Александр Карнишин

СБОРНИК РАССКАЗОВ

АТАВИЗМ

— …А как мне к вам обращаться?

— Говорите «доктор». Мне это будет приятно.

— Вы правда — доктор?

— Да, сейчас это нетрудно. Итак…

Кабинет был традиционно погружен в сумрак. Горела свеча в старинной стеклянной банке. В настоящей, тут даже и присматриваться не надо. У доктора все должно быть настоящим. И этот запах…

— У вас тут и свеча настоящая?

— Для вас я готов на многое, как видите. Надеюсь, это заставит вас поверить в мое отношение к вам. Мне хочется вам помочь, сделать вашу жизнь определенно лучше и легче. Но вы пришли — а это значит, что…

— Да-да, доктор! Мне плохо. Я болен, я серьезно психически и нервно болен.

Пациент лежал на кушетке, расставив в стороны носки черных ботинок, повернув чуть в сторону голову, и смотрел на огонек за синеватым старинным стеклом. Свеча горела ровно, оплывая прозрачными каплями горячего стеарина.

— Понимаете… Это так мерзко, так низко и так гадко… Я ни с кем не могу поделиться.

— Конечно, конечно, поэтому вы и здесь. Со мной, кстати, вы тоже на самом деле не делитесь. Вы просто отдаете мне все плохое, а сами остаетесь исключительно с хорошим. И когда вы встанете с этой кушетки, когда прогорит эта свеча, у вас будет хорошее настроение — и никаких симптомов!

— Да? Правда? Это хорошо. Но я все равно немного стесняюсь, что ли… Понимаете, доктор, говорить об этом просто тяжело и стыдно. Ни с кем… Никогда…

— Давайте, я вам помогу. Мы просто поиграем в вопросы и ответы, и вы сами, как бы случайно, все мне расскажете. Хорошо? Да? Просто кивните или прикройте глаза на миг… Вот и ладно. Итак, мы с вами просто играем. Скажите, вот это, о чем вы не говорите вслух, относится к вопросам пола и секса?

— Нет.

— Хм… А я был почти уверен… Тогда это, наверное, связано с какими-то извращениями?

— Да.

— Ага. Извращения, но не половые и не на сексуальной почве?

— Да.

— Таких извращений тысячи и тысячи. Например, некоторые разукрашивают свое тело рисунками или татуировками или шрамами…

— Нет.

— Другие принимают наркотики или галлюциногены, вызывающие самые фантастические видения…

— Нет. Я не наркоман!

— Хорошо, хорошо… Вот еще есть такое извращение — всегда говорят правду. Даже когда их не спрашивают. Это просто как заболевание какое-то, как шизофрения, но такая, вялотекущая…

— Нет, не то.

— Вы меня просто интригуете. Еще два-три предположения, и уже я буду просить вас самого рассказать, в чем же ваша проблема. Правда, это очень интересно! Не спорт? Командный спорт с мячом или с каким-нибудь оружием? Толпа на толпу? Это же такое популярное извращение!

— Нет.

— Может быть, самый простейший вуайеризм?

— Это как?

— Это когда подсматривают за другими.

— Нет. Не то.

— Тогда, может быть… Ну, даже не знаю… Может быть, связывание, запирание, избиение?

— Нет.

— Убийства? Хотя, это уже не извращение, а преступление…

Доктор в задумчивости постучал пальцем по кончику длинного хрящеватого носа.

— Может быть, раз так мерзко и гадко, любовь к грязи?

— Нет.

— Так расскажите же мне, расскажите о своем извращении! Я готов записать все дословно! Это как же надо так извратиться… Итак, что у вас? Ну же? Говорите, говорите, я ваш врач!

— Доктор, я ем.

— И что тут такого? Я тоже ем.

— Вы меня не поняли. Я ем натуральную пищу.

— Э-э-э… Не понял. В каком смысле — натуральную?

— В самом прямом, доктор! Я понимаю, что это звучит мерзко, противно, недостойно человека, но я ем, жру, откусываю и жую жареное мясо, слегка даже обугленное с одной стороны, а внутри сочное и капающее розовым соком. Поедаю мясо, прокрученное в фарш, смешанное со специями и пожаренное в виде котлет… Ем свинину, говядину, баранину, птицу любую… Очень люблю всякую овощную смесь с мясом. Овощи тоже натуральные. Очень люблю свежую жареную печень томленую под сметанным соусом. Колбасы и сосиски всякие люблю. Рулеты и запеканки. Я готов в одиночку съесть килограммовую рульку. Ту, правильную, как в старинных книгах, варено-печеную, с хрустящей корочкой, блестящей на свету, под которой розовое, исходящее паром и умопомрачительным запахом разваренное мясо. Я ем все это каждый день, доктор! Мне стыдно, но я это делаю! Что со мной? Это излечимо?

— Уходите отсюда. Вон! Уходите немедленно! Я психотерапевт, я консультант, а не хирург и не психиатр! Вас надо лечить в закрытом учреждении! Вас необходимо изолировать от общества! Уходите же!

…

Ночью доктору снилась рулька. С одного бока она была коричневой — там, где корочка спеклась в твердый панцирь. Тут нужен был специальный нож. И такой нож стоял, твердо воткнутый в самую середину. С другого бока рулька была светлой. И наверняка очень горячей — от нее шел пар и запах. Возле нее и вокруг стояли судочки с тертым хреном, политым лимонным соком, с желтой острой горчицей и с темно-красным кислым ткемалевым соусом… Еще ему снились колбасы и сосиски. Сардельки и шпикачки. Котлеты и шницели. Бифштексы самых разных размеров и разной степени прожарки. Подкопченные душистые свиные ребрышки. Грудинка вся в полоску — мясо-сало, мясо-сало… И тонкая черная от копчения шкурка. Мясные рулеты с белыми чесночинами, выглядывающими из розового на разрезе. Запеканки разные. Полные душистой свежей печенки и скворчащего сала огромные пышущие жаром черные чугунные сковороды…

Утром он сам пошел в больницу.

Атавизмы следовало лечить.

Человек тем и отличался от животных, что не ел, а потреблял в необходимой пропорции витамины, микроэлементы, белки, жиры и углеводы, рассчитывая необходимые организму калории.

