя не убивать, – шепчет она.

– Как это зажигает! – Я пытаюсь сказать это в шутку, но срываюсь на рычание, и, когда она раскрывает губы, я целую ее раньше, чем она успевает рассмеяться. Меня обдает жаром, я беру ее лицо в ладони, глажу пальцами ее щеки, линию скулы. Наверное, сердце у меня так сильно колотится от адреналина. От этого ощущения близости, которое никому другому не понять. А может быть, от ее мягких губ, от аромата зеленых яблок, от ее рук, обвивших мою шею, будто ей невыносима мысль меня отпустить. Как бы там ни было, я ее целую, пока она позволяет, а когда она отступает на шаг, я пытаюсь снова привлечь ее к себе, потому что мне еще мало.

– Нейт, мой телефон, – говорит она, и я только сейчас слышу настойчивое попискивание. – Это моя сестра.

– Подождет, – отрезаю я, запуская руку в ее волосы, целуя ее вдоль скулы в направлении шеи. Она вздрагивает, прижимаясь ко мне, и издает тихие звуки. И мне это нравится.

– Понимаешь… – Она проводит пальцами по моей шее, по волосам. – Она бы не стала так настойчиво писать, если бы не что-то важное.

Мейв – наша отмазка (они с Бронвин сейчас якобы вместе в гостях у Юмико). Я неохотно делаю шаг назад, и Бронвин достает из рюкзака телефон. Взглянув на экран, она делает быстрый резкий вдох.

– Боже мой. Мама тоже пытается до меня достучаться. Робин говорит, что полиция просит меня подъехать в участок. Чтобы – цитата – «уточнить пару вопросов». Конец цитаты.

– Наверное, та же фигня. – У меня получается произнести это спокойно, хотя спокойствия я сейчас совсем не чувствую.

– Тебе они звонили? – спрашивает она. Вид у нее такой, будто она надеется, что звонили, и ненавидит себя за это.

Я не слышал телефона, но достаю его из кармана и смотрю.

– Нет.

Она кивает и начинает быстро набирать сообщение.

– Мне сказать ей, чтобы подобрала меня здесь?

– Пусть лучше встретит нас у моего дома. Это на полпути отсюда к участку.

Еще не успев договорить, я тут же жалею о своих словах – мне по-прежнему не хочется, чтобы Бронвин появилась вблизи моего дома при дневном свете, – но это наиболее удобный вариант. И заходить внутрь нам не нужно.

Бронвин закусывает губу.

– А если там будут репортеры?

– Не будут. Они давно поняли, что там никого нет. – Но ее это не успокаивает, и я добавляю: – Послушай, припаркуемся возле моего соседа и подойдем. Если там кто-нибудь окажется, поедем в другое место. Поверь, все будет нормально.

Бронвин сообщает Мейв мой адрес, и мы идем к опушке, где я оставил байк. Я помогаю Бронвин надеть шлем, она обнимает меня за пояс, и я завожу двигатель.

Я медленно еду по узким извилистым проселкам, пока мы не доезжаем до моей улицы. Ржавый «Шевроле» моей соседки стоит у нее на дорожке, точно там же, где стоял последние пять лет. Я паркуюсь рядом с ним, жду, пока Бронвин слезет, беру ее за руку, и мы идем из двора соседки в мой. Я смотрю на свой дом глазами Бронвин и жалею, что уже примерно год не стриг газон.

Вдруг она останавливается как вкопанная, тихо ахает, но не при виде выросшей до колен травы газона.

– Нейт, у твоей двери кто-то есть.

Я тоже останавливаюсь и ищу глазами фургон телевизионщиков. Но его нет – перед домом стоит только потрепанная «Киа». Может быть, они научились маскироваться.

– Стой здесь, – говорю я Бронвин, но она идет со мной по дорожке.

Я пытаюсь рассмотреть, кто стоит у двери. Это не репортер…

У меня пересыхает горло, в голове пульсирует кровь. Женщина, нажимающая на звонок, оборачивается, и челюсть у нее отвисает, когда она видит меня. Бронвин все еще шагает рядом, но отпускает мою руку, и дальше я иду без нее.

Я удивляюсь, до чего естественно звучит мой голос:

– Мам, что случилось?

Глава 18. Бронвин

Понедельник, 15 октября, 16.10

Именно в тот момент, когда миссис Маколи оборачивается, к дому подъезжает Мейв. Я стою столбом, опустив руки, и с колотящимся сердцем смотрю на женщину, которую считала мертвой.

– Бронвин? – Мейв опускает стекло и высовывает голову в окно. – Ты готова? Мама и Робин уже там. Папа пытался уйти с работы, но у него совещание. Мне пришлось немножко пофантазировать, почему ты не отвечаешь на звонки. У тебя живот схватило, запомнила?

– Совершенно точно, – поддакиваю я.

Нейт стоит ко мне спиной. Его мать что-то говорит, глядя на него жадными глазами, но я не разбираю слов.

– Это кто? – спрашивает Мейв, проследив за моим взглядом.

– В машине расскажу, – отвечаю я, отрывая взгляд от Нейта. – Поехали.

Я залезаю на переднее сиденье «Вольво». Печка в машине включена на максимум, потому что Мейв всегда холодно. Она выезжает со всей осторожностью – «только что получила права» – и при этом болтает не переставая.

– Мама ведет себя как обычно, делая вид, что не слишком волнуется, но на самом деле ее аж трясет, – говорит она, но я слушаю вполуха. – Я думаю, полиция особой информации не дает. Мы даже не знаем, будет ли там еще кто-нибудь. Ты не в курсе, Нейт туда едет?

Я рывком возвращаюсь к реальности.

– Нет. – Раз в жизни я рада, что Мейв любит температуру, как в духовке, потому что жара не дает ползущему по спине холоду охватить меня целиком. – Он не едет.

Мейв подъезжает к знаку «стоп» и резко тормозит, оглядываясь на меня.

– В чем дело?

Я закрываю глаза, откидываюсь на подголовник.

– Это была мать Нейта.

– Кто?

– Женщина у двери. Возле его дома. Это была его мать.

– Но… – Мейв не заканчивает фразу, и я по щелчку поворотника понимаю, что она сейчас должна повернуть и это требует от нее сосредоточенности. Когда поворот закончен, Мейв говорит: – Но она же умерла!

– Очевидно, нет.

– Но тогда… это значит… – Мейв несколько секунд не может подобрать слов. Я не открываю глаз. – Так что же на самом деле? Он не знал, что она жива? Или он врал?

– У нас не было времени на обсуждение этого вопроса, – отвечаю я.

Но это вопрос на миллион долларов. Помню, три года назад до меня дошли слухи, что мать Нейта погибла в автомобильной аварии. Точно так же до этого погиб брат моей мамы, и я очень сочувствовала Нейту, но тогда ни о чем его не спросила. Правда, спрашивала в последние недели. Нейт эту тему обсуждать не любил. Он сказал только, что от матери не было вестей с тех пор, как она обманула его и не взяла с собой в Орегон, а потом пришло известие, что она умерла. О похоронах он ничего не говорил. Как и обо всем прочем.

– Ну, ладно. – В голосе Мейв звучит оптимизм. – Может быть, это какое-то чудо. Произошло страшное недоразумение, и все думали, что она погибла, а на самом деле… у нее была амнезия. Или она лежала в коме.

– Ага, – фыркаю я. – А Нейт, наверное, и есть тот злодей-двойняшка, который все это подстроил. Потому что мы живем в телесериале.

Я вспоминаю лицо Нейта, когда он пошел к матери. Он не был потрясен и не был рад. Лицо у него было… стоическое. Как бывало у моего отца при каждом рецидиве у Мейв. Как будто пугавшая его болезнь вернулась, и с этим снова надо будет что-то делать.

– Приехали, – сообщает Мейв, осторожно паркуясь. Я открываю глаза.

– Ты на стоянке для инвалидов, – говорю я.

– Я не остаюсь, только тебя высаживаю. Удачи! – Она наклоняется ко мне и сжимает мою руку. – Уверена, что все будет нормально. Абсолютно все.

Я медленно вхожу в здание и называю свое имя женщине за стеклом в вестибюле. Она направляет меня дальше по коридору в комнату для совещаний. Когда я вхожу, там уже сидят моя мать, Робин и детектив Мендоса. Сердце у меня падает, когда я не вижу ни Эдди, ни Купера, зато вижу ноутбук перед Мендосой.

Мама озабоченно смотрит на меня.

– Как твой живот, милая?

– Не очень, – честно отвечаю я, опускаясь рядом с ней в кресло и ставя рюкзак на пол.

– Бронвин плохо себя чувствует, – говорит Робин, холодно глядя на Мендосу. На ней строгий темно-синий костюм и длинное многониточное ожерелье. – Это надо обсудить между тобой и мной, Рик. А Бронвин и ее родителей я могла бы подключить по мере необходимости.

Мендоса нажимает клавишу на ноутбуке.

– Мы долго тебя не задержим. Всегда лучше, по-моему, поговорить с глазу на глаз. Тебе известно, что у Саймона был сайт-спутник для «Про Это», где он писал более длинные посты?

Робин вступает, не дав мне сказать ни слова.

– Рик, я не позволяю Бронвин отвечать ни на какие вопросы, пока ты не скажешь мне, зачем она здесь. Если у тебя есть что нам показать или рассказать, прошу сделать это.

– Есть, – говорит Мендоса и поворачивает ноутбук экраном ко мне. – Один из твоих одноклассников привлек наше внимание к посту, помещенному полтора года назад. Бронвин, тебе это не кажется знакомым?

Мама передвигает стул поближе к нам с Робин и опирается на мое плечо. Я смотрю на экран, уже зная, что там увижу. Все последние несколько недель я боялась, что это всплывет. Так что, наверное, мне надо было что-то сказать. Но сейчас уже поздно.

Экстренное сообщение. Вечеринка у Л. В. по случаю конца учебного года – это не благотворительное мероприятие, уточним сразу. Но желторотой девятикласснице, пребывающей в головокружительном восторге от собственного присутствия, такое заблуждение простительно.

Мои постоянные читатели (а если ты не один из них, значит, с тобой что-то не так) знают, что я стараюсь относиться к молодежи снисходительно. Дети – наше будущее и так далее. Но позвольте мне вставить социальную рекламу для одного нового (и, полагаю, мимолетного) явления на нашей общественной сцене – М. Р., которая не слишком понимает, что С. К. не для нее. Он, деточка, совсем не тот, за кого ты его принимаешь. Не стоит за ним гоняться, это жалкое зрелище.

И вот что, люди, давайте не будем разводить сопли насчет того, что «бедняжка перенесла рак». Хватит. М. вполне может вести себя как взрослая девочка, как и все прочие, и усвоить несколько основных правил:

1. Баскетболисты школьной команды, у которых есть девушка из числа болельщиц, ОХОТЕ НЕ ПОДЛЕЖАТ. Казалось бы, нет нужды объяснять такие простые вещи, однако приходится.

2. Два пива – это слишком много при легком весе, потому что они ведут к:

3. Самому омерзительному танцу на кухонном столе, какой я только видел в этой жизни. Серьезно, М., больше никогда так не делай.

4. Если ты даже от одной банки пива блюешь, постарайся не делать этого в стиральную машину хозяев. Это просто невежливо.

Пусть отныне это станет для тебя правилом, Л. В., о’кей? Ведь вначале может быть весело, а потом очень печально.

Я сижу в кресле, стараясь сохранить бесстрастное лицо. Я помню все, словно это было вчера: Мейв, у которой голова кружилась от первой влюбленности и первой вечеринки, хотя все вышло не так, как планировалось, замкнулась в себе после поста Саймона и больше ни с кем никуда не ходила. Помню свой бессильный гнев на небрежную жестокость Саймона: он сделал это просто потому, что имел возможность. У него была жаждущая скандала публика, которая это проглотит. И за это я его ненавидела.

Я не могла заставить себя смотреть на маму, которая ни о чем понятия не имела, и потому не свожу глаз с Робин. Если она удивлена или встревожена, то это совершенно незаметно.

– Хорошо, я это прочла. Скажи мне теперь, почему это имеет какое-то значение, Рик?

– Я бы хотел услышать это от Бронвин.

– Нет. – Голос Робин хлестнул, как бархатный бич: мягко, но неуступчиво. – Объясни, зачем мы здесь.

– Очевидно, что пост написан о Мейв, сестре Бронвин.

– Что наводит тебя на подобную мысль? – спрашивает Робин.

Мама смеется – придушенно, яростно, недоверчиво, и я наконец поднимаю на нее взгляд. Она раскраснелась, глаза у нее горят, и голос дрожит, когда она начинает говорить:

– Это серьезно? Вы нас сюда вызвали, чтобы показать этот ужасный пост, написанный каким-то… мальчиком, явно имеющим серьезные проблемы, скажем так, – и ради чего? Чего вы конкретно хотите этим добиться?

Детектив Мендоса поворачивается к ней и наклоняет голову.

– Я понимаю, трудно такое читать, миссис Рохас. Но по инициалам и упоминанию рака очевидно, что Саймон писал о вашей младшей дочери. Ни сейчас, ни в прошлом в «Бэйвью-Хай» не было ученицы, подходящей по этим параметрам. – Он оборачивается ко мне: – Для твоей сестры это наверняка было унизительно, Бронвин. Судя по тому, что нам рассказывали в школе другие ученики, она с тех пор больше ни в каких общественных мероприятиях участия не принимала. Это не вызвало у тебя ненависти к Саймону?

Мать открывает рот, но Робин кладет руку на ее запястье.

– Бронвин ничего не комментирует.

У Мендосы блестят глаза, у него вид человека, который с трудом сдерживается, чтобы не расплыться в ухмылке.

– Как раз комментирует. Саймон убрал блог из доступа больше года назад, но все посты и комментарии на сервере сохранились. – Он поворачивает ноутбук к себе и нажимает несколько клавиш, потом снова поворачивает его к нам уже с новым открытым окном. – Чтобы оставить комментарий, нужно было ввести свой почтовый адрес. Это ведь твой, Бронвин?

– Кто угодно может оставить чей угодно адрес, – быстро возражает Робин. Потом наклоняется через мое плечо и читает то, что я написала в конце десятого класса:

Чтоб ты сдох, Саймон!

Эдди

Понедельник, 15 октября 16.15

От своего дома до дома Джейка я еду практически безо всяких препятствий, кроме поворота на Кларендон-стрит. Там большой перекресток, где мне нужно свернуть налево, и нет велосипедной дорожки. Когда я снова начала ездить после трехлетнего перерыва, то выходила на тротуар и переходила дорогу вместе с пешеходами, но сейчас пересекаю три полосы движения, как настоящий профи.

Я подъезжаю к дому Джейка, опускаю подножку, слезаю с велосипеда, снимаю шлем и вешаю его на руль. Идя к дому, провожу рукой по волосам, но этот жест не имеет смысла. Я уже привыкла к стрижке, иногда она мне даже нравится, но, если только не отрастить волосы на полтора фута за ночь, мою прическу в глазах Джейка ничем не улучшить.

Я звоню в дверь и отступаю. Неуверенность усиливается, гудит по венам. Не знаю, зачем я здесь и на что надеюсь.

Щелкает замок, Джейк открывает дверь. Он выглядит как обычно: взъерошенные волосы, синие глаза, идеально облегающая футболка, показывающая отличные результаты сезонной тренировки.

– Привет, заходи.

Я инстинктивно поворачиваю к подвалу, но мы идем не туда. Джейк ведет меня в официальную гостиную, где я едва ли провела в общей сложности час с тех пор, как мы с ним три года назад начали встречаться. Я опускаюсь на кожаный диван его родителей, и мои все еще вспотевшие ноги прилипают почти моментально. Кто сказал, что кожаная мебель – это хорошо?

Когда он садится напротив, губы у него плотно сжаты, и я понимаю, что это не разговор примирения. Я жду приступа горького разочарования, но его нет.

– Значит, сейчас ты ездишь на велике? – спрашивает он.

Абсолютно не понимаю, почему изо всех возможных тем он начинает именно с этой.

– У меня нет машины, – напоминаю я ему.

А раньше меня всюду возил ты.

Он наклоняется вперед, ставит локти на колени – такая знакомая поза, что я жду обычного трепа про футбольный сезон, как было бы месяц назад.

– Как идет следствие? Купер больше ничего не рассказывает. Вы все еще под прицелом?

Про следствие мне разговаривать не хочется. Полиция меня допрашивала на той неделе пару раз, каждый раз находя новый способ спросить о пропавших из медпункта «ЭпиПенах». Как сказал мой адвокат, повторение вопросов означает, что следствие зашло в тупик, а не то, что я главная подозреваемая. Но это Джейка совершенно не касается, и я выдаю ему глупую выдуманную историю о том, как детектив Уилер на глазах у нас слопала в допросной целую тарелку пончиков.

Джейк поднимает глаза к потолку.

– Значит, в общем, они ни к чему не пришли.

– Сестра Бронвин думает, что надо бы им получше покопаться в прошлом Саймона.

– При чем тут Саймон? Он же, черт побери, мертв!

– При том, что могут появиться подозреваемые, о которых полиция пока не подумала. Другие, у которых были причины желать, чтобы Саймона не было.

Джейк досадливо вздыхает и закидывает руку за спинку стула.

– В смысле, обвиняется сама жертва? То, что случилось с Саймоном, не его вина. Если бы никто не делал мерзостей исподтишка, «Про Это» даже не существовало бы. – Он смотрит на меня, прищурившись. – И ты это знаешь лучше других.

– Это не делает Саймона ангелом, – возражаю я, удивляясь собственному упрямству. – «Про Это» обижало многих людей. Не понимаю, зачем он его так долго вел. Ему нравилось, что его боятся? Вы же с ним были друзьями детства. Он всегда был таким? Вы поэтому перестали дружить?

– Ты ведешь расследование вместо Бронвин?

Это он мне так презрительно улыбается?

– Мне любопытно не меньше, чем ей. Сейчас Саймон – центральная фигура в моей жизни.

Он фыркает:

– Я тебя пригласил не для того, чтобы ты со мной спорила.

Я смотрю на Джейка пристально, выискивая хоть что-нибудь знакомое в его лице.

– Я не спорю. Мы ведем беседу. – Но при этих словах я сама пытаюсь вспомнить, когда в последний раз не соглашалась на сто процентов со всем, что он говорил. Вспомнить не удается.

Подняв руку, я начинаю теребить сережку, почти стягивая ее и потом отпуская. Этот нервный жест пришел на смену привычке наматывать прядь волос на палец.

– Так для чего ты меня сюда пригласил?

Он морщится и отводит глаза.

– Остаточная забота, наверное. Ну, и я имею право знать, что происходит. Мне все время звонят репортеры, и это меня достало.

Звучит так, будто он ждет извинений. Но я уже достаточно извинялась.

– Меня тоже.

Он молчит, и в наступившей тишине становится слышно, как на самом деле громко стучат часы у него над камином. Я отсчитываю шестьдесят три удара перед тем, как спросить:

– Ты сможешь когда-нибудь меня простить?

Я даже не очень понимаю, какого рода прощения я сейчас хочу. Трудно себе представить, что я снова стану девушкой Джейка. Но приятно было бы, если бы он перестал меня ненавидеть.

У него раздуваются ноздри, появляется горькая усмешка.

– Как я могу? Ты мне изменила, Эдди, и соврала. Ты не та, кем я тебя считал.

Я начинаю думать, что это на самом деле хорошо.

– Я не буду оправдываться, Джейк. Я облажалась, но не потому, что не любила тебя. Наверное, я всегда думала, что тебя недостойна. И потом это доказала.

Холодный взгляд Джейка устремлен на меня.

– Эдди, не разыгрывай карту «ах-я-бедняжка». Ты отлично знала, что делала.

– О’кей. – У меня вдруг возникает то же чувство, что было на первом допросе у детектива Уилер в полиции: я не обязана вести этот разговор. Пусть Джейку доставляет удовольствие ковырять струп наших отношений, но мне – никакого. Я встаю. Кожа отлипает от моих ног с еле слышным звуком; наверняка там останутся два следа от бедер. Некрасиво, но кого это волнует? – Увидимся как-нибудь.

Я выхожу, сажусь на велик, надеваю шлем, и, как только застегиваю пряжку, убираю подножку и начинаю крутить педали. Когда сердце подстраивается под ритм езды, я вспоминаю, как оно вырывалось из груди, когда я созналась Джейку в измене. Никогда в жизни я не чувствовала себя в такой западне. Я думала, что сегодня в гостиной у меня будет такое же ощущение, пока я буду ждать его слов о том, что недостаточно хороша. Но его не было, того ощущения, и сейчас нет. Впервые за очень долгое время я чувствую, что свободна.

Купер

Понедельник, 15 октября, 16.20

Моя жизнь больше мне не принадлежит, управление ею перехватил журналистский цирк. Перед моим домом репортеры торчат не каждый день, но достаточно часто, чтобы ком в горле появлялся каждый раз, когда я приближался к дому.

Я стараюсь не выходить в Сеть чаще, чем это необходимо. Когда-то я мечтал, чтобы мое имя было в первых строках «Гугла», – но как питчера с неотбиваемой подачей на чемпионате мира, а не как потенциального убийцы с арахисовым маслом.

Мне все говорят: «Просто не высовывайся». Я пытаюсь, но, если попадешь под микроскоп, от людей уже ничего не укроется. В пятницу в школе я вылез из машины одновременно с Эдди, которая вышла из автомобиля сестры, и ветер шевелил ее короткие волосы. Мы оба были в темных очках – бессмысленная попытка стать невидимыми, – и обменялись едва заметными улыбками, говорящими что-то вроде «до сих пор не могу в это поверить». Не успели мы пройти несколько метров, как увидели, что Нейт подошел к машине Бронвин и открыл дверцу с преувеличенной вежливостью. Он улыбнулся, когда она вышла, а она так на него посмотрела, что мы с Эдди не удержались и переглянулись. И мы все четверо, практически выстроившись в колонну, направились к заднему входу.

Все это едва ли заняло минуту, но этого оказалось достаточно, чтобы один из учеников записал на телефон видео, которое вечером выложили в «Tи-Эм-Зет». Его пустили в замедленном темпе под песню «MGMT» «Kids», будто мы – какой-то хиповый школьный клуб убийц, которому на все в мире наплевать. Ролик за день стал вирусным.

Может, это и есть самое непонятное. Куча народу нас ненавидит и желает нам оказаться в тюрьме, но столько же, если не больше, нас обожает. У меня вдруг появилась страница фанов в «Фейсбуке», набравшая более пятидесяти тысяч лайков. В основном от девушек, как утверждает мой брат.

Иногда это внимание ослабевает, но полностью не исчезает. Мне уже казалось, что сегодня я его избежал, когда вышел из дома, чтобы встретить Луиса в спортзале, но, как только я пришел, ко мне бросилась симпатичная, темноволосая, густо накрашенная женщина. Сердце у меня упало, потому что я знаю этот типаж. За мной снова гоняются.

– Купер, можно одну минутку? Лиз Розен, новости Седьмого канала. Хотелось бы услышать вашу точку зрения на происходящее. Очень много людей за вас болеют!

Я, не отвечая, прохожу мимо нее в зал. Она идет за мной, цокая каблуками, за ней – оператор, но их останавливает охранник на входе. Я хожу сюда не первый год, и здесь в связи с этой историей ребята ведут себя отлично. Я исчезаю в коридоре, а охранник объясняет ей, что членскую карточку прямо здесь купить нельзя.

Мы с Луисом какое-то время отрабатываем жим, но меня не оставляет мысль о том, что меня ждет на улице после тренировки. Мы это не обсуждаем, но в раздевалке Луис говорит:

– Давай свою футболку и ключи.

– Что?

– Я притворюсь тобой, выйду в твоей кепке и солнцезащитных очках. Они не заметят разницы. Бери мою машину и проваливай к чертям. Домой, развлекаться, куда угодно. Машинами завтра в школе обменяемся.

Я хочу ему сказать, что ничего не выйдет: у него волосы длиннее моих и загар на пару оттенков темнее. Но футболка с длинными рукавами и кепка на голове, вероятно, помогут. Попытаться в любом случае стоит.

Так что я жду в коридоре, пока Луис в моей одежде выходит к камерам. Моя бейсболка надвинута ему на брови, рукой он прикрывает лицо, залезая в мой джип. Он выезжает с парковки, пара фургонов устремляется за ним.

Я надеваю его кепку и очки, сажусь в его «Хонду» и бросаю спортивную сумку на сиденье. Двигатель запускается не с первой попытки, но, когда он все-таки заводится, я выезжаю с парковки и проселками выбираюсь на хайвей в Сан-Диего. В центре я полчаса кружу, все еще в параноидальном подозрении, что за мной может быть хвост. Наконец я еду в район Норт-парк и останавливаюсь перед старой фабрикой, которую в прошлом году перестроили в жилой дом.

Это модный район, в нем по тротуарам гуляет много хорошо одетых ребят чуть постарше меня. Симпатичная девица в цветастом платье чуть не сгибается пополам от смеха, слушая идущего рядом с ней парня. Они проходят мимо машины Луиса, она вцепляется в его руку, и меня обдает глубоким, до костей, ощущением потери. Всего несколько недель назад я был таким же, как они, а теперь… не такой.

Мне не надо здесь находиться. Вдруг меня кто-нибудь узнает? Я вытаскиваю ключ из сумки и жду, пока в толпе на тротуаре появится свободное пространство. Я проскакиваю во входную дверь так быстро, что вряд ли меня могли увидеть. Ныряю в лифт, еду на верхний этаж и испускаю вздох облегчения, когда лифт ни разу не останавливается. В коридоре гулкая, пустая тишина. Все живущие здесь хипстеры куда-то подевались. С одним, надеюсь, исключением.

Я стучу, неуверенно ожидая ответа. Я же не звонил и не писал, что приеду. Но дверь приоткрывается, и я вижу пару зеленых глаз.

– Привет. – Крис отходит, пропуская меня. – Что ты тут делаешь?

– Надо было смыться из дому. – Я закрываю дверь, снимаю кепку и очки, бросаю их на пустой стол. Дурацкое чувство – как у мальчишки, которого поймали за игрой в шпиона. Только за мной по-настоящему следят. Просто не в эту секунду. – И к тому же мы должны обсудить историю с Саймоном.

– Потом. – Крис колеблется долю секунды, потом резко придвигает меня к себе, прижимаясь губами к моим губам. Я закрываю глаза, все вокруг теряет цвет и форму, как бывает всегда, и я запускаю пальцы в его волосы и целую его в ответ.

Часть третья. Правда или вызов

Глава 19. Нейт

Понедельник, 15 октября, 16.30

Мать наверху пытается поговорить с отцом. Флаг ей в руки. Я на диване внизу, держу в руках дешевый телефон и думаю, что написать Бронвин, чтобы она не стала меня ненавидеть. Прости, я соврал, что моя мать умерла. Не уверен, что это даст нужный эффект.

Не то чтобы я хотел ее смерти. Но я думал, что она, наверное, и правда умерла или скоро умрет. К тому же так было проще, чем говорить или думать правду. Она кокаинщица, сбежала в Орегон в какую-то коммуну, и с тех пор я о ней ничего не слышал. Поэтому, когда меня начали спрашивать, где моя мать, я врал. Когда до меня дошло, насколько хреновый это ответ, было поздно что-то менять.

Да и вообще никому не было дела. Людям было плевать, что я говорю или делаю, лишь бы наркота поступала. Кроме Лопес и вот теперь Бронвин.

Я думал было ей сказать – несколько раз, когда мы разговаривали ночью. Но не мог придумать, с чего начать. И до сих пор не могу.

Я откладываю телефон в сторону. Скрипят ступени – мать спускается, вытирая руки о штаны.

– Твой отец не в состоянии сейчас говорить.

– Это возмутительно, – отвечаю я.

Она выглядит и старше, и моложе, чем раньше. Седины в волосах больше, и они короче, но лицо не такое дряблое и морщинистое. Она поправилась, что, наверное, хорошо. Это значит, что она хотя бы ест. Она подходит к террариуму Стэна и улыбается мне коротко и нервно.

– Приятно видеть, что Стэн еще здесь.

– Да, мало что изменилось с тех пор, как мы видели тебя в последний раз, – замечаю я, закидывая ноги на журнальный столик. – Та же скучающая ящерица, тот же пьяный папаша, тот же разваливающийся дом. Только сейчас я под следствием по делу об убийстве. Может, слышала об этом?

– Натаниэль! – Мать садится в кресло, сцепляет руки перед собой. Ногти у нее обкусаны, как всегда. – Я… я даже не знаю, с чего начать. Я трезва уже почти три месяца, и все это время каждую секунду хотела с тобой связаться. Но я так боялась, что у меня не хватит сил и я снова тебя брошу. А потом увидела новости. Я приходила несколько раз в последние дни, но тебя никогда нет дома.

Я показываю на облезлые стены и провисший потолок.

– А ты была бы?

Она морщится.

– Натаниэль, прости меня. Я надеялась… надеялась, что твой отец возьмет на себя…

Надеялась она. Солидный план распределения родительских обязанностей.

– Он хотя бы присутствует.

Удар ниже пояса и не особенно высокая похвала, потому что толку от него ноль, но я не мог этого не сказать. Мать отрывисто кивает головой и хрустит пальцами. Господи, я и забыл об этой привычке, чертовски противной.

– Знаю. У меня нет права критиковать. Я не жду, что ты меня простишь. Или поверишь, что я уже не устрою такого, как было раньше. Но я наконец на лекарствах, которые действуют и не вызывают невыносимой тревожности. Только поэтому я на этот раз смогла пройти реабилитацию до конца. В Орегоне целая команда докторов помогала мне не сорваться.

– Это, наверное, очень приятно. Иметь команду.

– Я знаю, это больше, чем я заслуживаю.

Ее опущенные глаза и униженный тон выводят меня из себя. Но я отлично понимаю, что меня вывело бы из себя все, что бы она сейчас ни сделала. Я встаю.

– Это было прекрасно, но мне сейчас нужно в другое место. Ты сможешь сама выйти? Или хочешь с папой потусоваться? Он иногда просыпается около десяти.

О черт, она плачет.

– Прости меня, Натаниэль. Ты заслуживаешь намного, намного лучшего, чем мы двое. Боже мой, да я глазам своим не верю, каким ты стал красивым. И умным. Ты умнее, чем твои родители вместе взятые. Ты всегда таким был. Тебе надо бы жить в большом доме в Бэйвью-Хиллз, а не самому заботиться об этой помойке.

– Да ладно, мам, все хорошо. Приятно было повидаться. Пришли мне как-нибудь открыточку из своего Орегона.

– Натаниэль, прошу тебя. – Она встает и тянет меня за руку. Руки у нее на двадцать лет старше всего остального: мягкие, морщинистые, в коричневых пятнах и шрамах. – Я хочу тебе чем-нибудь помочь. Чем угодно. Я живу в мотеле номер шесть на Бэй-роуд. Могу я завтра позвать тебя поужинать? Когда ты все осмыслишь?

Осмыслишь. Господи. Разговаривает, как на реабилитации.

– Не знаю. Оставь мне телефон, я перезвоню. Может быть.

– Хорошо. – Она снова кивает, как марионетка, и я наверняка сорвусь, если сейчас же от нее не смоюсь. – Натаниэль, это Бронвин Рохас я видела с тобой?

