Карнишин Александр Геннадьевич

Армейские байки [Сборник рассказов; СИ]

Карнишин Александр

АРМЕЙСКИЕ БАЙКИ

«Подшиваться»

— Вольно! Всем подшиться! — скомандовал старший сержант Павлов.

Взвод рассыпал строй и расползся между двухэтажными койками, расстегивая и снимая свои хабэшки. По артикулу она — «куртка х/б», но так ее никто не называет, потому что куртка для всех еще с гражданских времен, это то, что надевают, выходя на улицу. Опять же, и гимнастеркой ее не назвать. Гимнастерка была с воротником под горло и надевалась через голову. А тут почти китель, с пуговицами сверху донизу, с карманами нагрудными и боковыми, только без подкладки. В общем, хабэшка она и есть хабэшка. Подшиваться — это значит, пришивать белый подворотничок к воротнику хабэшки. Подворотнички «фирменные» можно купить в армейском магазине, но чаще используются простыни, которые постепенно укорачиваются и укорачиваются, от них отрезают и отрезают ленты на подворотнички. «Деды» и сержанты вставляют в подворотничок кусок целлулоида, и тогда он держит форму воротника, и высовывается из-под него ровно на толщину спички по всей длине. «Подшиваться» учили молодых целый месяц. Тогда же они научились пришивать погоны. А теперь каждый день вечером во время своего «личного времени» весь взвод подшивал подворотнички и надраивал бляхи солдатских ремней. Сначала надо оторвать грязный подворотничок. А грязный он уже через пару часов беготни. Вытащить из воротника оставшиеся нитки. А потом пойти к умывальникам, выстирать его с мылом, тут же, пока влажный, прогладить утюгом, сложив мокрую ткань в три слоя, и уже готовый подворотничок, еще горячий и влажный, нести к своему месту, где в тумбочке должны быть иголка и нитки. Ну, если их в тумбочке и нет, то они просто обязаны быть под воротником хабэшки. Воткнуты, пропущены через ткань под цветными петлицами, и обмотаны длинной сложенной вдвое ниткой. У самых запасливых таких иголок и ниток было три — с черной ниткой, с белой и с зеленой, защитной. Подшиваться надо не так, как привыкли шить «на гражданке».

Никаких мелких или крупных стежков, потому что при застегнутом воротнике нитки могут так натереть-начесать шею, что придется после утреннего осмотра идти к медикам, чтобы проверили, нет ли у тебя какой заразы. Стежок может быть виден только с изнанки воротника. А подшиваться надо так: снизу, из-под воротника протыкаешь насквозь, выводишь иглу и нитку сквозь подворотничок в самом углу, фиксируешь его положение, чтобы не торчал он на палец или, наоборот, чтобы не скрылся вообще — он должен издали виднеться, как белая каемка темного воротника, а потом втыкаешь иглу в то же отверстие, только под наклоном. Нитка за иголкой исчезает в проколе, но стежок уже сформировался во втором-третьем-четвертом слое ткани. Теперь делаешь стежок под воротником примерно с палец, опять выводишь иголку насквозь, и опять направляешь ее обратно в тот же прокол, но чуть наискосок.

Подворотничок пришивается прочно, чтобы оторвать — надо приложить усилие, а стежков не видно. Как-будто он приклеен к воротнику.

— Воробей, слышь, Воробей…

— Ну? — не поднимая головы.

— Слушай, подшей мне подворотничок, а? У тебя классно получается, а у меня руки какие-то корявые…

— Ну? — так же не поднимая головы, чуть высунув язык от усердия бурчит салага Воробьев.

— А я тебе бляху полирну. У меня паста ГОИ есть.

— Ну, — утвердительно кивает головой Воробей. Рядом с ним падает соседская хабэшка с болтающимся хвостом белой нитки, а с тумбочки исчезает свернутый в кольцо ремень.

«Ушиваться»

Ушиваться, это вам совсем не подшиваться. Ушиваться, во-первых, не всякий сумеет, а во-вторых, не всякому это и можно. Форму выдают всем, пошитую на одних фабриках и по одним лекалам. Но по одним видно сразу — салажня идет, а другие, как будто в модном костюме.

Есть и такие модники, на которых стандартная форма почти в обтяжку, рельефно подчеркивая накачанную мускулатуру. Вот для того, чтобы выглядеть хорошо, форму ушивают. После года службы — уже можно. Один стоит, сняв ремень, подняв руки в стороны, а другой прямо поверху ведет белой ниткой стежки, обрисовывая фигуру. Сзади надо сделать пару вытачек, чтобы хабэшка была «в талию», а над ними сконструировать полочку, чтобы подчеркнуть линию по лопаткам, отделяющую широкие плечи с погонами от зауженной талии. В погоны надо вставить по куску плексигласа, чтобы они гнулись, если нажать посильнее, но в обычное время, без нажимов, чтобы держали и подчеркивали линию плеч, делая их могучими и широкими. Получалась могучая широкоплечая фигура на тонких, обтянутых втугую ногах. Ушивали вручную, сидя на табурете, повторяя мелкими стежками намеченное начерно. Самые умелые выводили двойные мелкие строчки, неотличимые от швейной машины. Такое умение помогало и «на гражданке», после армии. Когда пошла мода на «джинсу», а фирменное достать было невозможно, некоторые мои знакомые занимались шитьем джинсов на дому, продавая их потом, и тем живя. Ушитое хабэ не могло быть темным, как будто только со склада.

Даже если комплект формы был только что получен и вот только что ушит, он должен был показывать большой срок службы. Для этого форму перед ноской выдерживали в кипятке с добавлением хлорки. Даже в зимней Сибири в итоге получалась он выгоревшая, как в Афгане. И обувь к ушитой форме полагалась особая. Если достать яловые или хромовые сапоги было нельзя, то бралась обычная кирзуха, которая гладилась утюгом. Под утюг наваливалась масса гуталина, который шипел, дымил, но растекался ровным блестящим слоем, создавая почти зеркальную поверхность. Пока сапог был горячим, его сжимали гармошкой, так потом и носили. Особо модные «деды» набивали еще пару сантиметров каблуков, и ходили этакими пижонами. Естественно, такая форма требовала правильного головного убора.

Не пилотки, нет. Только фуражка могла украсить голову «ушитого» донельзя «деда». Но и фуражка подвергалась операции. Внутрь вставлялась алюминиевая ложка с отпиленной ручкой. Тулья задиралась к небу, становилась вертикально, как в старых фильмах про войну и гитлеровцев. Чтобы верх фуражки был натянут, по ободу вставлялась пружина, распиравшая ее так, что, щелкнув ногтем по поверхности, можно было вызвать звук, как от шаманского бубна. Но это была повседневная форма одежды. А вот если объявлялся строевой смотр, то «дед» срочно доставал пружину и ложку из фуражки, распрямлял сапоги, вытаскивал плексиглас из погон, «расшивал» слишком зауженные брюки, и только тогда уже становился в строй, не боясь отца-командира.

«Чтобы, как у кота яйца!»

— К утреннему осмотру, чтобы все, что должно блестеть, блестело, как у кота яйца! — рык Павлова метался по казарме. Народ только что с зарядки, только что с умывания. И все кидаются готовиться к утреннему осмотру. Как блестят у кота яйца не видел никто, но как должно блестеть все к утреннему осмотру — знают все. Что должно блестеть у солдата? Пряжка ремня с большой звездой и сапоги. Форма блестеть не должна. Если она начинает блестеть, значит, она стала слишком грязной. Такой грязной, что уже отражает свет. Значит, надо стираться. Пряжку чистят пастой ГОИ (государственный оптический институт).

Где ее берут, неизвестно никому, но регулярно у старшины оказывается большой сухой кусок, от которого можно отковырнуть немного и уединиться где-нибудь в углу, сняв ремень, и водя по пряжке тряпкой, темно-зеленой от этой пасты. Потом, когда отполированная пряжка ремня начинает пускать лучики во все стороны, остаток пасты заворачивается в ту же тряпочку и кладется в нагрудный карман (нагрудный — он на пуговице). Еще можно пряжку чистить иголкой. Правда, за такую чистку пойманные на месте преступления посылаются в наряд вне очереди, потому что считается, что от этого ремень портится. Острым концом иголки тихонько скребешь, расчищая всю площадь пряжки. Она сияет даже сильнее, чем от пасты, прямо как золотая. Некоторые умельцы еще стачивают пряжку так, чтобы по сторонам образовывалась острая кромка. В таких ремнях можно ходить в увольнение и даже на танцы. А если местные устроят драку, то надо встать в круг, намотать полремня на руку, и крутить заостренной пряжкой, отбивая протянутые руки, пьяные рожи, отбиваясь от попыток пробить строй, вырвать кого-то из своего круга. Сапоги к увольнению тоже чистят, как и к строевому смотру, как и к утреннему осмотру. То есть, сапоги чистят все время и в любое время. Не по утрам и не по вечерам, а в каждую свободную минуту надо подойти к ящику и махнуть щеткой по сапогам, чтобы ни пылинки, ни грязинки никакой на них не было. Чистить надо обязательно с использованием большого количества ваксы или гуталина (чем обеспечил старшина), и обязательно жесткой щеткой. Жесткая щетка полирует поверхность сапога, мягкая — только растирает гуталин по поверхности. Зимой еще хорошо выйти на улицу и драить сапоги щеткой с насыпанной на нее жестким морозным снегом. Сапоги от такой полировки получаются блестящими, пускающими зайчики в глаза проверяющего.

«Подъем-отбой»

Два слова, которые сопровождали все два года «срочника». Вернее, это не слова, это команды. А команду надо выполнять быстро и точно.

— Взво-о-о-од… Па-адъём! — грохочет бас Павлова. С коек сыпятся раздетые до белья, как и положено, воины. Кидаются к тумбочкам, не успев даже закинуть одеяло на матрац. Быстрее, быстрее, быстрее… Блин, опять не успеваем! А «старички» уже стоят в строю и матерятся зло, гоняют «молодежь», из-за которой учеба может продолжаться и продолжаться…

— Сми-и-и-ир-р-рна! Так, бойцы… Непорядок. А если бы это была боевая тревога? А? А если бы по тревоге поднимал командир части? И что бы он потом сказал мне, стар-р-ршему сер-р-ржанту Павлову? Будем учиться… Отбой! С грохотом полетели с ног сапоги, ремни свернулись кольцом под сброшенное х/б, рыбкой метнулись тела в кровати.

— Глазки закрыть, закрыть. Сейчас еще и свет потушим для достоверности… Минута, вторая. Напряжение ослабевает.

— Подъём! Подъём, мать вашу! С кровати, к одежде, ноги в сапоги (портянки — в карман, это же не по-настоящему, это же учеба), в строй. Перед строем с секундомером прохаживается замкомвзвод. Сержанты — командиры отделений стоят по краям, ограничивая простор только взводным отсеком.

— Ну вот. Повторение — мать учения. Кто сказал: «Mater»? Авербух?

Шаг вперед, двадцать отжиманий. Пока Илюха отжимается, красный не столько от напряжения, сколько от возмущения — он уже прослужил больше года — сержанты похаживают перед строем, проверяя, как застегнуты пуговицы, как затянуты ремни.

— Неплохо, неплохо. А-а-а-а… тбой! — и опять сумятица, пыль столбом, форму — на табуретку, сами — под одеяло. — И не шевелиться там, не шевелиться! Нет, вы посмотрите, как они красиво исполняют команду «отбой», и как паршиво — «подъём»… Подъём, взвод!

— Подъем, подъем, подъем, — заголосили, вторя, сержанты. Они всегда спорили друг с другом, у кого отделение лучше. …

— Отбой! … А теперь по-старинному, со спичкой:

— Подъем! …

— Отбой! … Вообще «подъем» — самая нелюбимая команда в армии. Хуже ее нет ничего. Помню, какими бешеными глазами смотрел на меня отец, когда я (по его же просьбе!) будил его на работу. Включил свет и заорал «командирским голосом»:

— Па-а-а-адъё-о-ом! Чуть-чуть не был бит. Но предупрежден был крепко-накрепко: никогда больше так его не поднимать. А это было через целых десять лет после его службы. … Даже если получилось выспаться, или не спится под утро и проснулся уже, но команды этой не ждешь, не хочешь ждать, оттягиваешь момент «официального» просыпания. И совсем наоборот, «отбой» — это момент, когда ты становишься свободен от всех команд. Вернее, почти от всех.

— Так, воины. Сегодня на физподготовке показали себя хиляками.

Будем заниматься. Принять упор лежа! Двадцать отжиманий перед сном! Тридцать одеял ритмично под счет ходят вверх-вниз. Подходит старшина-медбрат, присматривается, что-то бурчит командиру.

— Везет вам, бойцы! Медицина говорит, что отжиматься на ночь не положено. Мол, дыхалку сорвете, не уснете и так далее… А что можно? А если так? А так вот? Ага, ага. На пресс — можно? Да? Улыбающийся Павлов поворачивается к строю кроватей.

— Ножки подняли, подняли, подняли… Опустили… Подняли, опустили. А теперь: подняли — и написали ногами в воздухе свою фамилию! Кто там не пишет?

— А у меня фамилия кончилась, товарищ старший сержант!

— Ким фамилию пишет четыре раза! Ясно? И наконец, через полчаса после отбоя:

— Все, армия, спать. Завтра продолжим воспитание и обучение.

«Подход-отход»

Старший сержант Павлов лежал на койке, положив ноги в сапогах на металлическую перекладину, а напротив него, на другой такой же солдатской койке сидели два молодых сержанта — его командиры отделений. На улице мело. Конец ноября в Омске выдался настоящей зимой: с морозами, вьюгами и ветрами из степи. Сержанты о чем-то спорили, Павлов изредка басил что-то в ответ, а взвод под присмотром третьего командира отделения подшивал подворотнички, белея в углу казармы белыми нательными рубахами, которые зимой выдавали вместо маек. Головы спорящих синхронно повернулись в сторону сидящих с иголками в руках бойцов.

— Рядовой Воробьев!

— Я! — вскакивает с места и вытягивается во все свои сто шестьдесят сантиметров Воробей.

— Рядовой Кузнецов! — это второй сержант.

— Я! — тоже подлетает вверх.

— Ко мне! Хабэшки кидаются на табуретки, с грохотом два бойца несутся по проходу, топоча сапогами по недавно отмытому до блеска полу. За три шага до командиров переходят на строевой шаг, при подходе рука подлетает к шапке, кончики пальцев чуть-чуть ее не касаются, локоть напряжен, сама рука параллельна полу. Почти в крик:

— Товарищ старший сержант! Разрешите обратиться к сержанту Васильеву!

— Товарищ старший сержант! Разрешите обратиться к сержанту Фадееву! Павлов делает паузу, рассматривает сквозь решетку кровати стоящих навытяжку с ладонями у виска солдат. Вроде, замечаний у него не появилось.

— Разрешаю, — бросает, даже не пошевелившись, не привстав. Каждый из бойцов делает пол-оборота в сторону «своего» сержанта, и по очереди, по тому, кто подошел раньше, докладываются:

— Товарищ сержант! Рядовой Кузнецов по вашему приказу прибыл!

Товарищ сержант, рядовой Воробьев по вашему приказу прибыл! Теперь сержанты смотрят на них, переглядываются, кивают что-то друг другу.

— Вольно! Продолжать подшивание. Две фигуры в сапогах, защитного цвета брюках, белых рубахах и шапках синхронно разворачиваются кругом через левое плечо, в ногу ахают первые шаги строевым, а потом переходят на бег и возвращаются к своим ниткам-иголкам.

— Ну, что? — спрашивает Фадеев.

— Что-что, — бурчит Павлов. — По-моему, одинаково.

— Да вы что? — возмущается Васильев. — Какое же одинаково? Это ты своего Кузю длинного с моим «воробушком» сравниваешь, и говоришь — одинаково? Да, выходит, мой в два раза лучше, раз одинаково!

— Ну, хорошо… Пробуем одинакового роста?

— Идет!

— Рядовой Спиряков!

— Я!

— Рядовой Лежнев!

— Я!

— Ко мне! Ко мне! …Который день во взводе отрабатывается «подход-отход».

«Прием пищи»

— Взво-о-од, строиться на ужин! Двоих уже отослали раньше в столовую, чтобы накрывали на стол, а теперь все вместе строем, а может еще и с песней, пойдут туда же.

Есть хочется все время. Во-первых, холодно, и на холоде быстрее сгорает все, что ни съешь, а во-вторых, большинство просто не были готовы к нагрузкам. К постоянным физическим нагрузкам и недосыпу.

