Александр Карнишин

ПИСАТЕЛИ, ПИШИТЕ!

Стыдная болезнь

Скрипнула дверь. Олег нажал комбинацию клавиш, сворачивая все окна, потом щелкнул мышкой, открывая «Цивилизацию». Щелкнул еще раз.

— Бум-м-м! — гулко отозвались пушечным залпом колонки.

Сзади нависла тень. Олег свернул «Циву», щелкнул мышью и открыл старенькие «Меч и магия». Снял с паузы и врезал «звездным дождем» по зеленым драконам.

— Ш-ш-шах-х-х! — влупило яркими искрами по крылатым.

Тень не уходила. Олег поставил на паузу, свернул окно «М&М» и включился в разгадывание квеста в нереально красивом мире «Myst». Он помнил, что игра, в принципе, проходима. Но тут можно было и не рваться никуда, не отгадывать ничего, а просто рассматривать окружающее, прорисованное до нереальной четкости. Вот бабочка села на тропинку. Можно нагнуться и посмотреть на рисунок на крыльях. Справа розовеет восход над бескрайним океаном. Слева — какие-то чугунные конструкции в заклепках. Видна ржавчина там, где никто годами не касался металла. Шумит ветер, скрипят какие-то насекомые в зарослях. Яркие тропические птицы летают над головой.

Олег прислушался. За спиной дышали. Что еще надо? Ну? Он повернулся в своем крутящемся кресле и спросил:

— Ну? Чего за спиной стоим?

— Ты играешь?

— Играю — видишь же!

Он повернулся к экрану и опять по очереди бухнул из пушки, атакуя город, махнул свитком с заклинаниями, нажал несколько кнопок с иероглифами на чугунной двери.

— Вот, играю.

— Но это же, я смотрю, всё старые игры? А почему ты не играешь в новые?

Почему, почему… Потому что в новых играх нет пошагового режима! И на паузу не поставить. Все слишком реально — оторваться невозможно. Но как это объяснишь? Что значит — оторваться? Зачем — оторваться?

— Ну, понимаешь, это мои любимые игры. Вот есть просто новые и хорошие, а есть — любимые, понимаешь?

— Не понимаю. Мы с отцом тратим такие деньги. Покупаем тебе самое новое. Самое лучшее. И компьютер у тебя специальный — игровой. А ты играешь в какое-то старье? Да еще в три игры одновременно? Не верю! Ты опять начинаешь? Опять?

— Что я начинаю? — недовольно пробурчал Олег. — Ну, что?

— А вот, что!

Над плечом мелькнула рука матери, она умело ткнула мышкой в вордовский ярлык, развернувший документ на весь широкоформатный экран.

— Вот! Я так и думала! Ты опять за старое?

Олег понурился, вжал голову в плечи. Сейчас начнется…

— Мы с отцом с таким трудом оторвали тебя от этой гадости. Мы сил не жалеем, работаем, даже на пенсии, не покладая рук, чтобы обеспечить тебя всем самым новым, передовым. Мы с отцом готовы на все. Даже сериалы покупать в подарочном исполнении. Даже антологии кино. А ты — опять за свое?

— Ну, ма-ам… Это же просто маленькая сказка… Я обещал…

— Ты и нам с отцом обещал! Говорил — всё. А сам? Нет, придется все-таки вызывать специалиста. Они, говорят, кроме игр и кино знают и другие очень эффективные способы излечения от этой позорной болезни. Логорея… Графомания… Фу, сын! Стыдись! Тебе уже пятьдесят!

День писателя

Читатель уже полчаса бродил по узким проходам между туго набитыми блестящими новыми книгами книжными полками. Он морщился, всматриваясь в обложки. Доставал сверху некоторые книги, взвешивал на ладони, смотрел на ценник, листал. Обычно первые абзацы позволяли ему, опытному в своем деле, определить — стоит ли читать дальше. Время шло. Камера под потолком тихонько жужжала, сопровождая его движение запутанным маршрутом от входа к выходу.

— Н-да… И что тут читать? — вздыхал он громко и напоказ. Разводил руками, чесал в затылке, морщил лоб, хмыкал недовольно, плевал через плечо, увидев некоторые фамилии, удивленно вздергивал брови при виде других — как, и этот уже стал писателем? Ну-ну…

— Вам чем-то помочь? — выглянула из-за угла симпатичная девушка в форменном платье с надписью на бэджике «Продавец-консультант».

— Помочь? — удивился читатель. — Вы — мне? И чем же вы можете мне помочь?

— Что бы вы хотели купить?

— Я хочу фантастику, понимаете? Хорошую фантастику. И чтобы с героями. И переживания чтобы всякие, и любовь и дружба, и приключения. И оригинально чтобы. И — новое.

— Вот, — ловко выхватила она книжку в черном с оранжевым тиснением переплете. — И фантастика, и совсем новое…

Читатель с показным удивлением взглянул на обложку, перевел взгляд на девушку:

— Это — новое? Это я прочитал еще в черновиках…

— А вот такое тогда? — теперь обложка была тускло зеленая с золотом.

— Но это же прошлогодний роман!

— А-а-а…, — задумалась на миг девушка, а потом рванулась к витрине перед прилавком. — Вот же! Самое покупное и самое-самое новое!

— Девушка! Я читатель. Понимаете? Чи-та-тель! Эту книгу я читал еще десять лет назад. А то, что ее оформили по-новому и вставили иллюстрации с кадрами из модного кинофильма, не сделало ее новой.

— Извините, я сейчас, — пискнула она и куда-то убежала.

Читатель стоял перед витриной с цветными толстыми книжками и неодобрительно качал головой. Он так был занят своими мыслями, что не заметил, как к нему подошел высокий седой мужчина в строгом костюме. Строгость костюма скрадывал шейный платок вместо галстука и кончик красного носового платка, кокетливо выглядывающий из кармана.

— Здравствуйте, уважаемый читатель. Мне кажется, у меня есть то, что вы хотите. Пройдемте?

— Куда это? — подозрительно прищурился читатель.

— Ко мне в кабинет. Я директор этого магазина. И одновременно большой друг всех писателей.

— Друг писателей? Это, похоже, диагноз!

Они посмеялись вместе, дружелюбно смотря друг на друга.

— Ну, так как? Пошли?

— А, пошли! Все равно ничего не купил…

В кабинете они сели возле низенького столика, накрытого просто и со вкусом: бутылка коньяка, порезанное тонкими дольками яблоко, поломанная плитка шоколада.

— Вы уж извините писателей. Сегодня не у нас будет ничего нового. Потому что сегодня у них, понимаете, праздник. День писателя. А кто же в праздник работает?

— А-а-а… Вон что! — с облегчением выдохнул читатель. — Значит, завтра зайти?

— А завтра, может быть, у них будет банальное похмелье. Или просто слабость в руках после праздника… Ну, мы же мужчины, мы же понимаем?

— Но когда же? Когда будет то, что мне надо?

— А вы напишите. Вот книга предложений, — директор подвинул толстую книгу, одновременно наливая коньяк в два бокала. — Только пишите коротко, чтобы мы могли разослать всем.

— Коротко? — задумался читатель, машинально беря протянутый ему бокал.

— Коротко, коротко. И, кстати, вас тоже с праздником!

— А меня-то — с каким?

— Ну, вы же читатель, правильно? А читатель — он только пока есть писатель. Он читает то, что написано. Значит, день писателя — это и день читателя, понимаете?

— Логично.

— Ну, за читателей! — поднял бокал директор.

— За писателей! — ответил читатель. — И еще — за издателей и за продавцов! Все мы — от них, от их трудов. За них, за умных, красивых, веселых, энергичных, гениальных и талантливых, ошибающихся и исправляющих ошибки, спорящих, ругающихся, снова пишущих и пишущих свои книги, которые издают издатели, которые продают продавцы, которые читают читатели!

— Отличный тост!

— Ну, тогда я пойду, пожалуй. Не буду вам мешать в такой день. Все же общий наш праздник.

— А запись?

— Я уже написал.

Читатель, улыбаясь, впервые выходил из магазина без покупок. А директор, улыбаясь, читал оставленную читателем запись. Коротко и ясно:

«Писатели, пишите!»

«Читатели, читайте», — написал он ниже.

Еще немного коньяка. Долька яблока.

Шедевр

Для последней книги гения всех времен и народов была изготовлена специальная бумага, на которой была видна как сквозь туман фактура дерева. Обложку делали вручную из кожи молодых козлят. После дубления и выделки на нее наносили специальное тиснение. Говорят, штамп был уничтожен в присутствии комиссии сразу после изготовления последней обложки. Все экземпляры книги были номерными. На каждом стояла собственноручная подпись председателя комиссии, принимающей тираж. Ни одна книга не попала в книжные магазины и не была продана с рук из-под полы. Гений завещал, и завещание было выполнено. Все книги разыгрывались в прямом эфире. Каждый увесистый томик после шума, сопровождавшего выигрыш, паковали в непрозрачную черную пленку, опечатывали и вручали курьеру. Никаких почтовых услуг — только курьер, только из рук в руки!

Иванов Василий Васильевич участвовал в розыгрыше чисто из принципа. Он не был поклонником творчества гения. Он вообще читал только и исключительно фантастику и еще иногда, когда просто скучно было, детективы. А всякие там букеры-шмукеры он не признавал. Но тут — это же такой подарок можно сделать! У него как раз была кандидатура на такой подарок, и поэтому Василий Васильевич отвечал на все вопросы, нажимал кнопки, поднимал руку, кричал — делал все то, что предлагалось сделать участникам розыгрыша.

Сигнал входящего вызова был незнакомым: телефон выводил какую-то классическую мелодию.

— Да? — он боялся оторваться от экрана, на котором паковали очередной том.

— Уважаемый Василий Васильевич, — раздался приятный женский голос. — Комиссия по розыгрышу сообщает вам приятную новость: вы выиграли экземпляр книги нашего гения под номером девятьсот девяносто девять.

Он уже не слушал, а кричал, подняв вверх руки, потому что то же самое говорили с экрана телевизора, и его, его книгу заворачивали, опечатывали и передавали суровому курьеру, затянутому в жесткую черную кожу с блестящими заклепками.

К вечеру, предъявив все возможные документы и повертевшись перед курьером в фас и профиль, Василий Васильевич получил в свои руки увесистый пакет.

Ну, вот…

Сбылась мечта идиота.

Может, самому полистать? Ну, чтобы потом была общая тема для разговора?

Василий Васильевич налил себе полстакана виски — не то, чтобы он очень уж любил виски, но атмосфера способствовала, сел в удобное мягкое кресло, включил торшер и аккуратно взрезал ножницами черную пленку. Тяжелый том выскользнул как будто сам и упал на его колени.

Да-а… Красота.

Он повертел в руках этот шедевр полиграфического искусства. Ничего лишнего. Никакой современной яркости цветов. Приглушенный коричневый. Залитое черной краской тиснение. Острый запах свежей книги.

Он чихнул и открыл первую страницу.

Нахмурился, перелистнул, потом стал листать все дальше и дальше… Наконец, отбросил книгу в угол и кинулся к телефону.

— Послушайте, — ответили ему спокойно на все вопросы и возгласы. — Есть вершина искусства художественного. И вы его знаете, потому что участвовали в викторине. Так?

— Ну, есть этот, «Черный квадрат», да.

— А эта книга — вершина искусства писательства. Понимаете? Краткость — сестра таланта. Помните такое? Чем короче и яснее, тем ближе к гениальности. И вот эта книга — высшая точка самовыражение нашего гения. Она прекрасна. Она великолепна. Она не такая, как у всех остальных. Над ней можно сидеть не часами, а годами и десятилетиями!

— Но там же нет ничего!

— Мы с вами грамотные люди. Ведь так? Вот и довообразите себе. Понимаете, просто довообразите. Все, что угодно. Это книга… Она, понимаете ли, обо всем. Совсем обо всем И для всех. Такая она получилась у нашего гения… Выше этого — уже ничего.

Сочинитель

Сочинитель не любил, когда окружающие называли его писателем. Кого-то, может быть, радовал бы шепоток за спиной — «Смотри, писатель пошел!» — а его он раздражал. Он говорил друзьям:

— Ну, какой я писатель? Писатель — он описывает. А я сочиняю. Ясно вам? Сочинитель я!

Он садился к столу, который стоял вплотную к подоконнику, задергивал плотные темные шторы, чтобы ничто не отвлекало от сочинения, открывал верхний ящик стола и доставал пачку бумаги.

Он специально покупал только такую бумагу.

Она была не совсем белая, а с каким-то оттенком чуть кремовым, если справа посмотреть под углом, а вот если глянуть на плотный лист чуть слева, поворачивая его под лучом настольной лампы, то вроде и в зелень отдает немного. Бумага была плотная, гладкая, но не глянцевая и блестящая, а матовая, не бликующая под лампой.

Пачку он клал слева от себя к дальнему углу стола.

Потом доставал ключ из маленького кармана удобной домашней бархатной куртки с мягким воротником и обшитыми кожей локтями. Карман был маленький — только два пальца сунуть. И ключ был маленький с круглым хвостом и удобным плоским хватом. Этим ключом сочинитель — ну, а как его еще называть? — открывал дверцу в правой тумбе стола. Там на полке стояла большая бутылка с узким горлышком. Он доставал ее, смотрел на просвет, проверяя, сколько в ней осталось. Затем доставал с той же полки тяжелую стеклянную прозрачную чернильницу и наливал в нее чернила из бутылки. Специальной тряпочкой протирал горлышко бутылки и убирал ее снова в стол.