АУТЕНТИЧНЫЙ ОТДЫХ

Как жили древние люди без телепортов представить себе теперь просто невозможно. Телепорты, расставленные везде и всюду, дали возможность человеку стать над миром, над пространством, выше и одновременно как бы в стороне. В любое время — в любое место. Телепортация, о которой так долго говорили мудрецы древности в своих теоретических книгах, называемых фантастическими романами, пришла в жизнь каждого, и сделала нашу планету маленькой, как родное село в одну улицу. Как собственный дом с привычными поворотами коридора и удобными креслами.

Устройство телепортов и теоретические основы телепортации были доступны только тем, кто проучился в специальных учебных заведениях много лет. Остальные пользоваться могли, но как и что там включается или выключается — никто не понимал. Да и не очень-то было и надо! Пользователь не обязан знать устройство всех приборов.

Сами телепорты выглядели по-разному. Тут уж как строители сделали. Как придумали. Могла быть красивая каменная арка, покрытая резными знаками из давней истории и красиво обросшая мхом. Могли быть стальные ворота с мембраной, как в старинных фильмах — все-то наши предки знали, все предвидели! А могли и просто, как в некоторых книгах, в виде моста. То есть, в Иркутске, скажем, есть мост через Ангару. Но ты точно знаешь — это как раз условие правильной телепортации — что есть точно такой же мост и точно такая же река, но совсем в другом месте, на другой дольке огромного арбуза под названием Земля. И ты тогда входишь расслабленной походкой на мост в Иркутске, помахивая легким пласткожаным портфельчиком, вошедшим в моду, а сходишь с моста уже в Крыму, в селе Перевальном. Солнце палит, виноградники зеленеют, веет ветерком с близких гор. Хорошо.

Таких мостов было множество. Почему-то древние не старались давать разные имена разным рекам и горам, отстоящим друг от друга на тысячи километров. А может, они заранее все это предвидели. Все же древние были умными людьми. Поэтому пройти по мосту и оказаться на другой стороне света было легче всего. Опять же — визуализация. Проще для понятия, короче говоря. Мост — как символ такой. То есть, идешь ты по мосту, пересекаешь какое-то пространство над чем-то там внизу — и оп-па! Ты уже за эти самые тысячи километров отсюда. Но — на таком же мосту. Это было понятно. Как в сказке, то есть.

Или вот еще были телепорты под землей. В виде метро. Это для любителей старины. Надо было спуститься в подземелье, дождаться своего поезда, сесть, закрыть глаза… Открываешь — а поезд уже тормозит у незнакомой станции. Где-то далеко-далеко от твоего дома.

Но это все для необходимой в таком деле визуализации. Как и знаменитый «фраевский трамвай», уносящий часто просто в совсем неведомое. Дети такое очень любят. Садишься в трамвай, еще не зная, куда он тебя отвезет. То вдруг оказываешься на морском берегу, то — в далекой Антарктиде, то — в космопорте недалеко от зала ожидания.

А нормальные взрослые и не совсем взрослые на вид, но уже и не дети, пользовались простыми телепортами — лифтами, арками, подъездами, псевдозеркалами всякими, установленными в удобном месте. В общем, кому что нравилось больше. Можно было устроить себе телепорт в двери. То есть, выходишь вроде бы из квартиры, а оказываешься на работе — вроде как входишь туда из коридора. Очень удобно, кстати. Или в магазин сходить. Или в театр. В гости к друзьям. Ну, в командировку тоже неплохо. Выходишь вроде, а на самом деле входишь в гостиницу.

Зачем гостиница, если есть телепорт? А как почувствовать новое, если ночуешь все время в своей собственной постели? А так — и воздух иной, и вода другая, даже просто размер гостиничного номера и расстановка мебели иначе — уже интересно. Или там униформа гостиничная. Или завтраки.

И самое главное — никаких потерь времени. Очень удобно.

— Только скучно.

— Что? — переспросил Витька, не отрываясь от экрана.

— Скучно это, сын. Представляешь, я же всю землю, получается, объездил, везде бывал. И что?

— А что?

— Умылся, попил кофе, открыл дверь квартиры, шагнул в гостиницу… А гостиницы у нас унифицированы давно. Везде одинаково комфортно и одинаково уютно. И девушки у стойки, которые на самом деле только для традиции и поддержания уюта — они тоже улыбаются и встречают одинаково. И в твоем номере, похожем на твою же квартиру… Понимаешь, так было решено, что номер надо делать так, как и квартира. Чтобы человек не путался спросонок, где и что находится.

Витька не понимал, но кивал в такт словам. Все же отец — он гораздо старше. Он все знает. Они вот недавно были во Флориде на пляже. Вышли из квартиры — ступили на пляж. Очень удобно это. Там было весело, жарко, много народа и пологие волны, в которых так здорово прыгать. Ему, Витьке, очень даже нравилось, что отец может взять его за руку — и куда угодно. Да хоть и в Антарктиду. Их телепорт позволял все. Но только для взрослых. То есть, без отца или матери это была простая дверь, выглядящая точь-в-точь, как старинные деревянные двери с замками и красивыми блестящими ручками.

— Мы потеряли ощущение пространства, сын. Нам стало все равно — куда и как добираться. Мы не планируем своих выходных дней и отпусков. И праздники не планируем. Не готовимся заранее и задолго. Спим спокойно по ночам, не волнуясь и не вскакивая, чтобы посмотреть на часы — не опоздать бы!

— Ну, вот что, — прервала его мать.

Вообще-то они были «папа» и «мама», но с первого класса Витьку приучали, что взрослый человек — а школьник уже достаточно взрослый — должен говорить отец и мать. И даже думать так. Потому что нечего тут… Он шмыгнул носом и тут же получил замечание, что есть ведь платок, и нечего тут, понимаешь.

А мать продолжала:

— Раз тебе так все плохо…

— Да не плохо мне, не плохо, — пытался что-то сказать отец.

— …То я тебе сделаю хорошо. Как в древности, — она уже что-то набирала, что-то отсылала, что-то получала, судя по мелодичным сигналам из динамиков. — Вот, получай!

…

Сегодня из квартиры вышли, когда на улице было еще темно. Витька зевал, не выспавшись. Он пытался объяснить родителям, что надо высыпаться, но мать смеялась, а отец был возбужден и все куда-то звал, горя глазами.