Поэтому команду к построению ждали, и строй сформировался в какие-то секунды. Все немного расслабились последние три дня. В казарме шел ремонт, а теперь еще покрасили полы, и их взводу выпало жить в это время в спортзале. Перетащили койки, поставили у стены, промыли полы, тумбочку выставили около входа, на тумбочку — дневального. Вот, вроде, и переселились. Конечно, в казарме теплее и привычнее, но зато спортзал не «на ходу», офицеры их как будто забыли, дежурный по части не заходил уже неделю. Ну вот… Сглазили.

— Взвоо-о-о-о-од! — истошно орет дневальный от входа. — Смир-р-рно! Дежурный — на пост дневального! Но на пост дневального, к выходу, вместо дежурного грохочет набойками Павлов, за три шага переходит на строевой, рука его подлетает к виску, разворачивая ладонь только в верхней части движения:

— Товарищ майор! Взвод построен для приема пищи! Заместитель командира взвода — старший сержант Павлов! Майор Одиница выслушивает, вытянувшись во все свои почти два метра, тоже держа руку у виска. Выслушав, резко бросает ее вниз и делает шаг вперед, прямо на Павлова, но тот, тоже опустив руку, делает широкий шаг в сторону, разворот, и вот он уже за плечом командира батальона, делает страшные глаза взводу. Все стоят — боятся шевельнуться. Одиница печатает блестящими хромовыми сапогами, как гвозди вколачивает, идет вдоль строя, всматривается в лица:

— Ишь, белая кость… Скрылись, значит? Волю почувствовали?

Командира своего забыли? Внезапно останавливается, резко оборачивается к Павлову:

— Все в строю?

— Никак нет! Двое в столовой, накрывают, товарищ майор…

— Ну, двое — это не страшно. Командуй «вольно». Посмотрим вблизи на твоих орлов.

— Взвод, вольно! Общий выдох. Он же — вздох. Комбат не уходит, комбат что-то задумал. Ужин отодвигается. В ближайшие полчаса комбат устроил взводу пробежку вокруг зала, отжимание на кулаках от пола, подтягивание на турнике («Блядь, — шепчет сержант Фадеев, — говорил же старшому — разобрать надо все это!»). Нормативы сдаются, тут же выставляются оценки, тут же принимаются зачеты в рамках военно-спортивного комплекса. Комбат потихоньку из тигра превращается в сытого и довольного удава.

— Неплохо, неплохо… …И тут дверь распахивается и вбегает Воробей с криком:

— Какого хуя вы тут яйца чешете? Все уже остыло! Ой!.. Товариш майор, разрешите обратиться к товарищу старшему сержанту!

— Не разрешаю. Воробьев? — комбат спрашивает для порядка. Он знает наизусть все их личные дела.

— Я!

— К снаряду! — и пальчиком на турник показывает. И снова взвод вздохнул. Воробей и турник — несовместимы. Воробей маленький, да еще и худой, слабый. Недокормленный с детства какой-то. Говорит, у них в Донецке много таких. Воробей подходит к турнику, смотрит снизу вверх на перекладину, плюет на руки, подпрыгивает — и срывается. Павлов подхватывает его подмышки и приподнимает вверх, пока руки того не ухватываются за блестящую трубу.

— Ну, орел-воробей, — похлопывает себя по брючине перчатками комбат. — Норматив знаешь?

— Так точно! — хрипит полузадушено тот. Он извивается, он раскачивается, он пытается оттолкнуться от воздуха ногами, и наконец касается подбородком перекладины.

— Раз, — говорит комбат. — Павлов, придержи своего червяка, он же турник оторвет! Павлов подходит сзади, останавливает раскачивающееся тело, выравнивает, придерживает будто, а на самом деле, вцепившись в ремень, что есть силы тащит Воробья вверх.

— Два… Три… Да ты не воробей, ты у нас — лось! — смеется комбат.

— Четыре, — считает уже Павлов, — пять, шесть. Есть норматив, товарищ майор! Одиница ставит оценку в журнале, еще раз проходится перед строем, но теперь уже с довольным видом. Наконец, под крик дневального «Смир-р-рно!» выходит на улицу. Павлов еще минуту выжидает, потом строит взвод и бегом ведет его в столовую, предварительно дав по шее Воробью, который даже и не возражает. В столовой — как всегда, как каждый «прием пищи». Отделения разбегаются по столам, выстраиваются лицом друг к другу, сержанты командуют — «Отделение — сесть! Приступить к приему пищи!», ложки стучат по мискам, выбирая уже остывшую кашу, уже несут заново подогретый чай, и через десять минут сержанты командуют подъем и отрывают бойцов от еды. … А вечером, перед отбоем, сразу после вечерней проверки Павлов обращается к строю:

— Голодные есть? Да не ссыте, пацаны, я серьезно — голодные есть?

— Я! Я! Я тоже, товарищ старший сержант… Он отбирает человек пять из тех, кто тянет руку, поручает их Фадееву, и тот вдоль стеночки, не вылезая под фонари, ведет их в столовую. Там подходит к шефу:

— Тут это, Павлов просил молодых бы подкормить. Хилые…

— Вон там, — мотает тот головой. Пятерка голодных получает ложки и огромный чан, в котором варили гречневую кашу с тушенкой. Пока они выскребывают стенки, Фадеев пьет горячий черный чай из чайника шеф-повара. Через полчаса все уже в своих постелях. Голод притушен на какое-то время. Сны сегодня у молодых будут не об еде.

«Форма номер…»

После подъема, после команды «Подъем!», почти сразу следует команда:

— Выходи строиться на зарядку! А после этих неприятных слов назывался номер формы одежды, по которому каждый боец определял, в каком виде следует спускаться на улицу. Форма номер НОЛЬ. Самая неприятная. Трусы, майки, сапоги и головной убор. Без головного убора — никуда. Иначе, как отдавать честь встреченному старшему по званию? Форма номер ОДИН. Без майки, в штанах, сапогах, ну и головной убор. Летом чаще всего бегали именно в таком виде. Форма номер ДВА. Сапоги, х/б без ремня, головной убор. В таком виде ходили на зарядку и зимой, если не был сильным мороз. Это стандартная форма. Форма номер ТРИ. Холодно, блин! Одевается все, что положено по зимнему времени: х/б, сапоги, шапка, шинель или бушлат. Ни одного дня за два года зарядка взводом по погодным условиям пропущена не была.

«Заправляться»

Может быть отдельным штатским лицам это слово будет невдомёк… В общем, заправляться — это совсем не то, что думают многие, армию не видевшие. Заправляться — это не заправлять х/б за ремень, не поправлять одежду. Заправляться — это не питаться. Заправляться — это вообще не просто так действие, а армейское священнодействие.

Возможно, именно от утренней заправки и идет старинная армейская поговорка, что в армии все должно быть, пусть, безобразно, но — единообразно. После зарядки и умывания все заправляют свои постели. После завтрака и до утреннего построения все заправляют свои постели. Во время утреннего построения и развода все постели продолжают заправлять оставшиеся дневальные и дежурный. После развода постели заправляют все, оказавшиеся в казарме и не занятые каким-нибудь срочным делом. Нет никакого срочного дела, если не прошли еще отцы-командиры по казармам и не посмотрели на то, как бойцы заправили свои постели. Солдатская постель — это набитый старой ватой, комковатый и «кочковатый» матрас (правда, к вечеру его комки и кочки начинают казаться периной с нетерпением ожидающим отбоя воинам), две простыни, ватная же подушка в белой наволочке и шерстяное одеяло темно-синего или темно-зеленого цвета. Нет одинаковых матрасов, и нет одинаковой методики приведения солдатских постелей, таких разных на вид, к единообразности. Сначала разглаживается простыня, покрывающая матрас. Не просто разглаживается, а натягивается, концы ее забиваются туго под матрас, и становится тощий и плоский слой ваты в подматраснике похожим на лодку с загнутыми кверху краями, стянутыми простыней. Следом укладывают вторую простыню и повторяют тот же натяг, но край простыни оставляют пока свисать спокойно. Теперь очередь одеяла, которое натягивают поверх всего этого великолепия, и теперь уже не видны никакие комки-кочки. Свисающий край простыни красиво заворачивают конвертиком сверху. Подушки в разных частях кладут по-разному. У нас их взбивали, один угол вбивали внутрь и ставили такую треуголку точно посередине изголовья, острыми концами в стороны. Все это успевают сделать хозяева кроватей после завтрака. Это делается быстро и привычно. Руки натягивают, заворачивают, подтягивают, уминают, не загружая голову. А потом — развод. Развод длится полчаса. За это время дневальные по шнурку выравнивают кровати и матрасы. Кровати неустойчивые, старые, качающиеся, но нужно их выставить так, чтобы зашедший командир видел только первую из них, остальные — в линейку за ней. Теперь так же по шнурку выравниваются уже заправленные матрасы. Линия их должна быть ровной и приводить в изумление начальника санчасти, проверяющего качество уборки. Но этого мало. Кроме выравнивания, дневальные должны обеспечить внешний вид постелей: каждая из них должна быть идентична предыдущей. Это достигается простым приведением постели к состоянию кирпича с острыми углами. Где-то используют табуретки, где-то я видел даже утюг, но чаще дневальные бегают вдоль строя выровненных кроватей и ладонями «отбивают» стрелки там, где они должны были бы быть, если бы матрас имел строго прямоугольную форму.

Если стрелки не держатся, руки мочатся водой и все повторяется. И теперь в течение всего дня до тех пор, пока командиры не пройдут по казармам, и не станет ясно, что больше их здесь не будет, дневальные с дежурным будут похаживать между кроватей и снова и снова поправлять, подбивать, натягивать, выравнивать и отбивать стрелки.

«Деликатесы»

Армейские деликатесы — это не то, что в столовке даёт сержанту его дружок-повар в отдельную тарелку с офицерской кухни. И совсем не то, когда «старичку» за какие-то там долги и дела отсыпают сахара без меры и отрезают полбуханки свежего белого, хрустящего поджаристой корочкой. И даже не зеленая жидкая гороховая каша с плавающими крупными — больше ложки — кусками сала, поросшими жестким волосом. А что? Между прочим, за эти куски чуть не драка была — есть-то хотелось! Нет, деликатес — это то, что надо добывать самостоятельно или то, что пахнет домом. И даже не обязательно сладости. Совсем не обязательно. Под Новый год я получил посылку, в которой кроме сушек-баранок (кстати, тоже очень хорошая вещь — эти сушки-баранки!) и килограмма конфет, тут же разделенных по справедливости во взводе, были еще банка крыжовникового варенья (императорского, зеленого, с листьями вишни по поверхности) и жестянка доармейского деликатеса — прибалтийских шпрот. Варенье было не съедено даже. Оно было выпито. Пол-литровая банка без всякого чая, без воды, просто через край, с медленным пережевыванием ягод, с медитативным взглядом куда-то за окно в сереющую сумерками сибирскую зиму… Р-р-раз — и нет той банки.

Кончилась. А шпроты лежали еще сутки до заступления в наряд. И уже тогда, дневальным, глухой ночью, вскрыв банку штык-ножом (не было тогда современных банок с открывашками)… Дневальный, когда он на посту — стоит и молча лупает глазами перед собой, ожидая очередного начальника, чтобы крикнуть «Взвод смирно», одновременно поднимая руку к шапке. Когда он — отдыхающая смена — ему можно прикорнуть немного, потому что ночью придется стоять у той же тумбочки. А вот когда он бодрствует, отмыл и отчистил вверенные площади, доложился дежурному — имеет полчаса-час, чтобы, отойдя в сторонку, хоть в умывалку даже, подумать о своем, домашнем, предпраздничном, предновогоднем в том случае. Ну, или просто съесть деликатес. Медленно, по одной рыбке, без хлеба, тщательно пережевывая и вспоминая, как оно все было «до армии»… А потом, убедившись, что в жестянке нет больше шпрот, с наслаждением выпить все масло и еще пожалеть, что вот если бы край не был такой острый и неровный, так и языком можно было пройтись по внутренней поверхности. …И с тех пор шпроты для меня перестали быть деликатесом… А вот сладкого хотелось всегда. Поэтому на каждую посылку налетали толпой и ждали, когда хоть простейших карамелек или ирисок отсыплет немного хозяин фанерного ящика. Получив «денежное содержание» — не зарплата же это, в самом деле! — можно было сходить в гарнизонный магазинчик и купить там одну из шикарно смотрящихся в бело-голубой пирамиде банок сгущенки. Тем же штык-ножом пробивались две дырки, и воин надолго припадал к отверстию, высасывая белую тягучую сладкую, отдающую сливками массу, от сладости своей даже как бы похрустывающую на зубах. Когда пьют сгущенку — не разговаривают. На подоконнике помещаются как раз двое.

Запрокинуты головы, губы прижаты к банке, глаза полузакрыты и маслено блестят… А потом, когда уже ничего не высосать, банку надо вскрыть и выскрести ложкой все остатки со стенок. Это же самое сладкое! Еще хорошо было договориться на проходной, выскочить за ворота буквально на пять минут, добежать до ближайшего продмага и закупить там белых батонов, сладкого плавленного сыра «Омичка» и сладкой же простокваши — было тогда в сибирском Омске такое производство. Батон резался пополам вдоль. На него вымазывалась вся коробочка сыра, а потом его надо было со вкусом употребить, запивая не чаем — чай как раз не дефицит! — а сладкой простоквашей. Сладкое со сладким — это было лучшим из всего. Кстати, думается мне, что портвейн и вермут после армии многие употребляли не только из-за их градусности (водка-то шибает сильнее), но и из-за той сладости, которой так не хватало на срочной.

«Кросс»

Кросс — это не просто спортивное выражение из легкой атлетики.

Это не просто так бег по кругу. На «боевом посту» был пойман в нетрезвом виде свинарь. Есть такая работа в армии — свиней растить. Еще предыдущий командир части договорился с колонией, что один из сараев, который стоит на отшибе, будет использоваться для откорма свиней. «Аренду» по договоренности должны были отдавать свежим мясом и салом. Позавчера свинаря привезли и сдали на руки сержантам. И весь взвод знал: у нас «залёт». Крупный «залёт». Свинаря поймал комбат. Поэтому крик дневального в четыре утра:

— Взвод, подъем! Тревога! — никого не удивил. Все ждали этого. Взвод морально готовился к тому, что комбат устроит показательные выступления.

— Быстро-быстро-быстро, — шипели сержанты на своих бойцов. Павлов, как знал, еще с вечера не раздевавшийся, стоял в дверях оружейной комнаты и выдавал автоматы с подсумками. Толкучки не было.

Свою очередь знали все.

— Бегом-бегом-бегом, — поторапливал дежурный, кося глаз на секундную стрелку своих часов. Плотной группой, неразрывной цепочкой грохотали по ступенькам лестницы отделения, скатываясь на плац.

«Пока-мы-едины-мы-не-побе-димы,» — приговаривал на ходу рядовой Кузнецов, успевший до армии поучиться в институте. Там, в институте, на военной кафедре, и научил его какой-то контуженный старлей, непонятно где получивший боевой орден, что бежать надо размеренно, не напрягаясь, поддерживать ритм какой-нибудь «говорилкой». Песня чилийских левых оказалась как раз под шаг в армейском сапоге. Совпадений не бывает, но когда Кузнецов впервые вошел в казарму, его встретил «дедушка» Авербух, отчисленный за пьяный дебош из того самого института. Выяснив, что перед ним не только земляк, но и практически однокашник, Авербух взял его под свое персональное шефство. И сейчас он бежал сразу сзади, подталкивая его прикладом автомата, висящего на плече:

— Вперед, салага! Комбат ждать не любит! На плац выбегали красиво. Каждое отделение цепочкой с командиром во главе. Сзади бежал, порыкивая на отстающих и еще на бегу выравнивая строй, старший сержант Павлов. Отделения выбегали и сразу становились на линейку. Строй получился даже без отдельной команды.

— Взвод, смирно! Товарищ майор, взвод поднят по тревоге. В строю двадцать восемь. Отсутствуют дежурный и дневальные. Докладывает старший сержант Павлов. Рука на ремне автомата. С автоматом на плече честь не отдают. А комбат честь отдает. И водит глазами по строю, рассматривает, считает.

— Вольно.

— Взвод, вольно! Но взвод даже не шелохнулся. Вольно — не означает воли. Вольно означает лишь, что можно свободно дышать.

— Рядовой Быков, выйти из строя!

— Есть! Быня делает три шага, чуть не поскользнувшись поворачивается неуклюже кругом, становится лицом к взводу.