Все это он делал неторопливо и размеренно, как каждый раз, когда садился сочинять.

— Вот, кстати, — задумался он. — Чернила. Они же совсем не черные.

Они были старые и очень редкие. Когда сочинитель писал, то чернильные слова долго не просыхали, оставаясь чуть выпуклыми над листом бумаги, как будто он выкладывал их цветной блестящей проволокой. Он не взбалтывал чернила, и получалось, что одно слово могло быть темно синим с золотыми проблесками, а другое вроде как и красноватое чуть-чуть, а вот целая строка получалась вдруг с зеленоватым отливом. И это доставляло дополнительное удовлетворение от самого процесса сочинения.

Когда все размещалось на столе в привычном и удобном порядке — пачка бумаги слева впереди, настольная лампа слева на краю стола, чистый лист бумаги прямо посередине, справа от листа ручка со стальным пером, впереди и чуть справа чернильница — он вздыхал с удовлетворением и надолго замирал над столом.

Это только так кажется иногда, что сел сочинитель к столу и сразу написал что-то. Чтобы написать, надо сочинить. А тратить драгоценную бумагу и такие редкие чернила на черновики он не мог. Сочинитель всегда писал только начисто, складывая затем листы, исписанные аккуратным почерком с небольшим наклоном вправо, на полки, окружающие его со всех сторон. Все стены комнаты были закрыты высокими, до потолка, полками, на которых лежали пачки исписанной сочинителем бумаги.

Иногда он брал с полки тот или иной лист, всматривался удивленно, перечитывал, хмыкая и мотая головой, иногда смеясь и даже притопывая от радости ногой, потом аккуратно клал на то же место, смотрел недолго за окно, в мир, снова задергивал шторы и садился к столу.

Сегодня он хотел сочинить фантастический, почти даже сказочный мир.

Не трогая ручку, смотря на лист бумаги, он уже прикидывал, как разместит первые строки, и сколько примерно листов получится, и как долго он будет сочинять, медленно и с удовольствием заполняя лист за листом новыми и новыми сочиненными подробностями. Подробности были его маленьким и безобидным пунктиком.

Сочинитель считал, что без подробностей любое сочинение мертво. Можно сочинить, например, тайфун и, скажем, гигантский смерч. Но никто в них не поверит, думал он, пока не опишешь подробно, как эти тайфуны возникают в атмосфере, как влияет на них солнце, время года, притяжение Луны. А отсюда следовало, что обязательно нужно было сочинить подробности про атмосферу и ее составляющие части, про Луну эту, которую иногда видно даже сквозь шторы, про солнце и солнечный свет, который сам по себе настолько чудесен, что сочинять его одно удовольствие.

Но пока он сочинял совсем новый чудесный мир.

В этом мире был космос и была бесконечность. А в космосе носились мириады звезд и мириады мириадов планет. И на одной из планет жили люди.

— Нет, — остановил он себя. — Про людей еще слишком рано.

И он тогда стал сочинять, что сначала были вот такие маленькие существа, потом они стали расти все больше, вылезать из воды, размножаться по всей планете, вырастать еще больше, еще больше, еще… Он хмыкнул: сочинилось же такое! Покатал пальцем ручку по столу и вернул ее на место.

— Нет, так не пойдет. Как же могли тогда появиться люди, раз тут такие огромные заполонили все?

И он сочинил тогда внезапную смерть всех огромных, и развитие людей, и деревни сочинил и подробно сочинил, чем и как кормились люди, и потом он сочинил великое переселение народов, и создание государств, и засухи и заморозки, и войны…

— Но это же не начало? — подумал он, почти уже взявшись за перо. — Нет. Значит, надо сочинять с самого начала.

Он вспомнил, с чего началось это сочинение. С космоса, со звезд и планет. И начал сочинять, как появилось Солнце, маленькая желтая звездочка на самом краю вселенной, и планеты вокруг него, и атмосфера на планетах, и самые первые мелкие существа.

Сочинять было легко и приятно.

Он улыбался, представляя себе первобытных лягушек, выползших впервые на сушу. Но потом они должны были изменяться, расти, становиться все больше и больше, заполнить всю Землю и все воды, стать больше всех и страшнее всех. А потом — раз, и не стало их. И стали потихоньку люди. И люди стали объединяться, и стали у них деревни и поселки. И города стали. И были засухи и были морозы. И было великое переселение народов. И войны были. И настал день, когда люди вышли в космос.

— Да, — улыбнулся он молча. — Сюжет складывается все лучше и лучше.

И подробности были такие яркие, такие интересные…

Осталось начать писать.

Сочинитель склонил голову к листу. Осмотрел его, поправил на столе. Взял в руки ручку. Посмотрел внимательно на перо: не зацепился ли волосок какой или пылинка? Было бы очень жалко испортить такой великолепный замысел грязным пятном в самом начале. Перо блестело.

Так…

Значит, космос. С него начинается и им завершается сочинение.

Космос требовал подробностей и объяснений.

Сочинитель подумал и сочинил тьму. Тьма была огромная, и не черная даже, потому что черный цвет появляется только на свету, а была она… Была она… Сочинитель почесал концом ручки переносицу — была она безвидна! Тьма — безвидна! А потом появился свет. И он тоже был не белый еще, потому что некому было назвать его белым. И все цвета потом появились из смеси тьмы и света.

И стало хорошо.

И стал космос.

Так. Да, так.

Сочинитель кивнул сам себе, медленным аккуратным движением окунул стальное перо в чернильницу. Ровно наполовину пера окунул. А, доставая, слегка стукнул по краю чернильницы, чтобы лишние чернила остались в ней и не расплылись на гладкой бумаге безобразным темным пятном.

Значит, свет и тьма. Безвидность и светоносность. И смесь их…

Рука с пером медленно и осторожно нацелилась на бумагу.

Сочинитель еще раз обдумал сложившийся сюжет. Еще раз подумал о подробностях и мелочах, без которых мир никогда не покажется читателю живым. Наклонил голову к плечу, прижал перо к бумаге и написал в аккуратным почерком с легким наклоном вправо:

«Вначале было слово».

— Времени бы только хватило, — прошептал он себе под нос, рассматривая с удовольствием первую строчку на совсем еще пустом листе.

Кошмар

Сегодня в восемь тридцать вечера Олег Анатольевич заканчивал свой новый роман. Вернее, он должен был его закончить сегодня и именно в восемь тридцать. После принятия закона о писателях он поторопился зарегистрироваться, получил свой бонус — теперь с работы его отпускали на час раньше при той же заработной плате, еще и комнатушку выбить успел… Говорят, по комнатке тогда, сразу после регистрации, выделили всем, кто официально назвался писателем. Обычно это были какие-то бывшие кладовки или другие подсобные помещения, которые быстро отделывали, обшивали дешевыми панелями или оклеивали обоями, протягивали провода и ставили стол с компьютером. Все бесплатно, как и доступ в Интернет. Писателям создавали условия.

И вот уже скоро год Олег Анатольевич Дроздов, официально зарегистрированный и получивший свои льготы писатель, и расписавшийся за них, кстати, каждый день, без выходных и отпуска, садился к компьютеру и то медленно, то часто нажимал клавиши, стараясь попасть в утвержденный график написания романа.

В самом начале казалось, что все очень просто и легко: надо было придумать название, набросать коротенький синопсис, объявить объем и указать срок написания. Государственная комиссия разбиралась в течение недели, смотрела сроки и объемы, рассматривала необходимость такого романа в сети, искала соответствие или наоборот, резкое неприятие читателей, и через неделю на экране компьютера писателя появлялся утвержденный график. Ну, или предлагалось подумать о других темах и направлениях. Олег Анатольевич объявил тогда, год назад, что будет писать альтернативную историю, указал развилки в историческом процессе, на которых могло повернуть страну в ту или иную сторону, дал название будущему роману. Ему ответили не через неделю даже, а раньше. Дня три, что ли…

И вот теперь утвержденный комиссией график истекал, а роман еще не был закончен.

Писатель помнил все пункты короткого и ясного закона. Его отпускают на час раньше. Или просто дают дополнительный выходной раз в неделю. Ему полностью оплачивают этот недоработанный час. Коммерческой фирме, в которой он работал, эти затраты возмещаются государством, и он, Олег, становится уже должником государства. И комнатка эта, поначалу пахнувшая сырой штукатуркой и мокрой бумагой, а теперь устойчиво пропитавшаяся запахом кофе, который он пил не с утра перед работой, а только здесь, за написанием романа — она вроде аванса от государства. И компьютер тоже.

Он ожесточенно стучал по клавишам, останавливался иногда, прогонял несколько страниц назад, перечитывал, морщился, но не стирал, как это было в самые первые дни. Тогда он еще старался, тогда он вычитывал каждую фразу, то добавляя лишний эпитет, то удаляя его. Но сегодня… Сегодня осталось всего полчаса.

Он глянул на время внизу экрана. Тридцать пять минут — и роман должен быть вывешен в сети! Обязан! Иначе…

Вот эта глава закона была гораздо подробнее выписана. Если объявивший себя писателем и получивший все положенные льготы не выполнял утвержденный график написания заявленного произведения, и народ не получал новый роман или повесть или даже рассказ, который был заранее анонсирован на государственной странице поддержки писательства, то…

Ох…

* * *

Олег Анатольевич вздрогнул и проснулся. Подушка под затылком была противно влажной от пота. Летняя духота звенела за окном, занавешенным плотной марлей, кузнечиками и сверчками. Где-то вдали медленно и уныло перелаивались собаки. Небо было темным и беззвездным.

Он промокнул простыней мокрый лоб, подождал, пока успокоится сердце. Это же надо — какой яркий сон! Какой кошмар!

Олег Анатольевич был членом Союза писателей, и на этом основании получал на лето дачу в писательском поселке. Первый и последний свой роман он написал еще в восемнадцатилетнем возрасте. Был тогда же замечен, привлечен, поощрен. И вот уже двадцать лет все знали, что он пишет какую-то глыбу, какой-то шедевр, а между делом, просто для души, пописывает рассказики в разные издания, вплоть до детских.

Союз платил ему писательскую зарплату, которая не отнималась, если есть публикации. Вот он и публиковался. Иногда его приглашали в высокие кабинеты и предлагали творческую командировку. Он всегда соглашался. После поездки в совхозы или на какой-нибудь новый большой завод, всегда давали месяц-другой отдохнуть в пансионате, где можно было не торопясь описать свои впечатления от увиденного, поправить несколько раз, а потом отвезти в какой-нибудь толстый журнал.

«Член Союза писателей» — это была марка. Под эту марку у него брали тексты любого размера и содержания, и практически не правили их. Так, иногда только, очень осторожно предлагали что-то изменить, а что-то добавить, чтобы ярче выделить то, что необходимо выделить, и оттенить то, что требует темных красок.

Олег Анатольевич и правда писал роман. Не все двадцать лет, конечно, а только недавно, в прошлом году, поймав тему буквально за хвост, когда разговорился в поезде со случайным попутчиком. Тему эту он развил, сделал коротенький сюжетный план, написал, чем все закончится и отнес получившиеся пять страниц текста в государственное издательство. Через день с ним был подписан договор, и издательство честно, до копейки, согласно его рангу и авторитету, выплатило ему аванс.

Завтра был срок сдачи рукописи.

Олегу Анатольевичу несколько раз в течение последнего месяца звонили из издательства, осторожно напоминали о сроках. Он отнекивался, говорил, что еще не все готово, указывал на ту дату, которая стояла в договоре. И вот дата эта — на носу. А где роман?

Его подбросило на постели: где роман? Почему он спит? Ведь завтра, если он не сдаст его в печать, придется возвращать аванс, а денег нет. Значит, придется договариваться, упрашивать, лебезить, «терять лицо», о нем станут говорить, как об исписавшемся, никто и никогда больше не заключит выгодный договор…

* * *

Олег вздрогнул и проснулся.

Ну и духота!

Он осторожно перевернулся со спины на живот, поднялся на руках, оберегая сорванную вчера на волейбольной площадке спину. А все-таки здорово они вчера у девчонок в пляжный волейбол выиграли! Есть еще порох в пороховницах!

Ага, и еще песок в песочницах…

Олег сходил в туалет, потом, отдуваясь и постанывая, прошлепал босиком на маленькую кухню. Пол был теплый, как были теплыми и прогревшиеся за день стены. Открыл холодильник, свернул крышку пластиковой бутылке с минералкой, сделал несколько гулких глотков. С трудом оторвался от горлышка бутылки — не хватало еще заболеть! Постоял у открытой форточки, пытаясь поймать хоть какой-нибудь, хоть самый слабенький сквознячок. Воздух был неподвижен. В темноте неба, в тучах, где-то далеко сверкали зарницы. Но дождем даже и не пахло.

«Завтра снова будет жара», — подумал Олег. — «Жара — это лучше, чем холод. Но как работать?»