Они долго шли пешком. А мать еще говорила вполголоса, что надо было и чемоданы аутентичные попросить, и чтобы нагрузка была, как положено. Самое настоящее метро, как в кино, довезло их до вокзала.

Вокзал пах.

Витька не знал, чем. Просто слов таких не знал и запахов. Но вокзал пах совсем не так, как воздух в квартире или во дворе, или даже в школе.

— Вот наш поезд. Ровно сутки, — улыбалась мать.

А у отца горели глаза, ему хотелось все пощупать, потрогать, чуть ли не лизнуть.

Теснота, толкотня, высокие полки, куда сразу подсадили Витьку, чтобы не мешался. И он смотрел сверху круглыми глазами, не понимая ничего. А откуда-то взявшийся народ штурмовал узкой проход, тащил какие-то несусветно огромные чемоданы и мешки, упихивал все, утирал пот, громко здоровался, раздевался, скидывая старинного вида пальто и шубы, ругался на проводников в серых мундирах, что все слишком тесно и жарко, требовал чаю…

— Чай после отправления. Приготовьте ваши билеты!

А потом пошло веселье. Витька даже и не знал, куда интереснее смотреть: за окно, за которым проносились деревья, какие-то холмы, дороги со стоящими машинами, или вниз, на то, как там и что в вагоне.

Тем более, что смотреть в окно иногда просто не получалось. Вот вдали какие-то животные. Мать говорит, что это коровы пасутся. А Витьке же не видно! Он уже и так, и этак пальцами по стеклу — не увеличивается! Не масштабируется.

— Стекло мытое, — сказал проводник, поглядев на Витьку. — Простое стекло. Настоящее.

И ушел делать чай.

— А я пока тут посижу, — сказала какая-то бабка, присаживаясь на мамкину постель.

— Что значит — посижу? — удивилась мать.

— А у меня место верхнее, да и боюсь я наверх лезть. Потом же все равно спускаться, чтобы в туалет, или там чаю попить. Вот и посижу пока до ночи тут. А что?

На отцовское место присел мужичок, не снимающий кепки даже в вагоне. Он потел, вытирал пот большим платком, прятал в карман, снова потел, снова… Суетился весь как-то. Порывался поговорить:

— Во, пацан, сидишь там наверху? Это правильно, правильно… Кто наверху — тот и прав всегда. Как звать-то? А эти, значит… Ага, ага… И куда вы?

Тут вмешивались родители и объясняли Витьке, что с незнакомыми людьми разговаривать не стоит, а тем более не стоит рассказывать, кто и куда, и зачем. Почему нельзя? А нипочему! Сказано так, ясно, сын?

Витьке не было ясно. Ему многое было странно. А еще он устал от тряски, от постоянного шума, от толкучки и от тесноты. На его полке даже просто сесть было невозможно. Слишком низко потолок.

Ужин был странный. Такой раньше ругали «сухомяткой». Все было жирное или сухое, завернутое в разные бумажки и пакетики. Запивали странным чаем из стаканов в аутентичных подстаканниках. Это отец сказал в восхищении, рассматривая выдавленные фигуры:

— Аутентичные подстаканники! Это ж…

— А то! — гордо сказал проводник. — У нас — все такое!

Они все ехали и ехали. Ехали и ехали. Уже кружилась голова от стука колес и постоянного дергания. Уже не хотелось ни есть, ни пить. Спать хотелось — но спать было неудобно. Потому что было жестко. А еще было жарко. Открывать же окно было нельзя, потому что бабка кричала, что заболеет от сквозняка, и какие же все не культурные…

Витька не заметил, как заснул.

Утром его еле разбудили. Поезд стоял. Все выходили наружу.

— Пошли, пошли, — дергали его родители. — Начинается настоящий отдых.

Ага, начинается. Как же… Сначала долго ехали на старинном автобусе, воняющем бензином. Потом еще шли какими-то закоулками, родители с кем-то договаривались, о чем-то спорили…

Море и пляж увидели только ближе к вечеру.

Отец вздохнул блаженно:

— Ну, вот теперь я чувствую — вот это будет отдых. Это сколько же сюда добираться! Редкое, выходит, место! Понял, сын?

— Ага, круто, — сказал Витька. — А обратно мы как нормальные люди, через телепорт, или опять — аутентично?

БАБУШКИ-СТАРУШКИ

Кабинет обязан был вызывать доверие и ощущение покоя. Неяркие пастельные тона покрашенных матовой краской стен, эстампы с нейтральными пейзажами на них, мягкая мебель, обтянутая искусственной замшей. Доверие должен был вызывать и хозяин кабинета. Он специально надевал белый халат «под старину», вешал на шею старинный же фонендоскоп, брал в руки небольшой блестящий никелем молоточек. И конечно, легкая улыбка. Совсем легкая, располагающая к ответной, а не намекающая на смех.

— Итак, все это началось уже давно…

— Не то, чтобы очень давно, доктор, но просто однажды я обратил внимание. Понимаете? Возможно, так было всегда, просто я этого не видел. А теперь — обратил внимание. И стал замечать. И все чаще и чаще.

— То есть, вас стал раздражать какой-то факт в окружающем мире. А раньше он не раздражал.

— Ну, как — не раздражал. Конкретно этот — нет. А может, и не было раньше такого факта. Но были другие.

— Какие же?

— А то вы сами не сталкивались! Заходишь в маршрутку, например, заранее отсчитав деньги, даешь водителю и проходишь. А тут лезет такая фифа и молча проходит в самый конец салона. А потом тебя пихают в плечо — передайте, мол. Сразу не могла заплатить? Или еще так: на улице дождь, все стоят под зонтиками. А эта фифа входит и останавливается. Начинает раскрывать сумку, искать там кошелек, считать деньги… Раньше не могла, да? Готовиться же надо! А еще когда на работу едешь — народу толпа всем надо срочно. Тут вдруг в дверях растопырится такая… Такая, с тяжеленным задом. Не обойти никак. И ищет, ищет… То ли деньги, то ли проездной свой. Где ты раньше была, дура?