— Ну что, Бы-ы-ыня, — ласково-ласково говорит комбат. — Ты и правда такой офигенный специалист, что часть без тебя с голода помрет?

— Никак нет, — неуверенно бормочет тот.

— Да? А кто кричал недавно мне совсем другое? — комбат, огромный, мощный, навис над маленьким помятым грязным каким-то Быковым. — Ты у нас кто по штатному расписанию? Медбрат, говоришь? Без образования, без знаний — медбрат? И в петлицах у тебя — медицина? Павлов! — внезапно рявкает он.

— Я!

— Почему у него змеи в петлицах, Павлов?

— Дык…, - старшой в растерянности. Он не понимает, что нужно майору. — Дык, это…

— Павлов, Павлов… Дык… Перед тобой — пьяница. А у него змеи медицинские в петлицах. Змей — долой! В минуту свинчены эмблемы.

— Нет-нет, без эмблем он уже не воин, а партизан какой-то, — все так же ласково, медово почти шепчет комбат. Но слышно всем. Это плохо, когда комбат такой ласковый. — Змей спилить, рюмки — оставить! Через еще одну минуту в петлицах рядового Быкова — две рюмки.

— А теперь, любы друзи, у нас по расписанию физподготовка. Да не простая, взвод! Не простая! Над пятой ИТК кружат мессеры! Есть сведения, что выброшен вражеский десант! Никто там нашим не поможет, кроме вас, соколики. Та-а-ак, замирают все. К «пятерке», значит. Это — десять километров. Плохо. Но терпимо, если обратно отвезут. Хорошо, что сейчас не лето. Летом бы сдохли по жаре бежать. С другой стороны, в такую погоду в бушлатах будет жарко. Вчера еще шел дождь, а сегодня чуть прихватило морозцем. Сухо, безветренно, чуть ниже ноля. Лужи блестят ледком.

— Кузнецов! Что стоишь? За-во-ди!

— Есть! — Кузнецов был личным водителем комбата. Он рад, что надо будет выводить машину. Значит, ему не бежать.

Это просто здорово. Комбат поворачивает за своим водилой, на ходу скомандовав Павлову:

— Три ящика взять. И чтобы один из них нес Быков. Ясно?

— Так точно! Пока комбат стоит у гаража, пока выезжает его «уазик», взвод уже стоит у ворот в колонне по три. Последние несут три патронных ящика, набитых до нужного веса щебнем.

— Ничо-о-о-о, — шепчет кто-то. — Темно, по дороге уроним пару раз, крышку снимем, отсыплем… Мигнули фары комбатовского «уазика», тут же распахнулись во всю ширь ворота. Взвод вывалился на улицу. Плотной массой, не торопясь, повернули налево, через сто метров опять налево и в ногу, не частя, дыша носом, раз-два, раз-два, раз-два…

«Пока-мы-едины-мы-непо-бедимы». Сзади гуднуло, потом машина остановилась, хлопнула дверца. Взвод догнал Кузнецов.

— Что, «белая кость», — хлопнул его по спине Авербух, — не удалось «откосить»? Держись, салага, комбат сегодня не в настроении! «Пока-мы-едины-мы-непо-бедимы». Вдох через нос, выдох через рот.

Но это пока не очень сильно устал. Пока не сбита дыхалка. А если вообще бегать не умеешь? А если хилый? Воробей задыхался с самого начала. Быков пока держался, хотя ящик у него уже отобрали и теперь каждые сто-двести метров три ящика меняли своих хозяев. Теперь их несли только парами, держа за ручки, стараясь бежать в ногу. «Уазик» комбата полз за взводом, изредка гудя, подгоняя. … К свинарнику подбегали уже на полном издыхании, торопясь добраться до конечной точки маршрута. Подбегали к забору, упирались в него, цеплялись руками, обвисая, дышали тяжело. Пар поднимался над взводом. Подъехавший «уазик» осветил забор фарами. С той стороны на сетку кидались, как собаки, голодные худые свиньи в длинной зимней щетине.

— Вот они, те, кого предал Быков, — раздался голос комбата. — Ну, ничего, вы их спасли… Отстояли. Павлов, отставших нет?

— Все на месте…

— Кру-гом. В расположение части — бегом марш! — и хлопнула дверца автомобиля. Перед отъездом в окошко комбат успел сказать еще, что завтрак в столовой ждать их не будет. Надо как-то успевать. … Теперь уже бежали кое-как. Строя не было. Не в ногу. Сил — тоже не было. Ящики опустошили и тащили пустыми, чтобы насыпать щебенку уже на месте. Постепенно отбирали автоматы у хилой молодежи. «Сдох», как ни странно, не Воробьев, на автомате передвигающий ноги, а длинный Кузнецов, который стал с какого-то времени бежать странным зигзагом, шарахаясь от одной обочины к другой. Сзади прозвенело. Начиналось утро, по городу пошли трамваи.

— Кузнецов! — рявкнул ему в ухо Павлов. — Забираешь автоматы у молодежи — и в трамвай. Нам еще тебя тащить не хватало. В часть пройдешь по-тихому, никому чтобы не попался. Тот мог только мотнуть головой, продолжая передвигать ноги почти на одном месте. Задыхающегося, его буквально закинули в трамвай, и какое-то время он еще видел в заднее стекло бегущих, а потом на несколько минут просто отключился. На своей остановке он еле-еле выбрался из трамвая. При соскоке с подножки ноги прихватила жестокая судорога. Кузнецов постоял, скрючившись и покряхтывая от боли, а потом потихоньку-потихоньку вдоль стеночки двинулся к воротам части. Поскребся в двери проходной, его быстро провели на территорию и наказали идти за елочками, под окнами, чтобы на плацу «не светиться». … Взвод добежал только через час. Сразу после сдачи оружия — завтрак. После завтрака Павлов изобрел какие-то занятия в казарме, и положил личный состав в кровати, предупредив, что на самом деле отрабатывают подъем-отбой. Дежурный спустился на этаж, чтобы контролировать вход. В журнале было отмечено проведение занятия по физподготовке:

«Кросс в полной боевой». … В медсанчасти Кузнецову, Васильеву, Быкову и еще двум самым хилым молодым вкололи глюкозы и дали горячего сладкого чая. … А на следующее утро на разводе, когда взвод проходил на полусогнутых мимо небольшой трибуны, комбат весело покрикивал сверху:

— Орлы! Чудо-богатыри! Над «пятеркой» по-прежнему вьются мессеры!

Кроссы вас еще ждут! … И кроссы еще были.

«Лыжи»

Раньше-то зимой «на гражданке» на лыжах ходили. Компанией, на весь день. С термосом, с бутербродами — в лес, на горку, к елкам и соснам, на лыжню! Намотаешься по лесу, бежишь домой — морда крас-с-сная такая… И горячего борща сразу. И еще в ванную в горячую. Тоже очень полезно и приятно после долгой лыжной прогулки. В общем, в детстве зима — это всегда лыжи, и всегда лыжи были времяпровождением веселым, приятным и полезным. Но потом я повзрослел… И помню, что один из последних лыжных забегов в жизни пришелся на второй год службы. Тогда под комиссию очередную задумали и большой кросс для всей части. То есть — абсолютно для всей, без всяких исключений. Чтобы потом оценку поставить каждому взводу и каждому отделению раздельно. И ладно бы это — все равно для армии, что воскресенье, что понедельник, а все равно служба. Но тут как-то вдруг и сразу наступил март. И кросс лыжный оказался намечен именно на этот месяц. Ну, в Сибири, в принципе, в марте еще вполне себе снежно. Батальон в несколько приемов вывезли «в поле». На стрельбище, где стоит казарма для молодежи, где спортгородок и деревянные туалеты шеренгой. И там, по ледяному руслу какого-то мелкого притока Иртыша разметили трассу. А где-то ближе к полудню, когда все приготовились и собрались, дали отмашку красным флагом, и пошло-поехало. Солнце светило ярко на эту толпу в шинелях и ватниках, постепенно растягивающуюся вдоль лыжни. Но вдруг длинная цепочка снова стала собираться, сжиматься… Впереди, куда еще не ступала нога бегуна, лыжня вдруг посинела, а потом даже почернела.

— Вперед, вперед! — махал комбат с горки.

— Вперед, вашу мать! — орали сержанты. И все пошли вперед. Не поехали, а именно пошли. Как можно ехать по воде? Солнце растопило все, до чего дотянулось. Шинели и ватники расстегивались и распахивались, рукавицы прятались в карманы. А ноги в лыжах, как в ластах, неуклюже — шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… Кроссы в армии никогда не отменяются. Даже если бы река вскрылась, даже если бы началась вдруг гроза, все равно — начал кросс на лыжах, так и закончи его на лыжах. Самые умные снимали лыжи, клали их на плечо и мелкой трусцой шлепали сапогами по размоченной лыжне к финишу. Там, уже в виду финишного стяга, внаглую перед судейской бригадой, скидывали лыжи с плеч, снова становились на них, и — шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп к финишной черте. Кросс продлился в три раза дольше задуманного. Обеда, естественно, не было ни у кого. Офицеры бегали в казарму, где отпивали от привезенных с собой фляжек и бутылок, занюхивая и закусывая, чем у кого было. Рядовой и сержантский состав — шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… После сдачи лыж и палок, после долгой поездки в промозглых грузовиках, после ожидания в казармах был, наконец, ужин. Что интересно, больше о лыжах в Сибири сегодня ничего не вспомню.

Не ходили мы на лыжах зимой. Не получалось как-то. Я все время вспоминал: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… Это — армия!

Первое знакомство

— Смирррррна! Трыщ капитан…

— Вольно. Капитан в начищенных до блеска хромовых сапогах прошелся вдоль короткого строя необмятых новобранцев туда-сюда, пощелкал прутиком, как стеком, по голенищу.

— Ну, что, орлы, стрелять-то хоть умеете?

— Стреляли, стреляли…, - загомонили в строю.

— Р-р-р-разговорчики! — тут же подскочил сержант.

— Отставить, — так же спокойно сказал капитан, заведующий в части всем вооружением. — Постой, сержант, помолчи. Я им дело покажу. Перед строем, метрах в двух впереди, были разложены на брезенте и расставлены на сошках карабины винтовки, автоматы почти одинаковые на вид, отличающиеся только цветом прикладов и магазинов, пулеметы.

— Сегодня вам покажут, как действует то оружие, которое вы получите после принятия присяги. Это, чтобы не было никаких там недомолвок и непоняток. Ясно? Вот там, — махнул он прутиком. — Мишени. Видите? И еще специально для вас созданные объекты. Вон кирпичная кладка. Вон там — сруб. А вот — рельса. Ну, а теперь смотрите, салаги… Он сделал шаг, ловко опустился на одно колено, а потом распластался на брезенте. И начал стрелять по очереди из каждого-каждого выложенного тут ствола.

— Самозарядный карабин Симонова, — кидал он реплику через плечо.

— Раньше был у нас на вооружении. Теперь только на складах лежит. Но машинка хорошая. Он прикладывался, целился, положив ствол на мешок с песком — трах-трах-трах-трах-трах! Только гильзы летели.

— Хорошее оружие, надежное и точное. Но у нас теперь главное — автомат Калашникова. По точности не уступает, а вот по боевитости… Длинная очередь из автомата, впереди из кирпичной кладки вылетают обломки, покачивается задетый обломок рельса, подвешенный на тросе. Взиу-взиу! Все пригибаются.

— Да, если попасть в рельс — может и отрикошетить. Но это не страшно…. И вообще, бойцы, запомните: та пуля, которую услышал — она точно не твоя. Она уже пролетела. Он перекатился правее, похлопал ладонью по прикладу пулемета.

— Вот машинка лучше всех. Ручной пулемет Калашникова. Вроде, тот же автомат, только ствол длинней, да магазин побольше, а посмотрите, что выделывает. Капитан приложился, поводил немного стволом, упер приклад, придерживая его левой рукой, и вдруг пулемет затрясся, заплевался гильзами, а впереди, там, где стояла невысокая кирпичная стенка, поднялось облако пыли, и кирпич «потек», спускаясь щебнем на землю.

И еще не закончился магазин, а стенки той уже не было.

— Вот так. А если не кирпич, а бревно? — он прихватил автомат, ловко заменил магазин — и снова длинная очередь. А впереди щепки и треск там, где лежали друг на друге три бревна, олицетворяющие бревенчатый дом.

— Сержант, веди своих к мишеням! — он сел и тут же закурил, сделав замечание на ходу тем, кто смотрел с завистью на сигаретный дым. — А вот курить на огневом рубеже — строго запрещено. Ясно?

— Ну, ни хрена себе, что пуля делает, — шептались мы, ощупываю пробитые насквозь сухие бревна и рассматривая с уважением отверстия в шейке рельса. — Это даже за стенкой не укрыться, выходит?

— Увидели? Запомните: лучшее стрелковое оружие в мире — вот это.

То, что лежит перед вами. То, что вам дадут после присяги. Чистить, смазывать, холить и лелеять — и ваши автоматы могут спасти вам жизнь. А кому-то, наоборот, эту самую жизнь укоротят.

«Но только крепче…»

Зимой темнеет рано. Ужин давно закончился, все роты уже в казарме, в теплеи в личном времени. Кто подшивает подворотничок, кто стирает хэбе, кто чистит сапоги или пишет письмо домой. А наш взвод упорно шагает по неосвещенному плацу, наворачивая круги во имя воспитания коллектива.

— Взво-о-о-од, песню! — кричит замкомвзвода, здоровенный старший сержант.

Командира нет. Командир давно уже дома. Сержанты пытаются справиться с толпой, одетой в шинели, самостоятельно. А как еще сплотить армейский коллектив, как не строевой подготовкой?

— Песню, мать вашу! Воробьев, за-пе-вай! — это он опять надрывается. Еще три шага, и Воробей унылым голосом начинает, а все так же уныло подхватывают:

— Но только крепче выходила из огня Суровая обветренная Русь, Ну, как ты обходилась без меня, А я вот без тебя не обойдусь… Пауза на вдох, еще три шага, и опять:

— Но только крепче выходила из огня Суровая обветренная Русь, Ну, как ты обходилась без меня, А я вот без тебя не обойдусь… Этого куплета хватает на узкую сторону плаца. Если мы идем по длинной стороне, то ноем его два раза. Не отлынивает никто.

«Старички» орут с «молодыми» вместе. Это со стороны, возможно, кажемся мы толпой и хреновым подразделением. На самом деле, мы давно спаяны внутренней дисциплиной, на самом деле мы давно привыкли к тому, что один — за всех, а все — за одного. И если сегодня сержанты гоняют взвод, то — весь взвод. Но это не значит, что кто-то сможет заставить нас «держать ножку», чеканить шаг или петь настоящую строевую песню. Унылое нытье становится тише, слышно шарканье ног по расчищенному асфальту. Никто и не думает поднимать ноги. Цель — доказать командирам, что все должно быть в меру.

— Взвод, сук-ки, песню!

— Но только крепче выходила из огня Суровая обветренная Русь, Ну, как ты обходилась без меня, А я вот без тебя не обойдусь… Воротники шинелей подняты, спины сгорблены, ушанки напялены на самые брови. Те, кто стоит в середине, уже и руки засунули в карманы.

— Стой, раз-два! Что, суки, не поняли? Будем ходить до утра! А утром — по распорядку, мать вашу! Откуда-то из темноты, из строя раздается отчетливо:

— Нас ебут, а мы крепчаем!

— Что-о-о-о-о? Кто сказал? Кто сказал, спрашиваю? Напра-а-а-а-во!

С места, с песней, шагом-м-м — марш!

— Но только крепче выходила из огня Суровая обветренная Русь, Ну, как ты обходилась без меня, А я вот без тебя не обойдусь… И еще раз. И еще, и еще. Мы готовы ходить до утра. Сержанты ходят вместе с нами. Им тоже холодно. Они растеряны. Они не знают, как отступить, но не дать нам выиграть эту маленькую схватку.

Их спасает дежурный по части:

— Старший сержант Павлов!

— Я! — (вернее, не просто звук «я», а так, с напряжением всех связок, с усилием, выталкивая гласные из самой глубины организма:

«й-я-а!»).

— Ко мне! И вполголоса подбежавшему старшому:

— Ты что, мать твою, воспитанием занимаешься? Офицером уже стал?

Прогибаешься? По распорядку через полчаса в части отбой. И чтобы ни одна сука не шелохнулась в постельках! Чтобы тихо мне тут было!