«Пробив» свой первый роман и получив небольшой гонорар, он решил полностью посвятить себя писательству. Он с детства хотел быть именно писателем.

Замыслов было много. Вон, на полках разложены аккуратно выписки и материалы как минимум для трех разных романов. А если все это украсить финтифлюшками, то выйдет три сериала. И знакомства ведь в издательстве есть. Вот только времени нет. И денег всегда не хватает.

Работать писателем оказалось совершенно безденежным и безнадежным с коммерческой точки зрения делом. Олег перехватывал какие-то небольшие заказы, распихивал по журналам маленькие рассказы, которые писались сами собой, просто под новостную ленту, иногда пытался написать какой-то обзор…

Но пока он занимался этими мелочами, уходил куда-то вдаль новый роман. И приходилось сначала перечитывать уже написанное, чтобы пропитаться духом, чтобы получить разгон, потом плотно садиться за стол и быстро-быстро, пока не пропал азарт и вдохновение, писать. Пять страниц. Или даже десять. Или — двадцать. Над которыми потом сидеть в злобе на другой день, и бить себя кулаком в лоб, и мрачно пить холодное пиво, повторяя раз за разом:

— Бездарь, эм-тэ-а, графоман!

Питался он в основном дешевыми серыми пельменями, которые продавали вразвес на соседнем рынке, густо поливая их у же в тарелке майонезом. Иногда замачивал привычный со студенческой скамьи доширак и жадно поедал его. Жадно — потому что голодно. Писательство совершенно не давало денег.

Олег завидовал писателям прошлого. Они могли позволить себе сосредоточиться на книге. Они не думали о житейских мелочах. Он же вел постоянную борьбу за существование.

И в будущем, думал Олег, все будет совсем не так. Ведь писатели, инженеры душ человеческих — они же нужны государству! Нужны стране, народу, всем людям мира!

Но где оно, это будущее?

Вчера звонил старый друг и с покровительственными нотками в голосе предложил ему работу. Редактором в издательстве. С девяти до шести. Твердый оклад.

Вот и не спится Олегу после такого. Завтра…

Завтра?

Уже сегодня он пойдет, побрившись гладко и умывшись чисто, показывать себя. И надо будет улыбаться, поддакивать, казаться культурным и образованным, показывать свой диплом, говорить о своих публикациях…

* * *

Олег вздрогнул и проснулся…

Муза

— М-м-м… Ты кто?

Петр смотрел непонимающе на маленькую девочку в своей комнате… Бр-р-р, помотал он головой, отчего опять захотелось прилечь и закрыть глаза. Нет, не девочку — женщину. Все при всем, смотреть, как говорится, приятно. Только вот роста очень маленького. Она стояла над ним, уперев маленькие руки в маленькие бока, и яростно раздувала маленькие ноздри маленького носа.

— Э-э-э…, — помахал он поднятым вверх указательным пальцем. — Белочка-а-а… а нам и не страшно!

— Ты текст свой двумя руками набиваешь? — вполне связно спросило нежданное алкогольное явление.

— Оно говорящее! — восхитился Петр.

Р-раз-два-три! Маленькая ладонь врезала по левой, правой, снова левой щеке… От души врезала, что аж потолок снова закачался в Петиных глазах.

— О-ой… Больно же!

— Ты. Текст, — она показала рукой, как будто пишет. — Пишешь или печатаешь?

— Ик, — прикрыл он рот ладонью.

— Фу-у-у, — помахала она рукой перед собой. — Последний раз спрашиваю…, — и тут вдруг заорала тонко и звонко, до зуда в ушах. — Ты пишешь, гад, или печатаешь?

— П-печатаю…

— Жаль, — вздохнуло видение. И добавило мечтательно. — А то можно было тебе палец сломать… Или два. На левой.

— За что? — глупо спросил Петр и сам рассмеялся такой глупости — кто же разговаривает с видениями.

— И вот это все — мне? — спросило куда-то в воздух, вверх, в потолок, видение. — Мне — вот это? Ну, ладно, ладно…

Она плавно поднялась в воздух — Петр удовлетворенно прикрыл глаза, потому что все подтверждалось. Ну, разве люди летают? Летают черти, ведьмы всякие, некоторым, если не врут, даже ангелы являлись — но это надо было, наверное, очень долго пить. А печень все же не железная.

И тут же скрючился от удара в печень. А в ушах зазвенело от крика:

— Встать! Быстро! Кому сказала! Что? Молчать! Встать! Встать, твою мать! Вста-а-ать!

— Ой, ой, ой, ой, — только поворачивался он на диване, неуклюже сползая на пол.

— Встать!

— Стою уже…

— Молчать! Молчать, пока не спрашиваю! — крик прямо в ухо чуть не выбил барабанную перепонку. — Стоять смирно! Молчать! Ждать команды! Что? Лечь! Встать! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Молча-а-ать!

Петр «на автомате» выполнял команды. Ложился со вздохом. Тут же вскакивал. Молчал. Стоял смирно. Но мозги потихоньку просыпались, и начинали свое шевеление различные мысли: что не похоже это на сон, что почему никто не слышит этого крика, что когда пинают — это очень больно, что вообще — кто такая, откуда?

— Шаг вперед! Еще шаг! Что? Молчать! Лечь, встать! Лечь, встать! Шаг вперед! Два шага вперед! Пол-оборота нале-во! Налево! Убью, скотина!

Она так громко кричала, что в старинной люстре, которая досталась Петру в подарок от бабушки, звенели потемневшие от времени хрустальные подвески.

— Ты! Ты, скотина, кто такой? Быстро отвечай! Короче! Короче и яснее! Ты кто такой?

— П-петр, — заикнулся он.

— Молчать! Лечь, встать! Лечь, встать! Мне глубоко наплевать на твое имя! Лечь, встать! Я тебя научу волю любить! Лечь, встать! Кто ты такой — быстро и ясно!

— П-писатель…

— Шаг вперед! Сесть! Писать!

Он повернул голову, но тут же получил пощечину сзади.

— Не вертеться! Сидеть смирно! Руки на клавиатуру! Быстро! Писать! Кому сказано!

«Ну, ни фига себе мы вчера насобачились», — настучали пальцы.

— Так… Насобачились — это хорошо. Но в целом не по теме! Молчать! Сидеть! Писать!

— А что писать… Ой! Больно!

Пинок в бок был увесистым.

«Хорошо, что она маленькая», — подумал Петр. — «А то сломала бы ребро, запросто!»

— Что? Кто? Маленькая? Я тебе покажу — маленькая! Я тебе сломаю что-нибудь и погляжу, какая я маленькая! Молчать! Писать!

Он вывел на экран вчерашний текст, работу над которым прекратил как раз с приходом друзей. Word бесстрастно подчеркнул ошибки и непонятности. Петр почистил немного текст, добавил пару запятых, потом фразу, другую. Ниже записал возникшую мысль, развил ее в целый абзац, а потом, зацепившись, вдруг, не поднимая головы, закончил страницу.

Отвлекся, чуть скосив глаза в сторону: незнакомка с умильным выражением лица, подперев щеку рукой, опертой на подлокотник его кресла, смотрела на него, как смотрела в детстве бабушка.

— А вы, собственно, кто? — осторожно спросил Петр.

— Я-то? Да муза я твоя, дурачок. Вот, помогаю, типа… Что-о-о? Молчать! Сидеть смирно! Писать, твою мать!

Черный человек

— Так, говоришь, ты писатель?

Никто не выбивал в ночи двери, не светил в глаза ярким светом и не выкручивал руки. Все было обыденно и оттого еще более страшно. Бывает так, что все обычно, серо, буднично, но вдруг понимаешь что-то — и таким страхом окатит, таким ужасом…

Петр Николаевич Творогов был писателем. Уже давно был писателем. Он писал уже десять лет. Вот и полка специальная в комнате была им выделена под свои книги. Много книг. А чтобы книги писать, надо все подмечать, слышать, запоминать. Вот и то чувство ужаса от обыденности происходящего он когда-то запомнил. А теперь оно снова проснулось, и дрогнула, сводимая судорогой, шея, а глаза как будто сами, независимо от его желания, стремились сосредоточиться на какой-то мелочи в дальнем углу… Коленки не тряслись, нет. Они поджимались. Так, наверное, будет правильнее сказать. И руки. Не потели они и не тряслись. Просто вдруг стали совсем холодными, и даже кожа побледнела в синеву.

Человек в черном, как из фильма, как понарошку, во сне — в черном тяжелом пальто, в черной шляпе с черной шелковой лентой, черные брюки аккуратно наползали на черные блестящие ботинки с тупыми носами, неслышно ступающие по паркету. Черные перчатки. Он не снимал перчаток, водя черным пальцем по цветным корешкам.

— П-писатель, — заикнулся Петр Николаевич.

— Писатель — это хорошо. Писатели нам нужны. Писатели, чтоб ты знал, это инженеры человеческих душ. Сколько же душ попортили, эти инженеришки с купленным дипломом!

— У меня высшее образование! — обиделся даже Петр Николаевич. — Я пять лет учился!

— Да не о тебе речь, — махнул рукой в черной перчатке черный человек. — Ты же писатель, в отличие от них. Так?

Петр Николаевич даже не обижался на «тыкание». Он сразу понял, что вот этот, в черном, он может, ему разрешено, он выше.

— Писатель, да, — теперь удалось не заикнуться.

— А скажи мне, писатель, о чем вот эта книга?

Петр Николаевич пригляделся — обложки были очень уж похожими — откашлялся:

— Тут мой герой попадает в прошлые века и там начинает исправлять историю. Он проходит всю страну, завоевывает почет и уважение, становится…

— Стоп. Ты не понял, писатель. Я не спрашиваю у тебя конспект, кто там и куда пошел. Ты мне коротко и ясно скажи: о чем эта книга? Не понял? Это же твоя книга, так? Для чего она написана? О чем она?

Петр Николаевич подумал, что сказать честно, для чего написана эта книга, было бы не правильным в нынешней ситуации. Это с друзьями на кухне или в ресторане по поводу очередного издания можно было смеяться и цинично заявлять, что писано «за деньги», а вы, мол, не читайте — не для вас это. А тут как сказать?

— Вот один мой знакомый из Южной Америки, — продолжал нежданный гость, — говорил, что книга может быть о долгом путешествии и возвращении домой. Одиссей, помнишь, да? Или вот еще о долгой войне и чем все завершилось. Или еще о долгом поиске чего-то важного и находке. Ну, или о боге, наконец, который за всех вас умирает. Всегда умирает, что интересно. Я спорил с ним, но он водил тяжелым носом из стороны в сторону и стоял на своем. И свои книги он мог мне очень легко объяснить. А ты? Ты же писатель… Так о чем вот эта? Может, о любви?

— Ну… Там есть любовная линия…

— Линия. Всего лишь линия. Значит, не о любви. Может, о дружбе тогда? О настоящей мужской такой дружбе, когда за друга в огонь и в воду? Когда приходит вдруг телеграмма «друг, на помощь!», и ты срываешься и едешь, и спасаешь, бросая все свои дела… Это мне один американец рассказывал. Очень веселый был писатель. А? Так о дружбе, да?

Петр Николаевич нахмурил брови, вспоминая, как там все было, именно в этой книге. Пожалуй, нет. Какая дружба может быть у императора? У него есть подданные, а вот друзей нет и быть не может.

— …Жаль… Не о дружбе, не о любви… Может, это книга о воспитании? О взрослении героя, его развитии? Тогда — полезная книга и нужная. Что, тоже — нет? Так о чем же твоя книга, писатель? Коротко — ну?

Петр Николаевич вздрогнул, как от щелчка кнута, и сказал честно:

— Это — о «попаданце».

Черный человек брезгливо отбросил книгу в угол.

— А эта?

— Это боевик.

— То есть, я так понимаю, что весь смысл книги в том, что все и всех убивают?

— Главный герой выживает в конце.

— А вот эта?

— Это космоопера.

— Опера? Тут стихи? — он даже пролистнул пару страниц, заинтересовавшись.

— Нет, это просто такое большое произведение про космос и про полеты.

— Научная фантастика? Двигатели, проблема времени и пространства?

— Н-нет, — опять заикнулся Петр Николаевич. — Скорее, пираты, масштабные сражения. Но в космосе.

— Так… Эта?

— Это юмористическая фантастика.

— То есть, для смеха… Ну, что же, и чесалка для спины иногда нужна человеку… И коврик в ванной…

Черный человек прошелся по комнате, всматриваясь в обложки книг на полках закрытых шкафов. Потрогал клавиатуру выключенного компьютера. Раздвинул плотные шторы, впустив солнечный луч. Выглянул во двор. Он был мрачен и сосредоточен. Петр Николаевич смотрел затравленно, ожидая, неизвестно чего. Под мышками было мокро и холодно — это было неприятно.

— Но ты хоть грамотный? — негромко спросил гость.

— Я закончил педагогический! — гордо выпрямился Петр Николаевич.

— Ну, что же… Придется помучиться, конечно. Если долго мучиться, что-нибудь получится. Так? Ты прибери пока здесь, что ли. А через пару часов я к тебе снова загляну. Поработаем. Эх, поработаем! — он громко хлопнул руками в черных перчатках и потер их одну о другую. И с хлопком этим исчез.