— Давайте успокоимся. Все уже прошло. Тут нет общественного транспорта. Нет всех этих фиф и дур. Мы с вами разговариваем совсем не о них. Ну? Медленно считаем до двадцати трех. Посмотрите сюда. Теперь — сюда. Вот и хорошо. А теперь перейдем к основной теме. Ведь эти-то вас не раздражали?

— Поначалу — не раздражали. До какого-то момента. Ну, сидишь рано утром в автобусе, вдруг лезет старушка. Кряхтя лезет, упирается. И обязательно у нее огромная черная сумка на колесиках. Полная сумка. Тяжелая сумка. Ну, уступишь ей место. Нормально ведь, да? Только едешь с работы домой — опять бабка лезет. Седая, морщинистая, старая. И волочет, представьте, опять черную сумку на колесиках! Нет, утром, скажем, на дачу едет, да? Но вечером-то куда?

— Может, домой? С дачи?

— Тогда — что у нее такое в сумке, что возит туда-сюда с собой? Да и ладно бы одна и та же! Я же по работе по всему городу езжу. И везде, понимаете, везде — эти чертовы бабки! Я уже и садиться перестал. Потому что как только сяду — вот уже и она. Очередная седая, совсем старая, маленькая, жалкая — и с огромной черной сумкой на колесиках. Обязательно и всегда! Так я теперь стою себе в уголке и книгу читаю. А сам смотрю. Смотрю и примечаю. Они везде и в любое время! Понимаете? Нет такого места, где нет этих бабок с их сумками. Тут уже какой-то дачей не объяснить. Тут какое-то все, понимаете…

— Заговор старушек с сумками на колесиках?

Пауза. Всматривается в лицо. Нет, легкая все понимающая улыбка. Не издёвка. Не смеха ради.

— И вовсе не смешно, между прочим. Я уже стал подумывать, чтобы выйти за такой вот старушенцией, пройти за угол, да взять ее за тощую морщинистую шею, да потрясти, а потом спросить ее тихо-тихо: «Бабусь, чего в сумке-то везешь?».

— Это будет неправильно. Незаконно.

— Так я потому к вам и пришел. Я ведь все понимаю. Это уже психическое у меня, правда, доктор?

— Скорее, психологическое, думаю. Вы же не больны, правда? И все видели своими глазами.

— Ну, если я и болен…. Хотя…

Он огляделся вокруг. Будто специально, напоказ, Мол, сейчас скажу такое, что только для вас лично, и больше — никому. Шепотом сказал:

— Я же не только думал такое. Я же сделал!

— Что вы сделали? — напрягся доктор.

— Я посмотрел, что в сумке. Не у всех, что вы — это сколько же времени надо, чтобы всех проверить. Но одну, как и хотел — прижал слегка и в сумку заглянул. А там, доктор… Там…

Он захрипел и стал выгибаться, лежа на кушетке. Руками хватался за горло. Краснел и синел от удушья. Доктор с интересом наблюдал, покручивая в пальцах блестящий молоточек.

— Вот, — наконец сказал посетитель, отдышавшись. — Вот так всегда. Ни сказать ничего не могу, ни просто намекнуть, ни даже написать. Тогда руки сводит судорогой. Больно.

— Да, это точно наш профиль. Я вам пропишу таблеточки для спокойствия. Но вы все же зайдите ко мне через недельку, ладно? На работу рекомендую попробовать ездить на личном транспорте. Что? Вы не водите? Ну, тогда — такси. На самом деле, не так уж и дорого. Вам показать расчеты покупки собственного автомобиля или использования такси? А-а-а… Читали в Интернете, да? В общем, считайте это моей рекомендацией. Мы вами займемся вплотную. Регулярные посещения, прием препаратов, спокойствие, смена обстановки… Как правило, все это помогает.

Наклонился, заглянул в глаза, подмигнул со значением:

— Так что там, в сумке?

— Ах-х-х…, — захрипел, выгибаясь, пациент.

— Тихо-тихо… Это просто проверка, прошу прощения. Вот стакан воды. Вот ваши таблетки. Пейте же, пейте. Сразу станет легче.

…

Машина, весь день простоявшая на стоянке, почему-то не завелась. Рухлядь местная. Доктор раздраженно пнул колесо, закрыл дверь и пошел на автобусную остановку. В подошедший автобус, оттолкнув его, полезли набежавшие откуда-то седые маленькие старушки с большими тяжелыми черными сумками на колесиках. Пыхтя, втаскивали свои сумки на ступеньки, поднимались по шажку, снова тащили.

— Может, вам помочь? — наклонился он к той, что толкнула особенно агрессивно.

— Издеваешься?

Вернее, прозвучало это длиннее, и шипящих звуков было в несколько раз больше. Просто змеиное шипение какое-то.

Доктор дождался последней старушки, зашел в салон. Толстая дверь медленно надвинулась на дверной проем, с смачным чмоканием присосалась. Включился синий свет, убивающий ненужную микрофлору. Потом пыхнуло, дунуло теплым воздухом — совсем другим, не тем, что снаружи. И состав его был не таким, и запах. Теперь пахло домом.

— Ну, — снимая маску и выходя на середину салона, спросил доктор. — И кто у нас тут такой слабый? Кто прокололся? Чьи ошибки я теперь исправляю? Что молчите? Космодесантники, понимаешь… Открыватели миров. Исследователи… Кто из вас аборигену показал свой комплект выживания? Систему свою жизнеобеспечения — кто сдал дикому? Да если еще кто…

— Да нешто же мы не понимаем, — забормотали все. — Да чтобы мы — когда… Да ни в жисть! Да не было такого никогда.

— А если не было, то кто еще на этой планете? Кто еще, кроме нас? Через неделю буду сканировать воспоминания пациента. И если выяснится, что есть другая группа под таким же прикрытием… В общем, сами понимаете, что тогда будет. А пока — на базу! — скомандовал он, повернувшись лицом к кабине водителя, в которой никого не было.

Автобус мягко двинулся вперед.

БОЛЬШОЙ ЧЕРНЫЙ КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

Большой черный космический корабль оказался не фантастикой, а чистейшей правдой.

Однажды они все же прилетели. Те, кого некоторые ждали, а многие просто боялись. Те, о которых говорили в книгах.

На всех экранах по всему миру люди, замерев, смотрели, как огромный черный космический корабль медленно опускается в сибирской тайге. Медленно и бесшумно. Опускается, продавливает почву, которая сотрясается от небывалого веса, и замирает.