Завтра есть строевая по расписанию? Завтра и займешься. А я проконтролирую, так твою…

— Й-есть! Бегом возвращается обратно и орет:

— Взво-о-од! Нале-во! С песней, с места шаго-о-ом — марш!

— Но только крепче выходила из огня… Но теперь идет строй, а не толпа. Нога четко бьет по асфальту.

Коробка взвода движется к крыльцу казармы слитным шагом, единым организмом. И в голосах уже не унылость, а нагловатая радость: не справились, не смогли, скоро мы будем в тепле! Сегодня — отбились. А что там будет завтра? Кросс? Строевая? Да пусть себе!

Мы — крепчаем!

Гиппотерапия

Курбан попал в армию так, как попадали тогда все. В почтовом ящике обнаружилась повестка. Он собрал мешок и пришел на призывной пункт. На вопросы комиссии отвечал с большим и тяжелым акцентом, улыбаясь всей своей лунолицей физиономией. Лицо было большое, круглое, блестящее, темное — на нем просто терялись тонкие усы над пухлыми губами и черные глаза, весело блестящие из-под таких же тонких-тонких, как нарисованных, черных бровей.

— Как зовут?

— Курбо-он, — тянул он чуть в нос, смешно выпячивая губы.

— Что умеешь?

— Чоба-ан… Чабан нам не нужен, говорили офицеры и прапорщики, набирая команду, один за другим грузившие своих призывников в поезд и отъезжающие к месту прохождения службы. Курбан попал в самую последнюю команду во главе с каким-то мешковатым прапорщиком, которому понравилась его фигура — огромный рост и крепкие плечи. Ничего, сказал прапорщик, нам с ним не беседы проводить, а службу служить. Нам и чабан сгодится. С большим трудом его одели по форме, и даже нашли большие сапоги сорок шестого размера. Однако после первого же кросса Курбан явился в санчасть и с порога, широко улыбаясь, заявил с придыханием:

— Боли-ыт…

— Что болит? — спросил удивленный старший сержант.

— Нэ знай, как по-русски… По наш — бирикелэ. Очэнь балит. Нэ могу сапсэм. Старший сержант велел приспустить штаны и задрать нижнюю рубаху.

Как только он прикоснулся к животу Курбана, тот издал стон умирающего. Температура оказалась немного повышенной. Его тут же положили в койку, а фельдшер записал в карточке, задумчиво постучав кончиком авторучки по губам: «Подозрение на острый приступ аппендицита». Через три дня в карточке появилась запись: «Приступ купирован, под наблюдение». Командиру взвода Курбан принес бумажку из санчасти, где было написано, что бегать или поднимать тяжелое ему запрещено ровно на две недели. А через те же две недели ровно у него снова заболело где-то в животе справа.

— Нэ знай, как по-русски! Бирикелэ — очэнь. Да! Нэ могу!

— Третий приступ — и на операцию! — сказал строго фельдшер с широкой лычкой старшего сержанта. — Понял? Курбан улыбался толстыми губами и только шептал:

— Боли-ыт… Через месяц он лежал в санчасти уже с другой болезнью. Тоже не имеющей названия на русском языке. Пока он болел, во взвод командиром был назначен молодой лейтенант Володя Шарабура, пришедший прямо после педвуза, когда призывали всех. Он вежливо переговорил со всеми солдатами и сержантами, наведался и в медсанчасть.

— Болеете, рядовой?

— Да. Бали-ыт…

— Бирикелэ?

— Нэт. Тапер другой балит. Нэ знай, как по-русски… Шарабура хорошо учился и многому научился. Он слушал, что и как говорит Курбан, хмыкал недовольно, а на другой день пришел с утра и приказал:

— Одеться — и за мной.

— Ба-ли-ыт! — выкрикнул Курбан.

— В город пойдем, девушек смотреть. В город неназываемая болезнь выйти не мешала. Офицер со своим солдатом, выглядевшие, как человек-гора в кино и человек-тростинка, вышли за ворота, где солнце и веселый воробьиный щебет, и куда-то долго ехали, пересаживаясь с одного транспорта на другой. Наконец, снова железные ворота, как в их воинской части, охрана, пропустившая их, и знакомый Курбану запах — конюшни!

— Это вот Наташа, — сказал Шарабура. — Это — Курбан. Ты, Курбан, походи тут, посмотри. А мы с Наташей побеседуем немного. Невысокая спортивная Наташа строго посмотрела на Курбана, смерила взглядом его рост, и кивнула, погрозив предварительно пальцем. Они вышли на солнце, а Курбан пошел вдоль денников. Он заговорил, запел какую-то песню, снова о чем-то заговорил на своем языке.

Лошади не шарахались, а наоборот, касались губами его лица, фырчали, а он обнимал их, хлопал по щекам, чесал под челюстью, лохматил челку, и что-то говорил, говорил, завораживающе спокойно и ласково… Из-за колонны смотрели на него подошедшие тихо лейтенант Шарабура с Наташей.

— Ну?

— Лошадник, точно. Чабан, говоришь?

— Дай ему, ну, как положено… Наташа выдернула из горы опилок вилы и сунула их в руки Курбана.

— Вот денник — вычистить и засыпать опилками. Он смело шагнул внутрь, и так же напевая теперь что-то веселое, вычистил все, до чего дотянулись руки. Потом он жесткими щетками чистил коня. Огромного вороного коня со спиной, широкой, как кровать.

— Мне-то он неудобен, — пояснила Наташа Шарабуре. — А ему — в самый раз будет. Когда уздечку уже оседланного коня сунули в руку Курбана, он глянул на лейтенанта. Тот, по-птичьи склонив голову к плечу, спросил:

— Бирикелэ?

— Нэт! — тут же ответил Курбан. — Нэт бирикелэ! И ему тогда разрешили сесть верхом и проехаться туда-сюда, выгуливая коня. Потом еще туда-сюда, потом рысью. А еще через несколько минут Курбан со счастливой улыбкой, что-то визжа, как настоящий разбойник, летел на галопирующем коне, бросив поводья и крыльями раскинув руки в стороны.

— Хорош, — оценила Наташа. — Мы этого тяжеловоза никак разогнать не могли. Только под хлыстом ходил. А тут — один голос и ноги. Очень хорош твой чабан. … Утром в маленький кабинет взводного осторожно постучали.

— Разрешите? — на пороге стоял Курбан, подтянутый и аккуратный.

Куда-то исчез его акцент, исчезла улыбка. Он был строг и серьезен:

— Товарищ лейтенант, рядовой Галиев для дальнейшего прохождения службы прибыл!

— Дверь закройте, рядовой. И садитесь вот сюда. О чем они там говорили, не знает никто. Но после этой беседы Курбан стал самым исполнительным бойцом, кидающимся добровольцем на любое самое грязное дело. И болячки его вдруг все прошли. Что интересно, и акцент пропал. Правда, акцента никакого и не должно было быть, потому что рядовой Галиев Курбан-гельды родом был из Московской области — но кто же читает личные дела? И чабаном он не был, а был студентом-недоучкой, ушедшим в армию со второго курса политехнического института. Чабаном был его дед, к которому Курбана в детстве отправляли на все лето. Там он и на коне скакал, и баранов резал, и жил в бескрайней степи, становясь таким же прокопченным кострами и солнцем, как все чабаны. Два, а то и три раза в месяц за исполнительность он получал увольнительную. Потом была долгая поездка, пересадки, проход мимо непременной на окраинах любого города промзоны, кованые ворота, а за ними встречала его Наташа, у которой для любителей коней всегда находилась работа.

— Как вы справились с этим э-э-э… чабаном? — спрашивали у Шарабуры проверяющие и командиры.

— Гиппотерапия, знаете, от многого лечит. Вот — помогла.

— Гиппотерапия, говорите? Очень интересно… … Через год Шарабура уволился, отслужив свою норму. Он женился на Наташе, и она еще через год родила ему маленького Шарабуру. А Курбан, даже после «дембеля», продолжал приезжать к знакомым конюшням. Он устроился охранником в торговый центр, где опять ласково улыбался всем, щуря черные глаза. Его любили за безотказность и исполнительность. Но каждый выходной день он ехал на окраину, чистил денники, выводил лошадей на прогулку, и наконец, однажды ему предложили остаться работать здесь же, при конюшне.

Зарплата, сказали со вздохом, небольшая, но зато есть возможность подработать. И потом — гиппотерапия. Так он объяснял всем при увольнении. И акцента при этом у него совершенно не было. А еще через два года Наташа с Володей стояли и, улыбаясь, смотрели, как Курбан проводит по кругу самую смирную лошадку, в седле которой, вытаращив одновременно от восторга и страха глаза, сидел маленький Шарабура, похожий одновременно на обоих родителей.

Комиссия

Заканчивалась неделя большой итоговой проверки. Окружная комиссия — сплошь майоры и подполковники — облазила, казалось, все закоулки части. Пролистала все документы, рассматривая их чуть ли не на просвет. Пересчитала проценты, что Кузнецов вписывал в клетки большой ведомости, нарисованной на листе железа, установленного у края строевого плаца. Тот лист он сначала шкурил под смех и общие издевки — мол, что, белая кость, и тебе мужскую работу дали? Вернее, не шкурил сначала, а — щеткой, щеткой, стальной жесткой щеткой до серого блеска. А потом уже шкуркой, да не той, что дерево полируют, а крупной, зернистой, на брезентовой основе. И только потом уже — мелкой алмазной. Где взял, где взял… Выпросил у начсклада. За это товарища прапорщика два месяца нельзя было ставить в график дежурства на воскресенье. Так вот договорились. Железяка была большая, метра полтора на полтора. Заранее к ней ребята из гаража приварили «ноги», и теперь надо было только отдраить и покрасить. Вот и драил рядовой Кузнецов, пока народ прохаживался вокруг и прохаживался насчет его легкой работы писаря батальона. Старшего, так его и перетак, старшего писаря! Все уже гуляют, а он согнулся, обернул брусок шкуркой — и драит, драит, драит, смахивая серый порошок с начинающего блестеть листа. Ну, потом все просто: протравка, покраска. Белой не нашлось, поэтому пришлось красить черным. Зато по черному уже нашедшейся к тому времени белой краской были нарисованы клетки, написан заголовок, и каждый месяц напротив взводов и рот Кузнецов кисточкой, высунув язык от напряжения, вписывал проценты и места. Вот и эти проценты майоры пересчитали. И указали, что хорошая штука, наглядная и полезная. Сразу видно, кто и в чем впереди, а кого надо гонять, как бобиков, чтобы пришли потом в войска настоящие сержанты, а не вахлаки-первогодки. Молодцы, мол, хорошо придумали. Строевой смотр уже прошел. Под оркестр, не так, как в прошлый раз. Бил барабан, трубили трубы, а коробки взводов четко печатали шаг, перед трибуной слаженно прижимая локти и резко поворачивая голову вправо и верх, чтобы подбородок показывал на высокое начальство. На другой день после смотра командир даже зашел в клуб и лично похвалил начальника клуба и оркестр, репетирующий новый марш. Прошли уже и учения с выходом всей части в поля и развертыванием на ее основе дивизии. Часть-то кадровая, сплошь офицеры, прапорщики, да сержанты. Вот по плану мобилизации и положено было в случае чего из отдельного батальона родить дивизию, разобрав по подразделениям присланных военкоматом призывников. Почти сутки длились учения, после которых опять же почти сутки членов комиссии в городке никто не видел. Мужики отсыпались и обсуждали свои дела. Потом писали отчет. Потом должны были собрать штаб и устроить громкую читку со строгим внушением — но это уже только для офицеров. Ревун раздался внезапно. Что за фигня? Тревогу уже отрабатывали, учения были… Какого же еще? Незнакомый подполковник зашел в третью роту, что на втором этаже, и остановился перед вытянувшимся навытяжку дневальным.

— Смир-р-рно! — заорал дневальный, кидая руку к пилотке. — Дежурный по роте на пост дневального! Дежурные все эти дни никуда далеко не отходили, поэтому грохот сапог был коротким:

— Товарищ подполковник, дежурный по роте сержант Синицын! Рота…

— Вольно, сержант Синицын, вольно, — махнул рукой подполковник, осматриваясь. Деревянные полы, крашенные темно-коричневой краской и покрытые сверху мебельным лаком, блестели на солнце, глядящем в широкие отмытые до полной прозрачности окна. Справа в казарме по ниточке были выстроены двухэтажные кровати, между которыми стояли курсанты, смотря на внезапно появившееся «чужое» начальство. Слева двери в умывальную и в туалет. Дальше обитая железом дверь в каптерку, из которой выглядывал какой-то старослужащий. А прямо перед дверью тумбочка, дневальный около нее, и широкая решетка, закрывающая оружейную комнату. Все чисто. Все блестит. И стоит плотный дух казармы: ружейное масло, вакса, хозяйственное мыло, хлорка, портянки, кирза пропотевшая… Подполковник дернул носом и снова обратил внимание на дежурного.

— Синицын, вот тебе вводная: пожар в оружейной комнате. Твои действия?

— Товарищ подполковник! В случае пожара в оружейной комнате в мои обязанности входит дать сигнал пожарной тревоги, организовать эвакуацию личного состава, по телефону вызвать пожарную, а до приезда машины производить тушение возгорания имеющимися средствами, — отбарабанил, снова вытянувшись, сержант.

— Да? — удивился подполковник. — Вот так? Плохо, сержант. Он повернулся к дневальному:

— Дневальный! Вводная та же: пожар в оружейной комнате. Дежурный убит. Ваши действия?

— Товарищ подполковник! Мои действия, значит, такие: объявляю пожарную тревогу, всех, значит, на улицу, звоню в пожарную часть и тушу до их приезда…

— Хм… А пожар такой сильный, что и ты — угорел. Поднять отдыхающего! С койки подняли спящего «ночного», который непонимающе смотрел на неизвестного подполковника и даже покачивался, не до конца проснувшись.

— Кто такой?

— Рядовой Мельниченко!

— Мельниченко, в оружейной комнате — пожар. Эти оба мертвы.

Угорели оба, — показал подполковник на дневального и дежурного, непонимающе смотрящих на него. Мельниченко пожал плечами, повернулся к посту дневального и ладонью прижал тревожную кнопку. Сквозь ревун раздался его хриплый спросонья крик:

— Р-рота, пожарная тревога! Строиться на плацу! Подполковник отдернул лацкан и уставился на часы. Мимо с топотом неслись курсанты, подгоняемые сержантами — эта вводная была понятна всем. А навстречу потоку с руганью поднимался Быков в замусоленном х/б, весь какой-то взъерошенный — опять спал на своих трубах в тепле и вони подвальных помещений. За собой он тащил тяжелый красный огнетушитель. Вбежав в помещение казармы, толкнул в спину подполковника, подскочил к дневальному и заорал ему в лицо:

— Какого, нах? Где, нах, горит? Твою …!

— Отбой тревоги, — спокойно сказал подполковник. Ревун отключился. Быков хлопал глазами и наскакивал на дневального, пока тот не показал пальцем ему за спину.

— Оп-па… Рядовой Быков! — честь он отдавать не стал, потому что в правой руке держал огнетушитель.

— Что у вас в петлицах, рядовой Быков?

— Ну, дак… Это рабочее у меня, товарищ подполковник! Поломалось… В петлицах красовались рюмки, оставшиеся по команде комбата с прошлого залета.

— Рабочее, значит? Поздравляю вас, рядовой Быков. Вам за четкие и оперативные действия командованием предоставляется десятидневный отпуск для выезда на родину! Быков замер, раскрыв рот. Сержант ткнул локтем в бок.

— Спасибо…

— Что?

— То есть… Служу Советскому Союзу!

— Служи, служи… А я лично проконтролирую, чтобы ты уехал до окончания нашей комиссии. И на петлицы твои гляну… … В хозвзводе был переполох. Быню готовили к отпуску. Быню! Из-за него комбат гонял всех, как сидоровых коз. Вернее, как последних-распоследних козлов. А тут — отпуск! Да еще сам проверяющий проверит! Переполох был и в штабе. Сначала комбат упирался, пытался объяснить, что перед подполковником был нарушитель дисциплины, что такого поощрять нельзя. Но член высокой комиссии объяснил майору на пальцах, что если бы был пожар, то все, блин, сгорели бы, нафиг. А вот этот замусоленный — всех бы спас. Он не говорил, как некоторые, а действовал. Понял, майор? И это должно быть примером для всех.

Пусть завидуют. Но пусть не слова говорят, а действуют по вводной.