Петр Николаевич облегченно выдохнул. Он стоял у стены в своей комнате. В углу валялась груда книг в цветных переплетах с яркими картинками. Никого…

— И что это было? — вслух спросил он сам себя.

— Не что, а — кто, — отозвалось откуда-то из-под потолка. — Музык я твой, ясно? К кому-то музу присылают, а к тебе — меня. Так что, до встречи, писатель. Будем писать!

Писатели

Вова был писателем. Так он представлялся новым знакомым, так было написано на простой, в два цвета, визитной карточке. Визитные карточки он раздавал при каждой встрече.

Писатель Вова писал роман.

Вовой, несмотря на возраст, его звали все друзья. С самого детства пошло так — Вова, и все. Теперь у него было объемистое брюхо, мягко ложащееся на колени, когда он после завтрака, обеда и ужина садился за клавиатуру компьютера.

Роман он писал давно, читая по вечерам вслух написанное за день своей маме. Мама плакала растроганно и гладила его по голове, счастливо улыбаясь, а потом хвасталась по телефону старым подругам, какой у нее Вова все же талантливый и даже почти гениальный.

Вова слышал из своей комнаты эти телефонные разговоры, но не ругался, а улыбался довольно и слегка смущенно. Он тоже считал себя талантливым. И сам, когда никто не видит, перечитывал написанное и плакал над отдельными абзацами. А потом садился и переписывал раз за разом, добавляя роскошных поэтично-фантастических эпитетов и вкладывая душу в каждую строчку.

Он писал свой роман уже пять лет. Первые пять глав романа были очень хороши. Это признавали те из друзей, кого он буквально заставил прочитать и дать свою оценку.

— Нормально, Вова! — говорили они. — Даже лучше разных многих! В магазинах, вон, всякая лабуда. Когда твоя-то книжка выйдет? Мы бы купили!

Вова скромно улыбался. Чтобы книга вышла, она должна быть написана. А роман никак не заканчивался. Вернее, он оставался в состоянии «начался». Пять глав за пять лет.

Вечером он перечитывал маме переделанный кусок из второй главы. Мама плакала и восхищалась:

— Какой же ты у меня умный!

Иногда Вова выезжал на встречи с другими писателями. Он слушал их, разговаривал, перелистывал их новые и старые книги, и хмыкал про себя: он точно знал, что пишет гораздо лучше. Вот только доберется до своего письменного стола, и допишет, наконец, шестую главу. И переделает пятую.

И вообще все надо бы перечитать еще раз, выловить ошибки и опечатки. Пять лет — пять глав. Зато талантливо и почти гениально.

Бывало, в разговорах с друзьями он рассказывал о своих знакомствах с известными писателями, чьи фамилии были у всех на слуху, и жаловался, что вот та идея или вот этот момент были им обдуманы и положены в свой текст еще пять лет назад. Но вот теперь придется опять править, менять, потому что вышла книга у того или у этого известного, в которой его мысли используются.

— Ведь просто поговорили, просто обсудили, понимаешь, — рассказывал он, жалуясь. — А они уже в книгу — и скорее в печать. Вот так у нас бывает, у писателей…

Вечером после ужина он опять сидел над своим романом. Иногда ему казалось, что он уже знает, о чем пишет и чем все закончится. Но потом перечитывал первые пять глав, вытирал слезы и снова правил, кроил, дописывал и вычеркивал…

* * *

— Хосспадя, — говорит она утомленно, читая очередной пост в ЖЖ. — Вот же — еще писатель выискался…

У нее вышли две тонкие книжки. Нет, уже три! Она курит тонкие коричневые сигареты через длинный черный мундштук. Смотрит по сторонам чуть сверху и как будто над.

Сама она уже — там. А эти, копошащиеся вокруг и ниже, они все еще здесь. И они ведь что-то пишут, пишут, пишут… Корябают чего-то. А у самих сплошные ошибки! И грамматические, и орфографические, и стилевые… И вообще.

— Где, где ошибки? Это просто опечатка здесь!

— Хосспадя, а ведь туда же, в писатели…

Иногда она поддерживает «срач» и кидает реплику-другую-третью, объясняя автору поста, какое же он, в сущности, чмо, когда описывает свою нищебродскую жизнь или свое «нижеплинтуса» мировоззрение.

Сама она пишет редко. У нее есть норма: не более, чем…

Она не может писать в ЖЖ часто, потому что пишет роман.

Роман она пишет по-настоящему. То есть, никому не показывает ни кусочка, скрывает даже от кота, пытающегося заглянуть через плечо, когда проходит по спинке дивана. Она сидит на диване, прикрыв шалью ноги, курит тонкую сигарету через длинный мундштук и пишет длинный роман о настоящей жизни настоящей интеллигенции. Никакой фантастики или, не дай бог, сказок каких!

Она серьезный писатель.

Очень серьезный.

Зиц

Звонок в дверь застал известного писателя М. за утренним кофе.

Вообще-то для большинства давно уже наступил день, и народ в своих офисах поглядывал на часы, прикидывая, когда начнется обед. Но писатель М. работал по ночам, а спал, когда все шли на работу. И завтрак у него, получается, начинался в одиннадцать-двенадцать часов дня, а то и позже. Он всегда и всем говорил, что ночью пишется намного лучше: нет постоянного назойливого уличного шума, который слышен даже через тройные стеклопакеты. Никто не шаркает ногами над головой. Внизу никто не болеет громко за футбол… Что, футбол по вечерам, а не ночью? Ну, тем более — вот и вечером ведь не поработать из-за этого футбола. Ему, писателю М., нужна была тишина и темнота за окном.

Позвонили второй раз. Уверенно и долго. Без всяких там перерывов и фигурного выделывания какой-нибудь мелодии, как иногда получалось у кого-то из друзей. Правда, друзей давно не было. Потому что когда они были свободны, писатель М. работал. Рано или поздно они понимали, что, приходя к нему в свое свободное время, они убивают его музу, отнимают часы вдохновения, ломают настроение и в конечном итоге, отнимают деньги. Да, вот. Именно так — отнимают деньги. Это у них — твердая зарплата, разные там авансы и получки, премии и надбавки. А писатель М. зарабатывал именно тем, что сидел ночи напролет за клавиатурой компьютера и сочинял очередной роман из жизни очень среднего человека, попавшего в необыкновенные обстоятельства и в тех обстоятельствах вдруг возвысившегося и ставшего… Ну, кем он стал — это еще надо придумать. Но главное, потому возвысившегося, что душа у него была чистая и стержень какой-то внутри. Вот об этом набивал черные буквы на белом фоне писатель М.

Третий звонок.

— Кого это в такую рань несет? — возмутился писатель М., открывая стальную дверь.

У него было две двери. Когда всем ставили тяжелые стальные, он потребовал, чтобы старую не убирали. Теперь получался такой маленький тамбур — только ботинки поставить на порог — и полная звукоизоляция от лестничной площадки.

— Здравствуйте!

Дверь еще только открывалась, а хорошо поставленный голос уже произносил нужные и правильные слова об уважении и даже любви к автору многих бестселлеров. Но дело, мол, не терпит отлагательства. И дело это, между прочим, взаимовыгодно. И что никаких сетевых маркетингов, что вы, не подумайте чего, и не фанат никакой, нет, автографа или книгу просить не буду, и даже не молодой талантливый и многообещающий автор, пришедший к мэтру за помощью…

— Я не писатель, я — юрист по образованию…

— Ну и что? Я вот по образованию инженер, — буркнул писатель М., непроизвольно делая шаг назад и впуская незнакомца в прихожую.

Лет тридцати, хотя, может и больше — сейчас разных средств много, чтобы поддерживать себя в форме. Строгий костюм. Брюки отглажены. Ботинки сияют. Рубашка не белая, а чуть в голубизну. И галстук правильный, не выбивается из общего ансамбля. На вид — какой-то «штабной» из крупной корпорации. То есть, не самый главный, но и не из последних.

— Да вы не подумайте чего. Вот мой паспорт можете поглядеть.

— Зачем мне ваш паспорт? — удивился писатель М., а сам уже полистал бордовую книжицу, даже посмотрел почему-то прописку. — Понимаете, вы не очень вовремя… У меня…

— Знаю! — кивнул отрывисто, как в фильмах о белогвардейцах, незнакомец.

Хотя, какой он незнакомец? Очень даже знакомец. Вон и паспорт, и все данные там.

— У вас как раз новый роман. А еще два сценария в работе. И статья в журнал. Сроки сдачи, кстати, уже поджимают. А также кредит. И в «Полдень» просили рецензию. И еще звонили из газеты и просили интервью. А издательство требует своего… У меня все записано!

— Вы из органов, что ли? — вяло забеспокоился писатель М. Он просто еще не до конца проснулся и с тоской думал о стынущем на кухонном столе кофе.

— Что вы, что вы! Какие еще органы? Я лично от себя. Я — ваше спасение! Вам же просто необходим человек, который переведет на себя многое рутинное и ненужное для вас, кто освободит ваше время для творчества! И этот человек — перед вами!

— Так вы помощником наниматься пришли, что ли? Я вроде не давал никаких объявлений…

— Никаких помощников, никаких объявлений, никакой зарплаты, никаких трудов! — энергично воскликнул этот странный, как там его — писатель М. опять полистал паспорт — Константин Александрович. Фу, как длинно и неудобно!

— Зовите меня просто Костей. Я все же чуть моложе вас, да и ваш дар писательства ставит вас выше, — скромно сказал тот, вынимая паспорт из пальцев писателя М. и пряча его в свой карман. — Дело, собственно, вот в чем. Я могу объяснить прямо тут, не раздеваясь и не проходя в комнаты.

И Костя все объяснил. Да так доходчиво, что писатель М. пригласил его в комнату, усадил к журнальному столику, а сам бегал из угла в угол, кидал реплики, задавал вопросы, и понимал все больше и больше, что вот оно — спасение! Вот тот человек, который освободит ему время для творчества! И как только раньше никто до этого не додумался? А ведь читали, все читали в детстве «Золотого теленка». И не додумались… А вот Костя просто молодец. Он читал и понимал.

— Но в отличие от Фунта я не буду требовать никакой заработной платы, — продолжал вещать Костя. — Мой доход будет именно в той сфере, где вы раньше только теряли деньги, отдавая свое время ненужным встречам, разговорам, интервью, автограф-сессиям всяким, концертам, выступлениям в библиотеках, конвентам — да, да, еще и конвентам! Там же теряется до недели времени! А неделя — это повесть, если сесть вплотную. А повесть, это деньги, между прочим. Да, цинично, но практично и честно! У вас просто отнимают эти деньги, вынимают из кармана. А я вам их возвращаю. И при этом не прошу от вас лично ничего взамен. Свой гонорар, свою выгоду я получу от тех, кто раньше на вас наживался. Подумайте сами: вы сидите в большом книжном магазине и подписываете сотни книг. Стоит очередь. Люди ходят по проходам, покупают еще что-то. В том числе и ваши книги, между прочим. А как магазин расплачивается с вами? Да никак! Хорошо, если еще арендную плату с вас не спросят за такое. Ничего, ничего, теперь мы все изменим. Вы будете писать. Я буду спасать ваше время!

— Но это же надо нотариально… А я как-то не в настроении никуда…, — задумчиво, уже соглашаясь, но упираясь немного, чуть-чуть, для виду, попытался промычать писатель М.

— Ну, что вы такое говорите? — Костя уже нажимал кнопки на своем мобильном телефоне. — Нотариус уже здесь. В машине внизу. И не беспокойтесь, ему все оплачено!

Еще через полчаса, подписав все необходимые бумаги, писатель М. с улыбкой закрывал дверь. Он теперь был свободным от всех обязательств, не дающих никакой прибыли. Теперь — писать, писать и писать. Романы, повести, рассказы, даже сказки — их всегда берут в детских издательствах. Этот Костя прав — сколько же времени просажено зря, сколько же можно было сотворить «нетленок»! Писатель М. усмехнулся внешне, порадовался внутренне своему здоровому цинизму и пошел на кухню, приготовить еще кофе.

…

«Только один вечер в нашем книжном магазине будет проведена одновременная автограф-сессия известных писателей! Покупайте книги и подписывайте!»

Объявление в местной газете вызвало ажиотаж. Молодежь читала именно это. И вот теперь — получить автограф из рук мэтров! Не одного, целых троих сразу! В том числе — от известной писательницы средневекового фентези. Это было впервые в истории небольшого городка, где и магазин-то книжный был всего один.

Вечером за столиком в углу большого зала проходило объявленное действо. Перед Константином стояли в ряд штампы с факсимиле известных писателей. Он брал левой рукой очередную протянутую книгу, смотрел на обложку, выбирал правой нужный штамп и ставил четкий оттиск:

«Любимому читателю от автора». И подпись внизу со всеми крючками и загибами.

Улыбался, говорил пару слов, жал руку, затем принимал следующую книгу — и опять штамп, улыбка, пара слов.

Ошалевшие почитатели отходили, рассматривая яркую сочную подпись, шептались у входа, тыкая пальцами в столик и неслышно споря о чем-то за толстым витринным стеклом.

Вдруг в наступившей тишине прозвучало долгожданное для многих:

— Документики ваши предъявите, будьте так добры.