– Да, – отвечаю я, и она улыбается. – А что?

– Да просто… если ты теперь с ней, значит, мы не слишком сильно тебя испортили.

– Я не с ней. Может быть, ты вспомнишь, что мы оба подозреваемся в убийстве? – говорю я и как следует хлопаю дверью, делая себе же хуже, потому что, когда она снова слетит с петель, чинить ее придется мне.

Оказавшись на улице, я не знаю, куда податься. Беру мотоцикл и еду в центр Сан-Диего, но по дороге, передумав, выезжаю на шоссе I-15 и просто еду на север. Через час я останавливаюсь, чтобы заправиться. Смотрю на телефон, нет ли сообщений. Ничего. Надо бы позвонить Бронвин, узнать, что было в участке. Но с ней, впрочем, все будет хорошо. У нее дорогой адвокат и родители, которые сторожевыми псами встанут между ней и всяким, кто захочет ей навредить. Да и что я ей, черт побери, скажу?

Я убираю телефон и еду почти три часа, пока не выезжаю на широкую пустынную дорогу, обрамленную точками колючих кустов. Хотя уже поздно, здесь, вблизи пустыни Мохаве, жарче, и я останавливаюсь, подъезжая поближе к юкке, чтобы снять куртку. Единственные каникулы с родителями я провел в девять лет, в поездке по кемпингам. Я все время ждал чего-нибудь плохого: что развалится наш древний автомобиль, что мать начнет вопить или рыдать, или отец перестанет шевелиться и разговаривать, как всегда бывало, когда он перебирал. Но все прошло почти нормально. Они держались друг с другом так же напряженно, но ссорились гораздо меньше. Мать была в режиме хорошего поведения – может, потому, что любила эти короткие извилистые деревья, которые повсюду росли. «Первые семь лет жизни юкка просто торчит вертикальным стволом, без ветвей, – говорила мать, когда мы гуляли. – Пройдет много лет, прежде чем она зацветет. И каждый ветвящийся ствол прекращает расти после цветения, так что получается сложная система мертвых участков и новой поросли». Иногда я думал об этом, гадая, что еще в ней могло остаться живым.

Обратно в Бэйвью я возвращаюсь за полночь. Я думал ехать по I-15 всю ночь, пока не рухну от изнеможения. Пусть мои родители как-нибудь проведут свою, с позволения сказать, семейную встречу без меня. Пусть полиция Бэйвью меня найдет, если захочет снова со мной разговаривать. Но именно так поступила бы моя мать. Так что в конце концов я вернулся, проверил телефоны и ответил на единственное пришедшее сообщение – насчет вечеринки в доме Чеда Познера.

Когда я приезжаю, Познера нигде не видно. Я усаживаюсь у него на кухне, держа банку пива и слушая, как две девицы болтают и болтают о какой-то передаче, которую я не видел. Это скучно и не отвлекает мои мысли ни от внезапного появления матери, ни от вызова Бронвин в полицию. Одна из девиц начинает хихикать.

– А я тебя знаю. – Она тычет пальцем в мою сторону. Потом хихикает громче и кладет ладонь мне на живот. – Ты был в передаче «Следствие ведет Мигель Пауэрс», правда? Один из тех четверых, которые вроде кого-то убили? – Она довольно пьяна и пошатывается, наклоняясь ближе. Похожа на многих девушек, бывающих у Познера на вечеринках: симпатяшка, которую тут же забываешь, стоит отвернуться.

– Боже мой, Мэллори! – говорит ее подруга. – Как это грубо.

– Это не я, – отвечаю я. – Я лишь похож на него.

– Врешь! – Мэллори снова пытается ткнуть в меня пальцем, но я отступаю, и она не достает. – Ну, я-то не думаю, что это ты. И Брайанна не думает, правда, Брай?

Подруга кивает.

– Мы думаем на ту, которая в очках. Такая упакованная стерва.

Моя рука, лежащая на бутылке, напрягается.

– Я же тебе сказал, это не я. Завязывай тему.

– Ж-ж-жаль, – протягивает Мэллори, склоняя голову и роняя блестки с глаз. – Не будь таким занудой. Спорим, я тебя развеселю? – Она сует руку в карман и вынимает мятый пакетик с маленькими квадратиками. – Пошли с нами наверх, побалдеем?

Я колеблюсь. Я сейчас готов сделать практически все, чтобы выбраться из собственной головы. Есть такой способ у семьи Маколи. И все уже думают, что я именно такой. Практически все.

– Не могу, – бросаю я, вытаскиваю свой одноразовый телефон и начинаю проталкиваться сквозь толпу.

Не успеваю я выйти, как он звонит. Взглянув на экран и увидев номер Бронвин – хотя звонить может только она, – я чувствую огромное облегчение. Как будто я замерзал и кто-то завернул меня в одеяло.

– Привет, – произносит Бронвин, когда я отвечаю на звонок. Голос у нее далекий, тихий. – Можем сейчас поговорить?

Бронвин

Вторник, 16 октября, 0.30

Перспектива тайно провести Нейта в дом заставляет меня нервничать. Мои родители и без того на меня злятся из-за того, что я не сказала им о посте в блоге Саймона – ни сейчас, ни тогда, когда пост появился. Однако из участка мы вышли без особых хлопот. Робин произнесла высокомерную сентенцию, которая решила дело: «Перестаньте отнимать у нас время вашими бессмысленными гипотезами, которые вы не можете доказать. А если бы и могли, юридических последствий они бы не имели».

Видимо, она была права, потому что я здесь. Хотя и под домашним арестом до тех пор, пока, по словам моей матери, не перестану «ставить под угрозу свое будущее, скрывая свои действия».

– Ты не могла хакнуть старый блог Саймона, пока им занималась? – хмуро говорю я Мейв перед тем, как она ложится.

Она искренне огорчена:

– Он его давным-давно убрал! Я не думала, что он еще существует. И понятия не имела, что ты написала тот комментарий, он же не появился. – Она качает головой, глядя на меня с какой-то подчеркнутой нежностью: – Ты всегда больше расстраивалась по этому поводу, чем я, Бронвин.

Может быть, она права. И пока я лежу в темноте своей комнаты, обсуждая сама с собой, должна ли позвонить Нейту, мне приходит в голову, что я много лет считала Мейв куда более хрупкой, чем она есть на самом деле.

Сейчас я внизу, в медиакомнате, и когда приходит сообщение от Нейта, в котором он говорит, что находится возле дома, я открываю дверь подвала и высовываю голову наружу.

– Сюда! – тихо зову я, и из-за ближайшего ко входу угла появляется тень. Я отступаю в глубь подвала, оставляя дверь открытой.

Он приехал в кожаной куртке поверх рваной мятой футболки, волосы у него прилипли ко лбу, выбившись из-под шлема. Я молча веду его в медиакомнату и закрываю за нами дверь. Родители спят на три этажа выше, но дополнительный бонус звуконепроницаемости в такой ситуации трудно переоценить.

– Итак. – Я сажусь в углу дивана, согнув колени и обхватив их руками, как барьер.

Нейт снимает куртку, бросает ее на пол и опускается на другой конец дивана. Когда я вижу его глаза, взгляд у него такой несчастный, что я почти перестаю сердиться.

– Чем все закончилось в полиции? – спрашивает он.

– Все нормально. Но я не об этом хотела поговорить.

Он опускает глаза.

– Знаю.

Между нами повисает молчание, и мне хочется заполнить его десятком вопросов, но я не произношу ни слова.

– Ты только не думай, что я сволочь, – начинает он наконец, уставясь в пол. – И врун.

– Почему ты мне не сказал?

Нейт медленно выдыхает и качает головой.

– Я хотел. Я думал об этом. Но не знал, как начать. Дело в том… в общем, соврать было легче, чем сказать правду. Тем более что я в это частично верил. Не думал, что она вообще когда-нибудь вернется. И когда скажешь что-то подобное, как потом вернуть это обратно? Становишься психом. – Он снова поднимает глаза и смотрит на меня неожиданно пристально. – Но я не псих. Больше ни о чем я тебе не врал. Я больше не торгую наркотой и не трогал Саймона. Пойму тебя, если ты мне не поверишь, но, клянусь, это правда.

И снова наступает долгое молчание, пока я пытаюсь собраться с мыслями. Наверное, мне стоило бы злиться сильнее. Потребовать доказательств его надежности, хотя я понятия не имею, какими они могли бы быть. Задать еще кучу острых вопросов, чтобы вскрыть остальную ложь?

Но штука в том, что я ему верю. Я не притворяюсь, будто узнала Нейта вдоль и поперек за пару недель, но мне известно, что значит говорить себе неправду так часто, что она становится правдой. Я сама этим занималась, и при этом мне не приходилось самостоятельно пробиваться в этой жизни. И я никогда не думала, что он был способен убить Саймона.

– Расскажи мне про свою маму. Только теперь по-настоящему, хорошо?

И он рассказывает. Мы говорим больше часа, но после первых пятнадцати минут в основном перетираем уже сказанное. От долгого сидения у меня затекает спина, я поднимаю руки над головой и потягиваюсь.

– Устала? – спрашивает Нейт, придвигаясь ближе.

Интересно, заметил ли он, что я последние десять минут пялюсь на его губы?

– Да нет.

Он протягивает руки и кладет мои ноги к себе на колени, рисует пальцем кружочек на моей левой коленке. Ноги у меня дрожат, я сжимаю их, чтобы унять дрожь. Он смотрит мне в глаза, потом на пол.

– Моя мать решила, что ты моя девушка.

Может быть, если чем-то занять руки, я смогу перестать дрожать. Я запускаю пальцы в волосы у него на затылке, глажу мягкие волны на теплой коже.

– Ну… то есть… разве это невозможно?

Господи, я это сказала. А вдруг он скажет, что невозможно?

Рука Нейта движется вниз по моей ноге. Будто он и не замечает, что превращает мое тело в желе.

– Ты хочешь взять себе в бойфренды наркоторговца, подозреваемого в убийстве, который врал насчет смерти своей матери?

– Бывшего наркоторговца, – поправляю я. – И не в моем положении быть судьей.

Он смотрит на меня с полуулыбкой, но глаза у него настороженные.

– Я не знаю, как быть с такой девушкой, как ты, Бронвин. У меня раньше… ну, ты знаешь. Все подобное было как бы между прочим.

Я не знаю. Я снимаю руки с его затылка и переплетаю их на коленях, смотрю, как бьется пульс на запястье.

– И сейчас тоже есть «между прочим»? С кем-нибудь другим?

– Нет, – отвечает Нейт. – Было. Когда мы с тобой только начали разговаривать. Но с тех пор нет.

– Ладно. – Я на несколько секунд замолкаю, прикидывая, не совершаю ли колоссальную ошибку. Вероятно, да, но я все равно рвусь вперед. – Я хотела бы попытаться. Если ты хочешь. Не потому, что нас свела вместе эта странная ситуация, не потому, что меня к тебе тянет, хотя и это есть. Но потому, что ты умный и веселый человек и куда чаще поступаешь правильно, чем отдаешь себе в этом отчет. Мне нравится твой ужасный вкус в фильмах, нравится, что ты никогда не сластишь пилюлю, и нравится, что у тебя есть настоящая ящерица. Я бы гордилась, что я твоя девушка – пусть и неофициально, пока, сам понимаешь, мы под подозрением в убийстве. Плюс к этому я не могу выдержать несколько минут, чтобы мне не захотелось тебя поцеловать. Так что сам видишь.

Нейт не отвечает, и я переживаю, не испортила ли все. Может быть, слишком много информации сразу. Но он все водит рукой по моей ноге и наконец говорит:

– Ты справляешься лучше меня. Мне тебя целовать хочется все время. – Он снимает с меня очки и, сложив их, кладет на столик рядом с диваном. Он осторожно касается моего лица, наклоняется и притягивает меня к себе.

Я задерживаю дыхание от прикосновения его губ, мягкое давление запускает теплую волну, скользящую по жилам. Поцелуй сладкий и нежный, совсем не такой, как на Пике Маршалла – горячий и жадный. Но все равно у меня кружится голова, меня бьет дрожь, я прижимаю ладони к его груди, чтобы как-то с ней справиться, но я ощущаю твердость его мышц под тонкой футболкой. Не помогает.

Губы у меня раскрываются в тихом вздохе, переходящем в легкий стон, когда язык Нейта проникает мне в рот и встречается с моим. Поцелуи все глубже и настойчивее, тела переплетены так, что я не знаю, где мое и где его. Это как падение, парение, полет – все сразу. Мы целуемся, пока не начинают болеть губы и по коже у меня не начинают бежать искры, будто предохранитель сгорел.

Руки Нейта вдруг кажутся удивительно опытными. Он трогает мои волосы, лицо, потом его ладонь проникает под футболку и гладит мою спину. Наверное, я застонала, а его пальцы скользят под пояс шортов, и мурашки бегут по моей коже, но он останавливается. Тревожная часть меня тут же задается вопросом, не в том ли дело, что его не тянет ко мне так, как меня к нему. А может, ему нужна другая девушка? Ну, только… я же прижималась к нему полчаса и знаю, что не в этом дело.

Он отодвигается, смотрит на меня, потом опускает густые темные ресницы. Боже, какие у него глаза! Просто невероятные.

– Я все представляю, что входит твой отец, – шепчет он мне на ухо. – Меня это нервирует.

Я вздыхаю, потому что, по правде говоря, эта мысль и у меня тоже крутится фоном. Пусть на это не больше пяти шансов из ста, все равно это слишком много.

Нейт проводит пальцем по моим губам.

– У тебя губы красные, как кровь. Надо бы сделать перерыв, пока синяков не осталось. Ну и мне надо… слегка успокоиться. – Он целует меня в щеку и тянется к брошенной на пол куртке. Сердце у меня екает.

– Ты уходишь?

– Нет. – Он достает из кармана телефон, находит «Нетфликс» и протягивает мои очки. – Можем наконец-то досмотреть «Звонок».

– Черт, я уже надеялась, что ты забыл.

Но на этот раз мое разочарование деланое.

– Да брось, это же отлично. – Нейт растягивается на диване, я сворачиваюсь в клубок рядом с ним, положив голову ему на плечо, а он кладет свой айфон на сгиб руки. – Будем смотреть на моем телефоне, а не на этом шестидесятидюймовом монстре, что у тебя на стене. С таким маленьким экранчиком не испугаешься, что бы ни показали.

А мне, честно говоря, все равно, что мы будем делать. Я только хочу как можно дольше вот так прижиматься к нему, борясь со сном и забыв обо всем на свете.

Глава 20. Купер

Вторник, 16 октября, 17.45

– Молоко не передашь, Куперстаун? – Папа кивает, оторвав глаза от телевизора с выключенным звуком, где по низу экрана бежит строка с результатами футбольных матчей колледжей. – Ну, так что будешь делать в свободный вечер?

Он в полном восторге от нашего с Луисом вчерашнего трюка с переодеванием.

Я передаю ему пакет и представляю себе, что честно отвечаю на вопрос: тусоваться с Крисом – это парень, которого я люблю. Да, папа, я сказал «парень». Нет, папа, я не шучу. Он студент подготовительного отделения медшколы Университета Сан-Диего и подрабатывает моделью. Идеальный парень, тебе бы понравился.

У папы взрывается голова. Так у меня всегда заканчивается эта воображаемая сцена.

– На машине покатаюсь, – отвечаю я.

Я не стыжусь Криса. Нет, не стыжусь. Но это сложно.

Тут вот что: я не понимал, что могу испытывать к парню такие чувства, пока не встретил его. Нет, я подозревал. Где-то лет с одиннадцати. Но заталкивал эти мысли как можно глубже, потому что я – южный парень, спортсмен, нацеленный на карьеру в главной бейсбольной лиге, и мне такое не подходит. И я в это верил почти всю жизнь, по-настоящему. У меня всегда была девушка, но мне никогда не было тяжело воздерживаться от секса до брака, как меня воспитали. Только недавно я понял, что это был на самом деле повод, а не глубоко укорененное нравственное убеждение.

Я лгал Кили месяцами, но про Криса я рассказал ей правду. Я познакомился с ним благодаря бейсболу, хотя он и не играет. Он дружил с другим парнем, с которым мы играли в показательных играх, и этот парень нас обоих позвал на день рождения. И он действительно немецкого происхождения. Я только не сказал, что у нас с ним любовь.

Я пока ни перед кем не могу это признать. Это не фаза, не эксперимент, не отвлечение от тяжести обстоятельств. Бабуля была права: у меня екает сердце, когда Крис пишет или звонит. Каждый раз. И с ним я чувствую себя человеком, а не роботом, запрограммированным выполнять что положено, как сказала Кили.

Но пара «Купер и Крис» существует только в пространстве его квартиры. Попытка перенести ее в другое место пугает меня до судорог. Во-первых, в бейсболе добиться успеха достаточно тяжело и обычному парню. Число открытых геев, связанных с командой главной лиги, равняется одному. И он еще пока в младшей.

Во-вторых, папа. У меня мозг закипает, когда я пытаюсь представить себе его реакцию. Он хороший парень старой школы, который называет геев гомиками и считает, что мы готовы накинуться на любого обычного парня. Однажды он увидел статью про того гея-бейсболиста, фыркнул и с отвращением сказал: «И нормальным парням приходится делить раздевалку с такой мерзостью!»

Если бы я рассказал ему про нас с Крисом, семнадцать лет жизни в качестве хорошего сына рухнули бы сразу. Он бы никогда уже не посмотрел на меня как прежде. Как смотрит сейчас, пусть даже я предполагаемый убийца, обвиненный в приеме стероидов. Это он вполне может принять.

– Завтра анализ, – напоминает он мне.

Я теперь должен сдавать анализ на стероиды каждую неделю. А тем временем я продолжаю подавать, и мой фастбол не стал медленнее. Потому что я не врал и не мошенничал, я действительно усилился.

Это была папина идея. Он хотел, чтобы в предвыпускном классе я притормозил, не выдавал все, тогда в сезоне отбора я вызвал бы больший интерес. Так оно и вышло. Меня заметили люди вроде Джоша Лэнгли, но теперь, конечно, это выглядит подозрительно. Спасибо, папа. Ну, тут он хотя бы испытывает чувство вины.

Когда в прошлом месяце полиция собиралась показать мне неопубликованный пост «Про Это», я был готов прочесть про нас с Крисом. Саймона я едва знал, как-то беседовал с ним наедине пару раз. Но всегда, оказываясь рядом с ним, боялся, что он узнает мою тайну.

Прошлой весной на балу одиннадцатиклассников он напился до чертиков, и когда я натолкнулся на него в ванной, обхватил меня рукой и притянул к себе так близко, что у меня практически случилась паническая атака. Я был уверен, что Саймон – у которого, насколько я знаю, никогда не было девушки, – понял, что я гей, и делает ко мне заходы.

Я тогда так испугался, что уговорил Ванессу не приглашать его на вечеринку после бала. А Ванесса, которая никогда не упускает шанса кого-нибудь погнобить, с радостью это исполнила. Я никак не отреагировал, даже когда увидел, как Саймон полез на Кили с такой страстью, которую невозможно подделать.

Я не разрешал себе об этом думать с тех пор, как Саймон погиб, но получается, что во время нашего последнего с ним разговора я повел себя как подонок – потому что не мог сам себя принять таким, какой я есть. И что самое худшее, даже после всего случившегося не могу.

Нейт

Вторник, 16 октября, 18.00

Когда я добираюсь до «Гленнз-дайнер», на полчаса опоздав на встречу с матерью, ее «Киа» стоит прямо перед входом. Очко в пользу ее новой улучшенной версии, думаю я. Я бы ни капли не удивился, если бы она вообще не появилась. Мне самому приходило в голову так сделать, и не раз. Но притворяться, что ее вообще нет на свете, уже не получалось так хорошо, как раньше.

Я паркую байк за несколько мест от ее машины, ощущая первые капли дождя на плечах, и вхожу в ресторан. Хостес смотрит на меня вежливо, но вопросительно.

– Меня тут должны ждать. Маколи, – говорю я.

Она кивает и показывает на угловую кабинку:

– Вон туда.

Видно, что мать уже давно тут сидит. Стакан с газировкой почти пуст, бумажная обертка соломинки разорвана в клочья. Я сажусь напротив нее, беру меню и просматриваю его, тщательно избегая ее взгляда.

– Ты заказала?

– Нет, что ты, я тебя ждала. – Я чувствую, как она хочет, чтобы я на нее посмотрел. Не надо было мне приезжать. – Хочешь гамбургер, Натаниэль? Ты когда-то любил гамбургеры у Гленна.

Любил и сейчас люблю, но закажу что-нибудь другое.

– Меня так больше не зовут. – Я захлопываю меню и смотрю на серую морось, покрывающую окно. – Я Нейт.

– Нейт, – повторяет она.

Странно звучит мое имя, произнесенное ею. Как слово, повторяемое снова и снова, пока не потеряет смысл.

К нам подходит официантка, и я заказываю колу и клаб-сэндвич, который не хочу. В кармане гудит мой одноразовый телефон, я вытаскиваю его и читаю сообщение от Бронвин: Надеюсь, все о’кей.

Меня обдает ощущением тепла, но я убираю телефон, не ответив. Мне не найти слов, чтобы объяснить Бронвин, как это – обедать с привидением.

– Нейт… – Мать прокашливается, назвав меня по имени. Все равно звучит как-то не так. – Как… как у тебя в школе? Тебе по-прежнему нравится естествознание?

О господи. Естествознание. В самом начале старшей школы я попал в коррекционный класс, но откуда бы ей знать? Сообщения об оценках приходили на дом, я подделывал подпись отца, и они отправлялись обратно.

– Ты можешь за все это заплатить? – спрашиваю я, показывая на стол. Как злобный идиот, каким стал пять минут назад. – Потому что я – нет. Так что если ты этого ждешь, скажи, пока еще не принесли.

Лицо у нее гаснет, и я чувствую бессмысленное торжество.

– Ната… Нейт, я бы никогда… ну, да. Почему ты должен мне верить? – Она вынимает бумажник и кладет на стол пару двадцаток, а я чувствую себя последним гадом, пока не вспоминаю о счетах, которые кидал в мусор, не оплачивая. Теперь, когда я ничего не зарабатываю, пенсии отца по инвалидности едва хватает на ипотеку, коммуналку и его алкоголь.

– А откуда у тебя деньги, если ты несколько месяцев провела на реабилитации?

Официантка приносит мне стакан колы, и мать ждет, пока она отойдет. Потом отвечает:

– Один врач в Пайн-Вэлли – реабилитация как раз в этом городе – связал меня с компанией, занимающейся переводом медицинской информации из устного вида в письменный. Я могу делать эту работу где угодно, и она постоянная. – Она гладит меня по руке, я отстраняюсь. – Я могу сейчас помочь тебе и твоему отцу, Нейт. Я это сделаю. И хотела спросить тебя: у тебя есть адвокат? В этом следствии, которое сейчас ведется? Мы могли бы организовать.

Я умудряюсь не засмеяться. Сколько бы она там ни зарабатывала, на адвоката этого и близко не хватит.

– У меня все в порядке.

Она продолжает попытки: спрашивает о школе, о Саймоне, об испытательном сроке, об отце. И я почти начинаю включаться, потому что она не такая, какой я ее помню. Спокойнее, ровнее. Но тут она спрашивает:

– А как все это переживает Бронвин?

Ну нет. Каждый раз, вспоминая о Бронвин, я будто опять оказываюсь на диване в ее медиакомнате: сердце стучит, кровь шумит в ушах, кожу покалывает. И превращать то единственное хорошее, что возникло у меня из этого хаоса, еще в один пункт неловкого разговора с матерью я не согласен. Но тогда у нас мало тем для разговора. К счастью, приносят еду, и можно перестать притворяться, что последних трех лет просто не было. Пусть даже у сэндвича вкус никакой, будто он из пыли слеплен, – все лучше, чем такая беседа.

Мать намека не понимает. Она все вспоминает Орегон, своих врачей и «Следствие ведет Мигель Пауэрс», пока наконец у меня не возникает ощущение, что сейчас я задохнусь. Я оттягиваю воротник футболки, будто это поможет мне дышать, но не помогает. Я не могу сидеть здесь, слушать ее обещания и надеяться, что все получится. Что она останется трезвой, останется работающей, останется в своем уме. Просто останется.

– Мне пора, – резко говорю я, бросая на тарелку наполовину недоеденный сэндвич. Встаю, стукнувшись коленом о край стола, да так больно, что морщусь, и иду к выходу, не оглядываясь. Я знаю, что она не пойдет за мной. Не ее модель поведения.

На улице я сперва теряюсь, потому что не вижу своего байка. Он втиснут между двумя здоровенными «Рендж-роверами», которых раньше не было. Я направляюсь к нему, но тут передо мной возникает человек, слишком хорошо одетый для «Гленнз-дайнер» и с ослепительной улыбкой. Я сразу понимаю, кто это, но смотрю сквозь него, будто не узнал.

– Нейт Маколи? Мигель Пауэрс. Вас непросто найти, вы это знаете? Рад возможности познакомиться. Мы работаем над передачей о следствии по делу Саймона Келлехера, и я был бы очень рад вашему участию. Не зайти ли нам выпить по чашечке кофе и поговорить пару минут?

Я залезаю в седло и застегиваю шлем, будто не слыша его. Хочу сдать назад, но мне преграждают путь двое, похожие на продюсеров.

– Не скажете ли вы вашим людям, чтобы они меня пропустили?

Он продолжает широко улыбаться.

– Я вам не враг, Нейт. В таких делах очень важен суд общественного мнения. Как насчет того, чтобы он был на вашей стороне?

На парковке появляется моя мать, и у нее отвисает челюсть, когда она видит, кто стоит рядом со мной. Я медленно сдаю назад, пока стоящие на моем пути не отходят, освобождая мне дорогу. Если она хочет мне помочь, может с ним поговорить.

Глава 21. Бронвин

Среда, 17 октября, 12.25

В среду за ланчем мы с Эдди обсуждаем лак для ногтей – она кладезь информации об этом предмете.

– С короткими ногтями, как у тебя, нужно что-то бледное, почти прозрачное, – говорит она, с видом профессионала разглядывая мои руки. – Но такое, сверхглянцевое.

– Вообще-то я ногти не крашу, – отвечаю я.

– Ну ты же как-то начинаешь себя украшать? Какова бы ни была причина. – Она приподнимает бровь, имея в виду мою тщательную укладку, и у меня горят щеки, а Мейв смеется. – Так что, может быть, тебе захочется попробовать.

Это обыденный и невинный разговор по сравнению со вчерашним, когда мы обсуждали мой визит в полицию, мать Нейта и тот факт, что Эдди отдельно вызывали в участок, чтобы еще раз расспросить о пропавших «ЭпиПенах». Вчера мы были подозреваемыми со сложной личной жизнью, а сегодня – обычные девчонки. Пока в наш разговор не врезается пронзительный голос в паре столов от нас.

– А я им так и сказала! – провозглашает Ванесса Мерримен. – Слух о ком определенно верный? Чья личная жизнь совсем развалилась после смерти Саймона? Вот это и есть убийца.

– О чем это она на сей раз? – спрашивает Эдди, по-беличьи грызя большой сухарь.

Джена, которая мало говорит, когда сидит с нами, искоса смотрит на Эдди:

– Ты не слышала? Подъехала команда Мигеля Пауэрса. Куча ребят дает интервью.

Желудок у меня проваливается вниз, а Эдди отодвигает от себя поднос.

– Ну, класс. Вот этого мне как раз и не хватало: чтобы Ванесса вякала по телевизору о моей виновности.

– Да никто на самом деле не думает, что это ты, – качает головой Джена. Потом кивает мне. – Или вот ты. Или… – Она смотрит, как Купер идет к столу Ванессы, держа в одной руке поднос, потом замечает нас, меняет курс и садится у края нашего стола.

Он иногда так делает: садится рядом с Эдди в начале ланча на несколько минут – достаточно, чтобы показать, что он не бросил ее, как ее остальные друзья, но не настолько долго, чтобы обозлился Джейк. Я вот никак не могу понять: это доброжелательность или трусость?

– Как жизнь, люди? – спрашивает он, начиная чистить апельсин.

Он одет в рубашку цвета шалфея с расстегнутым воротником, подчеркивающую его карие глаза, и у него загар по границе бейсболки, потому что солнце светит только на щеки. Но почему-то это его не портит, наоборот, усиливает сияние Купера Клея.

Раньше я думала, что Купер – самый красивый парень в школе. Может, это так и есть, но в последнее время я вижу в нем что-то от куклы Кена – пластиковое и обыкновенное. А может, у меня вкус поменялся.

– Ты уже дал интервью Мигелю Пауэрсу? – спрашиваю я в шутку.

Он не успевает ответить, потому что его опережает голос у меня из-за плеча:

– А стоило бы. Давайте, ребята, предстаньте клубом убийц, которым вас все считают. Избавляющих «Бэйвью-Хай» от всех ее уродов. – Лея Джексон садится рядом с Купером. Она не замечает Джену, которая краснеет как кирпич и застывает на стуле.

– Здравствуй, Лея, – терпеливо говорит Купер. Как будто уже это слышал.

Я понимаю, что, наверное, так оно и было. На панихиде по Саймону.

Лея осматривает стол, останавливает взгляд на мне.

– Ты вообще собираешься признаться, что сжульничала?

Тон ее небрежен, выражение лица почти дружелюбное, и все же я замираю.

– Это называется двуличность, Лея!

Я не ожидала, что Мейв вступит так резко. Когда я к ней оборачиваюсь, глаза у нее горят.

– Ты осуждаешь Саймона и на том же вдохе повторяешь его сплетни.

Лея делает приветственный жест рукой.

– Туше, Рохас-младшая!

Но Мейв только еще больше разогревается.

– Как мне надоел этот бесконечный разговор! Почему никто не скажет, в какую помойку превращало школу «Про Это»? – Она смотрит на Лею, в глазах ее вызов, провокация. – Вот ты почему не скажешь? Они там, на улице, до смерти хотят нового поворота темы. Можешь им его дать.

Лея отодвигается на стуле.

– Я не буду говорить об этом с репортерами!

– Почему? – Я никогда не видела Мейв такой. Она свирепо смотрит на Лею, та ежится. – Ты ничего плохого не делала, а Саймон делал. Годами делал, а теперь все его за это в святые возводят. Тебе это не кажется неправильным?

Лея бросает на нее ответный взгляд, и я не могу понять, что за выражение мелькнуло у нее на лице… торжество?

– Не только кажется.

– Ну так сделай что-нибудь.

Лея резко встает и перекидывает волосы через плечо. При этом у нее задирается рукав, и становится виден полумесяц шрама на запястье.

– Может, и сделаю. – Она быстро идет к двери.

Купер смотрит ей вслед, моргая.

– Черт возьми, Мейв. Напомни мне, чтобы не будил в тебе зверя.

Мейв морщит нос, и я вспоминаю файл с именем Купера, который она все еще не смогла расшифровать.

– Лея как раз зверя во мне не будила, – бурчит она, яростно печатая что-то на телефоне.

Мне почти страшно спрашивать:

– Что ты делаешь?

– Посылаю ветки Саймона с «Форчана» в «Следствие ведет Мигель Пауэрс». Они журналисты? Им надо это видеть.