Понял? И наутро блестящий необмятой парадкой с полными медицинскими эмблемами со змеями в петлицах, в сияющих ботинках, с чемоданчиком в руке, Быня стоял перед провожающими. Командир части из-за спины комиссии показывал ему кулак, подполковник осматривал удовлетворенно, а из окон казармы смотрели сослуживцы, дико завидуя. … Быня уехал. Комиссия тоже. Наступило затишье. Кузнецов в один из дней нерешительно подошел к начальнику штаба.

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

— Чего тебе, Кузя? — не поднял головы от бумаг майор Одиница, показывая тоном, что можно и без лишних вступлений.

— Товарищ майор, комиссия уехала… Вроде, хвалили нас?

— Нас — хвалили, — удовлетворенно подтвердил начальник штаба.

— Так… Тут Быня вот поехал… А мне бы тоже? А? Майор оторвался от бумаг и внимательно осмотрел своего старшего писаря.

— В отпуск хочешь? Заслужил, считаешь?

— Ну, вроде того… Что я, хуже Быни?

— Лучше, лучше… Гораздо лучше. А кто мне проценты посчитает? А график дежурств? А карты? А отчет в округ? А… Понимаешь, Кузнецов, мне тебя заменить сейчас просто некем. Что, самому мне прикажешь все это делать? Поэтому, Кузя, хрен тебе по всей завидущей морде, а не отпуск на родину. Лучше вот я тебе ефрейтора присвою…

— Ну, товарищ майор!

— Мало, что ли? И знак «За отличие в службе». Второй степени. И хватит, думаю. Иди, Кузнецов, работай… Служи.

Заветная тетрадь

Черт, черт, черт! Куда же она задевалась? Вот же, здесь же, тут же вот… Блин! Рядовой Кузнецов в третий раз перебирал содержимое своего письменного стола. Вообще-то он давно уже должен был быть не рядовым, а сержантом, потому что всю их команду серьезных уральских пацанов с самого начала вели к сержантской школе. Но перед отправкой команды его вызвал начальник штаба батальона и провел лично среди него разъяснительную работу. Он так и сказал, начальник штаба:

— Я сейчас среди тебя разъяснительную работу проведу… А что там долго разъяснять? Майор, сидя вольготно за своим столом, в картинках и с веселым матерком рассказал стоящему навытяжку молодому бойцу, что сержант отличается от простого военного только тем, что может дольше бегать в противогазе, да на морозе может стоять часами в хромовых сапогах, купленных в военторге. А больше ничем он не отличается. Вот только достигаются эти умения потом и кровью.

— А тебе это надо? — спросил майор. — Все мозги ведь потеряешь, а ты, вроде, студентом был. Так? В общем, соглашайся, боец, будешь у нас тут при штабе писарем.

— Да у меня же почерк…

— Зато на машинке можешь. И соображаешь хорошо. И проценты вон по проверке все просчитал и места раздал. Думаю, что и график дежурств сможешь нарисовать, и много еще чего сумеешь. Соглашайся, парень. Я тебе плохого не посоветую. Ага, на машинке… Это майор здорово напомнил. Тут запарка у них была, у штабных, в связи с комиссией из округа. Вот Кузнецова и привлекли вместе еще с парочкой студентов-недоучек. Схемы-графики оформить, тетради прошить, инструкции перепечатать… Ну, он и напечатал ночью, от дурости и унылости этой работы, найденные в «Комсомолке» «Заповеди молодого бюрократа». Там про то, что на столе должно быть много всего, чтобы перебирать всегда. Что на стуле должен пиджак висеть. Что точилка нужна, чтобы полдня карандаши точить… Много смешных пунктов. Кузнецов размножил текст ночью, выполняя внеочередное и сверхсрочное поручение, а потом разложил всем штабным под стекло. Ну и что? Народ смеялся. Начфин даже по плечу похлопал, мол, молодец. А потом приехал майор «молчи-молчи» и провел с ним, с рядовым Кузнецовым, страшную беседу о военной тайне и о том, что вот такие бумажки не просто подрывают авторитет офицеров Советской армии, но и позволяют шпионам получить доступ к шрифтам пишущей машинки. И все допытывался особист: кто научил, кто поручил — ведь не может молодой боец сам начальству под стекло на стол такое выкладывать! Еле отбился. В общем, остался он при штабе. Все уехали в сержантскую школу, а он поселился в хозвзоде, получил стол в штабе и вплотную занялся расписаниями занятий, мобилизационными планами и даже графиком дежурства офицеров по части. Ой, что было, когда он понес для ознакомления первый свой график.

Как ругался начспорт, которого он записал в дежурство в воскресенье, как самого «молодого» — уж в этом-то, куда молодых, а куда семейных, Кузнецов сразу разобрался. Огромный лейтенант прибежал к начальнику штаба и устроил было скандал:

— Чтобы меня, офицера, какой-то там боец в график ставил? На что майор, побагровев, спросил сипло:

— Вот тут внизу чья подпись, товарищ лейтенант? А?

— Ваша, — чуть снизил тот тон.

— А вот тут, сверху — чья?

— Командира части…

— Вот идите и исполняйте! И с тех пор Кузнецов с главным спортсменом стал дружить — тот сразу понял, что все должно быть по справедливости. …А теперь Кузнецов уже в пятый раз перебирал тетради, ручки, пачки документов в своем столе. Его тетради, той, что он вел с давнишнего школьного восьмого класса, в столе не было! … В восьмом классе Сашке попалась в руки истрепанная и очень редкая книжка о следах внеземных цивилизаций на нашей планете. Он проглотил ее в один день, а потом засуетился, забегал: надо отдавать, да слишком много там было такого, что он впервые слышал. Попробовал записывать свое чтение на магнитофон. Прикинул по времени — выходит чуть не неделю придется диктовать. Спрашивал у родителей о возможности скопировать на работе. Но три-четыре листа — это одно, а двести-триста страниц — совсем другое.

— Да плюнь! Оно тебе нужно? Оказалось, нужно. В итоге, Сашка просто открыл новенькую общую тетрадь в клетку в коричневом коленкоровом переплете, и тщательно законспектировал всю книгу. В принципе, это был его самый первый конспект. Это уже в институте приходилось конспектировать много всего. А в школе — так, статейки. А тут — целая книга. Но в три дня он управился. И начала расти его тетрадь, в которую прилеплялись на клей вырезки из газет и журналов, писались выдержки из книг… Девяносто шесть страниц в тетради. Восемьдесят были заполнены, когда пришло время идти в армию. И он взял ее с собой, чтобы не скучно было. … Тетрадку эту брали «свои» офицеры, читали, передавали друг другу, снова возвращали, а он изучал газеты, вырезал, снова что-то клеил, что-то выписывал из книг. А вчера… Вчера окружная комиссия устроила большие учения с тревогой и выездом. А в штабе оставались дежурные офицеры из штаба округа.

Сидели, курили, писали отчеты. И видимо, полезли по столам. Черт, черт, черт… Господа офицеры, вашу так и перетак… Ну, нельзя же так, в конце концов! Кузнецову было страшно жаль этой тетради. Это же был кусочек дома, кусочек детства. Да и просто — перечитывать было очень увлекательно. За двумя строчками могла скрываться целая история о неизведанной и недоказанном…

— Ты что там, Кузнецов? — бросил от двери вошедший начальник штаба.

— Да так, товарищ майор, «чищу» стол.

— Заканчивай. У нас тут замечания проверяющих по мобилизации — пойдешь с начальником моботдела карты клеить. Это срочно.

— Есть, карты клеить! Потом клеили карты. Через день писали планы. Потом сочиняли новые инструкции. Затем пришло время делать новый график дежурства. За этим пришел график отпусков. Потом пришло время очередной проверки… Тетрадь не появилась и не вернулась. Новую он так и не завел. И только иногда с прищуром смотрел на приезжающих окружных офицеров:

— И кто же из вас, благородные доны, на такую мелочь-то позарился?

Шептало

— Быков!

— Я!

— Проведешь занятия по устройству автомата.

— А чо — я? — встрепенулся задумчиво смотрящий в окно Быков.

— Не по-онял… Ты оружейник, или х… собачий?

— Так, я ж…

— Офицеры на совещании у комбата. А занятия — по плану. И вообще, — старший сержант Павлов плюнул в ладонь, сжал кулак, что был размером почти с голову среднего бойца, и три раза качнул рукой в сторону ефрейтора Быкова — оружейника батальона.

— Ну, ясно. Чего, сразу…, - забурчал тот, стыдливо опуская длинные ресницы и выбираясь из-за стола. Взвод сидел в ленинской комнате на занятиях, но политинформация уже была прочитана, итоги подведены, время шло, а «отцов-командиров» все еще не было видно. План боевой и политической подготовки надо было выполнять. Быков вышел к доске и внимательно осмотрел развешанные им же к этому занятию плакаты с изображением автомата Калашникова в разрезе.

Минуты две он стоял спиной к взводу, но все-таки был вынужден повернуться после хлесткого удара указкой по заднице.

— Ой!

— Не — ой, а товарищ старший сержант! Держи указку и учи бойцов! Хоть Быков был уже «дедушкой» и пытался отрастить усы, которые пока все равно выглядели, как нарисованные, но перед Павловым он гонора показать не мог.

— Ну…, - левой рукой он пригладил усы. Правая, с зажатой в кулаке указкой, поползла за спину, и концом указки Быков поддел сзади свою фуражку, сидящую на самой макушке, сдвинув ее вперед так, что козырек совсем закрыл глаза.

— Мы слушаем, слушаем, — ободряюще прозвучало от первого стола.

— В общем, это вот автомат Калашникова модернизированный, — сказал Быков и замер. Задумался, уставившись в дальний угол светло-серыми глазами.

— Дальше.

— А что дальше? — удивился Быков.

— По плану у нас сегодня что?

— Что? — сделал он круглые глаза.

— По плану у нас — производство выстрела. Ну? Как оно стреляет? А?

— Так ведь… Теперь он поднял правую руку, чтобы почесать в затылке, но вместо этого почесал спину указкой.

— Ну, как… Сначала дергаем вот за эту фиговину и тогда патрон заходит в патронник, — он начал водить указкой по схеме. — Когда затвор идет вперед, вот эта вот х…евина не дает вот той п…здюлине ударить по этому, значит вот, ударнику. Но если дернуть за крючок вот тут, то вот здесь освобождается эта фиговина, курок — хренак со всей дури, ударник — в капсюль. Ну, а там уж порох, и пуля — ву-у-у-у, — махнул он указкой по плакату.

— Всем понятно? Вопросы к ефрейтору Быкову?

— Разрешите, товарищ старший сержант? — молодцевато подскочил Воробьев.

— Разрешаю, — благосклонно мотнул головой Павлов.

— Товарищ ефрейтор, а вот которая из п. здюлинок?

Воробьев опустил голову к тетради и старательно, с показным усилием прочитал:

— Шеп-та-ло?

— А? — Быков вытаращил глаза на соседа по койке.

— Шептало, говорю, где? — откровенно смеялся Воробьев, а Павлов, развалившись за первым столом, наблюдал за этой картиной с полным своим удовольствием. По коридору прокатился шум, щелкнул замок, открылась дверь.

— Взвод — смирно! — отреагировал Павлов.

— Вольно, садись! — махнул рукой лейтенант, недавно прибывший в часть и поставленный начальником оружейного склада. — Ну, что тут у нас?

— Взвод проводит занятия, ефрейтор Быков рассказывал о процессе производства выстрела, — красиво и умно доложил Павлов.

— Да? И что, все рассказал?

— Так точно! Особенно — о шептале.

— Быков, да ты — молодец, — обернулся лейтенант к раскрасневшемуся и опустившему в смущении глаза ефрейтору. — Шептало в АКМ — это уникальная вещь, знаешь ли. Я как раз хотел об этом говорить…

— Товарищ лейтенант, взводу пора на обед, — постучал ногтем по стеклу часов Павлов.

— Ну, если все понятно и если даже про шептало…, - неуверенно протянул лейтенант.

— Так точно, все понятно! Быков все рассказал!

— Ну, командуй тогда.

— Взвод, смирно!

— Вольно, продолжайте по графику, — лейтенант вышел, а взвод постояв минуту, по команде двинулся на улицу — строиться на обед.

— Постой-ка, — придержал Павлов за рукав Быкова, когда все уже вышли. — Так, где тут шептало, а?

— Пошел ты на х…, страшный сержант!

— Гы-ы-ы-ы… Быков, а ведь ты, блин, оружейник у нас. Завтра мне покажешь. Лично. Шеп-та-ло. Понял? — и Павлов еще раз многозначительно покачал здоровенным кулаком.

— Да, покажу, покажу… Вот тебе лично — покажу. …Завтра. Пошли уж, а? Взвод уже стоял на улице, готовый к пробежке до столовой.

Триста дней до дембеля

Рядовой Спиряков дремал стоя, спиной и плечами упершись в угол, образованный двумя стенками полосы препятствий. Мороз не мог пробиться к нему, пригревшемуся в закутке и безветрии. По случаю гарнизонной и караульной службы по охране и обороне объекта, совершенно необходимого в любой части, — полосы препятствий — он был одет и экипирован так, чтобы не было даже и повода, даже и мысли такой, чтобы воткнуть телефонную вилку в розетку на столбе и, достав из сумки телефонную трубку, прошамкать сквозь обмерзшие губы:

— Товарищ сержант, смену прошу — замерз очень! В «Каникулах в Простоквашино» все правильно говорил почтальон Печкин о народной одежде зимой. Вот и Валерку перед выходом «на тропу» одели, как положено. На теплое зимнее белье серого цвета было напялено повседневное хабэ. Все пуговицы застегнуты, но правда, без ремня, который по молодым годам он был должен затягивать так, чтобы в кольцо застегнутого ремня только-только проходила голова (ему с самого начала повезло, потому что был большой размер головы). На хабэшку были надеты ватные штаны, на животе стянутые вдетым по краю шнуром, толстый ватник с высоким воротником той же странной ворсистости, что и обычная солдатская серая шапка. Вот на ватник уже ремень был положен, но хоть не так затянут. Тут можно было его распустить чуть не вдвое. На ногах — сапоги с теплыми байковыми портянками. Но кто же в сапогах стоит на посту? И ноги с сапогами вместе были сунуты в огромные, просто не имеющие названия размера, валенки с галошами-слонами какой-то серо-зеленой резины. Потом он надел армейские специальные варежки, у которых кроме большого пальца еще и указательный есть, чтобы стрелять, если вдруг война. Потом он почти вошел в тулуп. «На гражданке» он тулупом считал полушубок, в котором сидел на бочке с молоком колхозный реализатор. А тут тулуп — это почти дом.

Кстати, по весу тоже… Размера тулуп не имел. Он надевался сверху на ватник и застегивался на стальные крючки. Бегать в нем было нельзя. Да и просто ходить — затруднительно. Но зато — не холодно!

Кто-то звонко хлопнул ладонь по спине:

— Герметизируйся! Удара даже не ощутил. Понял только, что это Сашка опять прикалывается. Он со второго курса попал в армию, поэтому знал много разных слов. А сейчас долгая процедура одевания бойца ему напомнила кадры из старых фильмов с водолазами, как они собираются, не торопясь, под воду, а в конце, уже перед самым погружением, им еще надевают большой металлический колпак на голову и завинчивают оконце перед лицом. С трудом подняв руки, Валерка молча поднял воротник тулупа. В таком положении воротник оказался выше головы. Его помогли застегнуть на специально пришитые петли, и теперь — точно водолаз.

Только нос высовывается, да и то, если специально вперед голову подашь. Еще сунули ему овчинные варежки, в которые он сунул руки перед выходом на улицу, а через плечо повесили противогазную сумку, в которой лежал штык-нож (ну, положено часовому со штыком, а куда его тут повесишь?) и телефонная трубка на шнуре с вилкой, чтобы связываться с караулкой и докладывать регулярно.

— Та-а-ак, — подошел начальник караула. Заглянул в отверстие между застегнутыми ушами воротника, похлопал здоровенными руками по бокам, как будто проверяя устойчивость.

— Ну, что, боец… Задача твоя такая. Сейчас выходишь — и прямо к спортгородку. Там у ворот розетка — докладываешься. А потом топчешь тропинку. Доклад — каждые полчаса. И еще… Ты там смотри: мужики из второго взвода говорили, какой-то мудак овчарку здоровенную выгуливать приноровился. Так твоя задача какая, значит? Никого не пускать. Понял?

— Да.

— Что-что-о-о?

— Так точно, товарищ старший сержант!

— Лады. Разводящий!

— Я! — подскочил Сашка.