— Ну, что это может быть, если не самая настоящая антигравитация? — повернулся к экспертам генерал. — Как вы это еще объясните?

Объяснений не было. Раз за разом крутили повтор, всматриваясь и сравнивая с показателями приборов на тот же момент. Ну, не было ничего: ни яркого пламени, ни рева реактивных двигателей. В полной тишине огромное и черное — такое огромное, что и не рассмотреть вблизи — падало с неба, замедлялось, вставало устойчиво. Дрожь земли — и все.

— Не похоже как-то на антигравитацию. Тогда бы удара не было. Тяжести вот этой.

— А может, отключают перед самой посадкой? Типа, для экономии энергии? Это же сколько энергии надо использовать, а? Опять же, чем ближе к земле, тем выше гравитация, тем труднее, тем больше энергии надо. Вот и отключают в последний момент. А?

— Что — а? Ну, что — а? Это вы спрашиваете меня, что ли? Вы должны мне дать экспертный отчет. Где отчет? Где ваша экспертиза?

Крутили запись уже в сотый раз.

— Смотрите, смотрите! Вот он касается деревьев. Видите? Нет никакой антигравитации! Деревья-то и не шелохнулись даже. А потом всей массой сверху — и в опилки. В труху.

Территория контакта была объявлена запретной зоной. Как положено. Как договаривались.

Затем стали слетаться ученые и военные. Для таких случаев нужны только ученые и военные. Пробовал президент России сказать, что надо встретить, надо, мол, поздороваться и проявить свое дружелюбие и гостеприимство. Но на него надавили. Честно говоря — даже накричали. Свои же.

— Кому — дружелюбие? Кому — гостеприимство? Да поглядите на записи! Они с такими силами нас, может, вообще не замечают! Летели себе по космосу, отдыхали. Тут — планета. Вот и остановились перекурить. Сами смотрите — они же никого не зовут, ни с кем не общаются. И вообще…

И вообще.

Лагерь научных работников за год стал похож на настоящий город. Сборные домики перевезли на холм над речкой. Столовая, как положено. Электростанция. Сначала походная военная на дизельном топливе. Потом — привезли компактный реактор. Стало совсем удобно. Свет, вода, тепло — все было.

Не было только результата. Это только в книжках отсутствие результата — тоже результат. А тут…

Дальнее сканирование не давало ничего. Сигналы в любом диапазоне… да, может, они и правда ничего не слышат и не видят? И светом им всяко мигали, и передавали звук, и волны разного диапазона. Нет ответа.

Первые дни и недели это было новостью.

Большой черный космический корабль!

Но через месяцы новостные каналы лишь упоминали, что в пойме Оби продолжаются научные исследования, и группа контактеров готова к встрече с инопланетянами.

Еще через месяцы перестали говорить и об этом. И если спросить любого на планете — что там и как? так и ответили бы, что был фильм, наверное. Или реклама такая. Вот скоро эту рекламную кампанию продолжат, и станет все ясно. Или просто чья-то глупая шутка. И всех уже наказали, кого было положено наказать. Вот теперь потому и тишина — о чем там говорить? Какой такой космический корабль? В какой, так ее, Сибири?

А в Сибири вели исследования. Пошагово. Медленно и осторожно.

…

Через год ученые впервые прикоснулись к обшивке космического корабля. За этот год никаких сигналов изнутри корабля не было. Никто не выходил и не вылетал. Было тихо, как на кладбище.

— А может, там все погибли? И посадка была в автоматическом режиме?

Главное было — не спешить. Взрыв — а взрыва боялись все страны — мог нанести непоправимый ущерб не только восточным областям России, но и всему миру.

Уже и дорогу железную туда провели. И заменили временные шпалы на железобетон. И эшелоны тяжелые потянулись в Сибирь.

Провели и шоссейку.

Городок ученых вырос в настоящий научный центр.

В пятидесяти километрах от него, за сопками, расположился аэропорт, на который могли садиться самолеты любой грузоподъемности.

Мир вкладывал деньги.

Но мир и требовал отдачи.

Где новые открытия? Где лекарство от рака? Где материалы и технологии, позволяющие летать в космосе от галактики к галактике? Где все это?

Еще через пять лет уже шел вопрос о полувоенной операции со вскрытием корпуса и проникновением внутрь корабля. Большинство ученых склонялось к тому, что живых там просто нет. Хотя, температура поддерживалась. Выходит, какой-то источник энергии есть. А значит, возможен и взрыв.

Ведь любой источник энергии, кроме водяного колеса, пожалуй — это страшно опасная вещь в неумелых руках. Даже простейший паровой двигатель может натворить дел. А тут — столько энергии… Сколько, кстати?

Самые молодые из ученых делали предположения, вызывающие ступор у руководства стран. Они рассчитывали примерную массу огромного черного космического корабля. Потом рассчитывали, какая работа должна быть проделана двигателем, чтобы поднять такую массу. Потом умножали на два и на три — потому что это не реактивный же двигатель! Вон, съемки же сохранились! А еще надо рассчитать время полета — хотя бы с ближайшей звезды. И выходило, что в корпусе огромного черного космического корабля находится столько законсервированной в каком-то горючем энергии, которого хватит всему миру на несколько десятилетий. Что там нефть и газ? Тут все гораздо, гораздо интереснее!

Вот эти расчеты и вызвали впоследствии настоящую войну. Самую настоящую. Большую и мировую. Кто-то послал ракету с термоядерной боеголовкой в сторону космического корабля. Кто-то ее сбил, и в процессе самоуничтожения произошло заражение территории. Кто-то ответил на враждебные действия. Кто-то поддержал тех, по кому прошелся ответ.

Весь мир оказался в пламени ядерной войны, которой так боялись предки. Посреди этого пламени незыблемо стоял огромный непостижимый черный космический корабль. И городок ученых при нем, который охраняли международные силы. А любая угроза этим ученым воспринималась как угроза всему миру.

Хотя, что там — угроза?

В пламени войны сгорали страны и цивилизации. Последние ракеты вылетели из шахт. Последние самолеты упали с небес. Все. Кончились боеприпасы — и все.

Мира не стало.

Оставался только огромный черный космический корабль далеко в тайге.