– Что? – взрывается Джена. – О чем это ты?

– Саймон тусовался в этих ветках обсуждений, где полно жутких типов, радующихся стрельбе в школах и другим подобным поступкам, – отвечает Мейв. – Я их уже не первый день читаю. Начинали другие, но он тут же возникал и нес страшные вещи. Ему было наплевать, даже когда тот мальчик в графстве Орандж убил столько людей. – Она все еще что-то печатает, когда Джена выбрасывает вперед руку и смыкает пальцы у нее на запястье, чуть не выбив телефон.

– Как ты это узнала? – шипит она, и до Мейв доходит, что она увлеклась и сказала слишком много.

– Отпусти ее, – говорю я.

Джена не отпускает, и я отдираю ее пальцы от руки Мейв. Они холодны как лед. Джена отталкивает стул с громким скрежетом, и когда встает, ее трясет крупной дрожью.

– Никто из вас ничего о нем не знал, – выдавливает она и решительно уходит, как только что Лея. Однако она, наверное, не собирается давать хороший материал Мигелю Пауэрсу.

Мы с Мейв переглядываемся, я барабаню пальцами по столу. Не могу понять Джену. И не понимаю, почему она сидит с нами, если мы – постоянное напоминание о Саймоне. Если только для того, чтобы слышать разговоры вроде этого?

– Мне пора, – коротко бросает Купер, будто израсходовал отведенное ему время без Джейка. Взяв поднос с почти нетронутым ланчем, он ловко пробирается к своему обычному столу.

Наша команда опять становится чисто девичьей, и уже до конца ланча. Единственный парень, кроме Купера, который сел бы с нами, никогда не появляется в кафетерии. Но, когда я прохожу мимо Нейта в коридоре и он улыбается мне на ходу, все бурлящие в мозгу вопросы о Саймоне, Лее и Джене исчезают. Потому что, видит Бог, у этого парня невероятно красивая улыбка.

Эдди

Пятница, 19 октября, 11.12

На дорожке жарко, и у меня, казалось бы, не должно быть особого желания бежать. В конце концов, это всего лишь урок физкультуры. Но руки и ноги у меня движутся с неожиданной энергией, легкие набирают и выдыхают воздух, будто езда на велосипеде, которой я занялась, дала мне резервы, требующие выхода. Пот бисеринками выступает на лбу и приклеивает футболку к спине.

Я ощущаю прилив гордости, когда обгоняю Луиса, – который, впрочем, едва старается, – и Оливию, которая входит в беговую команду. Джейк впереди, и мысль догнать его кажется смешной, потому что Джейк явно быстрее меня, и больше, и сильнее, и никак не может быть, чтобы я его настигла – но настигаю. Он уже не пятнышко, он близко, и если я сменю дорожку и буду держать тот же темп, то почти наверняка, определенно…

Ноги у меня разъезжаются, рот наполняется медным вкусом крови от прокушенной губы, ладони тяжело ударяются о землю. Камешки рвут кожу, впиваясь в плоть и оставляя десятки мелких порезов. Колени обдает жгучей болью, и я, еще не видя красных точек на земле, знаю, что кожа лопнула на обоих.

– Боже мой! – звенит фальшивой заботливостью голос Ванессы. – Она споткнулась, бедняжка!

Я не спотыкалась. Пока я смотрела на Джейка, кто-то зацепил меня ногой за лодыжку и свалил. Я отлично знаю, кто это был, но не могу ничего сказать, изо всех сил стараясь набрать воздуха в легкие.

– Эдди, что с тобой? – спрашивает Ванесса тем же фальшивым голосом и, склонившись ко мне, шепчет в ухо: – Так тебе и надо, шлюха.

Я бы и хотела ей ответить, но все еще не могу дышать.

Когда подходит учитель физкультуры, Ванесса отодвигается, а когда мне уже хватает воздуха, чтобы говорить, она исчезает. Учитель осматривает мои колени, ладони, цокает языком, глядя на раны.

– Вам нужно в медпункт. Пусть обработают порезы и смажут чем-нибудь. – Он смотрит на учеников. – Мисс Варгас! Проводите ее.

Наверное, надо радоваться, что это не Ванесса и не Джейк. Но с Дженой мы едва виделись с тех пор, как сестра Бронвин пару дней назад высказалась о Саймоне.

Я хромаю к школе, и Джена не смотрит на меня почти до самого входа.

– Что случилось? – спрашивает она, открывая дверь.

У меня уже хватает дыхания на смех.

– Способ Ванессы пристыдить шлюху. – И я, вместо того чтобы свернуть у лестницы направо, иду в раздевалку.

– Тебя же послали в медпункт, – напоминает Джена, но я машу ей рукой.

Порог медпункта я не переступала уже недели три, да и порезы хоть болезненные, но поверхностные. Все, что мне на самом деле нужно, это хороший душ.

Я забираюсь, хромая, в кабинку, сбрасываю одежду, становлюсь под теплые струи и смотрю, как стекает в сток красно-коричневая воронка. Дождавшись, пока вода станет чистой, я выхожу, завернувшись в полотенце, а Джена держит пачку пластырей.

– Вот, я тебе принесла, надо заклеить колени.

– Спасибо. – Я опускаюсь на скамейку и прижимаю телесного цвета ленты к коленям, которые, естественно, тут же снова становятся скользкими от крови. Ладони саднит, на них розовые и красные царапины, но тут приклеивать пластырь некуда.

Джена садится как можно дальше от меня, на другой конец скамейки. Я накладываю три полоски пластыря на левое колено и две на правое.

– Ванесса стерва, – тихо говорит Джена.

– Ага, – соглашаюсь я, вставая и делая осторожный шаг. Ноги меня держат, и я подхожу к своему шкафчику и вытаскиваю одежду. – Но я же получаю по заслугам? Так все думают. Наверное, именно этого хотел бы Саймон. Все наружу, на людской суд. Никаких секретов.

– Саймон… – У Джены снова вырывается тот же придушенный звук. – Он не… он был не такой, как говорят. В смысле, он, конечно, перебрал с «Про Это» и писал там ужасные вещи. Но последние два года у него были очень тяжелые. Он изо всех сил старался участвовать в общественной жизни – и ничего не получалось. Я не думаю… – Она запинается. – Если бы Саймон был самим собой, он бы не захотел для тебя такого.

В ее голосе слышится настоящая печаль. Но я не могу сейчас заставить себя сочувствовать Саймону.

Я заканчиваю одеваться и смотрю на часы. До конца урока физкультуры осталось еще двадцать минут, и я не хочу находиться в раздевалке, когда сюда придет Ванесса со своими подпевалами.

– Спасибо тебе за пластыри. А им скажи, что я все еще в медпункте, о’кей? До следующего урока посижу в библиотеке.

– О’кей, – соглашается Джена. Она сидит, сгорбившись, на скамье, вид у нее опустошенный и усталый, и, когда я направляюсь к двери, она спрашивает: – Давай сегодня пообщаемся?

Я удивленно смотрю на нее. Не думала, что мы дошли до этого пункта в нашей… в нашем знакомстве. «Дружба» – все-таки слишком сильное слово.

– Ага, давай.

– У моей мамы сегодня собирается ее книжный клуб… может быть, я могла бы приехать к тебе?

– Приезжай, – соглашаюсь я, представив себе, как моя мать отреагирует на Джену после модных и стильных Кили с Оливией.

От этой мысли на душе у меня становится веселее, и мы договариваемся, что Джена заедет после школы. Я посылаю сообщение с приглашением Бронвин, но потом вспоминаю, что она под домашним арестом. А еще у нее урок фортепьяно. Спонтанные эскапады – не ее стихия.

* * *

Я едва успеваю поставить велик под крыльцо, как появляется Джена со своим огромным рюкзаком, будто приехала заниматься. Мы ведем мучительную светскую беседу с моей матерью, которая смотрит то на многочисленные пирсинги Джены, то на ее запыленные солдатские ботинки, пока я не увожу гостью наверх смотреть телевизор.

– Тебе нравится это новое шоу на «Нетфликс»? – спрашиваю я, направляю пульт на телевизор и растягиваюсь на кровати, оставив Джене кресло. – Про супергероя?

Она осторожно садится, будто боясь, что розовый плед ее вдруг проглотит.

– Ну да, – отвечает она, опуская рюкзак на пол рядом с собой и глядя на множество фотографий в рамках, висящих у меня на стене. – Ты так любишь цветы?

– Не то чтобы. Моя сестра купила себе новый фотоаппарат, я взяла его поиграть и… в общем, в последнее время я убрала много старых фотографий.

Они теперь лежат у меня под коробками с обувью – десятки воспоминаний о нас с Джейком за последние три года, и почти столько же – снимки с подругами. Насчет одной я колебалась: там я, Кили, Оливия и Ванесса на берегу этим летом, все мы в огромных шляпах от солнца весело улыбаемся на фоне ярко-синего неба. Это был один из редких удачных девичников, но после сегодняшнего я очень рада, что убрала дурацкую ухмылку Ванессы в шкаф.

Джена теребит лямку своего рюкзака.

– Ты, наверное, тоскуешь по прежней жизни, – произносит она тихо.

Я, не сводя глаз с экрана, раздумываю над ее словами.

– И да, и нет, – решаюсь я наконец. – Я тоскую по тому, как легко было в школе. Но теперь я понимаю, что всем, с кем я общалась, на самом деле было на меня наплевать, ведь правда? Иначе сейчас все было бы иначе. – Я неловко поворачиваюсь на кровати и добавляю: – Не стану притворяться, что это хоть сколько-то похоже на то, что приходится переживать тебе – после того как ты потеряла Саймона.

Джена краснеет, но молчит, а я жалею, что подняла тему. Не могу понять, как с ней разговаривать. Мы подруги – или общаемся только потому, что больше не с кем?

Мы молча смотрим телевизор, потом Джена, кашлянув, говорит:

– Можно мне чего-нибудь выпить?

– Конечно!

Это облегчение – прервать установившееся молчание, но в кухне я наталкиваюсь на мать и десять минут выслушиваю едкие замечания насчет вот какие у тебя теперь подруги. Когда я возвращаюсь к себе с двумя стаканами лимонада, Джена с рюкзаком уже на полпути к двери.

– Что-то мне вдруг нехорошо стало, – мямлит она.

Класс. Даже неподходящие подруги – и те не хотят со мной возиться. Я в досаде пишу сообщение Бронвин, не ожидая ответа, потому что она наверняка сейчас вся в Шопене или чем-то таком. Но она неожиданно отвечает сразу, и содержание ответа еще более неожиданно:

Будь осторожна. Я ей не доверяю.

Глава 22. Купер

Воскресенье, 21 октября, 17.25

Мы почти закончили ужинать, когда у папы зазвонил телефон. Посмотрев на номер, он отвечает немедленно, и складки у его губ становятся глубже.

– Кевин слушает. Да. Как, сегодня? Это действительно необходимо? – Секундная пауза. – Ладно. Мы приедем. – Он вешает трубку и раздраженно вздыхает. – Мы должны встретиться с твоим адвокатом в полиции через полчаса. Детектив Чанг снова желает с тобой побеседовать. – Он поднимает руку, предупреждая мой вопрос: – Я не знаю о чем.

В горле у меня пересохло. На какое-то время меня перестали допрашивать, и я уже надеялся, что все постепенно успокоилось. Мне хочется послать Эдди сообщение с вопросом, вызывают ли и ее тоже, но мне строго велено не писать ничего относящегося к следствию. Звонить Эдди – тоже не слишком удачное решение. Так что я молча доедаю ужин, и мы с папой едем в участок.

Когда мы входим, мой адвокат Мэри уже беседует с детективом Чангом. Он приглашает нас в допросную, которая совсем не похожа на те, что показывают по телевизору. Никакой большой стеклянной панели с двусторонним зеркалом – просто облезлая комнатка со столом для совещаний и комплектом складных стульев.

– Привет, Купер. Мистер Клей, спасибо, что приехали.

Я хочу пройти в дверной проем мимо него, но он кладет руку мне на плечо.

– Ты уверен, что твой отец должен присутствовать?

Я уже готов спросить: «А почему нет?», но папа сразу вскипает насчет того, что у него есть богом данное право присутствовать на допросе. Эта речь у него отработана, и, начав, он должен произнести ее до конца.

– Разумеется, – вежливо отвечает детектив Чанг. – Это всего лишь вопрос личной тайны Купера.

Что-то в его тоне заставляет меня занервничать, и я смотрю на Мэри, ожидая помощи.

– Кевин, мы вполне можем начать только в моем присутствии, – говорит она. – Я немедленно тебя позову, если возникнет необходимость.

С Мэри мне повезло. Ей за пятьдесят, она деловая женщина и умеет обращаться и с полицией, и с моим отцом. Так что в результате мы садимся вокруг стола – я, детектив Чанг и Мэри.

Когда Чанг достает ноутбук, сердце у меня начинает колотиться.

– Ты всегда утверждал, Купер, что обвинение Саймона было неправдой. И в твоих бейсбольных показателях не было ухудшения. Что не соответствовало репутации приложения Саймона – он никогда до этого не размещал ложь.

Я сохраняю спокойное лицо, хотя думаю о том же. И я испытал скорее облегчение, чем злость, когда детектив Чанг впервые показал мне сайт Саймона, потому что любая ложь казалась лучше правды. Но зачем Саймону было бы обо мне врать?

– Так что мы решили копнуть глубже. Оказывается, мы кое-что пропустили в файлах Саймона. Там была другая запись о тебе, впоследствии зашифрованная и замененная на обвинение в употреблении стероидов. Некоторое время ушло на разбор этого файла, но вот оригинал. – Он поворачивает экран ко мне и Мэри. Мы наклоняемся, чтобы прочесть:

Многие пытались добиться взаимности знаменитого левши «Бэйвью», и наконец-то он поддался искушению. Он оставил прекрасную К. С. ради горячей немецкой модели, демонстрирующей нижнее белье. Действительно, кто бы мог устоять? Правда, его новая любовь демонстрирует боксерские трусы и шорты, а не лифчики и стринги. Сочувствуем, К., но невозможно выиграть, когда играешь не за ту команду.

Я застыл, продолжая моргать. Именно это я и боялся увидеть тогда, две недели назад.

– Купер, – обращается Мэри, не меняя тона, – на это реагировать не обязательно. У вас есть вопросы, детектив Чанг?

– Да. Купер, этот слух, который Саймон хотел опубликовать, верен?

Мэри отвечает, не дав мне сказать:

– В этом обвинении нет ничего криминального. Купер не обязан это обсуждать.

– Мэри, ты же знаешь, что дело не в этом. У нас тут интересная ситуация: четверо учеников и четыре записи, которые они не хотели бы увидеть опубликованными. Одна из них удалена и заменена фальшивкой. Ты же понимаешь, как это выглядит?

– Как попытка спекуляции на фальшивых слухах? – спрашивает она.

– Как будто кто-то добрался до файлов Саймона, чтобы убрать эту конкретную запись. И позаботился, чтобы Саймон не смог ее скорректировать.

– Мне нужно несколько минут, чтобы посовещаться с клиентом, – говорит Мэри.

Меня мутит. Я представлял себе десятки способов, какими вести о Крисе могут дойти до моих родителей, но о таком даже подумать не мог.

– Конечно. Должен сообщить, что мы будем просить ордер на обыск дома Клеев, а не только проверки компьютера Купера и записей в его сотовом телефоне. Теперь он представляет для следствия больший интерес, чем представлял до сих пор.

Мэри держит меня за локоть – не хочет, чтобы я говорил. Зря беспокоится – я бы и не смог, даже если бы постарался.

Раскрытие информации о сексуальной ориентации личности нарушает конституционные права на частную жизнь. Так говорит Мэри, и она грозит привлечь Американский союз гражданских свобод, если полиция разгласит посты Саймона обо мне. Что попало бы в категорию «Слишком мало и очень поздно».

Детектив Чанг изящно обходит острые углы. У полиции нет намерений вторгаться в мою частную жизнь. Но она должна провести расследование. Было бы полезно, если бы я рассказал им все. Только у нас разные определения «всего». В его определение входит мое признание, что я убил Саймона, удалил запись о себе в «Про Это» и заменил ее фальшивкой о стероидах. В чем совершенно нет смысла. Неужели я бы не убрал себя из поста полностью? Или придумал бы что-нибудь, менее угрожающее спортивной карьере? Например, измену Кили с другой девушкой. Это вообще значило бы убить двух зайцев одним выстрелом.

– Это ничего не меняет, – продолжает утверждать Мэри. – У вас по-прежнему нет доказательств, что Купер вообще трогал сайт Саймона. И даже не думайте разглашать конфиденциальную личную информацию ради вашего расследования.

Но это уже не имеет значения. Тайну не сохранить, в этом деле полно утечек с самого начала. И я не могу, просидев час на допросе, выйти, пританцовывая, и сказать отцу, что ничего не изменилось.

Уходя, детектив Чанг ясно дает понять, что в ближайшие дни моя жизнь подвергнется тщательному изучению. Они хотят получить номер телефона Криса. Мэри говорит, что я не обязан его сообщать, но Чанг напоминает, что они получат ордер на проверку моего телефона и все равно его узнают. И с Кили они тоже хотят поговорить. Мэри то и дело угрожает привлечь Американский союз гражданских свобод, а детектив Чанг мягко повторяет, что им необходимо понять мотивы моих действий в недели, предшествующие убийству. Но всем нам ясно, что это значит на самом деле. Моя жизнь станет невыносимой, и я наконец сдамся.

Когда детектив Чанг уходит, мы с Мэри сидим в допросной, радуясь, что здесь нет двустороннего зеркала, и я роняю голову на руки. Моя прежняя жизнь закончилась, и очень скоро уже никто не будет относиться ко мне по-прежнему. Я собирался в конце концов сказать… – ну, через несколько лет, может быть. Когда уже стану знаменитым питчером, а потому неприкосновенным. Но не сейчас. И не так.

– Купер! – Мэри трогает меня за плечо. – Твой отец заинтересуется, почему мы до сих пор здесь. Тебе надо с ним поговорить.

– Не могу, – отвечаю я автоматически, сам слыша свой акцент.

– Твой отец тебя любит, – произносит она тихо.

Я чуть не начинаю смеяться. Папа любит Куперстауна. Он любит, когда я выбиваю в аут серию соперников, любит внимание модных скаутов, любит видеть мое имя бегущей строкой в новостях спортивного канала. Но меня? Меня он даже не знает.

Я не успеваю ответить, как раздается стук в дверь. Папа просовывает голову в комнату и щелкает пальцами.

– Закончили? Я хочу домой.

– Все уже, – бросаю я.

– А какого черта вообще это было? – спрашивает он у Мэри.

– Вам с Купером нужно будет поговорить, – отвечает она, и у папы выступают желваки на скулах. Какого черта тогда мы тебе вообще платим? – написано у него на лице. – После этого мы обсудим следующие шаги.

– Фантастика, – бурчит он.

Я встаю, протискиваюсь в узкую щель между столом и стеной, прохожу, сутулясь, мимо Мэри. Мы идем молча, один за другим выходим через двойные стеклянные двери, и Мэри прощается.

– Пока, – бросает папа и сердито идет к нашей машине на дальнем конце парковки.

Я напряжен. Машинально пристегиваюсь, сев в джип следом за ним. Как начать? Что сказать? Сказать ему прямо сейчас или приехать домой, где мама, и бабуля, и… боже мой, Лукас?

– Что это вообще было? – спрашивает папа. – Почему так долго?

– Новые улики, – безжизненно отвечаю я.

– Да? Какие?

Не могу. Не могу, когда мы с ним вдвоем.

– Давай дома.

– Даже так, Куп? – Папа бросает на меня взгляд, обгоняя медленный «Фольксваген». – Серьезные неприятности?

У меня начинают потеть ладони.

– Подождем до дома, – повторяю я.

Мне надо сказать Крису, что произошло, но я не решаюсь ему написать. Надо поехать к нему и объяснить лично. Еще один разговор, который что-то во мне убьет. Крис живет открыто с одиннадцатого класса. Его родители художники, для них в этом нет ничего страшного. Там было что-то вроде: «Ну да, мы давно поняли. Чего ты так долго тянул?» Он на меня не давит, но тайные встречи – не тот образ жизни, который ему хочется вести.

Я смотрю в окно, барабаня по ручке двери всю дорогу до дома. Папа подъезжает, и наш дом высится передо мной: большой, знакомый – и сейчас мне меньше всего хочется в нем оказаться.

Мы входим, папа бросает ключи на стол в прихожей и в гостиной видит маму. Они с бабулей сидят рядом на диване, будто поджидают нас.

– Где Лукас? – спрашиваю я, входя в комнату вслед за папой.

– Внизу, на приставке играет. – Мама уменьшает звук телевизора, бабуля склоняет голову набок и устремляет на меня внимательный взгляд. – Все в порядке?

– Купер такой загадочный. – Папа смотрит на меня проницательно и одновременно снисходительно. Не понимает, принимать мои очевидные переживания всерьез или нет. – Рассказывай, Куперстаун. Что за суета? У них на этот раз действительно есть какие-то улики?

– Они считают, что да. – Я прокашливаюсь и сую руки в карманы джинсов. – То есть да. У них новая информация.

Все затихают, обдумывая сказанное, потом замечают, что я не спешу продолжать.

– А что за информация? – спрашивает мама.

– На сайте Саймона была запись, которую зашифровали прежде, чем полиция до нее добралась. Думаю, это то, что он изначально собирался про меня написать. К стероидам отношения не имеет. – Снова мой южный акцент.

У папы акцент вообще никогда не пропадает, поэтому он не замечает его возникновения и исчезновения у меня.

– Я знал! – провозглашает он торжествующе. – То есть с тебя сняли подозрения?

Я молчу, в голове у меня пусто. Бабуля наклоняется вперед, ее руки сжимают череп на рукоятке трости.

– Купер, что хотел написать про тебя Саймон?

– Ну… – Пара слов, и все в моей жизни разделится на «до» и «после». В легких не остается воздуха. Я не могу смотреть на мать, и уж точно на отца. Поэтому смотрю на бабулю. – Саймон… как-то… узнал… что… – Боже мой. Запас слов-паразитов у меня закончился.

Бабуля постукивает по полу тростью, будто хочет мне помочь.

– Я гей.

Папа смеется. Смеется с облегчением, хлопает меня по плечу:

– Ну, Куп! Я тебе на минуту даже поверил. Серьезно, что там случилось?

– Кевин! – сквозь зубы выдавливает бабуля. – Купер не шутит.

– Да ладно, не шутит! – Отец все еще смеется.

Я вглядываюсь в его лицо, потому что знаю: он в последний раз смотрит на меня так, как смотрел всегда.

– Ты ведь шутишь? – Он бросает на меня небрежный уверенный взгляд, видит мое лицо – и улыбка его гаснет. Ну, вот и все. – Куп, ты шутишь?

– Нет, – отвечаю я.

Глава 23. Эдди

Понедельник, 22 октября, 8.45

Перед «Бэйвью-Хай» снова стоят полицейские машины. По коридору неуверенно идет Купер. У него такое лицо, будто он несколько ночей не спал. Но связь этих фактов не доходит до меня, пока он не отводит меня в сторону перед первым звонком.

– Можем поговорить?

Я смотрю на него, и мною овладевает тревога. Никогда не видела у него красных глаз.

– Можем, конечно.

Я думаю, что он имеет в виду здесь, в коридоре, но он, к моему удивлению, ведет меня через черную лестницу на парковку, где мы прислоняемся к стенке у двери. Это значит, соображаю я, что я опоздаю, но с посещаемостью у меня уже так плохо, что лишнее опоздание роли не сыграет.

– Что случилось?

Купер ерошит свои светлые волосы, пока они не встают дыбом – я и не думала, что такое возможно.

– Я думаю, полиция приехала из-за меня. Чтобы задать вопросы обо мне. Я только хотел… кому-нибудь сказать, пока все не полетело к чертям.

– О’кей. – Я кладу руку ему на локоть и останавливаюсь от удивления, почувствовав, что он дрожит.

– Купер, что с тобой?

– Дело в том… – Он замолкает, у него перехватывает дыхание. Кажется, он хочет в чем-то признаться.

На миг у меня перед глазами возникает Саймон – как он упал тогда в штрафном классе, какое у него было жуткое красное лицо, когда он пытался вздохнуть, – и я невольно вздрагиваю. Потом смотрю в глаза Купера – наполненные слезами, но такие же добрые, как всегда, и понимаю, что этого не может быть.

– В чем дело, Купер? Все нормально, мне ты можешь сказать.

Купер смотрит на меня, видит спутанные волосы, торчащие под странными углами, потому что мне некогда было их уложить, кожу, ставшую так себе от всех этих стрессов, линялую футболку с группой, которую когда-то любила Эштон и которую уже давно надо было бы постирать, – и только потом отвечает:

– Я гей.

– Ага. – До меня не сразу доходит смысл его слов. – Ух ты! – Вся эта история с Кили вдруг приобретает новый смысл. Я чувствую, что должна сказать что-нибудь еще, и говорю: – Класс!

Реакция, может быть, неадекватная, но искренняя. Потому что Купер потрясающий парень, но всегда был каким-то отстраненным. Теперь многое становится понятным.

– Саймон узнал, что у меня бывают свидания… с парнем. Он собирался это запостить в «Про Это» вместе со всеми остальными. Запись убрали и заменили на фальшивку, будто я принимаю стероиды. Это не я заменил, – быстро добавляет он. – Но они считают, что я. Поэтому теперь меня трясут по всем направлениям, а значит, скоро вся школа будет знать. Наверное, мне хотелось… чтобы кто-то узнал от меня.

– Купер, да всем будет наплевать… – начинаю я, но он качает головой:

– Не будет, и ты это знаешь.

Я опускаю глаза, потому что тут не поспоришь.

– Я прятал голову в песок во время следствия, – продолжает он хрипло. – Надеялся, что они спишут это дело на несчастный случай, потому что у них нет никаких доказательств. А сейчас я думаю о том, что тогда Мейв сказала про Саймона – о том, что вокруг него творилось много всего непонятного. Ты думаешь, в этом что-нибудь есть?

– Бронвин думает, – отвечаю я. – Она хочет, чтобы мы собрались вчетвером и обменялись мнениями. Говорит, Нейт тоже будет. – Купер рассеянно кивает, и до меня доходит, что поскольку он все еще почти все время проводит в обществе Джейка, то не догоняет всего, что происходит вокруг. – Ты, кстати, слышал про мать Нейта? Что она, оказывается, не умерла?

Я не думала, что Купер может еще больше побледнеть, но ему и это удается.

– Как?

– В общем, долгая история, но так получается. Оказывается, она была наркоманкой, жила в какой-то коммуне, но сейчас вернулась. И, как предполагается, завязала. Да, и Бронвин вызывали в полицию из-за того жуткого поста, что он написал в прошлом году о ее сестре. Бронвин в комментариях пожелала ему сдохнуть, так что… сам понимаешь. Сейчас это вызывает подозрения.

– Черт, правда? – Судя по недоверчивым глазам Купера, я смогла отвлечь его от проблем. Тут звенит поздний звонок, и плечи у него сутулятся. – Пора идти. Но я согласен. Если вы соберетесь, я с вами.

Полицейские обосновались в дирекции в комнате для совещаний вместе с кем-то из комитета по связи со школой и начали допрашивать учеников по одному. Вначале все было тихо, и, когда день прошел безо всяких слухов, я надеялась, что Купер ошибся и его тайна не вышла наружу. Но во вторник начались шепотки. Не знаю, какие вопросы задавали полицейские и с кем они говорили, или это была просто добрая старая утечка, но перед ланчем моя бывшая подруга Оливия – она не разговаривала со мной с того дня, когда Джейк ударил Т. Д., – подбежала ко мне в раздевалке и схватила за руку с выражением чистейшего ликования на лице.

– Господи боже мой, ты слышала про Купера? – Глаза у нее лезут из орбит от восторга, она понижает голос до пронзительного шепота: – Все говорят, что он гей!

Я высвобождаю руку. Если Оливия думает вызвать у меня порыв благодарности, включив меня в мельницу сплетен, то ошибается.

– А кому какое дело? – бросаю я равнодушно.

– Кому-кому, а Кили дело есть, – хихикает она, перебрасывая волосы за плечо. – Понятно теперь, почему он с ней не спал! Ты на ланч идешь?

– Ага, с Бронвин. Пока! – Я захлопываю шкафчик, поворачиваюсь и ухожу, не дожидаясь ответа.

В кафетерии, взяв еду, я направляюсь к нашему столу. Бронвин отлично смотрится в трикотажном платье и сапогах, с распущенными волосами. Щеки у нее так розовеют, что я думаю, не накрасилась ли она для разнообразия, но если даже и так, то это смотрится очень естественно. Она все время поглядывает на дверь.

– Ждешь кого-то? – спрашиваю я.

Она краснеет еще сильнее.

– Может быть.

У меня есть предположение, кого именно она ждет. Вероятно, не Купера, хотя вся остальная публика, похоже, его. Он входит – и все затихает. Потом по залу пробегает гул и шепот.

– Купер Клей – Купер ГЕЙ! – слышится чей-то фальцет, и Купер замирает в дверях.

Что-то мелькает в воздухе и ударяет его в грудь сбоку. Я сразу узнаю синюю упаковку: презервативы «Троян». Джейк такими пользуется. Наверное, еще половина школы, но прилетел подарок со стороны моего бывшего стола.

– «Шевелись, верти красивой попой!» – поет кто-то фразу из мюзикла, и по залу прокатывается смех, местами злобный, но главным образом потрясенный и нервный.

У большинства присутствующих такой вид, будто они не знают, что делать. Я теряю дар речи, потому что не видела в жизни ничего страшнее, чем выражение лица Купера, и единственное, чего мне хочется, – чтобы ничего этого просто не было.

– Ну что за хрень! – Это Нейт. Он стоит в дверях рядом с Купером, что меня удивляет, потому что я ни разу не видела его в кафетерии. Все остальные затихают от неожиданности, и презрительный голос Нейта перекрывает шепотки: – Вам что, лузеры, неужели не пофиг чужая жизнь? Завели бы свою, что ли.

Какая-то девушка кричит:

– Бойфренд! – и делано кашляет.

Ванесса скалится, вокруг нее звучит смех, который хлестал меня весь этот месяц: в нем немного вины, немного радости, но главное – «как хорошо, что это тебя раскрыли, а не меня!». Не смеются лишь Кили, прикусившая губу и опустившая глаза к полу, и Луис, который привстал, опираясь локтями о стол. В дверях между кухней и залом замерла раздатчица, разрывающаяся между желанием досмотреть до конца и позвать учителя, чтобы вмешался.

Нейт, ни капли не смутившись, переводит взгляд на Ванессу.

– Да неужели? Это ты хочешь что-то сказать? Я даже не знаю, как тебя зовут, помню только, как ты недавно на вечеринке пыталась мне руку в штаны засунуть. – Снова смех, но уже не в адрес Купера. – И если во всей школе есть парень, с которым ты этого не делала, я был бы рад с ним познакомиться.

У Ванессы отвисает челюсть, а в центре кафетерия взлетает вверх рука.

– Со мной! – заявляет мальчик, сидящий за столом компьютерных гиков.