— Быстренько его до ворот — и бегом обратно. Мороз, бли-и-ин…, — и отошел обратно к пульту. Дверь приоткрылась, двое выскользнули в морозный туман и тишину.

Солнечно и одновременно как бы туман висит. Изморозь. Снег хрустит оглушительно под ногами, а больше никаких звуков и нет. Нет, кажется, города большого за спиной, не слышно ни одной птицы. Мороз на улице. Скрип-скрип, скрип-скрип — добежали почти до ворот. Перед ними — кусок соседнего забора и над ним вышка с таким же закутанным часовым.

— Стой, кто идет?

— Пошел нахуй!

— Я щас пойду, я вот щас стрельну, и мне отпуск будет!

— Я тебе так стрельну, дебил, мы снаружи идем, уродина! И прошли. Все. Сашка хлопнул по плечу и, согнувшись, тут же побежал на полусогнутых обратно, а Валерка скинул овчинные варежки, ткнул вилкой в розетку и сказал в ожившую телефонную трубку:

— Рядовой Спиряков пост принял.

— Смотри там, — ответила трубка голосом Павлова, и тут же связь отключилась. Валерка неловко потыкал трубкой в край сумки, затолкал ее туда все-таки, напялил огромные овчинные рукавицы и медленно двинулся в обход своих владений. И чего тут охранять? Полоса препятствий — на месте. Вагон — на месте. Блиндаж — на месте. Забор — на месте. Ну? Он за десять минут прошел всю вверенную территорию, повернул обратно и свернул к полосе препятствий. Там много стенок и не должно быть этого морозного ветерка. Там он и придремал на пятнадцать минут, потом дошел до розетки, доложился, — и опять в свой угол. Мороз уже начал пробиваться даже сквозь эту многослойную защиту. И вот тут он услышал собачий лай. Вернее, даже не лай, а глухое такое гавкание:

— Вау, вау. Пауза. И снова:

— Вау, вау… И еще какой-то голос. И шаги. Он выглянул из своего угла и увидел какого-то мужика с огромной черно-пегой собакой на поводке. Овчарка, широкая в груди, со слегка опущенным задом и присогнутыми задними ногами, тащила, взлаивая, своего хозяина по его, Валеркиной, часового, блин, тропе! И часовой вышел на свою тропу. Собака остановилась и зарычала на помеху. Валерка медленно-медленно, по полступни, даже не покачиваясь, стал двигаться к ней, стараясь смотреть в глаза. Хотя, какой там смысл — смотреть в глаза? Кто бы его глаза увидел в узкой щели между шапкой и поднятым выше шапки воротником? Овчарка припала на задние лапы и оскалила зубы, опасаясь непонятной огромной фигуры, медленно приближающейся к ней. «Фигня-а-а-а,»- думал Валерка. — «Укусить — не укусит, раз столько одето, а зато могут раньше сменить». И все так же медленно двигался к нарушителям. И так же медленно придвигалась к ногам собаки его тень.

— Ты чё, дурак? Это ж служебная овчарка, она тебя порвет сейчас! — крикнул хозяин, нагибаясь к ошейнику. Валерка молча продвинулся еще на метр, не ускоряясь и не замедляясь, продолжая мерно и медленно переставлять ноги.

— Ну, бля, держись…,- и карабин щелкнул, отпуская огромную псину на волю. — Фасссс! Эта команда и последние шаги Валерки совпали. Он почти доставал уже до морды собаки. И тут она взвыла, крутнулась, пролетела боком по сугробу слева, оттолкнулась задними лапами и понеслась назад к воротам.

— Стой, дура! — за ней помчался, придерживая шапку, хозяин. А еще через час Валерку сменили, и он — скрип-скрип-скрип-скрип — побежал рысцой в караулку.

— Стой, — кричал опять с вышки очередной урод. — Стой, бля, стрелять буду!

— Пошел нахуй! — пробегая, крикнул Валерка. В караулке его ждали горячий чайник и честные два часа сна.

До дембеля оставалось еще триста дней.

22 февраля

— А в турме сичас у-у-у-жи-ин — макароны дают! Привычная шутка не вызвала смеха. Так, переглянулись, чуть шелохнулись фигуры.

— Отставить! Кто там такой умный? Опять Воробьев? Тебе больше нравится маршировать, Воробей? Ты у нас самый незаменимый специалист? Мы без тебя — просто никак? Так?

— Никак нет, товарищ прапорщик! — дурашливо вытянулся тот, вскочив со стула.

— Садись.

— Есть! — крикнул Воробьев, усаживаясь на место. Маршировать по морозу не хотел никто. По случаю завтрашнего праздника вся часть повзводно «тянула ножку», отрабатывала перестроения и повороты, маршировала по выметенному плацу, тренируясь перед строевым смотром-парадом. А десять человек сидели в теплом — даже шинели сняли — клубе и репетировали. Они были оркестром, срочно созданным буквально месяц назад из добровольцев, а также из тех, кто попался под руку комбату, получившему «пистон» от приезжавшего с комисией начальства.

— Ты о чем думаешь, майор? — тихо бухтел на него, стоящего перед столом навытяжку, немолодой толстый полковник. — Ты к приему генерала — не готов.

— Товарищ полковник!

— Молчи, майор… Ты подполковника хочешь? Хочешь, вижу. А к приему командующего — не готов. У тебя — ты садись, садись — у тебя же отдельная часть! От-дельная! Ты ж в дивизию разворачиваешься, если чтои вдруг. А у тебя даже оркестра нет. Как же это у тебя строевые смотры проходят без военной музыки? Как же ты сержантов в войска выпускаешь? Эх-х-х, майор. Акт проверки я тебе подпишу, конечно. Но ты в виду имей: к приему командующего ты не готов! И вот после комиссии комбат просто «повернулся» на почве оркестра. На первом же разводе он молча отсмотрел проходящие «коробки», а потом отвернулся от плаца и сорвался на заместителях:

— Ну, что вы мне говорите? Разве это развод? Вон, поезжайте в Новосибирск и посмотрите, что такое настоящий развод. В общем так. К 23 февраля чтобы мне был военный оркестр. И чтобы к приезду генерала этот оркестр мог играть! Понятно? Ответственным будет у меня замполит. Это его дело — культуру в массы давить. Он сбежал по ступенькам небольшой трибунки и строевым четким шагом — спина прямая, взгляд над головами, хромовые сапоги блестят на зимнем солнце — умаршировал в штаб. Это было месяц назад. И тогда же замполит, подняв личные дела тех, кто служил непосредственно в части, а не приезжал на полугодовую учебу, стал вызывать в штаб по одному будущих «музыкантов». Когда выяснилось, что на оркестр музыкантов не хватает, он вызвал к себе свой комсомольский актив, а потом «припряг» и штабных работников-писарей. Ответственным и крайним за все замполит назначил подчиняющегося лично ему начальника клуба, немолодого уже прапорщика Одиницу (ОдЫнЫцЯ — поправлял тот всегда, когда слышал, как произносят его фамилию). Так и появилась в части собранная с бору по сосенке «слабосильная команда», как ругался на нее комбат, которая вместо регулярной маршировки запиралась в клубе и репетировала два марша: «Встречный» — чтобы отцам-командирам при их приезде играть, и «Егерский», который, как говорил начальник клуба, самый простой для исполнителя. Две трубы, валторна, баритон, туба-бас, барабан, тарелки-литавры и один большой барабан с медной тарелкой сверху и большой колотушкой — вот и оркестр. Двое бойцов — в запасе, потому что трубачи очень быстро выдыхались, и на репетициях поэтому «дудели» по очереди. Зато никогда не сменялись басивший на тубе Валерка Спиряков, барабанщик Леха и Воробей, при своем маленьком росте получивший самый большой инструмент в оркестре. Просто он ничего не умел: ни на гитаре играть, ни ноты читать — ничего. Но зато его умения вполне хватало, чтобы следить за рукой Одиницы, и лупить в такт ее покачиванию большой колотушкой в обтянутый полупрозрачной кожей бок огромного барабана, из-за которого, когда он нес его на широком ремне, были видны лишь его шапка и сапоги. Каждый день, кроме воскресенья, когда у Одиницы был выходной, их собирали в клубе, и в то время, когда все занимались строевой подготовкой, они дудели и барабанили. Лёха быстро научился бить дробь, Валерка — делать пум-пум в огромный мундштук блестящей тубы.

Четко, не слушая никого, лупил колотушкой свой барабан Воробей.

Трудности были с остальными инструментами: они должны были играть.

Правда, и парни там были с музыкальной школой за плечами, разбирающиеся в нотах, так что постепенно «слабосильная команда» все больше походила на настоящий оркестр. Завтра у них будет премьера. Сразу после завтрака, на котором в столовой каждому дадут дополнительные два вареных яйца — праздник! — оркестр встанет с инструментами слева от трибуны, лицом к общему строю, а потом без песен, молча, все взвода будут «рубить ножку» под марш, который они будут играть. И комбат будет довольно щериться, стоя с поднятой к шапке рукой, а потом объявит благодарность прапорщику Одинице, ругнется на «музыкантов», что «лабать надо громче, лабухи, громче — и четче!», а потом пойдет в штаб и там хряпнет водки с офицерами. Завтра. А пока Одиница опять поднимает руку, делает этакий поворот кистью в воздухе, резко опускает ее, и все вместе:

— Парьям-пам-па-а-ар-р-рам-пам-па-а-ар-р-рам-пам пам-пара-рам-пам… И еще раз. И еще раз. И — еще. Старинный марш лейб-гвардии Егерского полка.

«Залёт»

В темной казарме раздалось:

— Взвод, па-а-адъём! Тревога! Никто не шелохнулся. Сегодня была суббота, а по выходным никто нас обычно не дергал.

— Тревога, мать вашу! В ружье! Показалось, или это голос командира взвода? Но пока сержанты не продублируют команду, мы будем лежать, притворяясь спящимимертвым сном.

— Подъем!

— А кто поднимает-то? — раздался сонный голос от крайней кровати.

— Павлов, твою мать, совсем нюх потерял? — по узкому проходу между рядами двухэтажных кроватей пролетела табуретка, ударившись о противоположную стену.

— Подъем! Подъем! Подъем! — наперебой закричали, вскакивая, сержанты.

— Подъем! — орал хриплым басом старший сержант Павлов.

— Быстро, быстро, салаги, — гоняли прыгающих с верхних коек молодых «старики». Две минуты, и все уже стоят в строю, перед которым прогуливается чернявый цыганистый прапорщик Новиков — командир взвода.

— Павлов! Доклад! Тот уже все понял, и, быстро глянув на шеренгу бойцов, доложил:

— Товарищ прапорщик, по списку тридцать девять человек.

Отсутствует по неизвестной причине рядовой Воробьев.

— Та-а-а-ак…, - низенький Новиков задрал голову, всматриваясь в лицо своего заместителя.- …По неизвестной, значит? Пропал чекист, а взвод спит? Наш человек пропал, нет еготут, а взвод спит? Все сильнее и сильнее распаляя себя, уже кричал в лицо здоровенному старшему сержанту пожилой прапорщик.

— Тревога, мать вашу! Вперед, бойцы! Спасем погибающего! Через две минуты построение на плацу, мля! По полной боевой, мля! Не забудьте патронные ящики, мля! Два… Нет, три ящика! Вперед!

— Взвод, форма четыре, получить оружие и строиться на плацу! — пробасил Павлов, бросаясь к оружейной комнате. Сержанты пинками гнали свои отделения. «Старички» успевали на ходу накинуть бушлаты, подхватить противогазную сумку, автомат, подсумок, саперную лопату, скатиться по лестнице на улицу, и уже там, приспосабливая все куда следует, застегиваясь, поторапливать опаздывающих салаг. Не через две минуты, но вскоре взвод стоял на промороженном плацу, навьюченный всем, что положено, а также взятыми в спортивном городке тремя тридцатикилограммовыми ящиками, вместо патронов наполненными щебнем.

— Та-а-а-ак, — посматривая на часы протянул командир взвода. — Неплохо, почти неплохо. Но если будет поднимать комбат — кому-то не сдобровать! Ну, Павлов, мать твою, где твой доклад?

— Смир-р-рна! — вскинув руку к виску, кривоватым шагом, крабом, замкомвзвода вывалился из строя и остановился в двух шагах от Новикова.

— Товарищ прапорщик, по списку тридцать девять человек. В расположении взвода — дневальный и дежурный. По неизвестной причине отсутствует рядовой Воробьев. В строю — тридцать шесть.

— Хм… А на хрена нам там дежурный, когда Воробьева уже нет?

Сюда его!

— Маст! Бегом за дежурным! — рыкнул старший сержант. Через пару минут в строю уже было тридцать семь человек.

— Павлов, в строй! Взвод, напра-во! Правое плечо вперед, бегом марш! Металлические ворота городка уже открывались. Выходит, дежурный по части в курсе дела. А может, он сам и вызвал прапора из теплой квартиры в выходной день, вернее, ночь.

Взвод, топча выпавший и еще неубранный снежок, вывалился на улицу.

— Прямо! Все бегут строем, в ногу, пар поднимается над головами. Последние шестеро тянут три патронных ящика. Куда повернем? Если налево, то за нефетеперегонный завод, дальним маршрутом. Но тогда с нами бы не было прапорщика. Он столько не пробежит. Вот и перекресток…

— Взво-о-о-д! Стой! — с тротуара слышен голос командира. — Та-а-а-ак… Не нашли Воробьева? Значит, будем искать дальше.

Кру-угом! Бегом — марш! Взвод бежит обратно к воротам городка. Все ближе и ближе казармы…

— Стой! Что, не опять нашли бойца? Будем искать дальше. Время до завтрака у нас есть. Голос у прапорщика зло-ехидный. Деваться ему некуда, его уже вырвали из теплой постели. Ну, так он отыграется на подчиненных.

— Кру-у-гом! Бегом марш! И опять бежим по улице от ворот до перекрестка. Потом — от перекрестка к воротам. На крылечке стоит дежурный по части лейтенант Лосев — спорторг части. Улыбается, блин… Лось здоровенный.

— Кру-у-гом! Бегом марш!

— Товарищ прапорщик! — голос из середины взвода: кто-то из «старичков» не выдержал. — Отпустите нас, мы сейчас его пинками пригоним!

— Р-р-разговорчики в строю! Мы не будем рассредоточиваться! У нас потерян один боец, нельзя, чтобы кто-то еще потерялся! Бегом, бегом… Стой! Не нашелся? Кру-у-гом! Бегом марш! Уже четвертый раз сменяются носильщики патронных ящиков. Улица короткая, поэтому прапорщик не бежит. Он стоит примерно посередине, прохаживаясь чуть влево-вправо, чтобы не замерзнуть, и только командует.

— Вернется Воробей — поучим… — бурчит кто-то в строю.

— Кто тут языком шлепает на старичка? — тут же отзывается злой шепот. — Вот с вами, салажня, разберемся мы, а с ним пусть прапор разбирается!

— Стой! Не нашелся болезный наш? Кру-у-угом! Бегом марш! Второй час «поисков». Уже не жарко. Уже стало холодно. Руки отваливаются. Бег постоянно сменяется быстрым шагом, но тут же раздается крик прапорщика:

— Бегом, бегом! Вы что, с-с-сучары, не поняли? У вас боец пропал, а вы тут пешкодрала устраиваете? Как у тети Моти на прогулке? Бегом! Еще через полчаса Лосев, выглянув из дежурки, подзывает Новикова и что-то тихо говорит ему.

— Ваше счастье, пацаны… — смеется прапорщик. — Нашелся наш боец.

Уже в постельке. Уже спит, с устатку-то… Через полчаса, сдав оружие, скинув бушлаты, взвод снова был в казарме. Правда, команда «отбой» не поступала. Через полчаса так и так пришлось бы вставать. Время…

— Всем — умываться! И чтобы полчаса ни одного молодого в казарме не было! — рявкнул замкомвзвода. Дневальный послушно встал к дверям умывальной комнаты.

«Деды» и сержанты пошли беседовать с Воробьем. Новиков уже, наверное, подъезжает к дому…

«Теплое местечко»

Все вспоминают, что самое теплое место было в сушилке, на раскинутых на просушку шинелях. А еще лучше — в каптерке, за закрытыми дверями, когда можно укрыться бушлатом и подремать немного без сержантского вечного присмотра. Ну, еще было теплое место у сантехника, который имел небольшой закуток в подвале, где держал запасной инвентарь и всякие разлохмаченные стальные тросы. Но там было сыро и крепко воняло. Так крепко, что не каждый бы выдержал.