Оставался маленький поселок-крепость с учеными и военными.

И больше ничего во всем мире. На всей планете.

…

— Взорвать его, нафиг! — кричал красный от гнева генерал. — Взорвать, к такой-то матери! Чтобы — никому! Раз уж все равно всем погибать.

Погибать никому не хотелось. Но прогнозы утверждали, что рано или поздно радиация доберется и сюда. Пусть полгода. Пусть даже год — и все. Погибнут последние люди на земле. Останется незыблемым огромный черный космический корабль посреди мертвого мира.

— А что? А и взорвем, — согласились ученые. — Интересно же, что там, внутри. Хоть напоследок посмотрим.

Не в качестве мести. Просто ученый — он ученый до конца. И пусть весь мир погибнет, пусть ожидается скорая смерть и самого ученого, но ведь так интересно — что там, внутри? Правда ли, насчет энергии и двигателей? Есть ли какое оружие? Следы жизни присутствуют? Может, там есть карта, и есть маршрут к звезде, вокруг которой кружатся обитаемые миры?

Последние ядерные заряды целый месяц монтировали вокруг черного корабля. Взрыв должен быть одновременным и направленным. Цель — не уничтожение. Цель — вскрыть по диаметру толстенный корпус. Добраться до внутренностей корабля. Кстати, а может, в нем можно будет отсидеться? Может, он радиацию не пропускает? Ведь в космосе как-то летал…

— Ключ на старт!

— Смотрите, смотрите!

Корабль медленно приподнялся, стряхнув все заряды, а потом сдвинулся в сторону и плотно, со страшным хрустящим звуком встал на то место, где был городок ученых.

…

— Вась, ты там чего замер?

— Да вон, какие-то мураши бегают, суетятся. Чуть на сапог не залезли.

— Ну и плюнь.

— Ага, плюнь… Кусачие, небось. Сейчас я их!

— Давай, заканчивай уже перекур! Командир машет!

— Взво-од, прямо-о — бегом марш! Направляющие — шире шаг!

Раз-два, раз-два, вдох на три шага, выдох — на два. Вперед, вперед. Говорят, где-то там, на самом краю, обнаружен огромный чужой космический корабль. Надо успеть до всяких штатских. Надо выставить оцепление. Надо дождаться ученых. Много еще чего надо.

Большие черные сапоги в ногу топали, отсчитывая мгновения: раз-два, раз-два…

БУДЕТ ЛАСКОВЫЙ ДОЖДЬ…

Утро было, как утро. Самое обычное. Привычное.

Сначала бодрая трель будильника, потом свернуть постель — он всегда убирал постель, потому что если не убирать за собой постель, то можно и не вставать. Пока комната проветривалась, нагонялся из решетки кондиционера морозный воздух, он успевал сделать зарядку. Комплекс тренажеров в углу отсчитывал каждое совершенное им усилие, а беговая дорожка была хороша и позволяла двигаться в любом режиме.

Умывание. Душ? Он помялся перед душевой кабиной, но все же не полез в нее. А чего там — душ? Что он, физическим трудом ночью занимался, что ли? Потому — чистка зубов, умывание, тщательное вытирание, с рассматриванием в зеркало своего отражения. Ну, что… Неплохо. Для своих-то лет — совсем даже неплохо. И с морщинами неплохо, и с животом. Он повернулся в профиль, втянул живот и выпятил грудь — да, очень даже неплохо!

Из ванной сразу направо — маленькая кухонька. Когда он идет в ванную, заходит туда и щелкает кнопкой чайника. А теперь, умытый, вкусно пахнущий мылом, зубной пастой и немного мужским дезодорантом, с полотенцем на еще влажной шее, он насыпает две ложки кофе в чистую чашку, помытую и поставленную на край стола с вечера, кладет три кусочка сахара и заливает кипятком, повторяя вслед за ним, съедающим с шипением сахар и кристаллики кофе:

— Ш-ш-ш….

В холодильнике всегда были свежие йогурты. Он почему-то никогда не задумывался — откуда. Какая, в сущности, разница? Главное, они там были. Всегда. И всегда был в прозрачной хлебнице свежий хлеб. Или такой же свежий лаваш, который можно было разрывать на куски и есть с густым йогуртом с кусочками неизвестных фруктов, похрустывающими на зубах, запивая горячим крепким черным кофе.

Завтракал он всегда у компьютера. И обедал там же. И ужинал — тоже. И вообще весь его день проходил перед компьютером, который был для него настоящим окном в мир, потому что окон в его квартире просто не было. Да и не нужны они были, эти окна. Что там смотреть? Погоду? О погоде скажет сайт с прогнозом погоды. Да и друзья, проживающие неподалеку, тоже не раз и не два за день сообщат, что идет, мол, дождь, или что снег, или что на улице жарко и душно.

Сначала он внимательно прочитывал длинную френдленту — он был «тысячником» в LiveJournal, и притом френдил всех взаимно — отвечал на комментарии под своими постами, а потом смотрел новости на трех разных новостных сайтах, прогноз погоды, проверял почтовые ящики, в которые уже набивалось по десятку-другому рекламных объявлений и прочего спама.

В течение дня он иногда то включал, то выключал музыку, подпевая некоторым песням, писал несколько постов в свой журнал, потом принимался за роман, который задумал еще лет пять назад, но так никак и не мог закончить, хотя размер написанного уже тянул на хороший трехтомник.

Ему не было скучно. Когда здесь скучать? Времени не хватает, чтобы все узнать и все увидеть. Египетские пирамиды? Он щелкал по ярлыку и рассматривал их в любой проекции. Великая китайская стена? Где-то это было… А, вот она! И даже есть съемки из космоса, где видно, как она тянется червяком через горы и равнины. Московский Кремль? И о нем было множество материалов.

В исторических форумах он спорил с теми, кто в который уже раз обещал катаклизмы, кризисы и очередную мировую войну. Он был историком по образованию и требовал всегда точных и ясных доказательств, а не домыслов или логики в построении модели дальнейшего развития.

— История алогична, коллеги! — повторял он постоянно. — Факты, только факты становятся историей.

К вечеру, когда глаза уже не хотели и не могли смотреть в экран, он делал себе легкий ужин, потом, подумав, иногда принимал душ или даже заваливался в ванную, насыпав в горячую воду пахучую соль, и читая очередную книжку с экрана своего наладонника.