Его друзья хохочут, а пульсирующее внимание зала – как волна, переходящая с предмета на предмет, – фокусируется на них. Нейт показывает парню большой палец и снова оборачивается к Ванессе.

– Ну вот, восполни это упущение при случае, а сейчас заткнись. – Он проходит к нашему столу и бросает свой рюкзак рядом с вещами Бронвин.

Бронвин встает, обвивает руками его шею и целует так, будто они здесь совсем одни. Зал разражается аханьем и одобрительными воплями. Я таращусь на них, как и все остальные. В смысле, я догадывалась, но получилось слишком публично. Не знаю, то ли Бронвин пытается отвлечь всех от Купера, то ли просто не в силах сдержаться. И то, и другое, наверное.

Так или иначе о Купере фактически забыли. Он неподвижно стоит у входа, пока я не хватаю его за руку.

– Пошли сядем. Весь клуб убийц за одним столом, пусть им будет легче нас рассматривать.

Купер идет за мной, забыв взять еду. Мы устраиваемся у стола, воцаряется неловкое молчание, но к нам подходит еще один человек: Луис с подносом в руке занимает последний за нашим столом пустой стул.

– Устроили беспредел, сволочи, – возмущается он и смотрит на пустой стол перед Купером. – Что, есть не будешь?

– Не голоден, – отвечает тот коротко.

– Ну, что-то надо есть! – Луис хватает последний нетронутый съедобный предмет со своего подноса и протягивает его Куперу. – Давай, возьми банан.

Мы замираем на секунду, потом одновременно взрываемся смехом. Купер смеется вместе с нами. Затем кладет подбородок на руку, другой рукой массирует висок.

– Я пас, – говорит он.

Никогда не видела Луиса таким багровым.

– Ну почему сегодня на десерт не могли быть яблоки? – бурчит он, и Купер устало ему улыбается.

Вот в таких случаях и выясняется, кто твои истинные друзья. У меня их не нашлось, но я рада, что у Купера они есть.

Глава 24. Нейт

Четверг, 25 октября, 00.20

Я загоняю мотоцикл в тупик в конце Бэйвью-Эстейтс и глушу мотор, потом минуту стою, прислушиваясь и присматриваясь, нет ли кого поблизости. Все тихо, и я слезаю с седла и подаю руку Бронвин, помогая спуститься.

Этот район – незаконченная стройка, здесь нет фонарей, и мы с Бронвин идем к дому номер пять в темноте. Подойдя, я дергаю входную дверь, но она заперта. Мы обходим дом сзади, я проверяю все окна, пока не нахожу одно, которое поддается. Оно достаточно низко над землей, и я легко в него залезаю.

– Иди к фасаду, я тебя впущу, – шепчу я.

– Я думаю, что тоже так смогу, – отвечает Бронвин, готовясь подтянуться.

Но у нее не хватает силы в руках, и я наклоняюсь, чтобы ей помочь. Окно для двоих слишком узкое, и когда я отступаю, чтобы пропустить ее, она кое-как перелезает через подоконник и падает на пол.

– Грациозно, – отмечаю я, когда Бронвин встает и отряхивает джинсы.

– Заткнись, – бурчит она, оглядываясь. – Не надо открыть дверь для Эдди и Купера?

Мы в пустом недостроенном доме, на улице полночь. Мы прибыли на собрание Четверки из Бэйвью. Все как в плохом шпионском фильме, но мы не можем собраться, не привлекая слишком много внимания. Даже мои пофигисты-соседи вдруг заинтересовались моими делами, поскольку люди Мигеля Пауэрса продолжают ездить по нашей улице. Да и Бронвин все еще находится под домашним арестом.

– Ага, – говорю я, и мы на ощупь идем через недостроенную кухню в гостиную с большим эркером. В дверь ярко светит луна, я открываю засов. – Какое ты им назвала время?

– Ноль тридцать, – отвечает она, нажав кнопку эппл-вотч.

– А сейчас сколько?

– Ноль двадцать пять.

– Отлично, у нас пять минут.

Я прислоняю ее к стенке, глажу по щеке и притягиваю к себе, губы к губам. Она прижимается ко мне и обвивает мою шею руками, открывая рот с легким вздохом. Мои руки опускаются на ее бедра, находят полоску голой кожи ниже края рубашки. Бронвин под всей этой консервативной одеждой скрывает невероятной красоты тело, хотя мне еще мало что удалось увидеть.

– Нейт, – шепчет она через несколько минут с тем еле слышным придыханием, которое сводит меня с ума. – Ты хотел мне рассказать, как там у тебя с мамой.

Ага, наверное, хотел. Я сегодня днем опять с ней виделся, и было… нормально было. Она появилась вовремя и трезвая. Продолжала задавать вопросы и дала мне денег на оплату счетов. Но я все время прикидывал, сколько еще она так продержится. Все ставки пока что на две недели.

Но я не успеваю ответить, как скрипит дверь, и мы уже не одни. Внутрь проскальзывает миниатюрная тень и закрывает за собой дверь. Луна светит достаточно ярко, чтобы Эдди была ясно видна, даже с неожиданной темной прядью в волосах.

– Отлично, я не первая, – шепчет она, упираясь руками в бока и сердито глядя на нас с Бронвин. – А вы тут целуетесь? Правда?

– Ты покрасила волосы? – спрашивает в ответ Бронвин, отрываясь от меня. – А что за цвет? – Она протягивает руку и щупает пряди. – Лиловый? Хорошо вышло. А зачем?

– Не получается соблюдать все правила ухода за короткими волосами, – вздыхает Эдди, опуская шлем на пол. – А если добавить цвет, то еще как-то терпимо. – Она наклоняет голову набок и смотрит на меня. – Кстати, если тебе не нравится, то я в комментариях не нуждаюсь.

Я поднимаю руки.

– Эдди, ни слова говорить не собирался.

– И когда же это ты выучил, как меня зовут? – невозмутимо спрашивает она.

Я усмехаюсь в ответ:

– Что-то ты научилась огрызаться, лишившись волос. И бойфренда.

Она закатывает глаза.

– Так, где мы сядем? В гостиной?

– Ага, но в дальнем углу. Подальше от окна, – говорит Бронвин, проходя между кучами стройматериалов и садясь по-турецки перед каменным камином.

Я растягиваюсь на полу рядом с ней и жду, когда Эдди последует нашему примеру, но она остается стоять у дверей.

– Кажется, я что-то слышу, – шепчет она, смотря в глазок. Потом приоткрывает дверь и отступает в сторону, пропуская Купера, ведет его к камину, но чуть не падает, зацепившись за провод удлинителя. – Ох ты! Черт, громко получилось, прошу прощения.

Эдди устраивается рядом с Бронвин, Купер садится возле нее.

– Как дела? – спрашивает Бронвин у Купера.

Он трет лицо.

– Сплошной кошмар. Отец со мной не разговаривает, в Сети меня рвут в клочья, и ни одна из команд, которые мною интересовались, не отвечает на запросы тренера Раффало. А в остальном все отлично.

– Понимаю, – сочувственно произносит Бронвин, а Эдди берет его руку в свои.

Он вздыхает, но руки не отнимает.

– Ладно, что есть, то есть. Займемся тем, для чего мы собрались, да?

Бронвин прокашливается.

– Да. В основном чтобы… обменяться мнениями? Эли все время говорит об исследовании событий и связей, и это имеет смысл. Я подумала, может быть, стоит обсудить то, что мы знаем. И чего не знаем. – Она хмурится и начинает пощипывать свой палец. – Саймон планировал запостить компрометирующую сенсацию о каждом из нас. Кто-то собрал нас в том классе всех вместе, подложив чужие телефоны. В нашем присутствии Саймон был отравлен. Помимо нас причины ненавидеть Саймона были у многих. Он был замешан в разного рода страшных темах на «Форчане» – кто знает, кого он мог там достать.

– По словам Джены, он серьезно переживал, что его никто не принимал в компанию, и очень расстроился, что с Кили ничего не получилось, – говорит Эдди, глядя на Купера. – Ты помнишь? Он начал к ней подбивать клинья еще на балу в одиннадцатом классе, а через пару недель она напилась до чертиков и обнималась с ним целых пять минут. Он думал, что это и правда начало чего-то.

Купер сутулится, будто вспомнил что-то такое, что предпочел бы не вспоминать.

– Верно. Да. Я полагаю, тут есть некая схема. Или связь, или что-то еще. В смысле со мной и с Нейтом.

До меня не доходит.

– Что?

Он смотрит мне в глаза.

– Когда я порвал с Кили, она мне сказала, что на какой-то вечеринке закрутила с тобой, чтобы отшить Саймона. А через пару недель я пригласил ее на свидание.

– Ты и Кили? – Эдди таращится на меня. – Она ни слова не сказала!

– Это было всего пару раз. – Я правда об этом начисто забыл.

– А вы с Кили – близкие подруги. Или были ими, – говорит Бронвин, обращаясь к Эдди. Как будто ее не раздражает мысль, что у нас с Кили что-то было, и я ценю, что она не теряет сосредоточенности. – Но у меня с ней ничего общего. Так что… не знаю. Это ведь что-то значит? Или нет?

– Не понимаю, что это может значить, – отвечает Купер. – Никому, кроме Саймона, не было интересно, что там было у него с Кили.

– Самой Кили могло быть, – возражает Бронвин.

Купер подавляет смех:

– Нельзя же думать, что Кили имеет к этому какое-то отношение.

– Пока что следуем ходу мысли, – замечает Бронвин, наклоняясь вперед и поддерживая рукой подбородок. – Это общая нить.

– Да, но у Кили ноль мотивов. Не лучше ли поговорить о тех, кто ненавидел Саймона? Помимо тебя, – вставляет Купер, и Бронвин застывает. – В смысле, из-за того поста в блоге, который он написал о твоей сестре. Эдди мне об этом рассказала. Подлый поступок, реально подлый. Я его тогда не видел, иначе бы обязательно что-нибудь сказал.

– Ну, я его за это не убивала, – произносит Бронвин с напряжением в голосе.

– Так я же не обвиняю… – начинает Купер, но Эдди перебивает его:

– Не будем отвлекаться. Есть еще, скажем, Лея или Эйден Ву. Не поверю, что они не хотели бы отомстить.

Бронвин переводит дыхание и опускает взгляд.

– Я тоже думала о Лее. Она… в общем, у меня был с ней контакт, о котором я вам не рассказала. Мы с ней были партнерами в конкурсе «Модель ООН» и по ошибке сообщили Саймону неверный срок подачи, за что он был дисквалифицирован. И сразу после этого он начал издеваться над Леей в «Про Это».

На самом деле мне Бронвин об этом рассказала – ее давно мучила совесть.

Но для Купера это новость, как и для Эдди, которая тут же закивала.

– Так что у Леи была причина ненавидеть Саймона – и злиться на тебя. – Она вдруг нахмурилась. – А мы, остальные? Зачем было нас собирать?

Я пожимаю плечами.

– Может, мы просто были объектами тайн, которыми владел Саймон. Сопутствующие потери.

Бронвин вздыхает:

– Не знаю. Лея – горячая голова, но коварной ее не назовешь. Меня больше смущает история с Дженой. – Она поворачивается к Эдди. – Самая странная вещь на «Тамблере» – это сколько верных деталей там указано. Чтобы все это знать, практически нужно быть одним из нас – или проводить с нами кучу времени. Вам не кажется странным, что Джена с нами тусуется, хотя нас подозревают в убийстве ее лучшего друга?

– Ну, если честно, я ее сама пригласила, – отвечает Эдди. – Но в последнее время она стала ужасно скрытной. А вы не заметили, что перед смертью Саймона они проводили вместе куда меньше времени, чем раньше? Я все думаю, что могло между ними случиться. – Она выпрямляется и закусывает губу. – В общем, если кто-то мог узнать тайны, которые Саймон собирался разгласить, и мог понять, как их использовать, то это Джена. Но я просто не знаю, ребята. Не думаю, что у нее хватило бы духу на такое.

– Может быть, Саймон ее отверг, и она его… убила? – Купер скептически морщится еще до того, как заканчивает фразу. – Хотя не понимаю как. Ее там не было.

Бронвин пожимает плечами.

– В этом нет стопроцентной уверенности. Когда я говорила с Эли, он повторял, что кто-то мог спланировать аварию под окнами, чтобы отвлечь внимание и проникнуть в класс. Если принять такую возможность, это мог сделать каждый.

Когда Бронвин впервые выдвинула эту идею, я поднял ее на смех, но… не знаю. Хотелось бы лучше представлять этот день и точно знать, возможно это было или нет. Но сейчас все помнится как-то смутно.

– Одной из машин был красный «Камаро», – вспоминает Купер. – Древний на вид. Не уверен, что до этого видел его на парковке. И после тоже. Что действительно странно, если подумать.

– Да ладно! – Эдди досадливо морщится. – За уши притянуто. Как будто адвокат виновного хватается за соломинку. Может, кого-то в тот день забирали из школы.

– Может быть, – соглашается Купер. – Не знаю. У Луиса брат работает в авторемонте в городе – попрошу его разузнать, был ли у них такой автомобиль. Или чтобы он в других мастерских поспрашивал.

Эдди скептически поднимает брови, но Купер предостерегающе выставляет вперед ладонь:

– Послушай, ведь не к тебе же сегодня прицепились в полиции, а ко мне.

Этот разговор в результате ни к чему нас не приводит. Но я, слушая, неожиданно понимаю для себя две вещи. Первая: все они нравятся мне куда больше, чем я думал. Конечно, самая большая неожиданность – это Бронвин, и слово «нравится» этого не описывает. Эдди оказалась настоящей оторвой, а Купер совсем не так примитивен, как я считал. И вторая: я не думаю, что это сделал кто-то из них.

Бронвин

Пятница, 26 октября, 20.00

В пятницу вечером мы всей семьей садимся смотреть «Следствие ведет Мигель Пауэрс». Мне еще страшнее, чем обычно: я готовлюсь услышать про пост Саймона о Мейв и волнуюсь, что в передаче будет что-нибудь обо мне и Нейте. Не надо было целовать его в школе. Хотя должна сказать в свое оправдание, что он был тогда неимоверно притягателен.

Как бы там ни было, все мы нервничаем. Мейв устроилась рядом со мной, а на экране тем временем под музыку сменяют одна другую фотографии нашей школы.

– Расследование убийства превращается в охоту на ведьм. Когда тактика полиции включает в себя раскрытие личной информации ради сбора улик, не слишком ли далеко она заходит?

Погодите, что это? Камера наезжает на Мигеля, и он вне себя. Я сажусь прямее, а он, глядя в камеру, говорит:

– Ситуация в Бэйвью, штат Калифорния, стала на этой неделе возмутительной: нетрадиционная сексуальная ориентация ученика, замешанного в деле об убийстве, после нескольких допросов в полиции стала достоянием гласности, что вызвало бурю в СМИ. Это не может оставить равнодушным ни одного американца, которому дороги права на неприкосновенность частной жизни.

Тут я вспоминаю, что Мигель Пауэрс – гей. Это стало известно, когда я уже училась в старшей школе, и не по его воле. Все случилось, когда в Сеть попали фотографии, на которых он целуется с мужчиной. Судя по его настрою, он ту историю не забыл.

Злодеями вдруг оказываются полицейские Бэйвью. У них нет улик, они портят нам жизнь, и они нарушили конституционные права Купера. Они оправдываются: представитель полиции утверждает, что вопросы задавались осторожно и утечка не допускалась. Но в дело хочет вмешаться АСГС[6]. И на экране Эли Кляйнфельтер из «Пока Не Будет Доказано» говорит о том, что дело с самого начала велось из рук вон плохо: из нас четверых сделали козлов отпущения, но никто не задался вопросом, кто еще мог желать смерти Саймона Келлехера.

– Про учителя все забыли? – спрашивает он, перегибаясь через свой захламленный стол. – Это единственный присутствовавший там человек, с которым обращаются как со свидетелем, а не подозреваемым, хотя возможностей у него было больше, чем у других. Это нельзя сбрасывать со счетов.

Мейв наклоняется ко мне и шепчет:

– Надо бы тебе работать на «Пока Не Будет Доказано», Бронвин.

Мигель переходит к следующему вопросу: «Кем же был Саймон Келлехер?» На экране появляются школьные фотографии Саймона, сопровождаемые воспоминаниями о его хорошей учебе и чудесной семье, называются все клубы, в которые он входил. Потом на экране возникает Лея Джексон на фоне газона у школы. Я оборачиваюсь к Мейв, вытаращив глаза, она поражена не меньше моего.

– Это сделала она, – говорит Мейв словно про себя. – Она и вправду это сделала.

За интервью с Леей следуют рассказы других ребят, пострадавших от сплетен Саймона, в том числе и Эйдена Ву, и той девочки, которую родители выгнали из дома, когда разошлась новость, что она беременна. Мейв берет меня за руку, когда Мигель бросает последнюю свою бомбу: скриншот ветки дискуссии в «Форчан», где выделен пост Саймона о худшей школе графства Орандж.

Послушайте, я в принципе поддерживаю концепцию насилия в школе, но этот мальчик проявил прискорбное отсутствие воображения. В смысле результат налицо, цель достигнута, но очень прозаично. Разве мы этого не видели уже сотни раз? Деточка устраивает в школе стрельбу, стреляется сам – прямо кино в одиннадцать. Да поднимите же вы ставки, бога ради, сделайте что-нибудь оригинальное!

Может, гранату? Самурайский меч? Удивите меня, убирая стадо тупых леммингов. Больше ни о чем не прошу.

Я вспоминаю, как Мейв набирала сообщение в тот день, когда так расстроила Джену во время ланча.

– Так ты на самом деле отправила это в передачу? – шепчу я.

– На самом деле, – шепчет она в ответ. – Но я не знала, что они это используют. Со мной никто не связывался.

К концу передачи полиция Бэйвью предстает шайкой негодяев, и Саймон недалеко от них ушел. Эдди, Нейт и я – случайные прохожие, попавшие под перекрестный огонь без всякой своей вины, а Купер – просто святой. Просто поразительно, как все перевернулось.

Не знаю, можно ли назвать это журналистикой, но передача «Следствие ведет Мигель Пауэрс» резко меняет ход вещей. Кто-то размещает на «Change.org» петицию с требованием прекратить следствие, и она собирает почти двадцать тысяч подписей. Командам главной лиги и колледжей приходится отбиваться от вопросов, действительно ли они подвергают дискриминации игроков-геев. Тон СМИ меняется, больше вопросов задается уже о ведущей дело полиции, чем о нас. И когда я в понедельник возвращаюсь в школу, меня снова замечают и со мной разговаривают. Даже Ивэн Нейман, который вел себя так, будто мы вообще незнакомы, при последних звуках звонка проталкивается ко мне и спрашивает, пойду ли я на тренировку по матбою.

Может быть, моя жизнь никогда не станет полностью нормальной, но к концу недели я начинаю надеяться, что в ней хотя бы будет меньше криминала.

В пятницу вечером я, как обычно, связываюсь по телефону с Нейтом и читаю ему последний пост с «Тамблера». И там даже вроде бы собираются сдаться:

Обвинение в убийстве оборачивается феноменальной тягомотиной. Освещение событий по телевизору, конечно, интересно. И мне приятно, что дымовая завеса, которую я создал, свою задачу выполняет: до сих пор никто не имеет понятия, кто же виновен в убийстве Саймона.

Нейт прерывает меня после первого же абзаца:

– Извини, у нас есть более важные вопросы. Ответь мне честно: если я перестану быть подозреваемым в убийстве, ты все равно будешь считать меня привлекательным?

– У тебя испытательный срок за наркоту, – напоминаю я. – Это здорово заводит.

– Ну, так он же в декабре закончится, – парирует Нейт. – К Новому году я, возможно, стану образцовым гражданином. Твои родители, быть может, даже разрешат мне пригласить тебя на настоящее свидание. Если ты захочешь.

Если я захочу.

– Нейт, на свидание с тобой я хочу уже с пятого класса, – сообщаю я.

Но мне приятно, что его интересует, как мы будем существовать вне этой странной ситуации. Может, если мы оба будем об этом думать, появится возможность что-нибудь изобрести.

Он рассказывает мне о последней встрече с матерью, которая, кажется, настроена серьезно. Мы вместе смотрим кино – к сожалению, по его выбору, – и я засыпаю под его голос, критикующий паршивую работу оператора. Проснувшись в субботу, я замечаю, что на моем одноразовом телефоне осталось несколько минут. Надо будет попросить у него еще один. Кажется, это будет четвертый. Не исключено, что скоро мы сможем говорить по нормальным телефонам.

Я лежу в кровати чуть дольше обычного, как раз до того времени, когда уже пора шевелиться, если мы с Мейв хотим заняться нашим обычным делом – бегом и библиотекой. Уже завязав кроссовки, я копаюсь в ящике в поисках плеера, и тут в дверь осторожно стучат.

– Заходи! – говорю я, доставая синий прямоугольничек из-под стопки бандан. – Это ты, Мейв? Из-за тебя у него осталось только десять процентов зарядки! – Я оборачиваюсь – и при виде бледной, дрожащей Мейв едва не роняю плеер. Стоит Мейв заболеть, как меня охватывает ужас, что это рецидив. – Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я с тревогой.

– Нормально. – Это слово звучит как выдох. – Но я должна показать тебе одну вещь. Может, ты спустишься?

– Что там такое?

– Ты… спустись, увидишь.

Голос у Мейв настолько хриплый, что сердце у меня болезненно сжимается. Весь путь вниз она не выпускает перил. Я хочу спросить, не случилось ли чего с мамой или папой, но она ведет меня в гостиную и молча кивает на телевизор.

На экране Нейт в наручниках. Полиция выводит его из дома, а внизу бегут слова: «Арест по делу об убийстве Саймона Келлехера».

Глава 25. Бронвин

Суббота, 3 ноября, 10.17

Вот тут я все-таки роняю плеер. Он выпадает у меня из руки, глухо ударяется о ковер, а я смотрю, как полицейские, идущие по обе стороны от Нейта, открывают перед ним дверь и не слишком осторожно вталкивают его на заднее сиденье полицейской машины. Камера показывает стоящую возле дома журналистку, которая убирает с лица прядь темных волос.

– Полиция Бэйвью отказалась от комментариев, сообщив только, что новые факты дают возможную причину обвинить Нейта Маколи – единственного из Четверки, у кого есть уголовное прошлое, – в убийстве Саймона Келлехера. Мы будем выходить в эфир по мере поступления информации. С вами была Лиз Роузен, служба новостей Седьмого канала.

Мейв стоит рядом со мной и держит пульт. Я дергаю ее за рукав.

– Можешь отмотать к началу, если не трудно?

Она отматывает, и я изучаю лицо Нейта на записи. На нем безразличное, почти скучающее выражение, как будто его уговорили пойти на вечеринку, где ему неинтересно.

Я знаю это выражение. Таким же оно было, когда возле молла я заговорила о «Пока Не Будет Доказано». Он замкнулся и выставил защиту. Не осталось и следа того парня, которого я знала по телефонному общению и поездкам на мотоцикле, который сидел в медиакомнате у меня дома. Или того мальчика, которого я помнила по начальной школе: галстук сбился набок, рубашка вылезла из штанов, когда он со свирепым видом вел по коридору рыдающую мать – только попробовал бы кто-нибудь засмеяться!

Я все еще верю, что этот Нейт и есть настоящий. То, что думает полиция, что она раскопала, ничего не меняет.

Моих родителей нет дома. Я хватаю телефон и звоню своему адвокату, Робин, но она не отвечает. Я оставляю ей такое длинное бессвязное сообщение, что голосовая почта его не принимает, и вешаю трубку с ощущением собственной беспомощности. Робин – моя единственная надежда получить информацию, но она не посчитает дело срочным. Это проблема не ее, а будущего адвоката Нейта.

Мысль о нем вызывает панику. Что сможет сделать по горло загруженный казенный защитник, который Нейта даже никогда не видел? Мой мечущийся взгляд натыкается на взволнованное лицо Мейв.

– Ты не думаешь, что он мог…

– Нет! – с яростью говорю я. – Мейв, брось. Ты сама видела, что это следствие идет вкривь и вкось. Одно время они думали, что убийца – это я. Они ошиблись, я в этом уверена.

– Все же мне интересно, что они нашли, – бормочет Мейв. – После такого вала негативных отзывов со стороны СМИ они наверняка очень осторожны.

Я молчу. Впервые в жизни я понятия не имею, что делать. В мозгу ни одной мысли, только клубится тревога.

А тем временем Седьмой канал перестает притворяться, будто узнал что-то новое, и повторяет кадры, относящиеся к следствию. Отрывки из передачи «Следствие ведет Мигель Пауэрс». Эдди с ее стрижкой, нагло показывающей палец всем, кто ее снимает. Представителя полиции Бэйвью по связи с прессой. Эли Кляйнфельтера.

Ну конечно! Я хватаю телефон и ищу фамилию Эли. Во время нашего последнего разговора он дал мне свой телефон и разрешил звонить в любое время. Надеюсь, в буквальном смысле.

Он отвечает с первого гудка:

– Эли Кляйнфельтер.

– Эли? Это Бронвин Рохас из…

– Конечно, конечно. Привет, Бронвин. Я так понимаю, что ты смотрела новости. Что ты об этом скажешь?

– Это ошибка. – Я смотрю на телевизор, а Мейв на меня. Ужас оплетает меня, как быстрорастущая лоза, сжимает сердце и легкие так, что становится трудно дышать. – Эли, Нейту нужен адвокат получше какого-нибудь наугад назначенного защитника. Нужен человек, которому не наплевать и который знает свое дело. Я думаю… в общем, я думаю, ему нужен ты. Что ты скажешь насчет того, чтобы взять его дело?

Эли отвечает не сразу и, когда начинает говорить, взвешивает слова:

– Бронвин, ты знаешь, что меня интересует это дело и я сочувствую всем вам. На тебя пытались переложить вину, и я уверен, что этот арест того же типа. Но у меня непочатый край работы и…

– Пожалуйста! – перебиваю я, и слова вырываются из меня лавиной. Я рассказываю ему о родителях Нейта, о том, как он фактически сам заботился о себе с пятого класса. Рассказываю все жуткие, рвущие сердце истории, которые слышала от Нейта, все, что видела или о чем догадалась. Нейт был бы вне себя от злости, но я никогда ни в чем не была убеждена так сильно, как в том, что сейчас ему нужен Эли, чтобы не попасть в тюрьму.

– Ладно, ладно, – говорит наконец Эли. – Я понял. Нет, серьезно, я понял. Кто-нибудь из его родителей сейчас способен разговаривать? Я выберу время для консультации и дам им некоторые идеи насчет того, куда обратиться. Это все, что я могу сделать.

Этого мало. Но хоть что-то.

– Да! – кричу я, изображая уверенность.

Два дня назад Нейт говорил, что его мать все еще держится, но я понятия не имею, как могли сказаться на ней сегодняшние новости.

– Я поговорю с его мамой. Когда мы сможем встретиться?

– Завтра в десять, в нашем офисе.

Мейв все еще смотрит на меня, когда я вешаю трубку.

– Бронвин, что ты собралась делать?

Я беру с кухонного стола ключи от «Вольво».

– Мне нужно найти миссис Маколи.

Мейв закусывает губу.

– Бронвин, нельзя же…

Вести это дело, как школьный совет? Да, она права. Мне нужна будет помощь.

– Поедешь со мной? Прошу тебя.

Она колеблется полминуты, потом смотрит на меня своими янтарными глазами.

– Ладно.

Когда мы идем к машине, телефон чуть не выпадает из моей потной ладони. Поступил, наверное, десяток звонков и сообщений, пока я говорила с Эли: от родителей, подруг, а еще с кучи номеров, которые я не знала, – наверное, это репортеры. Четыре сообщения были от Эдди, в разных вариантах: «Ты видела?» и «Что за фигня?»

– Мы расскажем об этом маме и папе? – спрашивает Мейв, когда я сдаю задом по дорожке.

– О чем этом? Об аресте Нейта?

– Не сомневаюсь, что это они уже слышали. О той… юридической деятельности, которой ты занялась.

– Ты меня не одобряешь?

– Не то чтобы не одобряю. Но ты срываешься с места, даже не узнав, что раскопала полиция. А там может быть что-то серьезное. Я знаю, что он тебе нравится, но… возможно, он все-таки это сделал?

– Нет, – отвечаю я. – И да. Я скажу маме с папой. Я не делаю ничего плохого, просто пытаюсь помочь другу. – На последнем слове я запинаюсь, и мы едем молча, пока не приезжаем к мотелю номер шесть.

Я испытываю облегчение, когда портье сообщает мне, что миссис Маколи все еще здесь живет, но к телефону в своей комнате не подходит. Это хороший признак – надеюсь, она сейчас там, где Нейт. Я оставляю ей записку со своим телефоном, стараясь не злоупотреблять подчеркиваниями и заглавными буквами. На обратном пути водительские обязанности берет на себя Мейв, а я звоню Эдди.

– Какого черта? – говорит она, сняв трубку, и тиски, сдавившие мне грудь, разжимаются от недоверия в ее голосе. – Сперва они считают, что мы сделали это все вместе. Потом начинают играть в «море волнуется», пока наконец не останавливаются на Нейте. Так мне показалось.

– Есть новости? – спрашиваю я. – Меня полчаса не было дома.

Но ничего нового нет. Полиция держит язык за зубами. Адвокат Эдди понятия не имеет, что происходит.

– Хочешь сегодня потусоваться? – спрашивает она. – Наверняка с ума сходишь. У мамы с ее бойфрендом есть планы, так что мы с Эштон хотим заказать пиццу. Приводи Мейв, устроим вечер сестер.

– Может быть. Если все не пойдет вразнос, – произношу я с благодарностью.

Мейв сворачивает на нашу улицу, и сердце у меня падает при виде белых телефургонов перед нашим домом. Похоже, что в схватку вступили «Унивижн» и «Телемундо», а это наверняка выведет папу из себя. Он никак не может добиться от них позитива о своей компании, но на это они тут же явились.

Мы паркуемся за машинами наших родителей, и едва я успеваю открыть дверь, как в лицо мне лезет с полдюжины микрофонов. Я проталкиваюсь мимо них, встречаю Мейв перед машиной, хватаю ее за руку, и мы лавируем среди камер и вспышек. Репортеры задают в основном один и тот же вопрос: «Бронвин, как вы думаете, Саймона убил Нейт?», но один выкрикивает: «Бронвин, это правда, что у вас с Нейтом роман?» Надеюсь, что моим родителям такого вопроса не задавали.

Мы с Мейв захлопываем за собой дверь, пригнувшись, проходим мимо окон в кухню. Мама сидит у островка, держа двумя руками чашку кофе, ее лицо осунулось от тревоги. Из-за закрытой двери кабинета отца доносится его голос – он с кем-то беседует на повышенных тонах.

– Бронвин, мы должны с тобой поговорить, – произносит мама, и Мейв уплывает наверх.

Я сажусь напротив матери у кухонного островка и с болью в сердце смотрю в ее усталые глаза. Это я виновата.