Константин поднял голову: перед ним стоял милиционер со звездами на погонах, а за ним — стайка уже получивших свои автографы пацанов и совсем молоденьких девчушек.

— Та-ак, Константин Александрович, значит? А в книжке, написано — Роман Владимирович? А вот тут и вовсе — Ольга Николаевна? Это как же понимать?

Константин, вежливо улыбаясь, вытащил из стоящего под столом портфеля пластиковую папку с резинками на углах, открыл ее, пошуршал, листая, вынул три страницы, испещренные синими печатями и подписями, протянул для ознакомления представителю органов.

— Я чту уголовный кодекс, — сказал со значением.

— «Двенадцать стульев»? — тут же откликнулся, понимающе кивнув, милиционер.

— В данном случае — «Золотой теленок»!

Еще через пару минут, прочитав и изучив все написанное и подписанное, капитан, (четыре звезды на погонах — это же капитан?) отдал честь, возвращая бумаги:

— Извините, ошибочка вышла. Все по закону. И даже нотариально. Может, подпишете и мне?

— Конечно! О чем разговор! Кстати, — Константин снизил голос до шепота, — Скоро у меня будет подпись самого Л. Представляете, какая будет ажиотация? Так вы приходите, я вам тогда — без очереди!

…

Очередной всероссийский конвент фантастики проходил в этом году в Сочи. Гостиница была заказана заранее. В трех номерах люкс поселились официальные представители всей верхушки российской фантастики. Остальные номера были сняты верными фэнами, приезжающими на конвенты каждый год. В прессе сообщали, что в отличие от прошлых конвентов, на настоящем можно будет поговорить со всеми из первой двадцатки. Никто не пропустил, никто не отказался. И интервью — с любым и в любое время. Предлагались даже не интервью, а «свободные дискуссии под запись». Только платите. И готовые фотографии предлагались журналистам. Правильные фотографии, подписанные и заверенные нотариально. А не кто там и что там захотел и смог. Тут уж никаких обид от авторов не будет.

…

А еще через год Константин в Риме принимал приз «Лучшему фантасту Европы», раскланивался во вспышках, махал рукой, посылал воздушные поцелуи, улыбался, жал руки мужчинам, целовал ручки дамам, был весел и раскован.

В телевизионной передаче по этому поводу его вдруг спросили о литературных неграх. Как, мол, он к ним относится, а то, знаете ли, ходят слухи…

— Понимаете, — объяснял он красиво и звучно. — Зачастую написать абзац или страницу или даже главу — это не основной труд. Поправить, наполнить мыслью, придать авторский блеск, узнаваемый миллионами, наконец, предъявить книгу публике — вот что не могут многие и многие, кого вы так пренебрежительно назвали неграми. Настоящие литературные негры — они же на самом деле пишут анонимно. Никто их не берет в соавторы. А я, обратите внимание, честен со своими друзьями по литературному труду до конца. Если эту книгу в основном писал М., я так и пишу на обложке — М., если Р., то значит, его имя будет стоять. А о себе я скромно напишу сверху: «Константин Зарядько представляет новую книгу». И все. Но сработает именно мое имя, мое лицо, моя аура, понимаете? Так что разговор здесь не о неграх, нет, скорее — о настоящем и плодотворном сотрудничестве и соавторстве!

Сказка о скучной жизни

— Вставайте, граф, вас ждут великие дела! — привычно раздалось ранним утром в тесной спальной.

— Господи, — простонал молодой граф, пытаясь накрыться с головой тяжелым ватным одеялом. По традиции рыцарей закаляли с детства, поэтому в спальной комнате никогда не строили камин, а окна не имели стекол и ставен. Летом это было даже приятно, если не считать комаров, да мух, но вот осенью и зимой… Бр-р-р…

— Господи, — повторил он, когда твердая рука старого слуги сдернула одеяло. — Ну, за что мне это? Почему?

— Вы должны, потому что вы рыцарь и вы граф.

— И что с того?

— Вам надлежит совершить утренний туалет и выехать в полном вооружении для совершения подвига.

— Господи, — третий раз за утро возопил юноша. — Как же мне надоели эти ранние вставания, эти ежедневные подвиги, эта скачка по лесам и полям, эти спасенные девицы, дурищи из дурищ с восторженными глазами, эти повешенные разбойники, эти убитые драконы… И такая канитель — каждый день, каждый день… Какая же тоска… Какая скучища… А вот быть бы мне лучше торговцем, водить караваны, как делают Уильям с отцом, смотреть на новые города и страны, останавливаться в гостиницах или даже просто так на берегу реки, на поляне… Новые встречи, новые знакомства. Вот где романтика, вот где жизнь!

…

— Уильям! Почему ты еще спишь?

— Отец, прошу вашего прощения, но я лег только в два часа ночи…

— Я лег после тебя. Я еще проверил груз и охрану. И встал — раньше. Почему же ты еще спишь?

— Ох-х, — зевая, вылез из спального мешка, новейшего изобретения северян, Уильям. Вилли — так его называли только самые близкие друзья. Остальные за такое сокращение благородного имени могли и в харю получить. Потому что вышел Уильям не в мать и не в отца. Родители были маленькими и кругленькими, аккуратненькими и похожими, как пуговицы на мундире стражника. Сын у них был один, и с детства они все силы и все средства вкладывали в него. Вот и выросло… Что выросло. Огромного роста, широкоплечий, мускулистый, рыжий, как огонь — не в одном селе после прохода торгового каравана плакали девчонки, так и не сумевшие оставить его при себе.

— Ну, вот, встал, — пробасил он, взгромождаясь над отцом, с восхищением смотрящим на любимое чадо.

— Встал, значит? Ну, тогда — утренний туалет, как положено купцу. А потом считать и укладывать товар, проследить за упряжью, чтобы не попортили лошадей, переговорить с охраной — въезжаем все же в леса, послать голубя, что въезжаем в эти самые леса, пусть готовят отряд для встречи, проверить кассу, выдать на расходы квартирьерам, отправить квартирьеров вперед — не забыть про охрану для них, распланировать график движения, получить отчет и проверить его…

— Ох, отец… Какая же все это скучища и тягомотина… И вот так — каждый день. И что, теперь мне до конца жизни — так? Постоянные поездки, грязные ночлеги, умывание в реке, сельские девки, пересчет товара, недоверие ко всем, контроль и учет, учет и контроль… И все зачем? Затем, чтобы приехать домой, переночевать там — и снова в путь? Как же это скучно и неинтересно… Вот жить бы, как вчерашний наш трактирщик, на пересечении дорог в своем трактире. Встречать проезжающих, слушать рассказы, знать все и обо всех, писать книгу о приключениях со слов путешественников, завести себе жену, детей кучу, ходить с ними в лес по грибы и ягоды…

…

— Джек, тудыть твою и растудыть! Ты почему еще спишь? Ты почему спишь, скотина? Ты почему…

— А-а-а, — вскочил Джек на своем топчане, получив по мягкому месту розгой. Отец у него раньше служил в армии, дослужился до сержанта. После отставки на накопленные деньги купил трактир. А вот повадки у него остались сержантские. Розги, палки, беспрекословное выполнение приказов… Зато его трактир славился по всей округе своей чистотой и вкусными обедами. И на пиво никто не жаловался.

— Больно, па! — Джек почесался. — Слышу я, уже слышу!

— Так будет еще больнее! Ты что, забывать стал свои обязанности? Точно, сожгу все твои книги — один вред от них. Быстро умываться, бегом — и за дело! Проследишь за уборкой, поглядишь, как там помыли посуду, отберешь у крестьян пару овец на жаркое, да чтобы не так, как вчера, а посвежее, помоложе выбирай, чтобы ребрышки после жарки были мягкие и сочные! Потом сходишь с Михой на рынок, принесете овощей и зелени. Потом посчитай, что у нас там с вином и пивом. Потом рассчитайся со сторожем — он уже полчаса ждет у кассы. Потом сходи на конюшню — чтобы было там чисто и солома свежая. Потом начисть до блеска краны, потом обновить надо вывеску, потом…

— Ох, па… Уже иду, — совершенно убитым тоном прервал Джек отца. — Но все-таки, как же это скучно — каждый день одно и то же. С самого, извиняюсь, с ранья. И до самой, так ее, ночи. А то и до утра… Голова уже не варит. В глазах все двоится и плывет, хоть и не пил совсем. Ни тебе почитать, ни посидеть минутку. Даже на любовь времени не остается. Изо дня в день, изо дня в день… Такая скучища и тягомотина. Вон, даже простому крестьянину, хоть и тому же Питеру, что пил пиво вчера до ночи — ему в сто раз легче и интереснее жить. У него есть свои четыре времени года, и со сменой времен меняется жизнь, у него есть свое поле, есть природа вокруг, есть урожай… А у нас — ох, такая скучища!

…

— Ах! — вскочил, отплевываясь, Питер с сундука, на котором спал. — Ты что, батя, охренел?

— Я — охренел? Это я — охренел? Вот сейчас возьму грабли, да поломаю о твою спину, бездельник! Солнце уже встает, а ты еще спишь? Какой ты, к чертям собачьим, крестьянин? Ты пьяница беспутный, забывший свои обязанности перед семьей и перед богом!

— Да какой пьяница-то… Одна кружка пива раз в неделю…

— Вот именно! Каждую неделю — что это, если не пьяница? А нам сегодня травы косить — вот квитанция от лесника, по опушкам разрешено. Нам сегодня после этого надо еще успеть вернуться и накормить-напоить всю скотину. Днем-то она попасется в общинном стаде, а вот вечером и перед ночью… Значит, надо кормов задать. Коров подоить всех — мамка одна не справится. Приготовить к утру товар для рынка и то, что отвезем в замок за защиту. А там уже и время будет бороновать, а потом…

— Вот же, угораздило крестьянским сыном родиться, — бурчал Питер, собираясь. Хотя, что там было собираться? Подпоясал рубаху, в которой спал, повесил на плечо холщовую суму, в которую кинул луковицу да кусок хлеба, и выскочил за отцом на улицу.

— Ну, и где твое солнце?

— Я не сказал, что оно встало. Я сказал, что оно встает. Вон там, видишь, край неба уже посветлел?

— Черт-черт-черт…

— Не чертыхайся!

— Как же мне надоела эта идиотская жизнь! Этот, так его, повседневный идиотизм сельской жизни, как говорят в книжках умные люди…

— А кто их кормит, этих умных людей? Мы! Что они без нас? Они же сдохнут все, если не мы. Да на нас вся земля держится, понял?

— Это мне ясно… С детства знаю, заучил… Но как же это скучно, батя! Какая же это скучища год за годом, месяц за месяцем, день за днем делать одно и то же. Встречать рассветы в полях. Зимой перебиваться мелкими заработками. Летом не спать почти. Осенью жениться, плодить новых крестьян. И опять — поля, вонючая дурная скотина, навоз, мозоли на руках… И пустая голова на плечах. Совсем пустая, понимаешь? Остановиться и задуматься некогда. А ведь есть такие люди — писатели. Они, знаешь, пишут книги, описывают разные страны и континенты, приключения всякие. А еще можно сказки писать про рыцарей, про драконов, про принцесс и пастухов… Сидишь, в окошко смотришь, и пишешь сказку — представляешь?

…

— Какая же все это скучища и тягомотина! — вскричал резким козлиным голосом писатель, бросая в темный и пыльный угол перо. — Как же мне все это надоело! Выдумывать, вживаться, мучиться, сидеть каждый день до твердых мозолей на заднице, до головной боли, до полного облысения, писать всю эту муру, которая по большому счету никому не нужна… Кто это все читает, кроме нескольких умников? Эх… Вот ведь, некоторые — подвиги совершают, девиц освобождают, драконов бьют, разбойников разгоняют… Или ходят с караванами… Или кормят народ в трактирах на перекрестках дорог… Или просто пашут землю. Да, просто пашут землю, собирают урожай, кормят нас всех… И все их знают, любят, уважают… Не то, что меня. Ну, кому я нужен со своими сказками-рассказками? Что это за жизнь такая? Каждый день, каждый божий день — за стол. И как приговоренный пожизненно, как прикованный, как настоящий раб на галерах: писать, писать, писать, писать… Ох… Скучища. Скучища и тягомотина. Нет в жизни счастья…

Смерть фантастам!

— Вы, как человек высокой культуры, интеллигент, если можно так выразиться, должны понимать, что бывают и ошибки. Даже у нас бывают ошибки, даже у нас, да. Но бывает, что и никаких ошибок на самом-то деле, а все по делу, понимаете?

Свет бил в глаза, но отвернуться было нельзя. В прошлый раз… И в позапрошлый, кстати, тоже… И еще несколько раз… Сколько, кстати? Хотя, какое это имеет значение? Его здесь били. Откровенно и грубо избивали. Руками, резиновыми дубинками, однажды ударили даже стулом, выдернув его из-под Виктора Семеновича. И ведь совершенно ни за что — просто прикрыл на мгновение глаза, отвернулся от слепящего жаркого света. А они — сразу бить. Хорошо, хоть не сломали ничего. Но — больно!