Сегодня это была старая вещица, читанная еще в детстве.

«Десять пятнадцать. Распылители в саду извергли золотистые фонтаны, наполнив ласковый утренний воздух волнами сверкающих водяных бусинок. Вода струилась по оконным стеклам, стекала по обугленной западной стене, на которой белая краска начисто выгорела. Вся западная стена была черной, кроме пяти небольших клочков. Вот краска обозначила фигуру мужчины, катящего травяную косилку. А вот, точно на фотографии, женщина нагнулась за цветком. Дальше еще силуэты, выжженные на дереве в одно титаническое мгновение… Мальчишка вскинул вверх руки, над ним застыл контур подброшенного мяча, напротив мальчишки — девочка, ее руки подняты, ловят мяч, который так и не опустился».

Ох, черт… Он вытер уголок глаза. Стареет, да. Слаб стал. «Будет ласковый дождь…»… Обязательно перед сном надо написать друзьям, чтобы не забывали зонтики.

Перед тем как лечь, он делал еще один комплекс гимнастики, качая пресс. Потом ставил будильник на семь утра. Ну, и что, что кризис, что нет работы давно. Все равно, незачем расслабляться. Да и друзья со всего мира будут рады увидеть его в эфире, поболтать, перекинуться словцом, услышать его оценку событий.

Потом он спокойно засыпал.

А пока он спал, невидимые руки меняли набор продуктов в холодильнике, наполняли чайник чистейшей много раз профильтрованной водой, протирали полы в кухне и ванной.

Все сохранившиеся в ходе возникшей на волне кризиса мировой войны компьютеры планеты берегли последнего оставшегося в живых человека. Как редчайший экспонат. Как образец довоенной жизни. Как последнюю ниточку, связывающую мир с довоенным временем.

Как объект для исследования, наконец. Редчайший объект со своеобразной реакцией на сигналы, выводимые компьютерами на экран монитора.

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

И зачем, спрашивается, было лезть в чужое? Хотя, это как еще сказать — чужое. Муж, говорят, да жена — два сапога. Вот, причем здесь сапоги, спрашивается? В городе они не нужны совсем. Видимо, эта поговорка из такой древности, когда большинство людей жили на фермах.

С женой у нас было как-то не так. Вернее, не как-то, а просто — не так. Поэтому в ванной комнате слева было мое зеркало и моя полка с моими принадлежностями. Справа — ее. И вот не надо только бровь кривить и ухмыляться. Чистое у меня зеркало, еще какое чистое! Я его каждое утро протираю. Как умоюсь, так и протираю. А то бриться будет неудобно.

У нее тоже зеркало чистое. У женщин вообще, говорят, все чистое. Так что у нас тут, у двух чистюль, с этим все в порядке.

Но у нас — плохо все. И давно плохо. Драться-то не деремся, конечно. Что мы — совсем больные на две головы, что ли? Но квартира позволяет жить каждому в своей комнате, пересекаясь только изредка в общем зале. Так вот и живем.

И вовсе не потому, что я мало зарабатываю или что-то еще такое. Старший майор Гельмут Шмидт, заместитель начальника отдела по борьбе с наркотой — это вам не токарь и не сварщик. И даже не начальник цеха. Родители меня назвали, говорят, в честь первого русского президента. Того самого, который объявил эту, как красиво говорят друзья, «риконстр-р-ракшен». Ну, а раз так, то и само имя потом меня по жизни вело. То есть, бороться мне было суждено за правду и за пользу. И чтобы, значит, свобода, но управляемая, а не анархия какая-то. Так вот я в полицию и попал. И теперь — заместитель начальника отдела. Один шаг еще — и генерал полиции.

То есть, не в деньгах дело. Просто как-то вот все кончилось, что ли. Или она разлюбила. Или я больше видеть ее не мог. Хотя, нет. Видеть мог — красивая, стерва. Вот слышать… «Почему мы так плохо живем, ну, почему мы так плохо живем…» Тьфу, черт! Да потому, дура курносая, что я взяток не беру и под наркодилеров не ложусь! Мне, может, за державу обидно! А она сразу — раз так, мол, тогда делим квартиру! Ну да, конечно. Я за эту квартиру горбатился с самых нижних чинов. С патрульного, с грязи каждый день.

В общем, захожу в ванную вечером после работы.

Тут у меня слева на полке гель для душа, гель для бритья, дезодорант, жидкое мыло вонючее какое-то — еще она покупала, шампунь, еще какие-то мелочи.

Справа, гляжу, пузырек на пузырьке и пузырьком, похоже, подгоняет. И еще бутылки. И флаконы красивые. И запах справа всегда такой приятный, не то, что от этого мыла. Где она его брала, такое ядовитое и зловонючее? Специально для меня, что ли?

Я обычно — в душ, и через десять минут опять готов к труду и боям.

Она, сколько помню, всегда в ванну ляжет, нальет вокруг себя разноцветного и пахучего, пустит тонкой струйкой воду. Лежит в ванной час, не меньше. А я в это время на кухне сидел, помню. Ждал и матерился — жрать-то хочется. А одному есть было нельзя. Потому что семья.

Сейчас мне глубоко фиолетово и даже наплевать, сколько она времени лежит в ванной. Есть микроволновка, есть холодильник. А в комнате у телевизора пить пиво гораздо интереснее, чем с ней на кухне, как раньше. Раньше — это когда пиво пьешь, а она губы кривит: мол, теперь от тебя пивом пахнет, и я с тобой целоваться не буду.

А раз у нас теперь все плохо, и мне все из-за этого фиолетово, то я и сам могу принять ванну. Тем более, что жены дома нет, ругаться под дверью некому. Значит, делаем все по правилам: налить горячую ванну. Попробовать рукой — чуть добавить холодной. Теперь всякие вкусности и пенности. Вот этот пузыречек — капнем хвоей. Вот отсюда — розой. А вот это…

Хм. А зачем это ей мужская пена для ванн? Это как понимать? Или это не ее вовсе, а кого-то еще? Но мы, вроде бы, еще не развелись? И даже не ругались сильно и не собирались пока в суд?