– Очевидно, ты видела новости, – начинает мама. – Твой отец обсуждает с Робин, что это может означать для тебя. А когда мы проходили мимо этого зоопарка у дверей, нас засыпали вопросами. Среди них были и о тебе с Нейтом. – Я вижу, как она изо всех сил старается сохранить спокойствие. – Может быть, мы сделали так, что тебе трудно говорить о каких бы то ни было… отношениях с другими ребятами. Потому что, с нашей точки зрения, наилучшим способом обеспечить твою безопасность было держать тебя в изоляции. Так что ты, наверное, не думаешь, что можешь доверять нам свои тайны, но мне нужна твоя откровенность – сейчас, после ареста Нейта. Есть ли что-нибудь, что я должна знать?

Моя первая мысль: «Каков наименьший объем информации, который я могу тебе дать, чтобы ты поняла, что я обязана помочь Нейту?» Но мама тянется через стол и сжимает мою руку, и меня пронизывает чувство вины: я никогда ничего от нее не скрывала, пока не сжульничала на химии. И вот как это обернулось.

Поэтому я рассказываю ей почти все. Кроме визита Нейта в наш дом и нашей с ним встречи в Бэйвью-Эстейтс, потому что уверена: это ни к чему хорошему не приведет. Но я рассказываю о ночных телефонных разговорах, о бегстве из школы на мотоцикле и о поцелуях тоже.

Мама изо всех сил старается не показывать, что это ее ужасает. Тут надо отдать ей должное.

– Так ты к нему относишься… серьезно?

На последнем слове она чуть не задыхается. Но ей не нужен правдивый ответ. Сейчас идеальной будет стратегия Робин: хочешь отклонить вопрос – отвечай на другой.

– Мам, я понимаю, что ситуация дикая и Нейта я на самом деле не знаю. Но я не верю, что он убил Саймона. И нет никого, кто мог бы ему помочь. Ему нужен хороший адвокат, и я пытаюсь это организовать.

У меня гудит телефон, высвечивается незнакомый номер. Я морщусь, понимая, что нужно ответить – на случай, если это миссис Маколи.

– Привет, это Бронвин.

– Бронвин, как хорошо, что вы взяли трубку! Это Лиза Джейкоби из «Лос-Анджелес тай…»

Я нажимаю отбой и снова смотрю на маму.

– Прости, что после всего, что вы для меня сделали, я не была с вами откровенна. Но пожалуйста, позволь мне организовать встречу миссис Маколи и Эли. О’кей?

Мама трет висок.

– Бронвин, я не знаю, понимаешь ли ты степень собственной опрометчивости. Ты пренебрегла советом Робин, и хорошо, что это не кончилось катастрофой. Хотя еще может. Но… нет, я не стану мешать твоему разговору с матерью Нейта. Дело настолько запутанное, что каждому, кто в него втянут, нужна хорошая консультация.

Я обхватываю ее руками – господи, как же приятно обнять маму! Когда я ее отпускаю, она вздыхает.

– Давай я расскажу все отцу. Мне кажется, что сейчас разговор между вами будет непродуктивен.

Полностью согласна.

Я уже поднимаюсь по лестнице, когда снова звонит телефон, и сердце у меня прыгает при виде кода 503. Я не могу сдержать в голосе надежды, когда отвечаю:

– Привет, это Бронвин.

– Бронвин, здравствуйте. – Голос тихий и сдавленный, но отчетливый. – Я Эллен Маколи, мать Нейта. Вы оставили мне записку.

Славабогуславабогуславабогу! Она не сбежала в Орегон в наркотическом дурмане.

– Да, оставила.

Купер

Суббота, 3 ноября, 15.15

Сейчас стало тяжелее оценивать показательные игры, но эта прошла очень неплохо. Фастбол у меня достиг девяноста четырех, я дважды выбил в аут трех бьющих подряд, и мне свистели лишь несколько человек с трибун. Все они были одеты в балетные пачки и бейсбольные кепки, так что выделялись чуть больше обычных геененавистников, и охрана почти сразу их вывела.

Явилась и пара скаутов из колледжей, а один из Университета штата Калифорния даже дал себе труд поговорить со мной после матча. К Раффало снова стали обращаться команды, но мне кажется, это скорее пиар, чем настоящий интерес. Хотя подача у меня хороша как никогда, говорить о стипендии продолжает только УШК. Наверное, такова жизнь открытого гея, подозреваемого в убийстве. Папа больше не встречает меня у раздевалки, он идет прямо к машине и заводит мотор, чтобы побыстрее уехать.

Другое дело – репортеры. Этим до смерти хочется со мной поговорить. Когда у выхода из раздевалки меня поджидает камера, я весь собираюсь, ожидая привычных вопросов. Но на этот раз журналистка застает меня врасплох:

– Купер, что вы думаете об аресте Нейта Маколи?

– Что? – Я останавливаюсь, слишком потрясенный, чтобы идти дальше, и сзади на меня налетает Луис.

– Вы не слышали? – Корреспондентка улыбается так, будто я вручил ей выигрышный лотерейный билет. – Нейт Маколи арестован по подозрению в убийстве Саймона Келлехера, и полиция Бэйвью сообщает, что вы перестали представлять для нее интерес. Вы можете сказать, какие чувства это у вас вызывает?

– Э… – Не могу. Или не хочу. Один черт. – Извините.

– Что за фигня? – бурчит Луис, когда мы минуем камеру. Он вытаскивает телефон и лихорадочно просматривает Интернет, пока я выискиваю глазами машину отца. – Черт побери, она не врет. Слушай! – Он поворачивается ко мне с широко раскрытыми глазами. – Это же значит, что тебя сняли с крючка!

Странно, но пока Луис не произнес это, подобная мысль не пришла мне в голову.

Мы собираемся подвезти Луиса, и это здорово, поскольку сократит время, которое мне предстоит провести наедине с отцом. Мы закидываем сумки на заднее сиденье, я сажусь впереди, Луис сзади. Папа переключает радиоканалы, пытаясь найти новости.

– Они арестовали этого Маколи, – произносит он с мрачным удовлетворением. – Вот что я вам скажу: когда все это закончится, против них подадут кучу исков, и я первый. – Отец косится в пространство слева от меня. Это у него новое: смотреть рядом со мной. С тех пор, как я рассказал о Крисе, он ни разу не взглянул мне в глаза.

– Да, надо было сразу понять, что это Нейт, – говорит Луис. Просто толкает его под автобус, будто и не сидел с ним за ланчем всю последнюю неделю.

Я не знаю, что думать. Если бы мне с самого начала надо было указать на кого-то пальцем, то это был бы Нейт. Хоть он и изображал отчаяние, когда искал «ЭпиПен» Саймона. Я знал его хуже всех, у него уже было уголовное прошлое… так что особенно натянутой эта версия не показалась бы. Но когда все, кто находился в школьном кафетерии, были готовы меня разорвать, как стая гиен, он один пришел мне на помощь. Я не поблагодарил его, но потом много думал о том, насколько бы тяжелее мне пришлось, если бы он тогда прошел мимо и не вмешался.

В телефоне у меня полно сообщений, но меня волнует только строчка от Криса. За последние пару недель я ни разу его не видел, если не считать краткого визита с предупреждением насчет полиции и грядущего налета прессы. Пусть теперь люди о нас знают, но шансов на нормальную жизнь у нас нет. Я не представляю даже, как она могла бы выглядеть. Мне еще предстоит это узнать.

Ух ты, посмотрел новости

Это же хорошо??

Перезвони, как сможешь

Я набираю ответ, вполуха слушая разговор папы с Луисом. Когда Луис выходит, между мной и отцом повисает молчание. Густое, как туман. Я первый его нарушаю:

– Ну, как я выступил?

– Хорошо. Смотрелся нормально.

Минимальный ответ, как и всегда в последнее время. Я делаю еще одну попытку:

– Я говорил со скаутом из Университета Штата.

– Штата, – фыркает отец. – Даже не из первой десятки.

– Верно, – признаю я.

На нашей улице мы замечаем телевизионный фургон.

– Будь они прокляты, – бурчит папа. – Опять двадцать пять. Надеюсь, оно того стоит.

– Что чего стоит?

Отец объезжает фургон, рывком ставит рычаг на паркинг и выдергивает ключ из зажигания.

– Твой выбор.

Во мне закипает гнев – и от его слов, и от того, что он выплевывает их, не глядя на меня.

– Выбор здесь ни при чем, – бросаю я, но он уже открыл дверь, и ворвавшийся в салон шум заглушает мои слова.

Репортеров меньше обычного, и я догадываюсь, что основная их масса собралась возле дома Бронвин. Я вхожу в дом вслед за папой, который тут же идет в гостиную и включает телевизор. Сейчас мне полагается заняться послеигровой разминкой, но отец уже какое-то время не утруждает себя этим напоминанием.

Бабуля на кухне, делает тосты с маслом и посыпает их коричневым сахаром.

– Как прошла игра, дорогой?

– Фантастически, – мрачно отвечаю я, падая в кресло. Взяв случайно попавшийся четвертак, запускаю его по кухонному столу. – Подавал великолепно, только всем наплевать.

– Ну-ну. – Она садится напротив, предлагает мне свой тост, но я отказываюсь. – Не торопи события. Помнишь, что я тебе говорила в больнице? – Я мотаю головой. – Что прежде, чем стать лучше, вначале будет хуже. Ну вот, сейчас стало хуже, и дальше некуда, кроме как вверх. – Она откусывает от тоста, а я кручу монетку. – Ты как-нибудь приведи своего мальчика на ужин, Купер. Пора нам с ним познакомиться.

Я пытаюсь представить себе отца, беседующего с Крисом за куриной запеканкой.

– Папу это выведет из себя.

– Ну, нам придется всем к этому привыкнуть, правда?

Я не успеваю ответить, как у меня гудит телефон – пришло сообщение с неизвестного мне номера.

Это Бронвин. Твой телефон мне дала Эдди. Можно я позвоню?

Конечно.

Телефон тут же звонит.

– Привет, Купер. Ты слышал про Нейта?

– Ага.

Я не очень представляю, что здесь можно сказать, но Бронвин не дает мне такой возможности.

– Я пытаюсь устроить встречу мамы Нейта и Эли Кляйнфельтера из «Пока Не Будет Доказано». Надеюсь, что он возьмется за дело Нейта. И хотела спросить: ты еще не узнавал у брата Луиса насчет красного «Камаро», который участвовал в столкновении на парковке?

– Луис звонил ему на той неделе. Он собирался посмотреть, но пока не ответил.

– Ты не мог бы у него спросить? – настаивает Бронвин.

Меня одолевают сомнения. Хотя я все еще до конца не осознал происходящее, я начинаю испытывать некоторое облегчение. Потому что вчера я был у полиции подозреваемым номер один, а сегодня – уже нет. И я бы соврал, если бы сказал, что от этого не стал чувствовать себя лучше.

Но ведь это Нейт. Его нельзя назвать моим другом в точном смысле этого слова. Или в каком-либо вообще. Но он для меня не пустое место, и я не могу просто уйти в сторону.

– Да, хорошо, – отвечаю я.

Глава 26. Бронвин

Воскресенье, 4 ноября, 10.00

В воскресенье утром мы всей командой собрались возле офиса «Пока Не Будет Доказано»: я, миссис Маколи и моя мама, которая решила меня отпустить, но под присмотром.

Небольшое, скупо меблированное помещение переполнено, за каждым столом не меньше двух человек, все либо напряженно разговаривают по телефону, либо лихорадочно стучат по клавиатурам компьютеров. Иногда одновременно.

– Открыто по случаю воскресенья, – комментирую я, пока Эли ведет нас в тесную комнатку, которую почти целиком занимают маленький столик и стулья.

У Эли, похоже, волосы отросли на три дюйма после передачи Мигеля Пауэрса, и притом строго вверх. Он запускает руку в свои буйные кудри, и они поднимаются еще выше.

– А что, уже воскресенье?

Стульев не хватает, и я сажусь на пол.

– Прошу прощения, – говорит Эли, – постараемся побыстрее. Прежде всего, миссис Маколи, мое сочувствие по поводу ареста сына. Насколько я знаю, он доставлен в изолятор для несовершеннолетних, что хорошо. Я говорил Бронвин: при моей нагрузке мало что могу сделать. Но если вы готовы поделиться имеющейся у вас информацией, я постараюсь выдвинуть предложения и, быть может, кого-нибудь вам порекомендую.

У миссис Маколи изможденный вид, но она явно сделала над собой усилие и приоделась: на ней темно-синие брюки и мешковатый серый кардиган. Моя мать одета со своим обычным небрежным шиком – легинсы, высокие сапоги, кашемировое пальто-свитер и широкий шарф с необычным узором. Трудно представить себе более разных женщин, и миссис Маколи нервно дергает подол своего свитера, будто это понимает.

– Хорошо. Вот что мне сообщили, – начинает она. – В школу поступил звонок, что у Нейта в шкафчике в раздевалке наркотики…

– От кого звонок? – перебивает Эли, что-то записывая в желтый блокнот.

– Не сказали. Я думаю, что анонимный. Но они решили в пятницу после уроков проверить его шкафчик. Наркотиков не нашли, но нашли сумку, где была бутылка с водой Саймона и его «ЭпиПен». И все «ЭпиПены» из медпункта, которые пропали в день его смерти.

Я вожу пальцами по грубому ворсу ковра, вспоминая, сколько раз Эдди спрашивали про эти шприцы. И Купера. Они висели у нас над головой неделями. И даже если бы Нейт был в чем-то виновен, он не такой идиот, чтобы оставить их у себя в шкафу.

– Ага. – Голос Эли звучит как вздох, но взгляда от блокнота он не отрывает.

– Поэтому привлекли полицию, и полицейские получили ордер на обыск его дома утром в субботу, – продолжает миссис Маколи. – В шкафу в доме Нейта нашли компьютер с этим… дневником, кажется, так они его назвали. И всеми постами на «Тамблере», что появлялись после смерти Саймона.

Я поднимаю глаза и вижу, как мама смотрит на меня с постепенно проступающей на ее лице тревогой и жалостью. Я выдерживаю ее взгляд и качаю головой. Я этому не верю.

– Ага, – повторяет Эли. На этот раз он поднимает глаза, но лицо его спокойно и непроницаемо. – Отпечатки пальцев?

– Нет, – отвечает миссис Маколи, и я тихо выдыхаю.

– Что говорит об этом Нейт? – спрашивает Эли.

– Он понятия не имеет, откуда эти вещи взялись у него в раздевалке или у него дома.

– Хорошо. А до этого шкаф Нейта в раздевалке обыскивали?

– Не знаю, – признается миссис Маколи, и Эли смотрит на меня.

– Обыскивали, – вспоминаю я. – Нейт говорил, что в первый день, когда нас допросили, его обыскали. Шкаф в раздевалке и дом. Полиция приходила с собаками, искала наркотики. Ничего не нашла, – поспешно добавляю я, покосившись на маму, и снова смотрю на Эли. – Но тогда никто не нашел вещи Саймона или компьютер.

– Ваш дом обычно заперт? – уточняет Эли у миссис Маколи.

– Он никогда не запирается, – отвечает она. – Я даже не знаю, есть ли там вообще сейчас замок.

– Хм. – Эли снова пишет в блокноте.

– Вот еще что, – произносит миссис Маколи, и голос у нее дрожит. – Окружной прокурор хочет перевести Нейта в тюрьму. Утверждает, что он слишком опасен, чтобы держать его в малолетке.

В груди у меня разверзается пропасть, когда я вижу, как Эли резко выпрямляется. Впервые за все время разговора он сбрасывает бесстрастную маску юриста и проявляет эмоции, и я леденею при виде ужаса на его лице.

– Ни в коем случае! Нет, нет, нет! Это будет гребаная катастрофа. Простите. Что делает его адвокат, чтобы этого не допустить?

– Мы его еще не видели. – В голосе миссис Маколи слышны слезы. – Кто-то назначен, но с нами еще не связывался.

Эли, досадливо хмыкнув, бросает ручку.

– Обнаружение вещей Саймона – нехорошо. Совсем нехорошо. Людей осуждали и с меньшими уликами. Но способ обнаружения… он мне не нравится. Анонимные наводки, вещи, которых не было, вдруг всплывают в самый нужный момент и в местах, куда очень легко попасть. Цифровые замки легко вскрываются, а если окружной прокурор собирается отправить Нейта в федеральную тюрьму в его семнадцать лет… да любой хоть сколько-нибудь нормальный адвокат грудью бы лег… – Он трет лицо и недобро смотрит на меня: – Бронвин, черт бы тебя побрал, это ты виновата!

Все, что Эли говорил до сих пор, повергало меня во все больший и больший ужас, но эти слова – просто в недоумение.

– Да я-то что сделала? – возмущаюсь я.

– Ты привлекла к этому делу мое внимание, и теперь я вынужден за него взяться. А времени у меня действительно нет. Но ладно. Полагаю, вы готовы сменить защитника, миссис Маколи?

Слава богу! От разлившегося по телу облегчения руки и ноги у меня обмякают, а голова кружится. Миссис Маколи яростно кивает, Эли вздыхает.

– Я могу помочь, – тут же начинаю я. – Мы узнали…

Я хочу рассказать Эли про красный «Камаро», но он выставляет перед собой ладонь.

– Бронвин, ни слова больше. Если я представляю Нейта, я не имею права разговаривать ни с кем из участников дела, имеющих своих представителей. За это я могу лишиться лицензии, а ты рискуешь быть привлечена как сообщница. На самом деле, чтобы я сейчас мог обсудить с миссис Маколи некоторые детали, ты и твоя мать должны уйти.

– Но… – Я беспомощно смотрю на маму.

Она встает, кивает и с решительным видом закидывает сумочку на плечо.

– Бронвин, он прав. Ты должна оставить мистера Кляйнфельтера и миссис Маколи наедине. – Ее лицо несколько смягчается, когда она встречается взглядом с матерью Нейта. – Желаю вам самого удачного разрешения этого дела.

– Спасибо вам, – говорит миссис Маколи. – И тебе спасибо, Бронвин.

Я должна бы испытывать радость: мне удалось убедить Эли взяться за это дело. Но он не знает и половины того, что знаем мы, и как же мне теперь ему обо всем рассказать?

Эдди

Понедельник, 5 ноября, 18.30

В понедельник ситуация становится странно нормальной. То есть аномальной по-новому. Новоаномальной, что ли? Но смысл в том, что, когда я сажусь ужинать с матерью и Эштон, на дорожке не видны фургоны телевидения, а мой адвокат ни разу за весь день не звонил.

Мама ставит передо мной и Эштон два разогретых готовых ужина и садится между нами, держа в руке матовый стакан с чем-то желто-коричневым.

– Я не ем, – сообщает она, хотя мы и не спрашивали. – Я очищаюсь.

Эштон морщит нос.

– Мам, что это? Лимонад с кленовым сиропом и кайенским перцем? Такой противный вкус!

– Но результаты неоспоримы, – возражает мама, делая большой глоток.

Она прикладывает салфетку к слишком пухлым губам, а я смотрю на ее жесткие светлые волосы, на красный лак на ногтях, на облегающее платье, которое она надела в обычный понедельник. Я буду такой через двадцать пять лет? От этой мысли аппетит у меня становится еще слабее, чем был минуту назад.

Эштон включает новости, и мы снова смотрим репортаж об аресте Нейта, где показывают интервью с Эли Кляйнфельтером.

– Красивый мальчик, – замечает мама, когда на экране появляется фотография Нейта. – Жаль, что он оказался убийцей.

Я отставляю тарелку с недоеденным ужином. Нет смысла говорить, что полиция могла ошибиться. Мама просто довольна, что поток счетов от адвоката практически иссяк.

Звонят в дверь, и Эштон складывает салфетку и кладет ее на стол.

– Посмотрю, кто это.

Через несколько секунд она зовет меня, и мать кидает на меня удивленный взгляд. Уже месяц с лишним никто не приходил к этой двери, кроме репортеров, а их сестра прогоняет сразу. Мама идет за мной в гостиную, а Эштон открывает дверь, пропуская Т. Д.

– Привет! – Я смотрю на него, моргая от удивления. – Что ты здесь делаешь?

– Твой учебник истории после геологии оказался у меня в рюкзаке. Это же твой? – Т. Д. протягивает мне толстую серую книгу.

После первого разбора камней мы стали напарниками на лабораторках, и это время для меня как лучик света.

– А, да. Спасибо. Но мог и завтра отдать.

– У нас же контрольная.

– Да, верно. – Не стоит говорить ему, что я практически забила в этом семестре на все оценки. – Как ты узнал, где я живу?

– Из школьного справочника.

Мама удивленно таращится на Т. Д., а он встречает ее взгляд вежливой улыбкой.

– Здравствуйте, я Т. Д. Форрестер. Мы с Эдди вместе учимся.

Мама жеманно улыбается, пожимает ему руку, отмечая взглядом ямочки на щеках и футбольную куртку. Т.Д. – почти копия Джейка, только смуглая и с кривым носом. Она не обращает внимания на его имя, но Эштон у меня за спиной тихо вздыхает. Надо избавиться от Т. Д., пока мама не догадалась сложить два и два.

– Ладно, спасибо еще раз. Пойду тогда заниматься, завтра увидимся.

– Хочешь, вместе позанимаемся? – спрашивает Т. Д.

Я колеблюсь. Т. Д. мне нравится, нравится всерьез. Но проводить время вместе вне школы – на этот шаг я сейчас не готова.

– Я не могу, из-за… у меня много дел. – Я практически выталкиваю его за дверь, а когда оборачиваюсь, вижу на лице мамы смесь жалости и раздражения.

– Какая муха тебя укусила? – шипит она. – Так грубо обойтись с таким красивым мальчиком! Вроде бы сейчас они не ломятся к тебе в дверь толпами. – Она косится на лиловую прядь моих волос. – Учитывая, как ты позволяешь себе выглядеть, должна быть счастлива, что хоть один захотел провести с тобой время.

– Боже мой, мам… – начинает Эштон, но я перебиваю ее:

– Мам, я не ищу нового бойфренда.

Она смотрит на меня так, будто у меня отросли крылья или я заговорила по-китайски.

– Почему нет? Уже сто лет прошло, как вы с Джейком расстались.

– С Джейком я провела больше трех лет. Заработала право на некоторую передышку.

Я сказала это больше для того, чтобы просто возразить, но в тот же момент поняла, что это правда. Мама стала бегать на свидания в четырнадцать, как и я, и не перестала до сих пор. Даже когда это означает встречаться с незрелым мальчишкой, слишком трусливым, чтобы привести ее домой к своим родителям. Я не собираюсь настолько бояться одиночества.

– Не смеши меня. Это тебе сейчас меньше всего нужно. Сходи на пару свиданий с мальчиком вроде Т. Д., даже если ты не заинтересована, и остальные ребята в школе тоже начнут на тебя смотреть. Не хочешь же ты закончить жизнь на полке, Аделаида. Кто ты сейчас? Грустная одинокая девица, которая все свое время проводит со странными новыми друзьями. Если ты смоешь эту дрянь с волос, чуть их отрастишь и снова начнешь краситься, то сделаешь свою жизнь намного лучше.

– Чтобы быть счастливой, мне не нужен бойфренд, мам.

– Чушь! – отрезает она. – Ты весь месяц ходила несчастная.

– Потому что находилась под следствием как подозреваемая в убийстве, – напоминаю я. – А не потому, что была одинока.

Это верно не на сто процентов, потому что главным источником моего несчастья все же был Джейк. Я хотела быть с ним и ни с кем больше.

Мать качает головой:

– Это ты себя уговариваешь, Аделаида. Но тебе вряд ли светит колледж. Уже сейчас тебе лучше найти хорошего парня с приличным будущим, который пожелает взять на себя…

– Мам, ей семнадцать, – прерывает ее Эштон. – Можешь придержать этот сценарий еще лет на десять. Или навсегда. Не похоже, чтобы у кого-нибудь из нас получалось строить отношения.

– Говори от своего имени, Эштон, – высокомерно бросает мама. – Мы с Джастином очень счастливы.

Эштон открывает рот, чтобы возразить, но у меня звонит телефон. Увидев имя Бронвин, я поднимаю палец.

– Привет, что случилось?

– Привет. – Голос у нее хрипловатый, будто она плакала. – Я думала о деле Нейта и хотела бы попросить тебя помочь кое в чем. Можешь заехать ненадолго сегодня вечером? Купера я тоже хочу позвать.

Это куда лучшая перспектива, чем выслушивать нотации от матери.

– Конечно. Пришли мне адрес.

Я выбрасываю недоеденный ужин в мусорное ведро, беру шлем, на ходу бросаю Эштон «пока» и устремляюсь к двери. На улице чудесный вечер поздней осени, я несусь по дороге, и деревья по обе стороны покачиваются на легком ветерке. Дом Бронвин всего в миле от моего, но это совершенно другой район: в здешних домах нет ничего стандартного. Я заезжаю на дорожку, ведущую к ее большому, серому викторианскому дому, с легким уколом зависти рассматривая яркие цветы и опоясывающую его веранду. Великолепно, да, но дело не только в этом, а в том, что это на самом деле дом, родной для кого-то дом.

Я звоню в дверь, Бронвин открывает и приглушенно здоровается. Глаза у нее ввалились от усталости, волосы выбились из хвоста. Я вдруг понимаю, что у каждого из нас был свой момент полного краха в этой истории: у меня – когда меня бросил Джейк и все мои подруги на меня ополчились, у Купера – когда открыли его секрет, все над ним смеялись и его преследовала полиция. Сейчас такой момент настал для Бронвин: парня, которого она любит, арестовали за убийство. Она, конечно, ни разу не сказала, что любит Нейта, но это совершенно очевидно.

– Заходи, – говорит Бронвин, открывая дверь. – Купер уже здесь, мы сидим внизу. – Она ведет меня в просторную комнату с мягкими диванами и большим плоским экраном на стене.

Купер уже растянулся в кресле, Мейв сидит по-турецки в другом, поставив ноутбук на подлокотник между собой и Купером. Мы с Бронвин садимся на диван, и я спрашиваю:

– Как там Нейт? Ты его видела?

Похоже, не нужно мне было спрашивать. Бронвин глотает слюну, потом еще раз, стараясь сдержаться.

– Он не хочет со мной видеться. Его мама говорит, что у него все… нормально. Учитывая обстоятельства. Изолятор для несовершеннолетних – ужасное место, но все же не тюрьма. Пока что. Эли ведет борьбу, чтобы Нейта никуда не перевели. Ладно. Спасибо тебе, что пришла. Я просто, наверное… – Глаза у нее полны слез, и мы с Купером тревожно переглядываемся, но она моргает и сдерживает их. – Знаешь, я была очень рада, когда мы наконец все собрались и начали это обсуждать. Почувствовала, что не так одинока. И сейчас, наверное, я опять попрошу вашей помощи. Хочу закончить то, что мы начали. Надо всем вместе подумать и во всем этом разобраться.

– Луис так ничего и не сообщил про машину, – говорит Купер.

– На самом деле сейчас я об этом не думала, но продолжай напоминать, хорошо? Я скорее надеялась, что мы сможем еще раз посмотреть эти посты с «Тамблера». Должна признать, я стала их пропускать, потому что они меня злили. Но сейчас полиция говорит, что их писал Нейт, и я подумала, что надо бы прочесть их внимательно и отметить все, что кажется неожиданным, или не соответствует тому, что мы знаем, или производит странное впечатление. – Она перекидывает хвост через плечо и открывает ноутбук. – Не возражаете?

– Сейчас? – спрашивает Купер.

Мейв поворачивает экран так, чтобы Куперу было видно.

– Самое лучшее время – настоящее.

Бронвин сидит рядом со мной, и мы начинаем с самых старых постов «Тамблера».

Идея убить Саймона возникла у меня, когда я смотрел «Дейтлайн».

Нейт никогда не казался мне фанатом подобных передач, но вряд ли это та зацепка, которую ищет Бронвин. Какое-то время мы сидим и молча читаем. Постепенно становится скучно, я ловлю себя на том, что пропускаю строчки, поэтому возвращаюсь и пытаюсь читать внимательнее. «Бла-бла-бла, я такой умный, никто не знает, что это я, полиция понятия не имеет…» И так далее в том же духе.

– Стоп! Этого не было. – Купер читает внимательнее, чем я. – Вы до этого дошли? Вот эта запись, от двадцатого октября, про детектива Уилер и пончики.

Я поднимаю голову – так кошка настораживает уши на далекий звук.

– Хм. – Бронвин пробегает глазами по экрану. – Ага. Довольно странно, правда? Мы никогда не были в полиции все вместе. Разве что сразу после похорон, но мы тогда друг друга не видели и не говорили между собой. Когда автор этих постов упоминает какие-то детали, обычно они бывают точны.

– На что это вы смотрите? – спрашиваю я.

Бронвин увеличивает страницу.

– Вот это. Вторая строка снизу.

Следствие превратилось в такую рутину, что мы вчетвером как-то застали детектива Уилер, поедающую пончики в допросной…

Холодная волна окатывает меня, захлестывает с головой, когда эти слова наконец проникают в мой мозг и устраиваются там, вытолкнув все остальное. Купер и Бронвин правы. Этого не было. Но Джейку я все описала именно так.

Глава 27. Бронвин

Вторник, 6 ноября, 19.30

С Эли мне разговаривать нельзя. Поэтому я написала миссис Маколи и отправила ей ссылку на пост «Тамблера», объяснив, чем он интересен. Часы тянулись мучительно долго, пока после школы я не получила от нее ответ:

Спасибо. Я проинформировала Эли, но он просит, чтобы вы больше не участвовали в этом деле.

И все.

Мне захотелось швырнуть телефон, чтобы он пролетел через всю комнату и ударился о стену. Должна признаться: я практически всю ночь представляла себе, что взорванная Эдди бомба заставит немедленно освободить Нейта. Понимаю, что это было до смешного наивно, но все равно считаю, что эта новость заслуживает большего, чем просто от нее отмахнуться.

Хотя я всю голову сломала, думая, что она может значить. Потому что… Джейк Риордан? Если бы мне предложили наугад назвать того, кто замешан в этом деле, и тогда бы это был не он. Каким образом он в нем замешан? Он написал все посты на «Тамблере» или только один? Это он подставил Нейта? Он убил Саймона?

Купер эту мысль отверг почти с ходу.

– Он не мог, – сказал он в понедельник вечером. – Он был на тренировке по футболу, когда Эдди ему позвонила.

– Мог уйти оттуда, – не сдавалась я.

Купер позвонил Луису, чтобы проверить.

– Луис говорит, что Джейк отрабатывал пас и никуда не уходил.

Но я не уверена, что следует основывать все следствие только на памяти Луиса. Этот парень за последние годы убил огромное количество своих мозговых клеток. Он даже не спросил, зачем это Куперу.

Сейчас я сижу у себя в комнате с Мейв и Эдди, расклеивая на стене десятки цветных стикеров, на которых написано все, что мы знаем. Очень похоже на «Закон и порядок», только никакого смысла в этом мы не видим.

Кто-то подсунул нам в рюкзаки телефоны

В штрафном классе Саймон был отравлен

В помещении присутствовали Бронвин, Нейт, Купер, Эдди и мистер Эйвери

Нас отвлекло столкновение автомобилей

Джейк написал как минимум один из постов на «Тамблере»

Джейк с Саймоном когда-то были друзьями

Лея ненавидит Саймона

Эйден Ву ненавидит Саймона

Саймон запал на Кили

Саймон выступал как сетевой персонаж – сторонник насилия

Саймон выглядел подавленным

У Джены подавленный вид

Джена и Саймон перестали быть друзьями?