Сантехник выдерживал. Он убегал туда сразу после завтрака и кемарил там до обеда. … Вот и хлеборезка — тоже теплое место. С хлеборезом все дружат.

А он ходит в белой куртке и поварском колпаке. И у него в двери окошко. Закроет окошко — и кемарит там потихоньку, сидя, пока не постучат опять. Жаль, все теплые места давно разобраны. Молодым они не положены.

Молодые должны пахать и не стонать. Валерка глядел на свою ногу, которая чего-то распухла и была горячая и красная. Он отстоял свою смену дневальным — впервые в жизни, кстати! Отстоял и ночью, когда было положено. И полы мыл, и опять стоял. А теперь вот нога. И трясет чего-то, морозит. Наверное, температура.

— Товарищ сержант, мне бы в санчасть, — поднял он голову на стоящего перед ним командира отделения. Тот еще с минуту поразглядывал ногу, потом кивнул:

— Мухой чтоб. И сразу доложишь, что к чему. В санчасти с таким же интересом на ногу смотрел медбрат — недоучившийся студент медицинского института. Он потыкал пальцем в опухоль, следя, как медленно исчезают ямки от нажатия. Задумался на миг. Начальник санчасти, военный врач, давно уже уехал домой, а этот сидел над книжками, готовясь к несданным экзаменам.

— Ну, что… Скажешь сержанту, что от работ на завтра я тебя освобождаю. Вот, держи. В ладонь Валерке посыпались таблетки. Пара белых, пара желтых, какие-то блестящие капсулы, еще маленькие какие-то.

— Как пить? — спросил Валерка. Он в детстве часто болел, поэтому был подкованным, и знал, что лекарства надо пить по часам.

— Чего — как? — не понял медбрат. — Вон тебе вода. Бери и пей.

— Какие?

— Все пей, все. Это армия, пацан. А потом иди сюда, будем твою ногу лечить, — он зазвенел банками, какими-то железками (шпателями — вспомнил Валерка). В детстве, когда что-то с ногами или с руками случалось, когда гноилось что или распухало, то надо было просто помыть лист подорожника и привязать на ночь. А если не помогало, то еще была ихтиоловая мазь. Черная, блестящая, пахнущая рыбьим жиром, она тоже «оттягивала» все на свете.

— Ихтиолка? — со знанием дела спросил Валерка.

— Ты что? В армии главное лекарство — мазь Вишневского!

Запоминай, салага. Страшное, жирное, тошнотворно-желтое, и на запах такое же тошнотное и такое же желтое было размазано по ноге, прижато ватой и замотано бинтом.

— Завтра придешь на процедуры. Только днем, когда капитан на месте, ясно?

— А как же я… Сапог не надевался.

— Сапог в руках. А на ногу — вон, тапок возьми. Потом обратно принесешь. И поковылял Валерка, наевшийся таблеток и весь в бинтах, в казарму. Сержанту было доложено. Получено разрешение на отбой. Валерка замотался в одеяло с головой и тут же провалился в сон.

Спать хотелось всегда и в любое время. А тут такая лафа — можно пораньше улечься! И до утра, до завтрака, на который все равно пришлось подниматься. А потом, сразу после завтрака, его снова погнали в санчасть. Уж больно вонючая оказалась мазь. Никакими портянками не перебивалась. Капитан был на месте, задумчиво листая журнал приема. Ему было скучно, поэтому он даже обрадовался пациенту.

— Ну, показывай, что у тебя. О-о-о… Н-да… Нога еще сильнее распухла за ночь. И температуру термометр показал пусть не страшно большую, но все же крепко повышенную.

— Володь, — позвал капитан. — Это твои дела?

— Так точно!

— Ну, так, стирай эту фигню. Это не то, что ты думаешь. Это не рана и не гангрена, чудак. Бери марлю, бери растворы — отмывай мне пациента. А ты, болявый, занимай вон ту койку. Спать хочешь, небось?

Да не молчи, чудо. А то я не знаю. Вот и выспишьсязаодно. А ногу мы тебе полечим, полечим… Мы пришьем тебе новую ножку… Ха-ха! И целую неделю Валерка отсиживался в санчасти. И тревогу для всей части с выездом в поля смотрел из окна. И комиссию видел. И комбат его не тронул, когда зашел — потому что больной. И кормились больные тут же, в санчасти, никуда не выходя. Са-на-то-рий. Да еще и лечение — как в санатории. Все лечение составило регулярное облучение ультрафиолетом — не переборщи, а то облезешь! — после чего медбрат Володька, оказавшийся нормальным пацаном, даже книжки таскал из библиотеки, рисовал йодом сетку на опухоли. И все! Сон. Еда. Сон. Книги. Ультрафиолет. Йодная сетка. Шахматы. Сон. Вот где — настоящее «теплое местечко»!

Личное время

Летом тут было гораздо лучше. Ну и пусть жара, пусть портянки иногда не успевали просыхать.

Зато не надо навьючивать на себя много всего. И не холодно. Холод страшнее. Холод, мороз и ветер. А еще, когда жарко, сержантам тоже лениво гонять свои отделения.

Они тоже все норовят куда-то в сторону, и чтобы никого не было видно. То вот придумали нам день уборки техпарка и потом общую стирку хэбешек… Ну, что там убирать? Подключили пожарные рукава к гидрантам и под напором смыли всю пыль и отмыли асфальт дочерна. Стал он, будто вчера положили. А потом прямо на асфальте разложили, что с себя сняли, намыливали коричневым хозяйственным мылом, жамкали, давили, били об асфальт под струей воды, смывали, еще раз смывали, выжимали, кидали на капот ближайшей машины. К вечеру все были в чисто выстиранном, а сами к тому же неплохо загорели на летнем сибирском солнце. …И даже если кросс задумает кто из старших по званию, то обязательно до подъема, с раннего утра, по холодку, чтобы не перегрелся никто и не свалился. После ужина у всех было личное время. Кто писал письма, кто подшивался, задумываясь надолго над каждым уколом иглой. Дембеля и сержанты, распустив ремни и расстегнувшись до пупа, лежали на койках, слушая проигрыватель, на котором крутилась пластинка Софии Ротару. Проигрыватель и пачку пластинок купили еще зимой, вскладчину, проведя работу среди личного состава. По весне ушли те, кто был инициатором, а проигрыватель остался как память (еще через полгода проигрыватель геройски погиб, когда комбат, разъяренный поведением дембелей, решивших послушать музычку с открытыми окнами в тот момент, когда он устроил общее построение, ворвался, кидал табуретками вдоль прохода, а потом просто подхватил аппаратуру, выдернул с мясом шнуры и выкинул с четвертого этажа на улицу). По проходу прогрохотали сапоги. Кто-то из чумазых водил в промасленной форме, специально надеваемой при работе в гараже, склонился к койке, на которой развалились поперек сержанты, раскинув ноги по вымытому и блестящему свежим лаком полу. Еще минута на переглядывание и тихое обсуждение.

— Взвод, строиться! Форма номер раз! — рявкнул старший сержант Павлов. Осенью он уходил на дембель, поэтому последние месяцы был немного расслаблен и спокоен, за что уже получил втык от комбата на одном из батальонных построений.

— Первое отделение — становись! Второе отделение…, - тут же заблажили сержанты, встав у мест построения своих отделений. Через пять минут у ворот военного городка переминался почти весь взвод, отсвечивая обнаженными торсами. Даже дембеля не утерпели посмотреть, в чем там дело у «водил», и стояли кучкой, хоть и чуть сбоку, но все же тут, вместе со своими. Павлов отошел в сторону, переговорил тихонько с дежурным, тот дал отмашку и ворота медленно распахнулись.

— Левое плечо вперед, — рыкнул Павлов. И почти сразу, — Прямо! Это не кросс. Это, получается, совсем в другую сторону. И главное — не бегом. Кросс — это страшно, особенно после ужина. Тут же идем вольно, гремим сапогами по асфальту. Потом шуршим по траве. Потом под ногами оказывается мягкий песок.

— Стой! Вольно! Р-р-разойдись! На пруд нас пару раз водили. И опять мы на этом пруду. Только вечер, и скоро станет темнеть. Солнце село, только край неба еще почти белый.

— Ну, и какого вы тут? — слышно бурчание Павлова.

— Да, вот помыться заехал…

— Ну?

— А тут дно.

— А ты?

— Я газовать стал…

— Два наряда.

— Есть два наряда, — угрюмо пробубнил водила. — Но кто же знал, товарищ старший сержант!

— Тебя чему учили, салага? Кто же газует, раз вляпался? Ну, ладно… Взвод! Ко мне! И уже стопившимся вокруг него негромко, но отчетливо:

— Мужики, тут, это, такое дело. Салага нас всех подставил немного. «Газон» чуть не утопил. В общем, раздеваемся все — и тянем.

Иначе всем же потом отдуваться.

— А дернуть если? — раздался голос кого-то из дембелей.

— Ты слепой? Вон, смотри — додергались уже. На берегу стоял ГАЗ-66. От него в воду уходил трос, и в темноте виднелся осевший в воду по самую кабину такой же «газон».

— Ничего, зато искупаемся перед сном! С матерком, прибаутками, взвод спустился в теплую воду, облепил со всех сторон застрявший автомобиль.

— Так! Раскачиваем, ясно? Мы раскачиваем, чтобы оторвать, со дна приподнять, а с берега дергают. Ясно? Начали! Ага, начали. Тут сам-то постепенно уходишь в песок чуть не по колено. Какого черта он полез в воду на машине? Помыть можно было и из ведра! Раз-два, раз-два… В резонанс, раз-два, раз-два… Тяни, так твою! Толкнуть-отпустить, толкнуть-отпустить… Шлепнуться, поскользнувшись, выбраться второпях, протиснуться опять плечом к плечу и — раз-два, раз-два… Это наша машина. Это наш взвод. Все в воде, даже Павлов. Вон он, бугрится в темноте, побухивая, как в ведро:

— Раз-два, раз-два… Тяни, так твою! С берега дергает второй «газон».

— Да не дергай, вытягивай потихоньку! Воет двигатель, летят комья земли из-под задних колес.

— Раз-два, раз-два… Да он же, блин, чуть до рамы не утоп!

Раз-два, раз-два… Мы упираемся в кузов руками и толкаем-отпускаем, толкаем-отпускаем, гоня волну по пруду. Машина закачалась, поддаваясь понемногу, стала по сантиметру, буквально по чуть-чуть подаваться в сторону близкого берега.

— А-а-а! Давай-давай! Нажмем! Раз-два, раз-два! Под какой-то хруст, под натужный рев двигателя, наш «газон» выплывает к берегу. Тут же заводится и на малых-малых оборотах тянется на буксире до самого асфальта. Взвод кувыркается в теплой летней воде. Недовольных, кажется, нет. Хотя…

— Товарищ старший сержант!

— Ну?

— Так, это…

— Что, блин, опять?

— Так, вы ж мне кузов снесли с рамы!

— Б…! Воин! Мы тебя от «губы» спасли! Б…! Пять нарядов, понял? Пять нарядов! И ремонтировать — сам! Повторить!

— Есть пять нарядов…

— И чтобы вас тут не было через пять минут. Исполнять! Вашу такую и разтакую мать… Грузовики осторожно, «на цыпочках», укатывают в темноту, а мы бултыхаемся в теплой воде. Вверху, в совершенно черном небе горят нереально яркие и большие звезды. В кустах и траве скрипят кузнечики.

— Ну, что, мужики? Еще полчаса побултыхаетесь — и баиньки?

— Час, товарищ старший сержант! Можно — час?

— Ну, а чего же нельзя…, - закурил, присев на берегу, Павлов. — Это ж ваше личное время.

Авария

Взвод дремал, набившись в темное нутро кузова «сто тридцать первого», опустив тент, который только похлопывал на ветру, когда грузовик делал очередной поворот. Подняли сегодня рано, по тревоге, но, погоняв их немного на плаце, устроив разнос командиру взвода, комбат не стал устраивать кросс в полной боевой (видимо, не за что было), а коротко скомандовав — «Взвод, в машину!» — отправил их на стрельбище. Стрельбище располагалось далеко за городом, на берегу небольшой, темной, воняющей какой-то химией речки. Недалеко от берега стояло двухэтажное кирпичное здание, объединяющее в себе казарму для «молодых» на время карантина, управление и столовую. Перед ним — хоть и небольшой, но заасфальтированный плац. Без плаца просто нельзя, иначе, где еще можно было бы построить бойцов, где устроить строевой смотр, где поощрить благодарностью или даже грамотой? А дальше вокруг — степь и небольшие пригорки, и только вдалеке рощицы березок, куда иногда пытаются добраться грибники, прорываясь сквозь проволочное ограждение. Но на то и караульные, чтобы пресечь незаконное проникновение посторонних лиц на охраняемую территорию. Стрельбы организовывались регулярно, поэтому обход территории патрулями был делом обычным: вот, не хватало еще командованию разбираться с дураками, что полезут вдруг под пули, оторвавшись от свежих шашлыков или от нудного, но и веселого одновременно дела собирания грибов. Вот и теперь, когда грузовик с брезентовым тентом, под которым съежились в связи с прохладным осенним утром двадцать четыре человека (двадцать пятый — водитель в кабине, двадцать шестой — прапорщик-командир взвода возле него, и там же в кабине двадцать седьмой — замковзвода старший сержант Павлов, кивающий на кочках головой, задремывающий было и снова поднимающий голову и обозначающий свою постоянную боеготовность, вот и весь взвод, за исключением пары дневальных и дежурного, оставшихся в расположении части) подъезжал к дощатым воротам, обмотанным колючей проволокой, они уже были распахнуты, и возле них стоял, вытянувшись в струнку, караульный с автоматом на плече. С лязгом открылся задний борт:

— К машине! И посыпались, толкаясь противогазными сумками и звеня при столкновении касками, подвешенными к поясу, заспанные «хозяйственники».

— Взвод, в две шеренги — стано-о-вись! — рявкнул Павлов, обозначив собой начало построения. А в распахнутые ворота медленно въезжал, переваливаясь на ухабах, «уазик» комбата. «Ух, ё-о-о-о,» — подумал Валерка, вытаскивая руки из карманов. — «Придется, видать, на полную катушку отпахать сегодня!»

— Взвод, смир-р-рна! — это уже Новиков прокричал дискантом и промаршировал, высоко поднимая ноги, вдоль строя к остановившейся машине. Комбат вышел, отмахнул рукой у козырька, пожал руку прапорщику, спросил о здоровье, о семье, поглядел на небо, на землю, на березки желтые вдали…

— Павлов!

— Й-а! — шагнул, как сваи вбивая ногами, замковзвода.

— Павлов, ты веди орлов на боевой рубеж, а командиры, — усмехнулся майор, обводя рукой в перчатке себя и Новикова, — Командиры пойдут журналы заполнять. А потом — как обычно, когда комбату вожжа под хвост попадала. Он по полной катушке оттянулся на единственном постоянном взводе в своей части — на хозяйственников. Они и полосу препятствий прошли по отделениям, кучками, помогая друг другу. И приемы самообороны против свинцового муляжа пистолета и против резинового ножа отработали. И постреляли одиночными и очередями по два патрона в разные мишени. Комбат взял ручной пулемет и с удовольствием выпустил весь магазин в самый дальний ряд мишеней.

А потом еще с тем же удовольствием на лице заставил каждого кинуть по гранате в учебный окоп, и чтобы бежать обязательно за еще летящей гранатой с криком «ура», не дожидаясь взрыва. Кто промедлил, боясь взрыва, те кидали по второму разу. А Валерка боялся только промахнуться, швырнуть круглую неудобную гранату не в окоп, а на бруствер, и попасть под свои же осколки. По сторонам смотреть, как там у остальных, было просто некогда: только с сержантом закончишь одно упражнение — надо переходить к другому. Только что получал три патрона, чтобы отстреляться одиночными, а вот уже дают десяток, чтобы проверить тебя на очередях. Только пострелял, предъявил по команде оружие к досмотру, отбежал к столам, смазал погуще ствол, чтобы пока ехать обратно нагар не въелся так, что полвечера потратишь на чистку, а тут тебя дергают получать гранаты, потом опять в строй, потом читали результаты и объявляли благодарности за отличную боевую подготовку… В общем, глянув на часы, комбат приподнял в веселом недоумении брови и сказал громко:

— А что, обед мы пропустили, что ли? Это был не вопрос, конечно. Все понимали, что любой ответ из строя или даже просто шевеление какое-нибудь могут вызвать очередной приступ деятельности на благо поднятия боевого духа и воспитания настоящих солдат. Комбат постоял, подумал, и дал отмашку: домой! В этот раз грузились в кузов гораздо быстрее, чем когда собирались на стрельбище. К ним в кузов подсел под недовольное ворчание «старичков» прапорщик-оружейник, которому надо было куда-то в центр города, и, наконец, тронулись. Воробей выжимал из мощной машины все, чтобы поскорее очутиться в гараже, помыть руки и бегом-бегом-бегом в столовую. В кузове сидели, нахохлившись, уставшие и уже замерзающие от усталости бойцы. Тент был поднят, как положено при перевозке личного состава, но даже вид большого города, прогуливающегося народа, девушек, одетых в яркие куртки, не расшевелил ребят. Очень хотелось есть. А курящим — еще и курить. С утра они не курили, и теперь только ловили носами запах табачного дыма, изредка доносящийся из открытого правого окна кабины, где покуривал потихоньку Павлов. А закурить в кузове…

— Закуривайте, мужики! — сказал вдруг прапорщик, и первый потянул из кармана пачку сигарет.