Поэтому Виктор Семенович Илловайский, известный писатель-фантаст, сидел сейчас очень прямо и смотрел прямо перед собой, даже не поднимая руку, чтобы стереть выступающие на глазах слезы. А из-за лампы, из темноты, звучал мягкий и даже какой-то укоряющий голос:

— Вот вы сейчас, наверное, ругаете наших ребятишек. А ведь они ни в чем не виноваты перед вами. Вот совершенно же ни в чем. Они, может, на вас даже больше обижены, чем вы на них. Понимаете, о чем я?

Нет, Виктор Семенович не понимал. Он не понимал, как можно его, заслуженного писателя, бить прямо по лицу и по голове, наступать на руки сапогами и смеяться в ответ на его крик. Но ведь больно!

— Вы же видите, что помещены в достаточно хорошие условия. Для многих и эти условия — рай. Вас еще и кормят. Кстати, вы не голодны?

— Нет-нет, — испуганно тут же откликнулся Виктор Семенович.

Он уже заучил, что на вопрос, требующий ответа, надо тут же отвечать, не дожидаясь удара прямо в лицо или сзади по голове. Эти, молодые которые, они били и еще смеялись. И если не правильно ответишь — тоже били. А как правильно? Кто тут поймет, что для них — правильно?

— Камера вас устраивает? Или стоит перевести поближе к народу?

Виктор Семенович «сидел» в одиночке. Тесно там было, конечно, но зато — в полном одиночестве. Система совершенно не из американских фильмов, а скорее из родного, из давней истории даже. Длинный пенал-комната со стенами в цементной шубе, чтобы ничего не написать. Столик размером с две ладони. Узенькая откидная кровать. На день ее надо было поднимать и защелкивать специальным замком. Никто специально не следил, но если заходили, а кровать не поднята, могли и побить. А Виктору Семеновичу не нравилось, когда его били. И еще в камере у самого входа, сразу справа, ржавый умывальник, в который постоянно капали такие же ржавые капли, и треснувший унитаз когда-то белого фаянса. И ничем это все не огорожено.

Он встрепенулся:

— Нет-нет, я всем очень доволен! Да-да, всем!

И даже закашлялся от старания.

Голос из-за лампы замолк, пережидая. А потом опять — мягко и даже как будто снова с укоризной:

— Вот видите — все вас устраивает. А вы никак не начинаете сотрудничать со следствием. Не раскрываете властям истинные имена врагов народа. Не сообщаете места, где они могут скрываться от праведной народной мести. И при этом вы же все-таки должны понимать, что не всем могут присудить высшую меру. То есть, нет никакой вашей вины, если кого-то даже и назовете. Ну?

Виктор Семенович откашлялся и сказал:

— Да, я понимаю. Я сам это описывал в книжках, как вот приходят злой следователь, а потом после него добрый. И после злого к доброму — со всей душой, значит…

— А кто тут у нас злой? — удивились из-за лампы. — Серега, что ли? Так он не злой, он просто справедливый очень.

— Ну, какая же справедливость, о чем вы? — устало бросил Виктор Семенович. — Мы с вами образованные люди. Я даже по речи вашей это чувствую. Так какая тут справедливость? Ну, затеяли что-то, ну, получилось у кого-то… Но я-то тут при чем? Я же писатель, понимаете? Не политик, не боевик какой-то. Даже не ученый с их опытами. Я просто пишу книги.

— Книги, значит? Это интересно. Вот эти — ваши? Можно подойти для опознания.

Виктор Семенович привстал слегка и с профессиональным интересом посмотрел на ряд выложенных книг в ярких обложках.

— Нет, эти не мои. Это ребята знакомые…

— Фамилии? Имена?

— Да вон же, на обложке написано…

— А это разве не псевдо? Не клички ваши литературные, чтобы спрятаться от народа?

— Чего прятаться? Нас уважали, между прочим. Любили даже. Писателей-то.

— Глупый был наш народ, вот и уважал. А теперь ведь совсем другое время. Теперь мы вас разыскиваем, и вы вот тут передо мной сидите, а я вас спрашиваю со всей строгостью. А потом, может, еще суд будет.

— Да какой суд? О чем вы? Я же ничего и никогда в жизни…

— Да, да, да… И без билета не ездили, и шпаргалками не пользовались, и животных не мучили — идеальный человек, готовый к светлому счастливому будущему. Вот только мы теперь с вами здесь, а будущего, извините, нет.

— У меня нет? — покрываясь крупными мурашками от собственной смелости, спросил Виктор Семенович.

— Да ни у кого нет. Ни у вас, ни у меня. Нет у нас будущего, понимаете. А есть — вот это, — рука с рукавом цвета хаки пренебрежительно махнула в круге света, скинув книги на пол. — И еще то, что теперь там, наверху, «на улице», так сказать.

— Я все равно так ничего и не понимаю… Я писатель. Я пишу книги, понимаете? Всего лишь буквы на бумаге.

— А еще культурный человек, казалось бы. Писатель. Фантаст. Ведь фантаст, правда?

— Ну, да, фантаст, — как-то неуверенно, и от того внутренне страдая и сердясь на себя, сказал Виктор Семенович.

— А насчет теории о ноосфере вы в курсе?

— Как все, наверное. Модное было течение.

— А о накоплении в мире, в природе, то есть абсолютно везде, разных там мелких изменений, энергий разных и прочее — это вы как?

— Это насчет перехода количества в качество, что ли?

— Вот ведь, уже которого допрашиваю, и чтобы хоть один не знал… Все вы знали. И законы эти изучали, и зачеты сдавали и экзамены. А потом сами все силы свои бросали на уничтожение нашего мира. Писали про войны — вот вам теперь и война. Писали про взрывы — вот вам, черт побери, и взрывы, натурально. А казалось — с чего бы? Писали про монстров — вот и думаю я теперь, не выпустить ли вас наружу…

— Да причем же здесь я?

— Все вы — причем. Все — виноваты. Ваши писания переполнили ноосферу. Ваши читатели так ясно представляли себе миры, изобретенные и описанные вами, что все это просто не могло не сбыться… А, Серега. Ну, что?

Серега, проходя, пнул стул под ножки, заваливая Виктора Семеновича на пол. Потом прошелся по упавшему, жестко ставя каблуки, стараясь наступить побольнее.

— Вот, шеф. Нашли.

— О-о-о… Интересно, интересно. Значит, Зона? Значит, монстры? Значит, смерти и радиация? А это ваша книга? Да вы лежите, лежите. Лежите и молчите. Ваша она, ваша. Тут так и написано — Илловайский Вэ эС. Вот ведь наглые были — ничегошеньки не боялись, своей фамилией подписывались! Ну, я, похоже, для себя все выяснил. Пойду я, пожалуй. Серега, вот этот — он твой теперь. Но только до утра, ясно?

— Не надо, — закричал Виктор Семенович, становясь на колени. — Не надо Серегу! Я во всем признаюсь! Я всех знаю! Я и по псевдонимам всех скажу!

— Конечно, скажешь, — сказал невысокий пожилой человек, выйдя на свет из-за стола. — Куда ты денешься, писатель? Тьфу, фантаст!

Проходя мимо, он больно пнул Виктора Семеновича в колено. Потом лязгнул засов. А через минуту из-за лампы прозвучал молодой голос:

— Ну, вставай, что ли, фантаст. Говори, кто там еще про радиацию, про аварии, про апокалипсисы разные… Давай, давай, говори. А как устанешь — я тебе помогу.

И Виктор Семенович, заикаясь и плача, и вытирая рукавом слезы, и снова заикаясь, стал называть знакомых и друзей, и вовсе не знакомых и даже не друзей, а наоборот. Всех. А когда он уставал — ему помогали. Сильно помогали. Время у них было до утра.

Утром всех, кто сказал правду, отпускали. Их выводили наружу. И там оставляли.

А тех, кто выдержал, кто ничего не сказал, тех казнили. Выводили наружу. И там оставляли.

Урок

Сегодня мы начнем с любимого всеми вами фентези. Что, кто-то не любит эти магические истории про эльфов и гоблинов? А что вы читаете, молодой человек? «Альтернативу»… Ну, что же — достойный выбор. Думаю, следующий урок мы как раз посвятим альтернативной истории. Тогда вам будет интересно. А пока поговорим о фентези, об этой «сказке для взрослых».

С чего начнем? Ну? Давайте, давайте! Предлагайте! С чего начинается самое стандартное появление вашего героя в этом сказочном мире? А?

Трактир! Кабак! Ресторан!

Все же выберем, как назовем мы это место. Наверное, вы путешествуете? Наверное, у вас какой-то квест? Ищете что-то, спасаете кого-то? А о чем еще может быть книга? Значит…

Вот, все хором решили — трактир. Таверна? Кто сказал такое красивое слово? И в чем отличие трактира, который, судя по названию, стоит у тракта, где проезжает как раз наш главный герой, от таверны? Почти то же самое, но с южными нотами… М-м-м… Есть в этом перчинка, согласен. А еще? Корчма! О, да! Корчма! Это как же и где гуляет ваш герой? Карпаты и корчма. Ну, тут сами горы заставляют писать фентези, вспоминать о ведьмах, о нежити различной. Да, корчма — это хорошо. Итак, трактир, что на тракте, на перекрестке дорог, и там одни проезжие, или все же корчма и таверна, стоящие в селе, наполненные местным народом? Заодно подумайте и над таким вопросом: а что за время года в вашей книге? Я понимаю, что летом путешествовать приятнее, и под деревом заночевать можно, если что. Но если таверна, если народ, а в селе народ — это крестьяне, и никто иначе — то какое время года? Пометьте там себе, подумайте.

Кстати, отвлекусь немного. Если уж таверна, что стоит посреди деревни, то как называется в тех местах трактир, что на дороге? Траттория, точно!

Но вы уже подумали над местным общепитом? Так куда заходит ваш герой, где он получит квест или доложит о его выполнении, где его наймут или где произойдет встреча с другими действующими лицами? Драка, наконец? Что это — длинная черная дорога… Черная, потому что уже ночь и хочется, знаете, кушать. Так вот — дорога и придорожное заведение с крепким забором, гостиничкой на втором этаже, большим залом для кормления приезжих — на первом… Или все же улица села, вдоль которой стоят разные дома, а вон и храм какой-то, и таверна или корчма, что стоит почти напротив храма? Там светло, там пахнет жареным мясом — слюнки текут! Там можно поговорить с местными, выяснить дальнейший путь… Ну?

Таверна. Большинство? Так, записываем, таверна. А в дальнейшем не путаем название и назначение этих заведений общественного питания.

Итак, герой зашел.

Там темно или светло? Чем освещается? Вот, подумайте, подумайте. Люстра в таверне — это как-то не совсем антуражно, не находите? Лучина — это слишком. Нет, не согласен. Это перегиб какой-то. Да и не бывает светло от лучины. Сколько же лучин надо, чтобы осветить не маленькую комнатку и место на столе, а большой зал? Количество светцов прикиньте, да под каждый поставьте посудину с водой, да человека приставьте специального, чтобы бегал и лучину менял — она быстро прогорает.

Свечи? Хм… Свечи — это вполне. Подсвечники какие-то? Или на столах стоят в лужах жира или воска, если восковые? И запах от их горения, духота… Представляю, да.

Лампы предлагаете? Какие? Масляные, копотные, с желтым колеблющимся светом, скрывающим углы в сплошной тени? Красиво, вполне.

О! Вспомнили все-таки — у нас же фентези! Магия! Волшебные огни! Тут уж можно развернуться и описать и придумать, откуда и как берут, и сколько времени каждый огонь горит, и что цену огней трактирщик заложил в еду и напитки… А, он не трактирщик? Хозяин таверны. Два слова — больше, чем одно. Тут я согласен. А краткость сестра таланта, но теща гонорара…

Заходит, значит, ваш герой, садится и заказывает…

У меня вопрос: он пешком шел? Нет? Скакал на лошади? Долго? С самого раннего утра? Очень хорошо. Спасибо, спасибо. Я теперь яснее его вижу. Итак, долго скакал на лошади. У крыльца спрыгнул, кинул повод мальчику, а сам зашел и сел, значит, у стола.

Ну, хоть шляпу-то снял при входе? Нет? А перчатки? Какие перчатки, спрашиваете? А-а-а… Так он еще и без перчаток? Весь день на лошади, кушать очень хочется… Ясно, ясно. И даже рук не моет. Некультурный какой. Фу, как негигиенично!

А, извините, никуда ему больше не надо? Совсем ничего не хочется? Только есть и пить? Сразу, не умываясь, как в большинстве книг нам сообщают? Но вы-то умные, да? Вы подумаете — чего хочет человек, весь день протрясшийся на своем коне, а теперь ему — пиво и мясо… А?

Нет, я не призываю вас описывать, как выглядит туалет, клозет, нужник, уборная, сортир, наконец… Но не говорите уж, что, проскакав весь день, забегает в трактир и сразу садится пить и есть. Пить и есть ему, конечно, хочется, герою вашему. Тут не поспоришь. Но прежде… Вот-вот… Сделайте паузу. Дайте ему привести себя в порядок. Намекните, что у него все, как у людей. Пусть он увидит маленькую будочку в углу двора. Или еще что — кстати, вот вам на полстраницы текста. И умыться не забудьте. И рот прополоскать от пыли. И выбить верхнюю одежду. Знаете, конное путешествие — это очень пыльное и грязное дело.