Снизу доносится мамин голос:

– Бронвин, к тебе Купер приехал.

Мама уже настолько его любит, что не возражает против наших собраний, хотя совет Робин держаться друг от друга подальше все еще в силе.

– Привет! – говорит Купер, взлетев по лестнице и ни капли не запыхавшись. – Я тороплюсь, но у меня есть хорошие новости. Луис думает, что мог бы найти ту машину. Его брат позвонил приятелю из ремонтной мастерской в Истленде, и тот сказал, что у них был в ремонте красный «Камаро» с повреждением радиатора через несколько дней после смерти Саймона. Я записал для вас номер машины и телефон. – Порывшись в рюкзаке, он протягивает мне разорванный конверт, на обороте которого написаны номера. – Наверное, это надо передать Эли? В этом что-то может быть.

– Спасибо, – искренне благодарю я.

Купер пробегает глазами висящие на стене листочки.

– Помогает?

Эдди садится на корточки и с досадой произносит:

– В общем, нет. Собрание случайных фактов. Саймон то, Джена это, Лея то, Джейк это…

Купер хмурится и, скрестив руки на груди, наклоняется вперед, чтобы рассмотреть записи.

– Вот не понимаю роль Джейка, совсем. Не могу себе представить, чтобы он сидел и писал на этот дурацкий «Тамблер». Наверное, просто… сболтнул кому-то или еще что. – Он постучал пальцем по листочку, на котором были перечислены наши имена. – И я все думаю: почему мы? Почему именно нас в это втянули? Или мы просто сопутствующий ущерб, как сказал Нейт? Или есть какая-то конкретная причина, по которой выбрали именно нас?

Я смотрю на него, наклонив голову набок.

– Например?

Купер пожимает плечами:

– Не знаю. Вот, например, ты и Лея. Мелочь, но что, если это вроде эффекта домино? Или я и… – Он смотрит на стену и останавливается на одном стикере: – Эйден Ву. Про него стало известно, что он переодевается в женскую одежду, а я скрывал, что гей.

– Но ту запись изменили, – напоминаю я.

– Помню. И это тоже непонятно, правда? Зачем убирать отличную сплетню, причем правдивую, ради сплетни похуже и ложной? Вот не могу избавиться от чувства, что здесь что-то личное. В том, как все это появлялось на «Тамблере», как против нас настраивали читателей. Хотел бы я понять, зачем и почему.

Эдди теребит свою сережку. Рука у нее дрожит, и голос тоже:

– Между мной и Джейком все было личное, я думаю. Тебе он мог завидовать, Купер. Но вот Бронвин и Нейт… зачем ему втягивать их?

Сопутствующий ущерб. Каждого из нас зацепило, но Нейту досталось больше всех. Если это дело рук Джейка, в этом нет никакого смысла. Но опять же, здесь ни в чем нет смысла.

– Мне пора, – говорит Купер. – У меня встреча с Луисом.

Я выдавливаю из себя улыбку.

– Не с Крисом?

Ответная улыбка Купера несколько натянута.

– Мы все еще разбираемся, что к чему. В любом случае дай мне знать, полезно ли было то, что я узнал про машину. – Он выходит.

Мейв встает, подходит к тому месту у кровати, где только что стоял Купер. Перемещает стикеры на стене, соединяя четыре из них в виде квадрата.

Джейк написал как минимум один пост на «Тамблере»

Лея ненавидит Саймона

Эйден Ву ненавидит Саймона

У Джены подавленный вид

– Вот наиболее тесно связанные с этим люди. У них либо есть причина ненавидеть Саймона, либо они как-то замешаны в деле. Некоторые очень маловероятны, – она постукивает по имени Эйдена, – а некоторые отмечены огромными красными флагами. – Она показывает на Джейка и Джену. – Но нет ничего определенного. Что мы упустили из виду?

Мы молча разглядываем стикеры.

Очень много можно узнать о человеке, если знаешь номер его машины и телефон. Например, его адрес. Фамилию. Школу, где он учится. Так что есть возможность поошиваться на парковке возле его школы до начала уроков и подождать появления красного «Камаро».

Теоретически. Или практически.

Я хотела передать миссис Маколи номера, которые узнала от Купера, чтобы она сообщила их Эли. Но вспомнила ее сухие слова: Я проинформировала Эли, но он просит, чтобы вы больше не участвовали в этом деле. Эли первым сказал, что авария выглядит подозрительно, но сейчас он старается сделать так, чтобы Нейта оставили в малолетке. Это может показаться ему лишь ненужным отвлекающим моментом.

Ну ладно, я вообще-то просто хочу посмотреть. Именно это я себе говорю, когда въезжаю на парковку «Истленд-Хай». Занятия у них начинаются на сорок минут раньше, так что я успею вернуться в Бэйвью до первого звонка с хорошим запасом. Я заезжаю на свободное место и глушу мотор. В машине душно, и я опускаю оба передних стекла.

Штука в том, что я должна что-то делать, чтобы поменьше думать о Нейте. О том, где он, через что ему приходится проходить, а еще о том, что он не хочет говорить со мной. Я понимаю, что возможности связи у него ограничены. Это очевидно. Но они все же есть. Я спрашивала миссис Маколи, могу ли я его увидеть, но она ответила, что Нейт не хочет, чтобы я там появлялась.

И это ранит. Она думает, что он хочет меня защитить, но я в этом не уверена. Он давно привык, что его все бросают, и, возможно, со мной решил сделать это первым.

Мое внимание привлекает что-то красное: за несколько мест от меня паркуется древний «Камаро» с блестящим радиатором. Из него вылезает темноволосый парень, вытаскивает с пассажирского сиденья рюкзак и закидывает его на плечо.

Я не собиралась ничего говорить. Но он смотрит в мою сторону, проходя мимо моего окна, и я, не успев прикусить язык, выпаливаю:

– Привет!

Он останавливается и смотрит на меня любопытными карими глазами.

– Привет, а я тебя знаю. Ты та девушка из Четверки из Бэйвью. Бронте?

– Бронвин. – Раз я себя обнаружила, нет смысла что-то скрывать.

– А что ты тут делаешь?

Он одет так, будто ждет возвращения гранжа девяностых, – во фланелевой рубашке поверх футболки с группой «Pearl Jam».

– Я… – Мои глаза непроизвольно косятся на его машину. Я же могу просто спросить? Для того я и приехала. Но сейчас, когда я с ним разговариваю, все это кажется нелепым. Что спросить? «Привет, что это было за непонятное ДТП возле школы, в которую ты не ходишь?» – Жду одного человека.

Он удивленно морщит лоб.

– Ты здесь кого-то знаешь?

– Ага.

В некотором смысле. Вот знаю, что ты недавно машину ремонтировал.

– Все о вас говорят. Непонятный случай, правда? Тот парень, который умер, – он же был немножко того? В смысле, кто еще такие приложения пишет? Ну, и еще то, о чем говорили у Мигеля Пауэрса. Все как-то бессистемно.

Вид у него… какой-то нервный. У меня в мозгу звенит «спроси-спроси-спроси», но язык не слушается.

– Ладно, пока, – бросает он и идет дальше мимо моей машины.

– Погоди! – Язык у меня наконец развязывается, и парень останавливается. – Можем поговорить секунду?

– Так ведь только что говорили.

– Ну да, только… у меня к тебе на самом деле есть вопрос. Я сказала, что жду одного человека. Я ждала тебя.

Он определенно нервничает.

– С чего бы тебе меня ждать? Ты меня даже не знаешь.

– Из-за твоей машины. Я видела, как ты столкнулся с другой машиной у нас на парковке. В тот день, когда погиб Саймон.

Он бледнеет и смотрит на меня.

– Откуда ты… почему ты решила, что это был я?

– Номер твой видела, – вру я. Нет нужды выдавать брата Луиса. – Дело в том… ну, непонятно, почему именно в этот момент, понимаешь? А теперь человека арестовали за то, чего он точно не делал, и я хотела узнать… ты не видел случайно в тот день чего-то или кого-то необычного? Это помогло бы… – Горло у меня перехватывает, глаза жжет. Я моргаю, скрывая слезы, и пытаюсь сфокусировать зрение. – Все, что ты сможешь мне рассказать, будет очень полезно.

Он нерешительно отступает и смотрит на поток школьников, воронкой втекающий в здание. Я жду, что сейчас он отступит еще дальше и вольется туда, но он обходит мою машину, открывает пассажирскую дверь и садится. Я поднимаю стекло и поворачиваюсь к нему лицом.

– Значит, так. – Он проводит рукой по волосам. – Странно это как-то. Кстати, меня зовут Сэм. Сэм Бэррон.

– Бронвин Рохас. Хотя, наверное, ты и так знаешь.

– Ага. Я смотрел новости и думал, не должен ли я об этом рассказать. Но не знал, имеет ли это какое-то значение. И сейчас тоже не понимаю. – Он быстро косится на меня, будто ища на моем лице признаки тревоги. – Мы не сделали ничего плохого. В смысле, противозаконного. Насколько я знаю.

Я выпрямляюсь на сиденье, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Кто это мы?

– Мы с моим приятелем. Эту аварию мы подстроили. Один парень заплатил нам по тысяче баксов каждому, сказал, что это розыгрыш. Ну, любой бы согласился, разве нет? Радиатор обошелся меньше пяти сотен, а остальное – чистая прибыль.

– Один парень… – В машине стало жарко, и мои руки на руле скользят от пота. Надо бы включить кондиционер, но я не могу шевельнуться. – Кто это был? Ты знаешь его имя?

– Тогда не знал, но…

– У него русые волосы и синие глаза? – перебиваю я.

– Ага.

Джейк. Значит, все-таки в какой-то момент он избавился от Луиса.

– Он был… погоди, у меня фотография есть, – говорю я, нащупывая в рюкзаке телефон. Наверняка фотографировала королевский двор на балу в сентябре.

– Не надо, – качает головой Сэм. – Я знаю, кто он.

– Правда? В смысле, знаешь его имя? – Сердце у меня так бьется, что я вижу, как вздымаются ребра. – Ты уверен, что он назвался тебе настоящим именем?

– Он никак не назвался. Я потом понял, когда новости смотрел.

Я помню те первые передачи и фотографию Эдди вместе с Джейком. Многие тогда считали, что его показывать нечестно, но сейчас я рада, что показали.

Отыскав фотографию бала, я показываю ее Сэму.

– Вот этот? Джейк Риордан?

Он моргает, качает головой и возвращает мне телефон.

– Нет, это не он. Это был другой… гораздо теснее связанный с этим делом.

Сердце у меня готово взорваться. Помимо Джейка в этой истории есть только один человек с темными волосами и синими глазами. Тесно связанный, как минимум. И это Нейт. Нет. Нет! Господи, не надо!

– Кто? – Это даже не шепот.

Сэм вздыхает, откидывается на подголовник и молчит несколько самых длинных в моей жизни секунд.

– Саймон Келлехер, – отвечает он наконец.

Глава 28. Купер

Среда, 7 ноября, 19.40

Собрания клуба убийц становятся регулярными. Но нам нужно новое название.

На этот раз мы собираемся в кофейне в центре Сан-Диего и теснимся за столом в глубине зала, поскольку наша численность все время растет. Со мной приехал Крис, а с Эдди – Эштон. Бронвин положила все записи в конверты, в том числе новую: Саймон заплатил двоим парням за организацию автоаварии. Она говорит, что Сэм Бэррон обещал позвонить Эли и рассказать ему. Чем это поможет Нейту, я понятия не имею.

– Почему ты выбрала это место, Бронвин? – спрашивает Эдди. – Вроде не по пути.

Бронвин кашляет и энергично перекладывает свои заметки.

– Без всякой причины. Ну ладно. – Она обводит взглядом стол. – Спасибо, что приехали. Мы с Мейв перебираем все это и не можем найти смысла. Решили, что может помочь мозговой штурм.

Мейв и Эштон возвращаются от стойки с нашими заказами на двух подносах. Они раздают чашки, и я вижу, что Крис один за другим открывает пять пакетиков сахара и высыпает их в свой латте.

– Что такое? – спрашивает он, перехватывая мой взгляд.

На нем зеленая рубашка поло, подчеркивающая цвет его глаз, и выглядит он отлично, просто отлично. Но мне все еще кажется, что я не должен обращать внимание на такие вещи.

– Любишь сахар? – Дурацкий вопрос. Я имел в виду: «Я понятия не имею, какой кофе ты любишь, потому что мы с тобой впервые вместе на людях».

Крис поджимает губы, что не должно казаться привлекательным, но все же привлекательно. Мне становится неловко, и я неуклюже задеваю под столом его колено.

– В этом нет ничего плохого, – говорит Эдди, ставя свою чашку рядом с чашкой Криса.

В ней столько молока, что бледная жидкость мало напоминает кофе.

Мы с Крисом сейчас проводим вместе больше времени, но это еще не кажется естественным. Может быть, я привык это скрывать или еще не свыкся с тем, что встречаюсь с мужчиной. Когда мы шли от моей машины к кофейне, я поймал себя на том, что держу дистанцию с Крисом, потому что не хочу, чтобы окружающие догадались, кто мы друг другу. Я ненавижу это в себе. Но это во мне есть.

Бронвин взяла себе какой-то чай, на вид слишком горячий, чтобы его пить. Она отодвигает чашку и прислоняет к стене один из конвертов.

– Вот все, что мы знаем о Саймоне: он собирался запостить сплетни о нас. Он заплатил двоим парням за организацию аварии на стоянке. Он был подавлен. В Сети он был жутким кровожадным персонажем. Они с Дженой вроде бы поссорились. Он клеился к Кили. Он когда-то был другом Джейка. Я ничего не пропустила?

– Он удалил запись обо мне с «Про Это», – говорю я.

– Не обязательно он, – поправляет Бронвин. – Запись была удалена, а кем – мы не знаем.

Что ж, это верно.

– И вот что мы знаем о Джейке, – продолжает Бронвин. – Он написал как минимум один из постов на «Тамблере» или помог кому-то его написать. Его не было в здании школы, когда умер Саймон, – так утверждает Луис. Он…

– …маньяк, которому надо все контролировать, – перебивает Эштон.

Эдди открывает рот, чтобы возразить, но Эштон не дает себя перебить:

– Да, Эдди. Он три года регламентировал всю твою жизнь до мелочей. И как только ты сделала то, что ему не понравилось, он психанул.

Бронвин, бросив извиняющийся взгляд на Эдди, пишет: Джейк – мания контроля.

– Это элемент данных, – заверяет она. – Теперь, что если…

Хлопает входная дверь, и она густо краснеет.

– Какое совпадение!

Проследив за ее взглядом, я вижу молодого парня с непослушными волосами и клочковатой бородой, только что вошедшего в кофейню. Вид у него знакомый, но кто это, я понять не могу. Он смотрит на Бронвин, и на его лице выражается преувеличенное возмущение, которое сменяется тревогой, когда он замечает меня и Эдди. Он закрывает лицо рукой.

– Я вас не вижу. Никого из вас. – Тут в поле его зрения попадает Эштон, и он задерживает на ней долгий взгляд, едва не споткнувшись о собственные ноги.

– О, привет. Вы, наверное, сестра Эдди.

Эштон недоуменно переводит взгляд с него на Бронвин и обратно.

– Мы с вами знакомы?

– Это Эли Кляйнфельтер, – объясняет Бронвин. – Из «Пока Не Будет Доказано». У них тут наверху офис. Он… он адвокат Нейта.

– Который не имеет права с тобой разговаривать! – произносит Эли, словно только что вспомнив. Еще раз задержав взгляд на Эштон, он отворачивается и идет к стойке. Эштон пожимает плечами и дует на кофе. Наверняка она привыкла к тому, как ее внешность воздействует на мужчин.

Эдди удивленно смотрит ему вслед.

– Ну, Бронвин! Ты – и вдруг занимаешься сталкингом?

Бронвин в крайнем смущении достает из рюкзака конверт, который я ей дал.

– Я хотела узнать, связался ли с ним Сэм Бэррон, и если нет, то передать полученную от него информацию. Я думала, если встречу Эли случайно, он согласится со мной поговорить. Похоже, что нет. – Она бросает на Эштон взгляд, полный надежды. – Но с тобой он наверняка говорить будет.

Эдди, подбоченившись, возмущенно выставляет подбородок.

– Нечего тут торговать моей сестрой!

Эштон скупо улыбается и протягивает руку за конвертом.

– Ну, если для доброго дела. Что я должна сказать?

– Скажи ему, что он оказался прав: автомобильная авария на парковке в день смерти Саймона была подстроена. В конверте – контактная информация парня, которому Саймон за это заплатил.

Эштон идет к стойке, мы все молча пьем кто кофе, кто чай. Когда она через минуту возвращается, конверт все еще у нее в руке.

– Сэм ему звонил, – подтверждает она. – Он сказал, что изучает вопрос, что ценит полученную информацию, и попросил тебе передать, чтобы ты – прямая цитата: «Отвалила к чертовой матери и больше не лезла!»

Бронвин с облегчением и безо всякой обиды произносит:

– Спасибо, это приятно слышать. Так на чем мы остановились?

– Саймон и Джейк, – напоминает Мейв, подперев рукой подбородок и глядя на два плотных конверта. – Они как-то связаны. Но как?

– Прошу прощения, – вежливо вставляет Крис, и все поворачиваются к нему, будто забыли, что он здесь.

Наверное, так и было. Он ни слова не сказал с тех пор, как мы пришли. Мейв пытается это компенсировать, улыбнувшись ему.

– Да?

– Я вот о чем думаю, – продолжает Крис. По-английски он говорит без акцента и почти идеально. Может быть, слишком правильно, и только это выдает, что он родился не здесь. – Все внимание было направлено на тех, кто находился в классе. Почему полиция изначально нацелилась на вашу четверку: почти невозможно представить себе, как кто-то, кого там не было, мог убить Саймона. Верно?

– Верно, – соглашаюсь я.

– Ну так вот. – Крис берет два стикера. – Если убийца не Купер, не Бронвин, не Эдди и не Нейт и никто не думает, что учитель мог иметь к этому какое-то отношение, – то кто в итоге остается? – Он прикрепляет одну наклейку поверх другой к стене рядом с кабинкой, потом садится и с вежливым вниманием смотрит на нас.

В штрафном классе Саймон был отравлен

Саймон казался подавленным

Мы минуту смотрим на это молча, потом Бронвин тихо ахает.

– «Я всеведущий повествователь»! – говорит она.

– Что? – переспрашивает Эдди.

– Слова Саймона перед смертью. Я сказала, что такого персонажа не бывает в молодежных фильмах, а он ответил, что в жизни такой есть. А потом выпил воду из своей чашки одним глотком. – Бронвин оборачивается и зовет: – Эли! – но за адвокатом Нейта уже закрылась дверь.

– То есть вы думаете… – Эштон оглядывает сидящих за столом и останавливает взгляд на Крисе. – Ты думаешь, что Саймон совершил самоубийство?

Крис кивает.

– Но зачем? Почему именно так?

– Вернемся к тому, что нам известно, – вступает Бронвин. Голос ее бесстрастен, но лицо пылает. – Саймон всегда стремился быть центром внимания, но никогда им не был. И он был одержим идеей устроить в школе какой-нибудь масштабный и резонансный взрыв насилия. Он фантазировал на эту тему во всех своих ветках на «Форчане». Что, если это был его вариант стрельбы в школе? Убить себя и прихватить с собой целую группу учеников, но неожиданным образом? Например, подставив их в деле об убийстве. – Она оборачивается к сестре: – Что говорил Саймон на «Форчане»? «Сделайте что-нибудь оригинальное. Удивите меня, убирая стадо тупых леммингов».

– Точная цитата, кажется, – кивает Мейв.

Я думаю о том, как умирал Саймон: задыхаясь, в паническом ужасе, борясь за глоток воздуха. Если он и в самом деле сделал это с собой, мне еще больше жаль, что мы не нашли его чертов «ЭпиПен».

– Наверное, он пожалел об этом в конце, – говорю я, чувствуя, как эти слова тяжестью ложатся на мое сердце. – Он смотрел так, будто просил помощи. Если бы он смог вовремя получить лекарство, может быть, после пережитого стал бы другим.

Крис сжимает мне руку под столом. Бронвин и Эдди выглядят так, будто снова находятся в том классе, где умирал Саймон, потрясенные и оцепеневшие от ужаса. Они знают, что я прав. Наступает молчание, и я думаю, что мы вроде бы все уже выяснили, но тут Мейв смотрит на стенку с наклейками и задумчиво втягивает щеки.

– Но как в эту картину вписывается Джейк? – спрашивает она.

Крис задумывается, потом откашливается, будто ждет разрешения сказать. Никто не возражает, и он говорит:

– Если Джейк не убийца Саймона, значит, он его сообщник. Кто-то должен был продолжать действовать, когда Саймона не стало.

Он смотрит в глаза Бронвин, и между ними ощущается какое-то взаимопонимание. Они – два мозга этой операции, а мы, остальные, пытаемся не отстать. Сказав, Крис отпускает мою руку, и я ее убираю.

– Саймон узнал про Эдди и Т. Д., – выдвигает версию Бронвин. – Может быть, с этим он и вышел на Джейка, чтобы заручиться его помощью. Джейк не мог не желать отомстить, потому что он…

Рядом со мной раздается резкий скрежет стула по полу – это Эдди отодвинулась от стола.

– Хватит, – произносит она с трудом, и лиловые пряди падают ей на глаза. – Джейк не стал бы… не мог бы…

– Думаю, для одного раза достаточно, – твердо говорит Эштон, вставая с места. – Вы продолжайте, ребята, но нам пора домой.

– Эдди, извини. – Вид у Бронвин виноватый.

Эдди машет рукой.

– Ничего, – тихо отвечает она. – Просто я… сейчас я не могу.

Эштон берет Эдди под руку и ведет к выходу. Открыв дверь, она пропускает ее вперед. Мейв провожает их взглядом, положив подбородок на руки.

– Ее можно понять. Все это кажется невероятным. И даже если это правда, мы ничего не сможем доказать. – Она с надеждой смотрит на Криса, будто ожидая от него очередного чуда.

Крис пожимает плечами и постукивает по ближайшему стикеру.

– Кажется, остался еще один человек, которому кое-что известно.

У Джены подавленный вид

Бронвин с Мейв уезжают около девяти, и мы с Крисом тоже долго не задерживаемся. Собрав со стола мусор, выбрасываем его в ближайшую к выходу корзину. Мы оба молчим, уходя с одного из наших самых странных свиданий.

– Что ж, – говорит Крис, выходя и останавливаясь на тротуаре, – это было интересно.

Он не успевает больше ничего сказать, потому что я прижимаю его к стене кофейни, запускаю пальцы ему в волосы и глубоко и жадно его целую. Он издает удивленный стон и крепко притягивает меня к своей груди. Когда из дверей выходит другая пара и мы отстраняемся друг от друга, вид у него оглушенный. Он поправляет рубашку и приглаживает волосы.

– Я уж думал, ты забыл, как это делается.

– Прости. – У меня садится голос от желания поцеловать его снова. – Я не то чтобы не хотел, просто…

– Я знаю. – Крис переплетает свои пальцы с моими и поднимает наши руки вверх, будто в знаке вопроса. – Да?

– Да, – отвечаю я, и мы вместе идем по тротуару.

Нейт

Среда, 7 ноября, 23.30

Значит, когда тебя закроют, поступать надо так. Держи язык за зубами. Не трепись о своей жизни и о том, почему ты здесь. Никому это не интересно, кроме тех, кто хочет использовать это против себя. Никому не позволяй на себя давить. Никогда. Малолетка – не страна Оз, но на тебе будут ездить верхом, если решат, что ты слабак.

Заведи друзей. Я использую этот термин в широком смысле. Найди наименее дерьмовых ребят, которые тут есть, и держись рядом с ними. Находиться в стае полезно.

Сам правила не нарушай, но когда это делают другие, смотри в сторону. Тренируйся и смотри телевизор. Как можно чаще.

Как можно меньше светись перед охранниками. Включая ту чрезмерно дружелюбную женщину, которая постоянно предлагает позвонить из ее кабинета.

Не жалуйся на то, как медленно идет время. Когда ты арестован за серьезное преступление и от восемнадцати тебя отделяют лишь четыре месяца, неторопливо ползущие дни – твои союзники.

Найди новые способы отвечать на бесконечные вопросы своего адвоката. Да, оставляю иногда шкафчик незапертым. Да, мы иногда виделись вне школы. Когда в последний раз? Наверное, когда я ему продавал травку. Извините, но ведь об этом мы не должны говорить?

Не думай о том, что осталось на свободе. И о той, что осталась там. Потому что ей вообще лучше забыть о твоем существовании.

Глава 29. Эдди

Четверг, 8 ноября, 19.00

Я продолжаю читать «Про Это», будто там что-то может измениться. Но ничего не меняется. И слова Эштон крутятся в голове поставленной на повтор записью: «Джейк – маньяк, которому надо все контролировать». Она права. Но разве это значит, что и все остальное должно быть правдой? Может быть, Джейк кому-то передал мои слова и этот кто-то их написал. Или вообще все это совпадение. Кроме одного.

Я вспоминаю утро того дня, когда умер Саймон. Это воспоминание – мелочь, до сих пор не приходившая мне в голову. Мы вместе идем по коридору, и Джейк со своей небрежной улыбкой снимает у меня с плеча рюкзак. Детка, для тебя он слишком тяжелый. Я сам понесу. Он никогда раньше этого не делал, но я не стала возражать. С чего бы?

И через несколько часов у меня из рюкзака вытащили телефон, который не был моим.

Не знаю, что хуже: то, что Джейк мог быть участником такого ужасного дела, то, что я довела его до этого, или то, что он неделями притворялся.

– Это был его выбор, Эдди, – напоминает Эштон. – Многие переживали измену и с ума не сходили. Вот я, например. Швырнула Чарли в голову вазу и живу себе дальше. Нормальная реакция. Все, что тогда произошло, – не твоя вина.

Может, это и правда. Но не ощущается правдой. Поэтому я хочу поговорить с Дженой, которой на этой неделе не было на занятиях. Я отправила ей несколько сообщений из школы и еще одно после ужина, но она не ответила. И тогда я решаю повторить прием Т. Д. – найти ее адрес в школьном справочнике и просто приехать к ней домой. Когда я говорю об этом Бронвин, она предлагает поехать со мной, но мне кажется, будет лучше, если я заявлюсь к ней одна: Джена никогда не питала к Бронвин особо теплых чувств.

Купер настоял на том, чтобы отвезти меня, хотя я и предупредила, что ему придется ждать в машине. Джена наверняка ничего не скажет в его присутствии.

– Нормально, – говорит он и паркуется на улице напротив дома Джены, построенного в псевдотюдоровском стиле. – Сразу напиши, если что пойдет не так.

– Хорошо, – соглашаюсь я и, помахав ему, перехожу улицу. На дорожке у дома Джены машин нет, но свет горит во всем доме. Я звоню в дверь четыре раза, но никто не отвечает. Позвонив в последний раз, я поворачиваюсь к Куперу и пожимаю плечами, уже готовая сдаться, но тут дверь приоткрывается, и в щели появляется один глаз Джены, вокруг которого черный круг.

– Что ты здесь делаешь?

– Тебя проведать приехала. Тебя не было видно, а на мои сообщения ты не отвечаешь. Ты как вообще?

– Нормально.

Джена пытается закрыть дверь, но я успеваю подставить ногу.

– Впустишь?

Она колеблется, но открывает дверь и пропускает меня внутрь. Взглянув на нее, я чуть не ахаю. Она еще больше похудела, лицо и шея у нее покрыты ярко-красными рубцами, словно от нервного расчесывания.

– Ну что тебе? Да, я неважно себя чувствую. И это видно.

Я смотрю дальше в коридор.

– Кто-нибудь еще дома есть?

– Нет. Родители уехали на ужин. Слушай, не обижайся, но зачем ты вообще пришла?

Бронвин подсказала мне, что на это отвечать и как себя вести. Я должна начать с безобидных вопросов о том, где она была всю неделю, как себя чувствует, а потом перейти к теме депрессии Саймона и вызвать у нее желание рассказать мне больше. В качестве последнего средства можно напомнить о том, как сейчас приходится Нейту и что окружной прокурор пытается отправить его в самую что ни на есть настоящую тюрьму.

Вместо этого я делаю шаг вперед, обнимаю ее, подхватываю ее тощее тело и укачиваю, как ребенка. Она и на ощупь как ребенок: тонкие косточки, хрупкие конечности. Она сперва застывает, а потом прижимается ко мне и начинает плакать.

– Боже мой! – хрипит она. – Как все стало плохо! Совсем, совсем плохо!

– Ну, ну, – успокаиваю ее я.

Я веду ее к дивану, мы садимся, и она снова начинает плакать, неуклюже тыкаясь головой мне в плечо, а я глажу ее по волосам. Они жесткие от грязи, мышиного цвета корни переходят в блестящие иссиня-черные крашеные пряди.

– Саймон ведь сам это сделал? – осторожно спрашиваю я.

Она отодвигается и закрывает лицо руками, раскачиваясь взад-вперед.

– Как ты узнала? – с трудом выговаривает она сквозь рыдания.

Господи, значит, это правда. А я так до конца и не верила.

Я не должна рассказывать ей все. На самом деле я ничего не должна ей рассказывать, но я это делаю. Не знаю, как еще можно вести этот разговор. Когда я заканчиваю, она встает и без единого слова уходит наверх. Я жду пару минут, держа одну руку на коленях, а другой тереблю сережку. Она кому-то звонит? Достает пистолет, чтобы снести мне голову? Режет вены, чтобы уйти к Саймону?

Когда я уже решаю идти за ней, Джена с топотом спускается вниз с пачкой бумаг, которые сует мне.

– Манифест Саймона, – объясняет она, черты ее лица искажены. – Его надо было отослать в полицию через год, когда ваша жизнь была бы окончательно испорчена. Чтобы все знали, что это сделал он.

Листы бумаги дрожат у меня в руках. Я читаю.

Вот первое, что вам надо знать: я ненавижу эту жизнь и каждую ее секунду.

И я решил поставить в ней точку. Но я не уйду тихо.

Я много думал, как это сделать. Можно было бы купить пистолет, как любой среднеамериканский придурок, забаррикадировать двери, убрать столько леммингов из «Бэйвью», сколько патронов бы хватило, и последнюю пулю пустить в себя – а уж пулями бы я запасся.

Но этот способ затерт до дыр и должного эффекта не произведет.

Я хочу подойти к делу творчески, нестандартно. Я хочу, чтобы о моем самоубийстве говорили годами. Я хочу, чтобы по моим следам шли самозванцы-подражатели – и терпели неудачу, потому что умение планировать, которое для этого нужно, выходит далеко за рамки возможностей унылых лузеров, желающих смерти.

Перед вами эта картина разворачивается уже год. И если все пошло так, как я надеюсь, вы понятия не имеете, что же на самом деле произошло.

Я поднимаю глаза от листков.

– Зачем? – спрашиваю я, чувствуя подступающую к горлу желчь. – Как Саймон дошел до этого?