— О-о-о-о! Товарищ прапорщик! У-у-у-у, — только и могли мычать и стонать от восхищения «куряки». Машина неслась, народ дремал или курил, а те, что сидели у заднего борта, уже махали приветственно девушкам в окнах постепенно нагоняющего их трамвая. Трамвай блестел свежевымытыми яркими боками, и все поддавал, поддавал, вот уже его нос поравнялся с задним бортом грузовика. Вот уже темный кузов осветился бликами от отражающегося в окнах неба. Еще немного, и трамвай их обгонит. Точно, обгонит. Только подумав об этом, Валерка вдруг почувствовал, как его подняло над жесткой деревянной лавкой, и под хруст и треск сминаемого дерева понесло куда-то вверх. Инстинктивно он закрыл руками лицо. В воздухе его, кажется, еще раз перевернуло, а потом со всего маха он упал плашмя на асфальт, приложившись так, что перехватило дыхание. Лоб пришелся как раз на кисти рук, которые самортизировали удар, — но искры из глаз были те еще… Все было одновременно быстро и, с другой стороны, как в замедленной съемке. Он вдруг, очень быстро, оказался не в машине, а на асфальте. Но поднимался на ноги очень медленно, плавно, как под водой. И люди, со всех сторон люди как-то медленно и плавно двигались в его сторону. И яркий-яркий свет солнца на желтых листьях, рассыпанных по серому асфальту. И яркая-яркая красная кровь вдоль бордюра. Но вдруг нереальность лопнула, и вернулся слух. И Валерка услышал истошный женский крик неподалеку. Крик все не заканчивался, все продолжался. И вдруг стали слышны сирены. А вокруг лежали, шевелились, некоторые медленно поднимались на ноги — его товарищи, с кем только что он ехал в темном кузове под брезентом. …И еще вокруг были разбросаны автоматы. Он кинул взгляд назад, где, обняв столб, намотав на него весь тент, притулились остатки машины. Увидел смятый, с осыпавшимся лобовым стеклом нос трамвая, выглядывающий из-за нее. Павлова, бегущего от каким-то чудом оставшейся практически нетронутой кабины.

Юрку, одногодка, лежащего затылком на острой грани свежеустановленного бордюра. Воробья, водилу, м-м-мать его, сидящего с опущенной головой прямо на асфальте у переднего колеса. Какие-то бумаги, рассыпанные из папки, что вез прапорщик-оружейник.

Здоровенного молодого, «зеленого» совсем еще, Вована, стоящего с залитыми кровью глазами и страшно кричащего, что ничего не видит. Набегали какие-то люди, но он выставил левую руку, преграждая путь, а правой попытался подхватить автомат, лежащий у его ног. Боли он не чувствовал, но рука не слушалась совершенно. «Ну, вот», — с удовлетворением подумал Валерка. — «Сегодня оружие чистить не буду». Поймал ремень левой рукой, и потащил к остаткам грузовика согнутый почти пополам автомат. Вдруг откуда-то появились машины «Скорой помощи». Ребят осторожно поднимали, укладывали на носилки и увозили. Поднимали и увозили. А они, несколько человек, оставшиеся на ногах, таскали по одному-два разбросанные по всей улице автоматы и собирали бумажки, которые могли содержать какую-нибудь военную тайну. Разобравшись с «лежачими», врачи переключились на них.

Останавливали, слушали пульс, ощупывали ребра, светили фонариком в глаза.

— В машину, в машину, в машину, — одного за другим отсылали «ходячих». В одну из машин чуть не на ходу, за руку вдернули Валерку.

— А-а-а-а!

— Что, больно? Это хорошо. Значит, жить будешь, — хмуро пошутил широкоплечий медбрат в белом халате, только что перетаскивавший носилки. За стеклом заднего окна удалялся стоящий посреди улицы растерянный старший сержант, в одно мгновение оставшийся без подчиненных. Место аварии быстро, но без лишней суеты оцепляли откуда-то вдруг появившиеся в большом количестве милиционеры. Грязных, в крови, в рваной форме, их проводили коридорами госпиталя и быстро распределяли по палатам. Пока шли, Валерка в открытую дверь увидел какую-то странную палату, в которой была только одна, очень высокая кровать, накрытая темно-синей простынею.

И еще под простыней лежал белый-белый Юрка, и много трубочек уходили в его руки, в его рот и в его нос… По палатам быстро пошла группа врачей:

— Этого на процедуры. Так, тут что? — приподнял веко, помахал перед носом блестящим молоточком. — Сотрясения нет. Успокаивающее, обработать раны. Следующий? Что, рука? Он непонимающе посмотрел на все сильнее и сильнее болящую Валеркину руку, поставил ее на стол на локоть и вдруг коротко и резко нажал сверху, смотря в его глаза.

— Это не перелом. Иначе бы тут такой крик стоял… Сильный ушиб.

Компресс, успокаивающее. Сознание не терял? Нет? Два дня — и на выписку. Следующий? …И тут им принесли обед. Прямо в палату. Валерка совсем не мог действовать правой рукой, левой держать ложку было неловко, неудобно, но так сильно хотелось есть, что все неудобства забылись. … А через два дня он снова был в своей части, где в их отсутствие вечными дневальными были те, кто не поехал на стрельбище. И оружие уже было почищено, и получены дополнительные комплекты обмундирования взамен испорченного.

— Ну, что, мужики, — сказал вечером, когда погас свет в штабных окнах и закрыли двери на замок, старший сержант Павлов. — За ваш второй день рождения. Он сам разлил водку, и первый поднял жестяную кружку.

— Повезло вам, пацаны, повезло. Сходите потом, на машину в гараже посмотрите… Еще три дня, как прописал доктор, Валерка бездельничал, сидя перед телевизором в Ленинской комнате или с книжкой в библиотеке.

Вечерами, когда офицеры уже разъезжались по домам, он выходил на улицу и ходил по городку, вдыхая воздух, пахнущий маслом и гуталином, смотрел, как «дрессируют» молодых на плацу, заходил в гараж и раз за разом смотрел на грузовик, кузов которого был стерт и выкрошен чуть не в опилки от того удара, прикидывал, где сидел, как летел, как все вышло… Но пришлось все-таки возвращаться к своим прямым обязанностям.

Утром в понедельник он зашел в секретную часть, где числился, радостно поздоровался с машинисткой Ниной, веселой худенькой («О-о-ой, что это у вас за нитки сзади болтаются?»- шутили над ней офицеры. «А-а-а-а! Да это же ноги!») девчонкой чуть-чуть постарше его, с которой неоднократно играли в гляделки, подмигивая и переглядываясь за спиной начальства.

— Ты? Почему — ты? — только и спросила ломким, вдруг ставшим тонким, как детский, голосом она, толкая его ладонью в грудь. — Как это? Ты — здесь, а Юра… Почему ты, а не он? Почему ты — здесь? Она резко повернулась и выбежала из кабинета мимо ошарашенного и даже обиженного Валерки. И больше уже не возвращалась. Увольнение оформили «заочно». Воробей после долгого судебного разбирательства «сел» на семь лет. Женщине, ведшей трамвай, дали два года условно. Прапорщика похоронили на новом кладбище, с военным оркестром и тремя залпами в воздух. А Юрку увезли к родителям в оцинкованном гробу. …Еще через несколько лет почти все участники событий забыли дату, которую раньше называли «вторым днем рождения»…

«Дембеля не будет!»

Сто дней до приказа — это очень много. Кроме того, сам приказ министра — еще не дембель. Дембеля некоторые после приказа ждут по месяцу-два, а то и больше. И нам объявили, что дембель всем — «под елочку», под Новый год, потому что если нас, мол, отпустить в ноябре, то кто же будет службу тянуть? Молодых-то еще нет! В письмах из дома говорили, что ждут с нетерпением, что соскучились очень. Уже расписывались какие-то планы, что и как будет дальше. Как работать и где. Поступать ли в первый же год после армии ли сделать небольшой перерыв. Мать намекала все, что девчонки ждут. «Какие еще девчонки?» — удивлялся Валерка. — «Никто же не провожал! Втроем с родителями посидели на кухне, а потом он встал с мешком — и уехал». Домой совсем не тянуло. Скучно и тяжело в армии было только первые месяц или два. А потом он втянулся, понял, что и как, не вылезал вперед, но старался и не отстать от всех — и вот уже два года, как не бывало. На первом году он еще написал, чтобы прислали учебники. В тумбочку положил математику с физикой, задачник с закладкой на первой странице… Его даже показывали проверяющим с гордостью:

— А вот тот у нас готовится — поступать после срочной будет! Проверяющие заглядывали в тумбочку, уважительно цокали языком, хлопали по погону и желали успехов. А Валерка через пару недель после той посылки с книжками перестал открывать учебники и пытаться решать задачи. Не так много личного времени, чтобы терять его на непонятно для чего нужные формулы и расчеты. Время летело быстро. От бани до бани пролетали недели. Иногда только по двойной порции масла на завтрак и по двум вареным яйцам вдруг вспоминал что сегодня — опять праздник. На последний армейский — День Советской Армии и так далее флота 23 февраля — Валерка умудрился разбить большой барабан, в который колотил целый год, сопровождая все строевые смотры и торжественные разводы вместе с маленьким духовым оркестром. День был морозным, кожа на барабане задубела и звенела от щелчка пальцем. А комбат свирепел и гонял весь батальон — роту за ротой, взводными коробками — еще и еще раз. «Трубы» и «баритоны» тоже раз за разом вынимали мундштуки, вытряхивали слюну, отплевывались сами, грели пластик во внутренних карманах, снова вставляли и снова начинали то «Встречный», то «Егерский», то «Прощание славянки». А Валерка делал только бум-бум под левую ногу. И весь оркестр слушал его и под его удары колотушкой в бок огромного барабана, под этот ритм игрался очередной марш. Он уже наловчился, что если идет под «Встречный» комбат, то надо чуть не вдвое медленнее колотить, чтобы он успевал свои ходули переставлять. А вот когда приезжал генерал, то Валерка бил «под него», под маленького и кругленького, и тогда уже комбату приходилось частить и перебирать ногами, чтобы попасть левой под удар большого барабана. Валерка лупил большой колотушкой. Раз-и-раз-и-раз-и… Все сильнее и сильнее. И как врезал от всей души! Барабан хрустнул, вместо звонкого басовитого «бум-м-м-м» вышло не понять какой звук, а колотушка оказалась в образовавшейся дырке. Комбат с трибуны кричал что-то матерное, прапорщик Одиница показал кулак и велел перевернуть и бить по другой стороне, но осторожно, чтобы не порвать — запасных покрышек в части не было. После смотра Валерка долго еще развинчивал барабан, шил тонкой иглой лопнувшую кожу, потом клеил специальным клеем, сделав нашлепку из обрезанных сбоку кусков. А еще через неделю его отправили в общий строй, а барабан дали молодому писарю. Пролетело, как и не было, лето. Просвистел с ветрами и дождями сентябрь. Прошел листопадный октябрь. Валерка маршировал со всеми, твердо ставя подошву на асфальт плаца. В оркестре постепенно поменяли всех, и теперь все бывшие оркестранты шли слева от него — Валерка был самым длинным. Комбат требовал, чтобы «дембелей» не прятали в строй, а выставляли в первую шеренгу, и лично проверял их внешний вид и старательность в строю.

Сердить его — себе дороже. Мог и ночью бегать заставить. Мог и строевую подготовку для двух-трех слишком оборзевших провести — на весь световой день. Поэтому дембеля в почти белом хэбэ тянули исправно носок и косили глазом на грудь правофлангового, усердно задирая подбородок. Даже в день после приказа комбат не оставил дембелей в казарме.

— Вы у меня «под ёлочку» домой поедете, — рычал он с трибуны в микрофон, сверкая черным глазом. — Я вам дам «дембелей»! Присяга и устав для всех — одни! А перед самым праздником, перед 7 ноября, Валерку и еще нескольких дембелей вызвали в штаб. Только там не объявили, когда отпустят, а предложили побеседовать с приехавшим из Москвы не высоким и не видным штатским, который оказался все же военным, но почему-то в костюме. Он читал их личные дела, расспрашивал о чем-то, смотрел выжидающе, отпускал в коридор, откуда в соседний кабинет вызывал замполит:

— Вы же поступать хотели, мужики? Вот вам решение вопроса.

Подписываете контракт, едете в Москву — и учитесь себе, сколько душеньке влезет. И никакой шагистики! А так-то — только в декабре отпустим. Это точно. Или позже. «Вербовщики» уже приезжали в часть. Кто-то «подписался» на Крайний Север. Кто-то — на БАМ. Но всех их отпустить обещали только в декабре. А тут… Правда, что ли сразу уехать можно будет?

— Правда, правда, — отвечал москвич. — Вот как соберу команду — так сразу и поедем.

— И учиться у вас можно?

— А кто ж запрещает? Поступишь — учись. Нам ученые тоже нужны.

Опять же, когда учишься — пьешь меньше, — солидно кивал он головой. Валерка посла письмо домой, что сейчас не вернется, потому что в Москву поедет. И подписал необходимые бумаги. Собралось их, с бумагами, с характеристиками, в дембельских значках, пять человек. Выстроили всех пятерых не на плацу, а в холле, у штаба. Осмотрел каждого комбат, голову набок склонив, потрогал за ремешки, проверил чемоданчики дембельские. Крякнул недовольно — как работать без опытных таких? Махнул рукой, потом этой же пожал каждую руку и проводил до самой калитки:

— Не опозорьте, пацаны! По хрустящему снежку, по сибирскому морозцу добежали до трамвая.

Но на вокзал не поехали.

— Надо же отметить, парни! — радостно проговорил москвич. И повел в ближайшую пельменную, из приоткрытых дверей которой вырывались клубы пара. Каждому по полной порции пельменей с маслом и со сметаной. Потом он сбегал к прилавку, принес стаканы. Из своего чемоданчика достал две бутылки и аккуратно, поровну, разлил всем, тут же отдав пустую тару возящей тряпкой под ногами уборщице.

— Ну, за вас, мужики. Пусть без дембеля — но не пожалеете, ей-богу! Накатили! И накатили. Когда вышли на мороз, Валерке было весело и жарко. Шли, расстегнувшись, вольно, радостно. А тут еще вдруг москвич сказал:

— А чего нам три дня на поезде пилить? Полетели самолетом!

— Так, денег же у нас…

— Фигня! В одной части будем служить! Потом отдадите, с первой получки! Все было волшебно быстро, как в сказке. Уже через час все дремали в креслах «сто тридцать четвертого», догоняющего уходящий вечер. Через три часа с небольшим они прыгали по ступенькам в метро, потому что куда-то опаздывали. А к ночи где-то на «Войковской» уже получили по койке и по матрацу и рухнули спать, не ожидая ужина. Уром была Москва.

— Ха! Дембеля не будет! — переговаривались они. — А наши-то сегодня снова маршируют!

Content

Карнишин Александр Геннадьевич Армейские байки [Сборник рассказов; СИ]

Карнишин Александр АРМЕЙСКИЕ БАЙКИ

«Подшиваться»

«Ушиваться»

«Чтобы, как у кота яйца!»

«Подъем-отбой»

«Подход-отход»

«Прием пищи»

«Форма номер…»

«Заправляться»

«Деликатесы»

«Кросс»

«Лыжи»

Первое знакомство

«Но только крепче…»

Гиппотерапия

Комиссия

Заветная тетрадь

Шептало

Триста дней до дембеля

22 февраля

«Залёт»

«Теплое местечко»

Личное время

Авария

«Дембеля не будет!»