Записали каждый свое, запомнили. Я потом гляну, что у вас получилось. Тихо, тихо! Не на оценку. Чисто посмеяться. Да не буду я называть, где и чье, не буду, успокойтесь. Но сами потом посмеетесь со мной вместе.

Вот он умылся, тряхнул курткой и шляпой, оглядываясь и оценивая и описывая, что видит. Зашел в таверну, сел.

Куда сел? За какой стол? Или подошел к стойке — там же есть стойка? И там уже сделал заказ? Или у вас таверна ресторанного такого типа, и бегают официантки в передничках и заказ принимают? А? Или все же деревенская таверна, где два сорта пива — темное и светлое. И два сорта еды — мясное и овощное. Так куда вы привели своего героя? Оглянитесь. Опишите. Свет. Потолок. Окна. Двери. Полы. Столы. Пока вы сами не представите, не представит и читатель. И либо кинет книгу — неправда все! Или скажет, что у вас все картонное.

Внимание на него обратили или нет? Кто обратил? Как обратил?

Места свободные есть или нет? И если нет — как посадят его? Или у стойки выпьет, разглядывая народ? Что выпьет? Что предложат ему, и что ему хотелось на самом деле? два слова об одном, два — о другом. И нарисуется картина.

Сели, взяли еду, осматриваемся.

Народ шумит, пьет пиво, стукается стаканами… Кто это из вас сказал про стаканы, кстати? А скажи мне, мил человек, из чего они в этой таверне? Материал какой? Глина? Коричневые обливные? Ага. Еще? Дерево? Долбленые такие… А еще? Оловянные? Тоже возможно. Вопрос первый: почему у всех звенят стаканы? Когда ни глина, ни дерево, ни олово звона не производят? Так подумайте и уберите этот звон и громкий стук. Нет там никакого громкого стука! Не выйдет. Да и вообще — стукаться стаканами… Вот стакан. Вот другой. Взяли в руку. Взяли, взял. Обхватили. Ну, стукайтесь! Что, пальцы мешают? А герою вашему не мешают. У него стаканы стукаются и звенят постоянно…

Ах, кружки все же. Ладно, кружки. Материал? Глина, дерево… Как и всегда. Тогда согласен. Стукнуться-чокнуться можно, но вот звона-то все равно не будет.

И все же вопрос у меня возник еще один, второй, как обещано. Вот таверна. Вот крестьяне или кто там еще в селе живет. Вот они пьют пиво. Так вопрос: почему и зачем они чокаются?

Кто тут мне рассказывает об опасности отравления, да о том, что чокались, чтобы из одного бокала в другой перелить… Кто этот много знающий ученик? Покажись! Ага. Вот он, товарищи, вот он! Так скажи мне, умник, какое такое отравление в таверне среди крестьян. И как там может быть разное в кружках? Им же из одной бочки наливали — нет? Ах, они с дворян пример брали… Ну-ну… Опустим комментарии. Опустим, опустим! Времени у нас не так много!

Так, вот у меня тут записано… Вот тут. Ага, нашел. «Быстро выхлебал четвертую кружку пива». Девушки, я к вам обращаюсь! Понимаю, вы применяете больше слов, показываете свою грамотность. Но все же — хлебать пиво? Хлебать водку? Хлебать коньяк? Что-то здесь не так. Как называется блюдо, которое точно — хлебают? Похлебка, точно! Вот ее, горячую, хлебают ложками, дуя и обжигаясь. Еще хлебают, прихлебывают горячий чай. Он горячий — его по-другому нельзя. Покажите мне, как хлебают пиво. Так? Так пьют. Более того, кто знаком с этим делом, с пивом, то есть, скажет вам, что первую кружку могут выпить вообще залпом. А потом — по полкружки. По четверти. Но никак не прихлебывая и не хлебая и не выхлебывая и не дохлебывая.

Вот видите, сколько всего интересного можно буквально с первой сцены вашей новой книги показать и рассказать читателю.

Но — уже звонок. Слышите? Звонок!

Думаю, мы с вами продолжим разговор о нашем любимом фентези. Ну, и с вами, молодой человек, мы еще не закончили. Я записал, да. «Альтернатива». Какой-то из уроков мы ей посвятим. Или не один урок.

Книжная ярмарка

— Вот, — смущенно сказал писатель. — Я новую книжку написал.

— Что, опять? И снова скажешь, что ее теперь надо читать?

— Но ведь написал же… Значит, получается, надо читать. Да.

Читатель подержал яркий том в руках, полистал, прикинул на вес, посмотрел, прищурив один глаз, на позолоченный обрез.

— С картинками хоть?

— Да-да! Полностью иллюстрирована! И художник очень хороший. Верно отразил дух книги.

Читатель немного помолчал, рассматривая полки и других писателей, толпящихся вокруг и как будто незаметно прислушивающихся к разговору.

— Ну, и сколько за такое?

— Двести рублей!

— Чего? Двести рублей за шестьсот тридцать страниц? Даже шестьсот тридцать восемь. Ну, нет… Мне вон там, — кивнул он в сторону, — предлагают иллюстрированный альбом за пятьсот. А страниц там меньше вдвое.

— Но там живопись, понимаете… Живопись — это трудно для восприятия. Это не каждый возьмется. А у меня текст очень легкий. Бойкий такой текст. Хвалят. Возьмите, а?

Писатели вокруг недовольно зашушукались. Конечно, сейчас этот уломает читателя, а две книги за раз почти никто никогда не берет. Нечего тут уговаривать! Пусть сам выбирает — взрослый уже человек, в конце концов!

— Триста рублей, — строго и гордо одновременно поднял подбородок читатель. — И ни копейкой меньше.

— У меня только двести восемьдесят, — пошуршав купюрами, грустно сказал писатель. — Но завтра, знаете, завтра точно будут деньги!

— Эх, на что только с вами не пойдешь! — махнул рукой читатель. — Давай свои двести восемьдесят. Уговорил. Пойду теперь тебя читать.

Он уже отходил, когда кто-то из писателей со стороны вежливо потрогал его за рукав. Потрогал, а потом прошептал почти на ухо:

— На нашем стенде триста — начальная цена. Приключения, боевики, много иллюстраций…

— Надоели уже приключения.

— Есть любовная лирика! Триста! И это — только самая начальная цена.

— Ну, ладно тогда. Пойдем, посмотрим, что там у тебя.

— Ну, вот… Ну, вот…, — перешептывались писатели сзади. — Других читателей для нас все равно нет. Писать надо лучше, тогда и цена всему будет соответствующая. Это правильно, конечно. Рынок опять же.

И с тоской смотрели на полки, плотно уставленные новыми томами в разноцветных обложках.

Свобода

Сегодня на ужин вдруг дали кусок сладкого сливочного торта и половинку банана. То есть, признание какое-то. И самому сразу стало будто теплее на душе и легче — не зря мучился, не зря.

В стену подолбили твердым и тяжелым, наверное, табуреткой.

Виктор Васильевич взял чистую кружку и прижал к стене, а сам ухом — к кружке. Ответил двумя ударами каблуком ботинка.

— Алё! Василич! Ты там как? — раздалось, как по телефону. — Живой еще? Трепыхаешься?

— И неплохо живой, между прочим, — прокричал в кружку Виктор Васильевич. — Вот торт у меня на столе, бананов гроздь. Даже съесть все не могу — останется на завтра.

Он сыто цыкнул зубом, погладил себя по животу — хотя, кто бы это увидел через стену?

— О-о-о! Да ты просто крут! А мне вот бутылку вина принесли импортного. Вкусного!

Черт побери, Васька опять впереди оказывается. Что он там сумел наклепать такого, что целую бутылку вина ему? Виктор Васильевич нахмурился, перебирая в голове возможные варианты, потом закричал в кружку:

— Поздравляю, Михалыч! А что за тема-то? Каким образом попал в тренд? Ну, в струю, типа?

— Это личный разговор, Василич, — донеслось из-за стены. — Вот как в баню поведут, тогда и пошепчемся.

Угу… Пошепчемся. Там и так на таких шепчущихся косо посматривают. Как-то сговорились там ребята в бане. Ну, сделали вдесятером одинаково. Чистенько так сделали. Премия, правда, была. А как же! За хорошее — премия, это закон. Правда, одна — на десятерых. Все тогда смеялись. Эх… Сколько там на часах?

За дверью раздался двойной удар морской рынды, а потом крик коридорного:

— Столичное время — двадцать часов!

Это выходит, до полного отбоя и тишины осталось еще целых три часа. Тут за режимом смотрели строго, и здоровье каждого было одновременно достоянием всех. То есть, не всех, кто тут, а вообще всех — всего общества. Но ведь еще три часа до отбоя. Можно еще сделать зачин на завтра. Утром поправить, к обеду уже сдать. И ждать потом ужина, нервно шатаясь по узкой и длинной камере. Как медведь в зоопарке. Им там тоже тесно, так они стоят, бывает, и просто раскачиваются с ноги на ногу. Ужина ждут.

Виктор Васильевич сел за стол, прицелился авторучкой в лист линованной бумаги, вывел первые слова. Надо попытаться так написать, чтобы перед другими не стыдно было, и чтобы самому хватало. Тут, конечно, голодом не морят. Сдал норму — получи пайку. И норма не гигантская, и пайка рассчитана до калории. А вот если сдашь больше, или если вдруг качество получится какое-то сверх обычного, или еще что-то — тут не понять, на самом деле — то будет к пайке и разное и вкусное. Вот, кусок торта сегодня на ужин. Хорошего торта «Черный лес». Виктор Васильевич помнил такой торт. А Ваське, значит, даже бутылку вина принесли. Ишь, радуется как, хвастается.

И ведь не поймешь никогда, что им надо.

Им — это тем, кто разбирает написанное за день. Вот какие у них критерии? Почему могут за всего одну страничку наградить, а могут и за двадцать — одну стандартную пайку? Не разобрать, не догадаться. Иногда Виктор Васильевич думал, что логики тут просто совсем никакой нет, а все дело в издевательстве над ними, работниками пера.

«Не любят у нас писателей,» — думал он. — «Завидуют».

Зависть завистью, а животик все-таки вырос. Надо бы попросить тренажер какой-нибудь, что ли. Ведь не хлебом единым, так сказать….

Он аккуратно очистил половинку банана и с удовольствием его употребил. Не просто так — съел, а употребил на пользу своему организму. И с удовольствием.

Ну, так что там за мысль была? А если вот так все повернуть? И потом закольцевать будто, но в конце вдруг все оборвать — и совершенно другое. Как заяц, когда он след сбрасывает: сначала петлю большую делает, а потом, как добежит до начала, резко прыгает в сторону. И всем странно, а охотники даже восхищаются.

Вот и об охотниках надо записать. Может, примут, как намек, да посмеются, да еще подкинут чего-нибудь.

Нет, на жизнь жаловаться грешно. Считай, если по вольному глядеть: комната изолированная, санузел свой личный, питание регулярное и хорошее, охрана опять же — тут тебя никто и никогда не тронет. За труд тяжкий писательский — плата. Пусть не всегда соответствующая ожиданиям, ну, так это просто от неграмотности всех этих, кто разбирает тексты. Но ведь жить можно! А Ваське вон даже и бутылку вина выдали. Импортного. Вот ведь свезло чертяке. Что же он за тему такую начал? Что за новый проект?

За пять минут до одиннадцати начал медленно меркнуть свет. Виктор Васильевич умылся, помыл ноги под струей холодной воды и аккуратно улегся на свою кровать.

«Вот ведь и не тюрьма это никакая и не каторга,» — подумал он перед самым уже засыпанием. — «В тюрьме ночью свет не гасят. А у нас — так, санаторий для писателей просто».

…

Потом был новый день. Была работа до мельтешения черных точек перед глазами. Не мошек, нет. Мух и всяких других насекомых тут не было — чистота и порядок.

Спина ныла. Локти болели, будто он ими по шершавой жесткой терке водил и стер всю кожу. Но вот зато было не стыдно за свой труд. Красиво получилось. Красиво и хорошо. Прошибало на слезу.

А на ужин дали стандартную пайку.

И как их понять? Ведь от души писал!

…

В какой-то из слившихся в одну серую череду дней вдруг затопали гулко по коридору. Залязгали неурочно форточками, а потом стали слышны скрип дверей и какие-то разноголосые крики. Работать в такой обстановке было просто невозможно. Вот и в его двери отвалилась тяжелая стальная форточка, кто-то посмотрел из темной глубины коридора на Виктора Васильевича, сидящего за столом. Потом лязгнуло, стукнуло, скрипнуло — впервые на памяти писателя тяжелая толстая дверь распахнулась настежь:

— Вы свободны, товарищ! — прокричал кто-то из сумрака. — Теперь вы совсем и во свободны! Идите же на волю!

Виктор Васильевич не понял. У него была мысль, и он ее сначала дописал. Потом снял свои очки, повертел их растерянно в руках. Что значит — свободен? То есть — совсем свободен? И не будет теперь больше режима, пайка по норме калорий, трудовой дневной нормы — ничего этого не будет, выходит? И что такое — воля? Это как? Можно будет даже не писать?

Он вздрогнул, поняв, о чем подумал.