– Он давно находился в депрессии, – объясняет Джена и мнет в руках ткань своей черной юбки. На ее запястьях постукивают шипастые браслеты. – Саймон всегда считал, что достоин большего внимания и уважения, чем получал, понимаешь? Но всерьез он разозлился именно в этом году. Стал проводить все свободное время в Сети с шайкой уродов, фантазируя на тему мести всем и каждому, из-за кого чувствовал себя несчастным. Дошло до того, что он уже даже не понимал, что реально, а что нет. Все плохое, что случалось, раздувал до невероятных размеров. – Слова льются из нее потоком. – Он стал заикаться о том, чтобы убить себя и прихватить с собой других, ну, типа, креативно. Был одержим идеей использовать свое приложение так, чтобы подставить всех, кого ненавидел. Он знал, что Бронвин сжульничала, и из-за этого страшно выходил из себя. Право произнесения прощальной речи было практически у нее в руках, и ему никак было ее не догнать. Еще он думал, что она нарочно его подставила, сообщив неверную дату конкурса «Модель ООН». Нейта он терпеть не мог из-за Кили. Саймон думал, что у него с ней что-то получится, и тут Нейт увел ее с такой легкостью, причем ему самому это было не нужно.

Сердце у меня сжимается. Бедняга Нейт! Какая дурацкая и бессмысленная причина попасть в тюрьму!

– А Купер? Саймон включил его тоже из-за Кили?

Джена едко смеется.

– Наш образцовый юноша? Купер сделал так, чтобы Саймона не пригласили на вечеринку у Ванессы после бала. Хотя он попал в королевский двор. Он был страшно унижен тем, что его не только не пригласили, а фактически не допустили туда. Он только и говорил, что там будут все.

– А разве это сделал Купер?

Для меня это новость. Купер об этом ничего не говорил, а я даже не заметила отсутствия Саймона. В этом, наверное, отчасти и состояла проблема. Джена энергично кивает.

– Ага. Не знаю почему, но он это сделал. И эти трое стали мишенями Саймона, и он начал собирать слухи. Я все еще думала, что это так, разговоры, способ выпустить пар. Может, так бы и осталось, если бы я уговорила его уйти из Сети и покончить с этой одержимостью. Но тут Джейк узнал то, что Саймон хотел бы скрыть ото всех, – и это стало последней каплей.

Только не это! Каждая секунда, когда не упоминалось имя Джейка, давала мне надежду, что он все-таки в этом не замешан.

– Что ты имеешь в виду?

Я так сильно тяну сережку, что чуть не отрываю мочку.

Джена ковыряет облупившийся лак на ногтях, рассыпая по юбке серые чешуйки.

– Саймон подделал результаты голосования, чтобы попасть в королевский двор бала.

Моя рука замирает возле уха, глаза широко раскрываются. Джена сухо и невесело смеется.

– Знаю. Глупо, да? Ну вот такой Саймон был странный. Смеялся над людьми, называя их леммингами, а сам очень хотел быть таким, как они. И хотел, чтобы они его ценили. Вот он и сделал это и злорадствовал летом в бассейне, говоря, как легко все получилось и на выпускном балу он сделает то же самое. А Джейк нас подслушал.

Я сразу же представляю себе реакцию Джейка, поэтому слова Джены не являются для меня неожиданностью.

– Он хохотал во все горло. Саймон испугался. Ему страшно было подумать, что Джейк всем расскажет и все будут знать, на какой жалкий поступок он решился, – он, который годами выдавал чужие секреты. А сейчас его размажут, выдав его собственную тайну. – Джена сжимается от ужаса. – Представляешь себе? Создатель «Про Это» мошенничает, чтобы пролезть в компанию тех, над кем издевается, и попадается на этом. Это толкнуло его к последнему шагу.

– К последнему? – эхом повторяю я.

– Ага. Саймон решил перестать трепаться о своем сумасшедшем плане и реализовать его. Он уже знал про тебя и Т. Д., но молчал, пока снова не начались занятия. Тогда он воспользовался этим, чтобы заткнуть Джейка и привлечь его в сообщники. Потому что Саймону нужен был человек, который продолжит дело, когда его не будет, а я бы не согласилась.

Я не знаю, верить ей или нет.

– Не согласилась бы?

– Нет. – Джена не смотрит мне в глаза. – Не ради вас, на всех вас мне наплевать. Ради Саймона. Но он не стал меня слушать, а тут вдруг оказалось, что я ему больше не нужна. Он знал Джейка и понимал, что, узнав о тебе и Т. Д., он сорвется. Саймон сказал Джейку, что может повесить все на тебя, чтобы ты оказалась в тюрьме. После этого Джейк был с ним целиком и полностью. Он даже предложил послать тебя в тот день в медпункт за тайленолом, чтобы ты выглядела еще подозрительнее.

У меня в мозгу бушует белый шум.

– Идеальная месть за измену идеальному бойфренду. – Я не могу понять, сказала ли это вслух, пока Джена не начинает кивать.

– Да, и никто никогда не догадался бы, потому что Саймон и Джейк даже не друзья. Для Саймона стало бы дополнительным бонусом, если бы Джейк попался. Он почти надеялся на это, потому что ненавидел Джейка не первый год. – Джена повышает голос, словно разогреваясь для спора, какие, вероятно, постоянно шли у них с Саймоном. – Потому что в девятом классе Джейк бросил Саймона. Начал общаться с Купером, будто они всегда были лучшими друзьями, а Саймона больше не существует. Будто он пустое место.

Рот заполняется слюной, меня сейчас стошнит. Или я упаду в обморок. Или и то, и другое. Но это будет все же лучше, чем сидеть и слушать такое. Все время после смерти Саймона, когда Джейк меня утешал, когда заставил поехать на пикник вместе с Т. Д., будто ничего не случилось, спал со мной, – он знал. Он знал, что я изменила ему, и выжидал момент. Чтобы наказать меня.

Что самое ужасное – он так естественно вел себя все это время.

Кое-как я смогла обрести голос:

– Но он… ведь подставили Нейта. Джейк передумал? – Мне до боли хочется, чтобы это было правдой.

Джена отвечает не сразу. В комнате висит тишина, слышно только ее частое дыхание.

– Нет, – говорит она наконец. – Дело в том… все разворачивалось почти точно так, как планировал Саймон. Они с Джейком засунули телефоны вам в рюкзаки, и мистер Эйвери нашел их и оставил вас после уроков, как и рассчитывал Саймон. Он облегчил полиции расследование, оставив открытой консоль администратора «Про Это». Написал схему дневника на «Тамблере» и сказал Джейку, чтобы тот постил обновления с общественных компьютеров, добавляя детали происходящего. Это было все равно что смотреть по телевизору вышедшее из-под контроля реалити-шоу. Казалось, вот-вот появятся продюсеры и скажут: «Хватит!» Но никто не выходил, и мне становилось невыносимо. Я говорила Джейку, что пора прекратить, пока не зашло слишком далеко.

У меня засосало под ложечкой.

– И Джейк не остановился?

Джена фыркает:

– Куда там! Он вжился в эту роль после смерти Саймона. Был опьянен своим могуществом, когда вас таскали в полицию, следил, как в школе начинается паника, как всех пугает «Тамблер». Он обожает властвовать над людьми. – Она останавливается на секунду и смотрит на меня: – Я думала, ты об этом догадывалась.

Да, наверное. Но сейчас охотно обошлась бы без напоминаний.

– Ты могла бы все это прекратить, Джена, – говорю я, повысив голос, потому что потрясение у меня сменяется растущим гневом. – Ты должна была кому-нибудь сказать, что происходит.

– Не могла, – отвечает Джена, сгорбившись. – Во время одной встречи с Саймоном Джейк записал нас на телефон. Я пыталась переубедить Саймона, но Джейк отредактировал разговор так, что вышло, будто вся идея – моя. Он сказал, что передаст запись полиции и все повесит на меня, если я не буду помогать. – Она глубоко, прерывисто вздыхает. – Я должна была подложить тебе улики. Помнишь, как я пришла к тебе домой? Компьютер у меня тогда был с собой. Но я не смогла. После этого Джейк продолжал на меня давить, и я запаниковала. Просто вывалила все Нейту. – Она подавляет рыдание. – Это было просто, он ничего не запирает. Я позвонила и донесла на него, а не на тебя.

– Почему? – Я сама еле слышу свой голос, а руки у меня дрожат так, что шелестят бумаги. – Почему ты не придерживалась плана?

Джена снова качается взад-вперед.

– Потому что ты обошлась со мной по-человечески. В этой дурацкой школе сотни человек, и никто, кроме тебя, не спросил, тоскую ли я по Саймону. Да, я тоскую. И тогда, и сейчас. Я прекрасно понимаю, что он был уродом, но… он был моим единственным другом. – Она снова начинает рыдать, и ее плечи трясутся. – До тебя. Я знаю, что мы на самом деле не друзья, и ты меня, наверное, ненавидишь… но я не смогла подставить тебя.

Я не понимаю, как реагировать. Если я и дальше буду думать о Джейке, то не выдержу и сорвусь. Мой разум цепляется за единственный кусочек этой головоломки, который кажется бессмысленным.

– А что было с записью о Купере? – спрашиваю я. – Почему Саймон написал правду, а потом заменил ее ложью?

– Это Джейк, – отвечает Джена, смахивая слезы. – Он заставил Саймона. Сказал, что оказывает Куперу услугу, но… я не знаю. Думаю, скорее всего, он не хотел, чтобы все узнали, что его лучший друг – гей. И он очень завидовал тому вниманию, которым пользовался Купер из-за бейсбола.

Голова у меня идет кругом. Надо бы задать еще вопросы, но я нахожу только один:

– И что теперь? Ты… в смысле, не можешь же ты допустить, чтобы Нейта осудили. Ты же должна кому-то сказать? Просто должна.

Джена проводит рукой по лицу.

– Знаю. Мне это всю неделю дышать не дает. Но дело в том, что у меня есть только эта распечатка. У Джейка есть видео на жестком диске Саймона и все резервные файлы, из которых видно, что он планировал все несколько месяцев.

Я вытягиваю манифест Саймона перед собой как щит.

– Этого вполне достаточно. Этого и твоего слова – более чем.

– А что будет со мной? – сдавленно шепчет она. – Я же вроде как сообщник и подстрекатель? И еще – препятствую правосудию. То есть это я могу попасть в тюрьму. А у Джейка та запись, которой он меня шантажирует. Он уже и так зол на меня. Я его так боюсь, что в школу не хожу. А он постоянно приезжает и…

Звенит дверной звонок, и Джена замирает, а на мой телефон приходит сообщение.

– Эдди, это он! Он приезжает, только когда машины родителей нет у дома.

На моем телефоне высвечивается сообщение от Купера:

Приехал Джейк. Что у вас там?

Я хватаю Джену за локоть.

– Слушай! Давай сделаем то же самое, что и он. Поговори с ним об этом, и мы запишем. У тебя телефон с собой?

Джена вынимает телефон из кармана, а в дверь снова звонят.

– Не получится. Он всегда заставляет меня отдать ему телефон перед началом разговора.

– Ладно, запишем на мой. – Я заглядываю в темную столовую напротив входа. – Спрячусь там, а ты с ним говори.

– Ой, я не смогу, – шепчет она, ее руки дрожат.

– Надо. И надо это сделать правильно, Джена. Слишком далеко все зашло. – Руки у меня тоже дрожат, но я справляюсь с этим и быстро пишу Куперу: «Все нормально, подожди еще», – вскакиваю, тяну Джену за собой и толкаю к входной двери. – Открывай! – Потом ныряю в темную столовую, опускаюсь на колени, открываю в телефоне диктофон и нажимаю на запись. Я подношу телефон как можно ближе к двери и вжимаюсь в стену рядом с буфетом.

Кровь шумит у меня в ушах так, что не слышно ни звука. Потом я начинаю успокаиваться и слышу голос Джейка:

– …не была в школе?

– Плохо себя чувствую, – отвечает Джена.

– Подумаешь. – Голос Джейка сочится презрением. – Я тоже, однако прихожу. И ты не сачкуй. Все должно быть как обычно, понимаешь?

Мне приходится напрячься, чтобы услышать Джену.

– Джейк, ты не считаешь, что уже хватит? Нейт – в тюрьме. Я понимаю, что такой был план, но в реальности получается куда хуже.

Я не уверена, что на записи ее голос будет слышен, но тут я мало что могу сделать. Давать режиссерские указания из темной столовой у меня возможности нет.

– Я знал, что ты сдрейфишь, – небрежно бросает Джейк. – Нет, Джена, ни черта не выйдет. Нельзя. Сильно себя подставим. Да и вообще, отправить в тюрьму Нейта – это же был твой выбор? Должна была быть Эдди – кстати, поэтому я и здесь. Ты запорола работу и должна будешь ее исправить. У меня есть идеи.

Голос Джены становится чуть громче:

– Саймон был не в себе, Джейк. Убить себя и подставить других как убийц – это психоз. Я не хочу больше в этом участвовать. Я никому не скажу, что ты в этом замешан, но я хочу, чтобы мы – ну, не знаю… Подбросим анонимную записку, что все это подстроено. Надо прекращать.

– Не тебе решать, Джена, – фыркает Джейк. – Ты не забудь, что у меня на тебя есть. Могу все сгрузить к твоей двери и уйти, насвистывая. Нет ничего, что меня с этим связывает.

Ошибаешься, подонок, думаю я. И тут время будто останавливается: под громкую мелодию «Единственной» на мой телефон приходит сообщение от Купера:

У тебя все в порядке?

Я забыла о самом важном – выключить звук у телефона перед тем, как воспользоваться им как шпионским устройством.

– Что за черт? Эдди! – ревет Джейк.

Не успев подумать, я срываюсь с места и бегу через кухню, благодаря бога, что там есть задняя дверь, через которую я могу выбраться из дома. За мной слышится тяжелый топот, и я бегу не к машине Купера, а прямо в густой лес за домом Джены. Лечу в панике через подлесок, уворачиваясь от кустов и перепрыгивая через разросшиеся корни, но цепляюсь за что-то ногой и падаю на землю. Как тогда на стадионе – колени ободраны, дыхание сбито, ладони исцарапаны, – но на этот раз еще и лодыжка подвернута.

У меня за спиной трещат ветки – дальше, чем я думала, но звук приближается. Я вскакиваю, вздрогнув от боли, и прикидываю варианты. После того, что слышала в гостиной, я уверена: Джейк не уйдет из этого леса, пока не найдет меня. Не знаю, смогу ли я спрятаться и уж вряд ли смогу убежать.

Я набираю в легкие воздуха и изо всех сил кричу:

– На помощь! – Потом срываюсь с места, стараюсь бежать зигзагом от того места, где должен был быть Джейк, при этом пробираясь поближе к дому Джены.

Господи, как же болит нога! Я едва тащусь, а шум позади становится все громче, и чья-то рука хватает меня за плечо и дергает назад. Я успеваю еще раз завопить, после чего другая рука зажимает мне рот.

– Ах ты, сука! – хрипит Джейк. – Получай то, что заслужила!

Я впиваюсь зубами ему в ладонь, он рычит от боли, как зверь, отдергивает руку, молниеносно поднимает ее и бьет меня по лицу.

Я шатаюсь, по лицу разливается боль, но я умудряюсь не упасть и делаю движение к нему, стараясь попасть коленом в пах, а ногтями в глаза. Джейк охает, пошатывается, и мне удается вырваться, но поврежденная нога подкашивается, и он снова хватает меня за локоть, притягивает к себе и крепко держит за плечи. На одну нереальную секунду мне кажется, что он собирается меня поцеловать. Но он толкает меня вниз, заставляя рухнуть на колени, и бьет головой о камень. Череп взрывается болью, глаза заливает красным, потом черным. Что-то сжимает мне шею, и я задыхаюсь. Я ничего не вижу, но слух обострился.

– Это ты должна была оказаться в тюрьме, а не Нейт! – рычит Джейк, а я пытаюсь вцепиться ногтями в его руки. – Но так тоже сойдет.

Сквозь боль в голове до меня доносится панический женский голос:

– Джейк, перестань! Оставь ее!

Чудовищное давление исчезает, и я ловлю ртом воздух. Слышен голос Джейка, низкий и злой, потом визг и тяжелый удар. Я должна встать, сейчас же! Я вытягиваю руки, нащупываю под пальцами траву и землю, стараясь найти точку опоры. Мне бы только подняться. И чтобы искр не было в глазах. Но сначала нужно встать.

Его руки снова сжимают мое горло. Я пытаюсь отбиваться ногами, теми движениями, которыми кручу педали, но ноги у меня словно лапша. Я моргаю до тех пор, пока наконец не могу видеть – но лучше бы не видела. В лунном свете глаза Джейка отливают серебром, они полны холодной злобы. Как я не понимала, что к этому все идет? Я не могу оторвать от себя эти руки, как ни стараюсь.

Потом я снова обретаю способность дышать, Джейк отлетает назад, и я сквозь забытье задаюсь вопросом, как он это сделал и зачем. Мир наполняют звуки, я перекатываюсь набок, ловя воздух. Проходят секунды или минуты – не знаю. Чья-то рука стискивает мне плечо, я моргаю и вижу другую пару глаз, добрых и встревоженных, и перепуганных до смерти, как я сама.

– Купер, – хриплю я.

Он помогает мне сесть, и я роняю голову ему на грудь, слыша биение его сердца под своей щекой, такое же далекое, как приближающийся вой сирен.

Глава 30. Нейт

Пятница, 9 ноября, 15.40

Что-то изменилось – я понимаю это по взгляду охранника, называющего мою фамилию. Он смотрит на меня не так, как обычно, – как на грязь, которую только и остается, что растереть подошвой.

– С вещами, – говорит он.

У меня их немного, но я не тороплюсь. Тщательно запихиваю все в пластиковый мешок и по длинному серому коридору иду за охранником в кабинет начальника.

В дверях стоит Эли. Он засунул руки в карманы и по обыкновению пристально смотрит на меня. Только на этот раз его взгляд в сотню раз пристальнее.

– Поздравляю с возвращением в собственную жизнь, Нейт.

Я никак не реагирую, и он добавляет:

– Ты свободен. Тебя отпускают. Все это было подстроено и раскрыто. Так что вылезай из своей робы, переодевайся в гражданское, и проваливаем отсюда к чертям.

Я уже привык делать то, что мне говорят, поэтому так и поступаю. Все остальное проходит мимо меня, пока Эли не показывает мне новости про арест Джейка и не рассказывает, что Эдди в больнице с травмой черепа и сотрясением мозга.

– Но хорошо то, – замечает он, – что это всего лишь трещина, мозг не поврежден. Должна полностью выздороветь.

Эдди, эта пустышка, принцесса бала, оказалась крутой ниндзя-сыщицей и сейчас лежит в больнице с трещиной в черепе, потому что пыталась мне помочь. Может, она осталась жива только благодаря Джене, которой сломали челюсть, и Куперу, который вдруг оказался супергероем, воспетым всеми СМИ. Я бы за него порадовался, да только меня воротит от всего этого.

Когда тебя выпускают из тюрьмы, куда посадили за преступление, которое ты не совершал, приходится пройти настоящую бумажную волокиту. «Закон и порядок» никогда не показывает, сколько форм нужно заполнить перед тем, как вернуться в мир свободных людей.

Первое, что я вижу, выйдя на яркий свет и моргая, – это десяток камер, тут же начинающих жужжать. Понятно. Все это – бесконечный фильм, и я за несколько часов превратился из злодея в героя, хотя ни черта не сделал для этой перемены за то время, что провел в тюрьме.

Мать тоже здесь, что, наверное, приятный сюрприз. Я никогда не окажусь не готов к тому, что она вдруг исчезнет. И Бронвин, хотя я говорил, что не хочу ее видеть рядом с этим местом. Видимо, никто не подумал, что я серьезно. Не успеваю я отреагировать, как ее руки обвивают мою шею и я погружаюсь в яблочный аромат ее волос.

Боже мой, что за девушка! Несколько секунд я вдыхаю ее аромат, и все в это время хорошо и правильно. Но на самом деле все не так.

– Нейт, как вы себя чувствуете на свободе? Что можете сказать о Джейке? Каков ваш следующий шаг?

Эли отрывисто рявкает во все микрофоны, которые суют мне под нос, и мы пробиваемся к его машине. Он герой часа, но я не понимаю, чем он это заслужил. Обвинения сняты, потому что Бронвин продолжала распутывать ниточки и нашла свидетеля. Потому что бойфренд Купера соединил точки и показал картинку, которую никто другой не видел. Потому что Эдди подставила себя под огонь. И потому что Купер спас положение, не дав Джейку заткнуть ей рот навсегда.

Из всего клуба убийц только я ни черта не внес в это дело. Мое единственное достоинство – это то, что меня легко было подставить.

Эли проползает мимо репортерских машин, выезжает на шоссе, и тюрьма для несовершеннолетних исчезает вдали серой пылинкой. Он трещит слишком о многом, чтобы я все уловил: что он работает с Лопес, чтобы с меня сняли обвинения за наркоту, что, если я хочу сделать заявление через прессу, он рекомендует Мигеля Пауэрса, что нужен план моего возвращения в школу, чтобы догнать одноклассников. Я таращусь в окно, и моя рука неподвижно лежит в руке Бронвин. Когда я наконец слышу, как Эли спрашивает, есть ли у меня вопросы, я понимаю, что он какое-то время уже повторялся.

– Кто-нибудь кормил Стэна? – спрашиваю я.

Потому что отец вряд ли это делал.

– Я кормила, – отзывается Бронвин.

Я не отвечаю, и она сжимает мою руку.

– Нейт, что с тобой?

Она пытается заглянуть мне в глаза, но я не могу на нее смотреть. Она хочет, чтобы я радовался, и этого я тоже не могу. Ее не может быть в моей жизни, и это бьет мне под дых. Все, чего она хочет, хорошо, правильно и логично, а я ничего из этого не могу. Она всегда будет той девочкой впереди, так заворожившей меня блестящими волосами, что я почти забыл, как бесполезно за ней идти.

– Просто хочу домой и поспать.

Я по-прежнему не смотрю на Бронвин, но уголком глаза замечаю, как меняется выражение ее лица, и почему-то испытываю какое-то извращенное удовлетворение. Я ее разочаровал, как и должно быть. Наконец-то происходит что-то осмысленное.

Купер

Суббота, 17 ноября, 9.30

Почти сюрреалистическое ощущение – спуститься утром в субботу к завтраку и увидеть, как бабуля читает номер «Пипл» с моим лицом на обложке.

Я для него не позировал. Этот снимок сделали, когда мы с Крисом выходили из полиции после дачи показаний. Крис выглядит фантастически, а я – как с тяжелого похмелья. Сразу видно, кто из нас работает моделью.

Забавно, как работает случайная слава. Сперва меня поддерживали, хотя я был обвинен в употреблении допинга и убийстве. Потом ненавидели, когда узнали, кто я есть. Сейчас меня снова любят, потому что я оказался в нужное время в нужном месте и сумел вырубить Джейка удачным прямым ударом.

И эффект ореола от того, что я с Крисом, наверное, тоже присутствует. Все заслуги за воссоздание истинной картины произошедшего Эли признает за ним, так что он – сверхновая звезда, вспыхнувшая во всем этом хаосе. Тот факт, что он пытается избежать СМИ, только добавляет им азарта в погоне за ним.

Лукас сидит напротив бабули, ложкой запихивая в рот шоколадные шарики и листая свой айпад.

– На странице твоих фанов в «Фейсбуке» сто тысяч лайков! – докладывает он, откидывая с лица прядь волос, как назойливую муху.

Для него это хорошие новости. Он близко к сердцу принял, что большинство моих так называемых фанов ушли с той страницы, когда полиция меня раскрыла.

Бабуля фыркает и швыряет журнал через стол.

– Ужасно. Один мальчик погиб, другой погубил свою жизнь и чуть не погубил твою, а для людей все это как телеспектакль. Слава богу, что внимание долго не живет. Скоро появится что-то новое, и твоя жизнь станет нормальной. Какова бы ни была норма.

После ареста Джейка прошло около недели. Сейчас его обвиняют в нанесении телесных повреждений, препятствовании правосудию, подделке улик и много в чем еще, за чем я не могу уследить. У него теперь свой адвокат, и сидит он в том же центре для малолеток, где держали Нейта. Что, мне кажется, заслуженное наказание, но радости я не испытываю. Никак не могу привыкнуть к мысли, что человек, которого я оттащил от Эдди, – тот самый мальчишка, с которым мы дружили с девятого класса. Его адвокат напирает на влияние Саймона – может быть, это и есть объяснение. А может, Эштон права, и у Джейка всегда была жажда власти.

Джена сотрудничает с полицией и, кажется, заключит сделку с правосудием в обмен на свои показания. Они с Эдди стали не разлей вода. У меня по поводу Джены и ее роли в этой истории смешанные чувства, но и я не так чист, как мне казалось. Пока Эдди лежала в больнице, не в себе от обезболивающих, она рассказала мне все, в том числе и как мое глупое пренебрежение вызвало у Саймона такую ненависть, что он хотел подставить меня, сделав убийцей.

Мне надо научиться с этим жить и не прощать чужие ошибки – не лучший для этого способ.

– Вы сейчас встречаетесь с Крисом? – спрашивает бабуля.

– Ага, – киваю я.

Лукас ест свои шарики не моргнув глазом. Оказалось, ему глубоко плевать, что у его старшего брата есть бойфренд. Хотя он явно скучает по Кили. С которой я сегодня тоже встречаюсь, прежде чем увидеться с Крисом. Потому что должен перед ней извиниться, а еще потому, что она тоже оказалась в этой заварушке, хотя полиция постаралась исключить ее имя из признаний Саймона. Публично оно названо не было, но народ в школе знал достаточно, чтобы догадаться. На неделе я послал ей сообщение, спросил, как дела, а она извинилась, что не поддержала меня, когда стала известна правда обо мне и Крисе. Что с ее стороны очень великодушно, учитывая ту ложь, которой я ее кормил.

После этого мы еще немного поговорили. Ее сильно надломила та роль, которую она сыграла в этой истории, пусть даже не имея понятия, что происходит. Я один из немногих в этом городе, кто может понять ее чувства. Может быть, мы с ней сможем все-таки остаться друзьями. Мне бы этого хотелось.

В кухню входит папа с ноутбуком, вертя его так, будто внутри подарок.

– Проверял свою почту?

– Сегодня еще нет.

– Джош Лэнгли нарисовался. Хочет знать, что ты предпочтешь – колледж или драфт. И пришло предложение от Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Но от штата Луизиана пока ничего.

Папа не успокоится, пока мне не предложат стипендию все пять лучших бейсбольных команд колледжей. Университет штата Луизиана пока единственный этого не сделал, что отца раздражает, потому что они отметили меня как первый номер.

– Как бы там ни было, Джош хочет поговорить на следующей неделе. Ты готов?

– Конечно, – отвечаю я, хотя уже решил, что на драфт не соглашусь. Чем больше я думаю о своем бейсбольном будущем, тем больше хочу в качестве следующего шага попасть в команду колледжа. Чтобы играть в бейсбол, у меня вся жизнь впереди, а чтобы учиться в колледже – всего несколько лет.

И первый мой выбор – Университет штата Калифорния. Единственный, который от меня не отвернулся, когда я оказался в нокдауне.

Но разговор с Джошем Лэнгли доставит папе удовольствие. С тех пор, как стали появляться хорошие бейсбольные новости, мы снова нащупываем почву отношений «отец и сын». Он все еще не говорит со мной о Крисе и резко замолкает, стоит кому-нибудь о нем упомянуть. Но из комнаты уже не вылетает. И снова смотрит мне в глаза. Уже прогресс.

Эдди

Суббота, 17 ноября, 14.15

Ездить на велосипеде я не могу из-за трещины в черепе и растянутой лодыжки, так что на послебольничный осмотр к врачу меня везет Эштон. Все заживает хорошо, хотя резко двигать головой мне пока больно.

Эмоциональное восстановление займет больше времени. Иногда у меня такое чувство, что Джейк умер, а иногда мне хочется его убить. Сейчас я могу признать, что Эштон и Т. Д. не ошиблись в оценке наших с Джейком отношений. Он командовал всем, а я ему подчинялась. Но я бы никогда не поверила, что он способен на то, что сделал тогда в лесу. И сердце у меня чувствует то же самое, что чувствовал череп, когда Джейк на меня напал: будто его разрубили пополам тупым топором.

Что я испытываю к Саймону, я тоже не знаю. Бывают моменты, когда я испытываю к нему искреннюю жалость за то, что он решил погубить четырех человек, которые, как ему казалось, лишили его того, чего хочет каждый, – быть успешным, любимым, иметь друзей. Быть заметным. Но чаще я жалею, что вообще его знала.

Нейт навестил меня в больнице, и я видела его несколько раз после того, как меня выписали. Я за него беспокоюсь. Он не из тех, кто откровенничает, но сказал достаточно, чтобы мне стало понятно: арест заставил его почувствовать себя бесполезным. Я пыталась переубедить его, но вряд ли преуспела. И очень сожалею об этом, потому что если кто и знает, как можно разрушить свою жизнь мыслью о том, что ты недостаточно хорош, так это я.

С тех пор, как я вышла из больницы два дня назад, Т. Д. написал мне несколько сообщений. Он продолжал намекать насчет свидания, и мне пришлось наконец сказать ему, что у нас ничего не получится. Не будет у меня ничего с тем, благодаря чьему участию я запустила эту цепную реакцию. Это прискорбно, потому что могло бы во что-то вырасти, если бы все сложилось по-другому. Но я начинаю понимать, что есть события, которые нельзя изменить, какими бы благими ни были намерения.

Но все нормально. Я не согласна с матерью, что Т. Д. – моя последняя надежда избежать преждевременного превращения в старую деву. Она не такой уж эксперт по отношениям, каким себя считает. Уж скорее я буду ориентироваться на Эштон, которая сейчас балдеет от внезапного увлечения Эли. Когда дело Нейта было закрыто, он нашел ее и пригласил на свидание. Она ответила, что ходить на свидания пока не готова, поэтому он устраивает перерывы в своей немыслимой рабочей нагрузке и приглашает Эштон на тщательно продуманные и организованные не-свидания. Что, не может она не признать, доставляет ей удовольствие.

– Но я не уверена, что смогу отнестись к нему серьезно, – говорит она, когда я прыгаю на костылях к ее машине после визита к врачу. – Одни его волосы чего стоят.

– А мне они нравятся, у них свой характер. К тому же они кажутся мягкими, как облако.

Эштон улыбается и убирает выбившуюся прядь с моего лба.

– Вот твои мне нравятся. Отрастишь чуть длиннее, и станем близнецами.

Это мой тайный план. Мне очень хочется иметь такие волосы, как у нее.

– Я хочу кое-что тебе показать, – говорит она, отъезжая от больницы. – Это одна хорошая новость.

– Правда? Какая?

Мне теперь трудно вспомнить, что такое хорошая новость.

Эштон качает головой и улыбается.

– Это надо показывать, а не рассказывать.

Она подъезжает к новому многоквартирному дому в районе, который в Бэйвью может сойти за модный. Приноравливаясь к моей медленной походке, входит со мной в светлый атриум и ведет меня к скамейке в вестибюле.

– Жди меня здесь, – просит она, приставив мои костыли к скамейке.