Шум по коридору прокатился дальше, к следующей двери. Потом к следующей.

— Ура! Свобода, братцы! — ликовал кто-то со знакомым голосом. — Ну, теперь-то мы им покажем, на что способны! Эх, заживем!

Собираться долго было просто невозможно. Потому что нечего было собирать. Записи свои Виктор Васильевич уложил в портфель. Надел пальто и шляпу, достав их из узкого шкафа.

Пошел на волю.

По тому самому сумрачному длинному коридору.

…

Через три дня он пришел в новую администрацию, где с утра отстоял в медленной печальной очереди в один из кабинетов. Два часа стоял в очереди и смотрел на людей.

— Слушаю вас, — сказал в кабинете скучный молодой человек.

— Понимаете, нас освободили.

— Слава Отчизне! — вскочил тот со стула.

— Слава, — тоже встал Виктор Васильевич.

— Так в чем ваши проблемы, товарищ? Какие у вас вопросы к новой власти?

— Понимаете, мне очень кушать хочется, — стесняясь и краснея щеками трудно вымолвил Виктор Васильевич. — Просто очень хочется.

— Ну, так покушайте, товарищ. У нас теперь свобода. Режима нет. Когда хочется, тогда и кушайте.

— Но чтобы кушать, надо как-то купить еду…

— Совершенно верно! Купить! Невидимая рука рынка! Экономика должна быть экономной! Безграничная социалка — не наш путь!

— То есть, а на что, собственно, купить? — затравленно смотрел Виктор Васильевич. — На какие, то есть, деньги?

— Так вам не платят за работу? — удивился молодой человек.

— Выходит, что не платят.

— Это противозаконно. Если вы сделали общественно полезную работу, она должна быть оплачена в соответствии с объемом ее, занятым временем и степенью социальной значимости.

У Виктора Васильевича все было хуже. У него просто никто не брал его записи. Никто не приходил и не стучал в дверь, чтобы он сдал пачку листов. Никто не рассматривал, не правил, не выдавал в конце дня паек или даже кусок торта и пол банана. Ничего этого больше не было.

— А-а-а, — развеселился молодой человек. — Так вы привыкли, чтобы вас кормили? Как в тюрьме? Нет, уважаемый. Теперь все не так. Если вы делаете то, что покупают — у вас будет еда. А если у вас ничего не покупают…

— Ага, — грустно кивнул Виктор Васильевич.

— Что, совсем ничего? — удивился молодой человек.

Он посидел, рассматривая Виктора Васильевича, как странный экспонат провинциального музея — будто и старое что-то, когда-то важное и значимое, а только зачем оно?

— Знаете что, — принял он решение. — Вот вам талончик на ужин в нашей столовой. Это в виде помощи обездоленным. Но это только на один раз. А потом уже сами зарабатывайте.

— А как?

— Ну, как-нибудь, знаете. Вон, чемоданы подносите, что ли. Или еще можно в школу устроиться — у нас в школах от голода еще никто не умер. Или можно на службу записаться. У нас, кстати, соседний кабинет пустует.

— Но я же не умею ничего больше! Я писатель.

— С писателями у нас проблема, это точно. Но вы не волнуйтесь, это все временно. Наступит время, и ваши труды станут вновь востребованы, издательства выстроятся в очередь за вашими рукописями, а народ не колбасу и хлеб — книжки ваши потащит из магазинов! Подождите! Как-нибудь перебейтесь, что ли…

…

После сытного ужина тянуло поспать. Но тут раздался телефонный звонок:

— Василич! Привет! Ты там как, живой еще? Это хорошо! А то я тут переезжаю, так ты запиши мой новый номер телефона!

— Переезжаешь?

— Новая квартира, Василич! Большая, с кабинетом и залом! Эх, я там развернусь!

— Это как же у тебя получилось?

— Писать надо, Василич! Каждый день писать! Вот и получится!

Черт побери…

Опять Васька весь в шоколаде. Что же за тему он такую поднял, что и тут не голодает? Опять, в этом, в тренде…

А завтра надо бы сходить в школу. И то правда. Как-то ведь надо пережить эту полосу. Не может быть все время так плохо. Придут и попросят. Сами попросят. Вот тогда и заживем. Эх, заживем!

Бука

— Ух, ты! Красота какая…

— Вот тут, смотри — настоящая тисненая кожа. И вот это вот все — натуральное золото. Золото не тускнеет со временем и не ржавеет. Значит, будет всегда так же блестеть.

— Такие узоры клёвые! Здорово получилось!

— Да ты открой, открой!

— Оп-па! Это же буквы!

— Ага. Тут все страницы с буквами, представляешь? Вот это — страница. Ну, ты понял?

— Не совсем. Страница — она все же другая немного. Во-первых, размер и разрешение. Вот тут сколько дюймов?

— Ну-у… Примерно, десять. Чуть больше даже. Это такой специальный формат. Раньше его называли «а-пять».

— А чего тут — пять? Если сам говоришь, что десять?

— Ну, название такое, понимаешь? Просто фирменное название. Оно с размером не связано. А в дюймах — десять.

— Не девять, не одиннадцать… Неформат какой-то? А разрешение какое? Сколько тут точек на дюйм?

— Разрешение тут исключительно от того, как печатать. Если типографский шрифт с заливкой краской — так очень даже высокое. Ну, и от качества бумаги еще зависит. Это, кстати, бумага. Как в древности. Самая настоящая.

— Бумага? Погоди, но я знаю бумагу. Она совсем не такая! Сейчас даже с подсветкой бывает. А тут батареи на сколько часов хватает?

— Тут вообще нет батареи.

— Ну, и какая же тогда это страница? Батареи нет, размер неформатный, бумага, выходит, недействующая…

— Понимаешь, это не электронная бумага. Это — настоящая. Как в древности.

— Дорогая, небось?

— Не дороже электронной. Даже дешевле.

— Ну, хорошо, хорошо. Бумага. Пусть — бумага. А как же ее читать, раз нет батареи? Вот я прочитал тут все сверху вниз. И дальше как?

— А вот так!

— Ничего себе! А дальше?

— Вот еще. И еще. Видишь, листаю?

— Черт! Это же как на экране! И без кнопки! Прикольно!

— Тут и рисунки могут быть. И цветные, и простые — черным по белому.

— А размер шрифта как менять?

— До этого я еще не дошел. Сам не знаю.

— Хотя, вроде, и так разборчиво все. И без батареи… Это выходит, вечная штука-то!

— Вот! Ты понял! Именно — вечная! Подзарядки совсем не требует!

— Ну, и как ты назовешь свое чудо человеческого гения?

— Скажешь тоже — гения… Это — бука. Вот есть е-бука, но тут же электроники вообще никакой. Значит, просто — бука.

— Бука… Красиво. Дашь почитать?

Миниатюры

Истерическая литература

Истерическая литература делится на военно-истерическую, политическую истерию, истерию наций и народов.

И никаких опечаток тут нет!

Читателей надо любить

Читателей надо любить. Читатели составляют большую часть человечества. Мало того — лучшую его часть. Именно читатели создали реальный мир. Тот, что вокруг нас. Это они построили города, возвели многоэтажные здания, провели канализацию и водопровод, замостили улицы и осветили их электрическими лампами. Это они, читатели, распространили культуру по всему свету. Они, а не писатели, изобрели книгопечатание, выдумали порох, перебросили мосты через реки, расшифровали египетские иероглифы, ввели в употребление безопасную бритву, уничтожили торговлю рабами и установили, что из бобов можно изготовить сто четырнадцать вкусных питательных блюд (не говоря уж о капусте).

И вот когда уже почти все было готово, когда родная планета приняла сравнительно обжитой и благоустроенный вид, появились писатели.

Надо заметить, что сами писатели — это бывшие читатели. Но писатели об этом как-то сразу забыли.

Кротких и умных читателей стали троллить. Над ними стали издеваться. Книги, созданные для читателей, перешли полностью во власть писателей, и теперь делаются ими для себя. Потому что писатель, в отличие от читателя, никому и ничего не должен.

Читатель стал жителем гетто. Ему разрешают читать и хвалить. И только. И не дай бог, если он похвалит не то или вдруг поругает это. Ему объяснят, что место его — там, где он и находится. А властители умов, писатели, пишут то и так, как им хочется и можется писать.

Авторитет читателей не пошатнулся. Он просто рухнул. Они, давшие миру Адама и Моисея, Иисуса и Марию, и многих иных достойных уважения и признания людей, принуждены теперь кривляться самым пошлым образом, чтобы только напомнить писателям о своем существовании.

Боже, боже, которого в сущности нет, до чего ты, которого на самом деле-то и нет, довел читателя!

Носитель информации

— С заказами стало сложнее. Хотя, деньги все-таки идут, идут…

— Да-а… С заказами — это да. Это точно.

Два мастера похаживали вокруг гранитной плиты, оглаживали ее со всех сторон, рассматривали вблизи, низко наклонившись, перебирали свои инструменты.

— Хорошая плита, друг, — говорил один. — Большая.

— Все равно, весь кодекс не поместится. Места мало.

— А мы — с двух сторон!

— А как же читать?

— Вертикально поставим, и тогда можно с двух сторон. Обходишь — и читаешь.

— Голова… И камня какая экономия выходит. Это выходит, вдвое меньше нам камня нужно будет. А плату мы получаем за каждый знак. Хорошо.

Они приготовились к работе, встав над плитой с резцами и деревянными молотками-киянками.

— А эти-то, которые на кирпичах глиняных пишут, утверждают, что письмо на камне себя изжило.

— Ну, глина, она же дешевле, конечно. Но наше — сохранится на века. А у них — так, до первого потопа.

— А еще, слышал я, в стране на Западе, у великой реки, придумали писать на тростнике. Простыми чернилами — на тростнике. Представляешь?

— Это эскапизм какой-то. И работа впустую. Ну, напишешь ты на тростнике кодекс. А через год он сгниет. Не кодекс — тростник твой сгниет. А наше-то — на века! Нет, врут все, кто пророчит гибель каменного письма! Нет, конечно, что-то будет и на глине. Что-то — совсем такое, временное, разовое — и на тростнике. Но наше письмо будет всегда. Потому что — вечно. Камень — вот носитель информации. Его и пощупать можно, и постучать по нему. И помыть, если запылился. Камень — только он будет всегда. В отличие от глины или там тростника или чего еще придумают для удешевления.

Аббревиатуры

К аббревиатуре МТА (молодой талантливый автор) для полноты картины следует добавить МНТТА (молодой, но не такой уж талантливый автор), НМТА (не молодой талантливый автор), МНТА (молодой не талантливый автор), НМНТА (не молодой и не талантливый автор), НА (не автор).

Редакция

— Вот тут вы написали… Вот, сейчас, сейчас… Ага! Вы написали, что в магазин входит тридцать патронов.

— Ну, и что? Правильно.

— Я рекомендую написать здесь не магазин, а обойма. И патронов не тридцать, а тридцать пять.

— Но это же будет не правильно, так же не бывает!

— Вот и ладно. Вот и пусть, что не бывает. Но зато зацепится глазом специалист по оружию, начнет листать книгу, увидит, что не правильно, напишет об этом, смеясь, ему не поверят и тоже полезут читать вашу книгу, и тоже увидят… И так по цепочке все больше и больше людей, которые прочитали вашу, безусловно полезную и нужную книгу.

— Ну, если вы так считаете…

— Именно так! Мы — специалисты. Не первую книгу выпускаем. У вас это какая? Тоже не первая? Нет-нет, вы слушайте специалистов. … Так… Дальше… Вот я прочитал всю книгу, но не нашел ни одной эротической сцены. Это просто никуда не годится.

— Но…

— Что — но? Что — но? Разве вы писали в расчете только на детскую аудиторию? Если так, то наше издательство не может гарантировать…

— Нет-нет, я вас слушаю. Что там с эротикой?

— Здоровый эротизм просто необходим, понимаете? И это должна быть именно эротика, и чтобы никакой порнографии… Поэтому, записывайте: стройные длинные ноги, затянутые — и так далее… Высокие полные груди, обтянутые бархатистой кожей — и так далее… Большие карие или синие, блестящие и вожделеющие глаза с прыгающими бесенятами — и так далее… Ну, вы же взрослый человек, должны понимать!

— Хорошо, я сделаю.

— Вот, как с оружием, так чтобы и с эротикой. Слушайте и пишите. И будет вам тираж. И кстати, что за странное название вы придумали? Кто на это купится?

— А что… Мне казалось, нормальное название: «Квантовая физика, часть третья».

«Писатели»

Они вяло толкали друг друга ладошкой в плечо, изредка стонуще спрашивая:

— Кто ты такой?

— Нет, ты кто такой, а?

— Кто ты такой, сколько у тебя читателей?

— Нет, ты кто такой? Кто тебя знает и какой у тебя рейтинг в Яндексе?

— Нет, кто ты такой, а? Да тебя даже «пираты» не воруют!

Content

Александр Карнишин
ПИСАТЕЛИ, ПИШИТЕ!

Стыдная болезнь

День писателя

Шедевр

Сочинитель

Кошмар

Муза

Черный человек

Писатели

Зиц

Сказка о скучной жизни

Смерть фантастам!

Урок

Книжная ярмарка

Свобода

Бука

Миниатюры