Потом скрывается за углом, а когда выходит через десять минут, мы с ней идем к лифту и поднимаемся на третий этаж.

Эштон вставляет ключ в замок двери с номером 302, и мы входим в большую квартиру с высоким сводчатым потолком. Тут все сплошь окна, голый кирпич, лакированные деревянные полы, и мне это нравится с первого взгляда.

– Что думаешь? – спрашивает Эштон.

Я прислоняю костыли к стене и прыгаю в открытую кухню, любуюсь мозаичной плиткой за мойкой. Кто бы мог подумать, что в Бэйвью есть что-то подобное?

– Красиво. Ты что, собираешься ее снять? – Я стараюсь говорить с энтузиазмом, не показывая страха, что она бросит меня одну с мамой. Эштон живет с нами недолго, но к хорошему привыкаешь быстро.

– Уже сняла, – отвечает она, улыбаясь во весь рот, и крутится посреди паркетного пола. – Пока ты лежала в больнице, нам с Чарли сделали предложение насчет нашего дома. Его еще нужно оформить, но как только это произойдет, у нас будет очень неплохая прибыль. Он при разводе взял на себя выплату всех своих студенческих займов. Мой дизайнерский бизнес все еще идет медленно, но у меня есть заначка, чтобы не напрягаться. И в Бэйвью жизнь гораздо дешевле, чем в Сан-Диего. Там такая квартира в центре стоит в три раза дороже.

– Фантастика! – Надеюсь, мне удалось изобразить радость. Да я и рада за нее, на самом-то деле. Просто буду по ней скучать. – Ты освободи у себя комнату, чтобы я тебя навещала.

– Свободная комната у меня есть, – говорит Эштон. – Но только я не хочу, чтобы ты меня навещала.

Я ошеломленно смотрю на нее. Наверное, я ослышалась. Мне казалось, мы с ней отлично ладили эти два месяца.

Она смеется, увидев мое лицо.

– Я хочу, чтобы ты тут жила, глупая. Тебе из того дома нужно смыться не меньше, чем мне. Мама сказала, что не возражает. У них с Джастином пошло на спад, и она считает, что это можно поправить, если они будут проводить как можно больше времени вдвоем. К тому же тебе через несколько месяцев будет восемнадцать, и ты сможешь жить где хочешь.

Я хватаю ее в охапку, не давая договорить, и она несколько секунд терпит, прежде чем высвободиться. Мы все еще не освоили искусство проявления сестринской нежности и делаем это немного неуклюже.

– Давай посмотри свою комнату. Она вон там.

Я хромаю в залитую солнцем комнату с огромным окном, выходящим на велодорожку за домом. Вдоль стен встроенные книжные полки, обнаженные балки потолка обрамляют восхитительный светильник с дюжиной лампочек разных форм и размеров. Мне нравится.

Эштон прислоняется к двери, улыбаясь мне.

– Начинаем обе с чистого листа, да?

Наконец у меня появляется ощущение, что это может быть правдой.

Бронвин

Воскресенье, 18 ноября, 10.45

На следующий день после освобождения Нейта я дала свое первое и последнее интервью СМИ. Я не собиралась это делать, но сам Мигель Пауэрс подкараулил меня возле дома, и, когда я впервые почувствовала полную силу его обаяния, изменившего ход нашего дела, устоять против него было невозможно.

– Бронвин Рохас! Наверняка это вы. – Он был в безукоризненном темно-синем костюме, в галстуке с замысловатым узором, золотые запонки сверкали на вытянутой руке, а на лице светилась теплая улыбка.

Еще чуть-чуть – и я бы не заметила камеру у него за спиной.

– Мне уже несколько недель до смерти хочется поговорить с вами. Вы не бросили своего друга – и я этим восхищаюсь. Я восхищался вами все время, пока шло расследование.

– Спасибо, – чуть слышно отвечаю я. Это была явная попытка польстить мне, что ему вполне удалось.

– Я бы очень хотел услышать ваше мнение об этом. Вы можете уделить нам несколько минут и рассказать, как пережили эти испытания и как чувствуете себя теперь, когда все закончилось?

Мне не стоило соглашаться. Сегодня утром состоялась наша последняя деловая встреча с Робин, и ее прощальным советом было не высовываться. Она, как обычно, оказалась права. Но у меня тяжесть на сердце, от которой я хотела бы избавиться и о которой мне раньше не разрешено было говорить.

– Только одно. – Я смотрю в камеру, а Мигель поощрительно мне улыбается. – Я действительно сжульничала на химии и очень об этом сожалею. Не только потому, что оказалась втянута в эти события, но и потому, что так делать нельзя. Мои родители воспитали меня в убеждении, что надо быть честной и работать как следует, и я подвела их. Это было неправильно по отношению к ним, к моим учителям, к колледжам, в которые я хотела отправить заявки. И к Саймону… – Голос у меня дрожит, я не могу скрыть слез. – Если бы я знала… если бы подумала… Я никогда не перестану сожалеть о том, что сделала. И никогда больше так не поступлю. Это все, что я хотела сказать.

Вряд ли это то, на что надеялся Мигель, но все-таки он вставил это в последний репортаж из Бэйвью. Поговаривают, что он собирается представить эти серии на «Эмми».

Родители твердят, что я не могу винить себя за то, что сделал Саймон, – как и я продолжаю твердить то же самое Куперу и Эдди. И как сказала бы Нейту, если бы он мне позволил, но я практически не видела его после освобождения. Сейчас он больше общается с Эдди, чем со мной. В смысле, он должен с ней общаться, она же теперь звезда. Но все-таки. Наконец он соглашается, чтобы я заехала, но я не ощущаю в себе прежнего нетерпения, когда звоню в его дверь.

Что-то изменилось после его ареста. Я готова к тому, что его не окажется дома, но он открывает скрипучую дверь и отступает в сторону.

Дом выглядит лучше, чем тогда, когда я кормила Стэна. Мать Нейта сейчас живет здесь и всячески создает уют – занавески, подушки, изображения в рамках. В тот единственный раз, когда Нейт поговорил со мной, выйдя на свободу, он сказал, что мать уговорила отца на реабилитацию. Нейт не особо на это надеется, но на время убрать отца из дома – уже облегчение.

Он садится в кресло в гостиной, а я подхожу к террариуму Стэна, радуясь, что есть на кого отвлечься. Он поднимает переднюю ногу и протягивает ее в мою сторону, и я смеюсь от неожиданности.

– Он мне помахал?

– Ага. С ним это бывает примерно раз в год. Единственное его движение. – Нейт смотрит мне в глаза и улыбается, и на миг все между нами налаживается. Но его улыбка тут же гаснет, и он опускает глаза. – Вообще-то у меня сейчас мало времени. Лопес хочет устроить меня работать в выходные в какую-то строительную компанию в Истленде. Мне надо быть там через двадцать минут.

– Так это же здорово. – У меня перехватывает горло. Почему с ним так трудно стало говорить? Ничего легче не было на свете еще пару недель назад. – Я просто подумала… Ну, хотела сказать, я знаю, тебе пришлось пережить ужасные события, и понимаю, что тебе не хочется об этом вспоминать, но если вдруг, то я всегда рядом. И я… ты мне дорог не меньше, чем был. Вот. Это, собственно, все.

Неуклюжее начало, и еще хуже оттого, что во время моей грустной речи он на меня ни разу не посмотрел. А когда наконец посмотрел, глаза у него были пустые.

– Об этом я и хотел поговорить. Спасибо тебе за все. Я у тебя в большом долгу. Вряд ли когда-нибудь я смогу его отдать. Но пришло время вернуться к нормальной жизни, так ведь? А мы друг для друга – не норма.

Он снова отворачивается, чем словно вонзает мне в сердце нож. Если бы он посмотрел на меня чуть больше десяти секунд, наверняка бы такого не сказал.

– Да, не норма. – Я сама удивляюсь тому, какой у меня ровный голос. – Но для меня это никогда ничего не значило, и я не думала, что значит для тебя. Мои чувства не изменились, Нейт. Я по-прежнему хочу быть с тобой.

Я никогда так прямо не говорила о том, что так много для меня значит, и вначале обрадовалась, что не расплакалась. Но у Нейта такой вид, будто ему абсолютно все равно. И хотя меня не останавливают внешние препятствия (Родители против? Плевать! Тюремный срок? Я тебя оттуда вытащу!), от его безразличия я сникаю.

– Не вижу смысла. У тебя своя жизнь, у меня своя, и теперь, когда следствие окончено, ничего общего между нами нет. Тебе нужно готовиться к «Лиге плюща», а мне… – Он невесело усмехается. – Делать что-то противоположное.

Мне хочется положить руки ему на шею и целовать его, пока он не перестанет так говорить. Но его лицо замкнуто, будто мыслями он находится за тысячу миль отсюда и только ждет, когда тело его догонит. Словно он разрешил мне приехать только потому, что чувствовал себя обязанным. И это для меня невыносимо.

– Значит, так ты сейчас чувствуешь.

Он кивает так быстро, что едва ощутимая надежда, которую я позволяла себе лелеять, испаряется.

– Ага. Удачи тебе во всем, Бронвин. И еще раз спасибо.

Он встает, словно собирается проводить меня до дверей, но я не могу вынести этой фальшивой вежливости.

– Не трудись, – бросаю я и прохожу мимо, не поднимая глаз. Сама открываю дверь, на деревянных ногах иду к машине, заставляя себя не бежать, трясущимися руками нашариваю в сумке ключи.

Домой я еду с сухими глазами, не моргая, дохожу до своей комнаты – и срываюсь только там. Мейв тихо стучит, не дожидаясь ответа, входит, сворачивается клубочком рядом со мной и гладит по волосам, пока я рыдаю в подушку так, словно у меня разрывается сердце. Наверное, так оно и есть.

– Ничего, – шепчет она.

Она знала, куда я еду, необходимости рассказывать ей, как все прошло, нет.

– Он всегда был засранцем.

Она молчит до тех пор, пока я не прекращаю реветь и не сажусь, протирая глаза. Я уже забыла, как это утомляет – рыдать, содрогаясь всем телом.

– Жаль, что я ничем не могу помочь, – говорит Мейв, залезая в карман и доставая телефон. – Но должна тебе кое-что показать, может, тебя это чуть развеселит. В «Твиттере» полно комментариев к твоему интервью Мигелю Пауэрсу. Кстати, все позитивные.

– Мейв, мне плевать на «Твиттер», – устало отмахиваюсь я. Я туда не заглядывала с тех пор, как началась эта заваруха. Даже профиль свой закрыла – не могла выдержать лавины мнений.

– Знаю. Но на это ты все же взгляни. – Она подает мне телефон и показывает в моей хронике пост Йельского университета:

Человеку свойственно ошибаться @BronwynRojas. Ждем вашего заявления.

Эпилог

Три месяца спустя

Бронвин

Пятница, 16 февраля, 18.50

Сейчас я вроде как встречаюсь с Ивэном Нейманом. Это произошло как-то незаметно: сначала мы оказывались вместе во множестве разных больших групп, потом группы стали поменьше, где-то месяц назад он подвез меня домой после того, как мы с отвращением посмотрели «Холостяка» у Юмико. У дома он остановил машину, наклонился и поцеловал меня.

Это было… в общем, приятно. Целоваться он умеет. Я поймала себя на том, что анализирую поцелуй слишком отстраненно, мысленно хваля Ивэна за высочайшую технику и в то же время отмечая полное отсутствие между нами страсти или магнетической тяги. Сердце у меня не забилось быстрее, когда я отвечала на этот поцелуй, руки не задрожали. Приятный поцелуй с приятным парнем. То, чего мне всегда хотелось. Но свою послешкольную жизнь я планировала направить по параллельному пути, никак с ним не связанному. В лучшем случае мы с ним останемся парой только до выпуска.

Я подала в Йель, но не на ранний набор. Впрочем, это не полное и окончательное решение моего будущего. Какое-то время по воскресеньям я стажировалась у Эли и начала ощущать притягательность работы в «Пока Не Будет Доказано».

Все вокруг меняется довольно быстро, и я стараюсь воспринимать это спокойно. Я много думаю о Саймоне и о том, что СМИ назвали его «зацикливанием на обиде» – убеждении, что его лишили того, что ему положено, и все должны за это заплатить. Это очень сложно понять – разве только тем уголком сознания, который подтолкнул меня сжульничать ради оценок, которых я не заработала. Я больше не хочу быть человеком, сделавшим это.

Нейта я вижу только в школе. Он появляется там чаще, чем раньше, и, я полагаю, у него все в порядке. Точно я, впрочем, не знаю, потому что мы больше не разговариваем. Совсем. Он не шутил насчет возвращения к раздельным жизням.

Иногда я, кажется, ловлю на себе его взгляд, но, скорее всего, просто принимаю желаемое за действительное.

Он не выходит у меня из головы, и это тяжело. Я надеялась, что роман с Ивэном избавит меня от навязчивых мыслей о Нейте, но на самом деле стало только хуже. Поэтому я стараюсь не думать об Ивэне тогда, когда не провожу с ним время, – а значит, иногда упускаю из виду вещи, которые должна знать, будучи вроде как девушкой Ивэна. Как, например, сегодня.

Сегодня я играю с симфоническим оркестром Сан-Диего – в рамках их концертов в школах. Я отправляла им заявки с девятого класса, но приглашения ни разу не получала, а месяц назад оно наконец пришло. Вероятно, это произошло из-за моей скандальной известности, хотя мне хотелось бы думать, что дело в том видео, которое я им отправила – «Вариации на тему канона». Я сейчас играю намного лучше, чем осенью.

– Нервничаешь? – спрашивает Мейв, когда мы спускаемся.

Для концерта она оделась в бордовое бархатное платье, отдающее ренессансом, а волосы собрала в свободную косу и заколола небольшими декоративными заколками. Недавно она получила роль леди Гиневры в постановке «Короля Артура» в театральном кружке и сейчас немного перебирает, входя в образ. Но платье ей идет. Я выгляжу более консервативно в приталенном, немного выше колен жаккардовом платье в серо-черный горошек с небольшим вырезом.

– Немного, – отвечаю я, но она едва слушает.

Ее пальцы летают по экрану телефона – очевидно, она организует еще одну воскресную репетицию с мальчиком, который играет Ланселота и просто друг. Ага, как же.

Я достаю свой телефон, даю последние указания Кейт, Юмико и Эдди. Купер обещал привести Криса, хотя сегодня у них ужин с его родителями, так что могут опоздать. С родителями Криса, конечно. Папочка Купера постепенно смягчается, но сейчас еще не в той стадии. Юмико пишет: «Надо поискать Ивэна?» – и тут я вспоминаю, что вообще его не пригласила. Но это не страшно. В газетах об этом не писали, а он наверняка сказал бы, если бы как-то узнал и захотел пойти.

Концерт проходит в «Копли-Симфони-холле», перед многочисленной публикой. Когда наступает моя очередь, я выхожу на большую сцену, в центре которой рояль кажется крошечным. В зале тишина, если не считать отдельных покашливаний, и мои каблуки громко стучат по лакированному полу. Огладив платье, я сажусь на стул из черного дерева. Я никогда не выступала перед такой широкой аудиторией, но нервничаю меньше, чем ожидала.

Я сгибаю пальцы и жду сигнала из-за сцены. И, едва начав, сразу же понимаю, что это будет лучшее исполнение за всю мою жизнь. Звуки льются непрерывным потоком, но дело не только в этом: когда я дохожу до крещендо и тихих нот сразу после него, я передаю клавишам все свои эмоции последних месяцев. Каждая нота ощущается как удар сердца – и я знаю, что публика чувствует то же самое.

Я заканчиваю, и в зале звучат громкие аплодисменты. Я встаю, наклоняю голову, принимая одобрение публики, потом помреж манит меня пальцем, и я ухожу за кулисы. Там я получаю цветы, оставленные для меня родителями, и сижу с ними, слушая остальных исполнителей.

Потом встречаюсь со своими в фойе. Кейт и Юмико преподносят мне букет поменьше, и я соединяю его с тем, что у меня в руках. Эдди разрумянилась и улыбается. Она в своем новом жакете школьной команды поверх черного платья – вот уж кого трудно было представить спортсменом. Волосы у нее коротко острижены, почти как у ее сестры, только цвет другой. Она решила не становиться снова блондинкой, а покраситься в лиловый цвет целиком, и это ей идет.

– Как же это было здорово! – радостно вопит она, крепко обнимая меня. – Они должны были позволить тебе сыграть все.

К моему удивлению, за ней подходят Эштон и Эли. Эштон обещала прийти, но я не думала, что Эли так рано уйдет с работы. Они теперь официально пара, и Эли как-то умудряется выкроить время для того, что хочет Эштон. На его лице та слабоумная улыбка, которая всегда появляется в ее присутствии, и он вряд ли слышал хоть одну ноту из того, что я играла.

– Неплохо, Бронвин, – говорит он.

– Я записал тебя на видео, – заявляет Купер, показывая телефон. – Чуть подредактирую и пришлю.

Крис, который выглядит ослепительно в спортивной куртке и темных джинсах, закатывает глаза.

– Купер наконец научился использовать ай-муви, и теперь его не остановить. Можешь мне поверить, я пытался.

Купер усмехается без всякого смущения и, сунув телефон в карман, берет Криса за руку.

Эдди непрерывно оглядывает публику в фойе, так что я даже думаю, не привела ли она кавалера.

– Кого-то ждешь? – спрашиваю я.

– Что? А, нет. – Она машет рукой. – Так, просто осматриваюсь. Красивое здание.

Если кто на этом свете и не умеет делать покер-фейс, так это Эдди. Я слежу за ее взглядом, но не вижу никаких признаков потенциального загадочного мужчины. Тем не менее она не выглядит разочарованной.

К нам все время подходят поговорить, и лишь через полчаса мы с Мейв и родителями выбираемся на улицу. Отец смотрит на мерцающие над нами звезды.

– Мне пришлось чертовски далеко парковаться. Вам на каблуках незачем туда тащиться, ждите здесь, я подъеду.

– Ладно, – говорит мама и целует его в щеку.

Я сжимаю цветы, разглядываю празднично одетых людей, которые, смеясь и переговариваясь, непрерывным потоком выливаются на тротуар. Очередь из дорогих машин постепенно продвигается, и я смотрю на них, хотя отец не мог подъехать так быстро. «Лексус», «Рендж-ровер», «Ягуар».

Мотоцикл.

Огни мотоцикла гаснут, и водитель снимает шлем. У меня колотится сердце. Нейт слезает, обходит пожилую пару и направляется ко мне, не сводя с меня глаз. Я не могу дышать.

Мейв тянет маму за руку.

– Надо подойти ближе к парковке, чтобы папа нас увидел.

Я не могу отвести глаз от Нейта, поэтому не вижу мамино лицо, а только слышу ее глубокий вздох. Но она уходит с Мейв, и я стою на тротуаре одна.

– Привет! – Он смотрит на меня сонными глазами с темной бахромой ресниц, и во мне вскипает возмущение.

Я не хочу видеть эти дурацкие глаза, дурацкий рот и все прочие черты этого дурацкого лица, из-за которого так страдаю последние три месяца. И когда наконец-то наступил вечер, когда я смогла забыть о своей жалкой личной жизни, он его испортил. Но я не доставлю ему удовольствия это узнать.

– Привет, Нейт! – Я сама удивляюсь своему безразличному, спокойному голосу. Никто бы не догадался, что мое сердце готово выпрыгнуть из груди. – Как поживаешь?

– Нормально, – отвечает он, засовывая руки в карманы. Вид у него… смущенный? Это совершенно новое для него состояние. – Отец опять на реабилитации, но они говорят, что это хорошо. Что это еще одна попытка.

– Отлично. Надеюсь, получится. – В моих словах не слышно ни капли надежды, хотя я действительно надеюсь. Чем дольше он тут стоит, тем труднее мне притворяться. – А мама как?

– Нормально. Работает. Перевезла сюда все из Орегона, так что, думаю, она тут сколько-нибудь пробудет. Во всяком случае, так планируется. – Он проводит пальцами по волосам, снова смотрит на меня из-под полуопущенных век. Так, как смотрел перед тем, как меня поцеловать. – Я был на концерте. В тот вечер, когда я впервые увидел, как ты играла, я сказал неправду. Вот это, то, что было сегодня, – лучшее, что я слышал в своей жизни.

Я стискиваю букет так, что шипы роз колют мне пальцы.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем ты пришел? В смысле, – я указываю на окружающих нас людей, – это же не твое?

– Не мое, – признает Нейт. – Но ведь для тебя это многое значит? Я хотел это увидеть.

– Зачем? – повторяю я, хочу спросить кое-что еще, но не могу. У меня перехватывает горло, и я с ужасом чувствую жжение в глазах и подступающие слезы. Сосредотачиваюсь на дыхании, сжимаю руки на колючках, чтобы легкая боль меня отвлекла. О’кей, получилось. Слезы отступают, катастрофа предотвращена.

За те несколько секунд, в течение которых я боролась с собой, Нейт подошел поближе. Я не знаю, куда смотреть – все в нем вызывает у меня бурю чувств.

– Бронвин… – Нейт чешет затылок, тяжело глотает, и я понимаю, что он нервничает не меньше меня. – Я был идиотом. От ареста в голове все сдвинулось, и я думал, что тебе лучше будет без меня, вот я и… сделал так, чтобы это случилось. Теперь жалею.

Я смотрю на его кроссовки – самый нейтральный объект – и молчу, не доверяя своему голосу.

– Тут дело в том… – Он замолкает. – Понимаешь, у меня на самом деле никогда не было ничего серьезного. Я говорю это не для того, чтобы ты меня пожалела, – просто хочу объяснить. Я не знаю – то есть не знал, – как это бывает. Не знал, что не получится притвориться, будто мне наплевать. – Нейт переступает с ноги на ногу, и я замечаю это, потому что мой взгляд прикован к земле. – Я поговорил об этом с Эдди, потому что… – он усмехается, – потому что она не отставала. Я спросил ее, как она думает, разозлишься ли ты, если я попытаюсь с тобой поговорить, и она сказала, что это не важно. Что я в любом случае должен хотя бы объясниться. И она права. Как обычно.

Эдди. Проныра. То-то она головой вертела по всему «Симфони-холлу».

Я прокашливаюсь, чтобы убрать ком в горле, но он не исчезает. Приходится говорить.

– Ты был мне не просто бойфрендом, Нейт. Ты был моим другом. Или я думала, что ты мой друг. А потом ты перестал со мной общаться, будто все это вообще ничего не стоило. – Я пытаюсь прикусить щеку, чтобы сдержать вновь подступающие слезы.

– Я знаю. Это… Господи, я даже объяснить не могу, Бронвин. Ты – самое лучшее, что было в моей жизни, и это меня напугало. Я боялся, что погублю твою жизнь. Или что ты меня раздавишь – так всегда было в доме Маколи. Но ты не похожа на них. – Он резко выдыхает, и его голос становится тише. – Ты ни на кого не похожа. Я знал это, еще когда мы были малышами, и я… я просто все испортил. Мне был дан шанс быть с тобой, и я его упустил. – Секунду он ждет, что я скажу что-нибудь, но я еще не готова.

– Прости, – произносит он, снова переступая с ноги на ногу. – Не надо было мне приезжать и все это на тебя обрушивать. Я не хотел портить твой лучший вечер.

Публика редеет, ночной воздух становится прохладнее. Скоро приедет отец. Я наконец поднимаю глаза, и все выходит так неловко, как я и думала.

– Ты действительно сейчас делаешь мне больно, Нейт. Нельзя вот так приехать на своем мотоцикле со всем… этим, – я обвожу рукой все вокруг, – и ожидать, что все будет хорошо. Не будет.

– Знаю. – Нейт всматривается мне в глаза. – Но я надеялся… в смысле, вот ты сказала, что мы были друзья. Я и хотел тебя попросить – глупо, наверное, после всего этого, но ты знаешь «Портер синема» на Кларендон? Там, где крутят старые фильмы? У них сейчас идет второй «Дивергент». Ну, я хотел спросить, не хочешь ли сходить как-нибудь.

Наступает долгая пауза. В мыслях у меня дикая путаница, но в одном я уверена: если я сейчас скажу «нет», это будет из гордости и самосохранения. А не потому, что мне этого не хочется.

– Как друзья?

– Как ты захочешь. То есть я хотел сказать «да». Друзья – это классно.

– Ты эти фильмы терпеть не можешь, – напоминаю я.

– Чистая правда. – В его словах слышится сожаление, и я подавляю улыбку. – Но ты мне нравишься больше. Мне тебя дико не хватает. – Я хмурюсь, и он быстро добавляет: – Как друга.

Несколько секунд мы смотрим друг другу в глаза, и у него дергается челюсть.

– Ладно. Раз я сегодня честный, не просто как друга. Но я понимаю, что тебе сейчас не до этого. И я все равно хотел бы сводить тебя на этот дурацкий фильм и погулять с тобой пару часов. Если ты мне позволишь.

Щеки у меня горят, уголки рта пытаются подняться вверх. Мое лицо – жалкий предатель. Нейт это видит, и лицо у него светлеет, но я молчу, и он оттягивает вырез футболки и опускает голову, будто я уже ему отказала.

– Ну ладно. Ты просто об этом подумай, хорошо?

Я делаю глубокий вдох. Когда Нейт меня бросил, это было мучительно, и возможность вновь испытать такую боль пугает. Но я уже рискнула однажды, когда сказала, как к нему отношусь. И еще раз, когда помогала вытащить его из тюрьмы. Он стоит хотя бы третьей попытки.

– Если ты готов признать, что «Инсургент» – шедевр кинематографии и ты до смерти хочешь его увидеть, я рассмотрю твое предложение.

Нейт закидывает голову и улыбается так, будто на небе появилось солнце.

– «Инсургент» – шедевр кинематографии, и я до смерти хочу его увидеть.

Во мне пузырьками закипает счастье, и очень трудно сохранить бесстрастное лицо, но я справляюсь, потому что не собираюсь настолько облегчать ему жизнь. Он еще отсидит все части, пока выйдет из френд-зоны.

– Быстро, – говорю я. – Я ожидала большего сопротивления.

– Я потерял слишком много времени.

Я едва заметно киваю.

– Ну, тогда ладно. Я позвоню.

Улыбка Нейта бледнеет.

– Но мы же так и не обменялись телефонами?

– Твой одноразовый еще у тебя?

Мой заряжается три месяца в шкафу. На всякий случай.

Его лицо снова светлеет.

– Ага, у меня.

Я наконец слышу негромкий, но настойчивый звук клаксона. Папин «БМВ» работает на холостом ходу прямо у меня за спиной, а мама выглядывает из-за опущенного стекла. Если описать выражение ее лица одним словом, то это смирение.

– Это за мной, – объясняю я Нейту.

Он берет меня за руку, быстро ее сжимает и отпускает, и, богом клянусь, по коже у меня бегут самые настоящие искры.

– Спасибо, что не предложила мне проваливать. Я буду ждать твоего звонка, о’кей? В любой момент.

– О’кей.

Я обхожу его, направляясь к машине родителей, и чувствую, как он оборачивается мне вслед. Наконец я разрешаю себе улыбнуться и уже не могу остановиться. Но это не страшно. Я вижу его отражение в боковом зеркале – он тоже улыбается во весь рот.

Выражение признательности

На пути от замысла до публикации мне помогали очень многие, и я буду им вечно благодарна. Огромное спасибо Розмари Стимода и Эллисон Ремчек, без которых этой книги просто бы не было. Спасибо, что рискнули работать со мной, спасибо за ваши блестящие советы и неизменную поддержку.

Криста Марино, спасибо вам за то, что вы такой невероятный редактор, за ваше глубокое понимание романа и его персонажей. Ваши вдохновляющие советы и руководство улучшили книгу так, как я даже не предполагала. Спасибо всей команде «Random House/Delacorte Press» – для меня честь быть в числе ваших авторов.

Писатели пишут куда лучше, если входят в какую-то общность. Спасибо вам, Эрин Хан, мой первый партнер-критик, – за честную критику, за неустанную поддержку, за дружбу. Спасибо вам, Джен Фалмер, Мередит Айленд, Лана Кондрюк, Кэтрин Зам, Амелинда Беруби и Энн Марджери К., – за вдумчивое прочтение и мудрые слова. Все вы сделали эту книгу лучше.

Спасибо вам, Эми Кейплин, Алекс Уэбб, Бастиан Шлюк и Катрин Нем, – за то, что представили книгу «Один из нас лжет» мировой аудитории.

Спасибо тебе, моя сестра Линн, за чьим кухонным столом я однажды объявила: «Я наконец собираюсь написать книгу». Ты прочла все слова, написанные с тех пор, ты верила в меня, когда все это казалось наркотическим бредом. Спасибо вам, Луис Фернандо, Габриэла, Каролина и Эрик, – за вашу любовь и поддержку, за то, что мирились с моим ноутбуком на семейных встречах. Спасибо вам, Джей и Эйприл, прототипам всех моих историй о братьях и сестрах, спасибо Джулии, всегда интересовавшейся, как продвигается книга.

Глубокая благодарность маме и папе, привившим мне любовь к чтению и научившим дисциплине, без чего невозможно писать. Моей учительнице во втором классе, покойной Карен Германн Паг, которая первой назвала меня рассказчицей. Как жаль, что она не слышит моей благодарности!

И вся любовь мира – моему доброму, умному и смешному сыну Джеку. Я всегда горжусь тобой.

И наконец – моим читателям. Спасибо вам от всего сердца за время, проведенное с этой книгой. Для меня нет большего счастья, чем поделиться ею с вами.

Сноски

1

Реалити-шоу юридической тематики. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Какой красивый рот! (исп.)

3

У. Уитмен. «Листья травы. Песня о себе». Перевод Н. Сидемон-Эристави.

4

От англ. stalking – преследование.

5

Каста неприкасаемых в Индии.

6

Американский союз гражданских свобод.

Content

Карен М. Макманус
Один из нас лжет

Часть первая. Саймон говорит

Глава 1. Бронвин

Купер

Глава 2. Эдди

Нейт

Глава 3. Бронвин

Купер

Глава 4. Эдди

Нейт

Глава 5. Бронвин

Эдди

Глава 6. Купер

Нейт

Глава 7. Эдди

Купер

Глава 8. Бронвин

Нейт

Глава 9. Эдди

Часть вторая. Игра в прятки

Глава 10. Бронвин

Купер

Глава 11. Нейт

Эдди

Глава 12. Бронвин

Глава 13. Купер

Нейт

Глава 14. Эдди

Бронвин

Купер

Глава 15. Нейт

Эдди

Глава 16. Бронвин

Купер

Глава 17. Эдди

Нейт

Глава 18. Бронвин

Эдди

Купер

Часть третья. Правда или вызов

Глава 19. Нейт

Бронвин

Глава 20. Купер

Нейт

Глава 21. Бронвин

Эдди

Глава 22. Купер

Глава 23. Эдди

Глава 24. Нейт

Бронвин

Глава 25. Бронвин

Купер

Глава 26. Бронвин

Эдди

Глава 27. Бронвин

Глава 28. Купер

Нейт

Глава 29. Эдди

Глава 30. Нейт

Купер

Эдди

Бронвин

Эпилог

Бронвин

Выражение признательности

Сноски