Вот ведь… И нет ее дома, а увидел бы сейчас — врезал бы. И пусть потом наказывают по служебной линии. Все равно наши все за меня были бы. Потому что — вот. Вот! На ее полке — мужская пена для ванн. Так и написано — «для мужчин».

Ха! А раз так и написано, и других мужиков тут не бывает, то есть не положено, значит, это — мне.

Ложусь в ванну, сворачиваю, нафиг, круглый колпачок, поливаю вокруг себя щедро, взбалтывая рукой пышную пену…

Ё…

Тихо-тихо-тихо…

Вот это что за гадость такая высовывается из горлышка? Что за мерзость из прозрачного «мягкого стекла»? А? Что это? Убью сучку!

Нет, серьезно — или, может, я не знаю, как пакуется наркотик для внутримышечного? Мягкое стекло, нашлепка диффузора-рассасывателя, синеватое внутри. Вот что пряталось в мужской пенке… Вот потому и странно мне показалось, что у нее — такой флакон. А все потому что не ее это. То есть, не для себя. Или для себя, но не пена, а то, что внутри… В чем было, в том и продали. А это… Это — то самое, за которым мы гоняемся. То, что хуже чумы — привыкание выходит с первого раза. И кайф, говорят, неземной. Вот так берут эту дрянь за попку, прижимают нашлепкой к бицепсу изнутри, сжимают, отпускают. Все прилипло — и балдеют, пока не отвалится, как пиявка. Только пиявка сосет. А эта гадость — наоборот.

…

И тут с пылью и грохотом рушится плашмя дверь ванной…

…

— Кто мог подумать на самого заместителя начальника отдела? Нет, подозрения всегда были, что в отделе что-то не так. Срывы операций случались. Как что серьезное, так всегда выливалось в мелочь. Пушеров мелких — хоть сачком лови, а серьезные люди не попадались, прямо хоть меняй весь отдел. Агентура разбегалась и пряталась. А это верный признак: все, выходит, знают, что сидит в нашем яблочке чужой червячок и тихонько грызет, грызет, грызет… Когда госпожа Шмидт впервые обратилась, она пошла по линии службы внутренней безопасности. И это правильно. Если бы она обратилась в наш отдел, бывший старший майор мог узнать об этом. Это мы теперь понимаем. А она, как жена полицейского… То есть, бывшего полицейского, конечно — она понимала все с самого начала. Поэтому вышла лично на руководство «безопасников». Ну, а те уже подготовили операцию. Задача была простой: поставить жучок в мужскую пену для ванной. Госпожа Шмидт сообщила, что ее муж любил после службы понежиться в пенной ванне. Вот, кстати, сразу один из нехороших таких признаков. Нормальный мужик принимает душ — ему некогда и незачем валяться в пахучей пене. А вот «нарики» часто употребляли именно в горячей ванне. Тогда сосуды расширяются, всасывание идет активнее. И глюки, говорят, ярче и приятнее. Ну, вот: жучок в крышку флакона вставили — на раскрытие. Ждали всего два дня. Ребята из группы захвата ждали. Сегодня как раз пятница — он и сорвался. Налил ванну, пены не пожалел, масла пихтового и розового одновременно… Фу… Не мужик. Хотя, какие мужики из наркоманов? И мы пока не можем утверждать, но скорее всего, это он и сливал информацию. Вот за это получал свою дозу. Не деньги, нет. Иначе жил бы не так. А вот наркотики… Кто-то подсадил его, конечно. Не сам же он ни с того, да ни с сего. В общем, госпоже Шмидт — большое спасибо от руководства. Ну, и премия от государства, конечно, награда. А развод мы ей, организуем, как положено. И с имуществом поможем. В таких случая положено помогать.

ДОЖДЬ

Весь день ломило затылок, как с тяжелого похмелья, и тянуло в сон. Иногда он ловил себя на том, что по-настоящему засыпает с открытыми глазами. Тогда вставал, выходил из кабинета, старательно улыбаясь всем остальным, шел длинным коридором по красной ковровой дорожке в туалет и там тщательно умывался холодной водой. Медленно и обильно поливал голову. Потом промокал слегка бумажным полотенцем и шел обратно.

— Что, Вить, давление после вчерашнего? — встретили его смехом после четвертой отлучки, когда он входил с мокрой головой, оставляя за собой мелкую капель на пыльном полу.

— Да не было вчера ничего такого, — бурчал он, проскальзывая в свой угол и скрываясь за монитором компьютера.

— Это у тебя, Витюш, давление — так получается. Старость, видать, подкрадывается…

Он молчал, не отзывался, чтобы не привлекать еще больше внимания. Женский коллектив — это особое сообщество. Тут только повод дай — сразу все бросают работу, собираются вокруг этого повода и обсуждают его, обсуждают, обсуждают…

Ровно в семнадцать пятнадцать он выключил компьютер и выскочил на улицу, на ходу прощаясь со всеми. Зонтик в одной руке — на всякий случай, айфон с кино и всякой музыкой внутри — в другой. Пока дождя нет, надо успеть добежать до автобусной остановки. А уж в автобусе можно будет хоть и книгу почитать — для кино и музыки шумновато там.

Зонт он взял утром, посмотрев прогноз. В Интернете местные метеорологи уверяли, что день будет солнечным и теплым. Они опять забыли просто посмотреть в окно! Черные тучи прижали город к земле. На улице было как-то серо, неуютно и темно. И очень сильно пахло бензином, потому что некуда было деваться выхлопным газам из-под накрывших город плотных туч. Над колоннами легковушек стоял сизый туман. А когда пошли-поехали на работу огромные МАЗы и КАМАЗы, то продыху просто совсем не стало.

Такой же сизый туман стоял над проспектом и сейчас.

Виктор переждал, задерживая дыхание, до зеленого сигнала светофора, перебежал на другую сторону и тут же углубился во дворы. Вдоль дороги идти было быстрее, потому что прямо, но дышать там совсем стало нечем. На ходу он поглядывал наверх. Тучи клубились, как в фантастическом фильме, и цеплялись растрепанными краями за крыши. У стандартных двадцатиэтажных башен крыш уже совсем не было видно.

Он прибавил ходу — а ну как вдарит? Зонт — зонтом, конечно, но промокнешь все равно. Да и зонт-то был старенький и «дохленький». Одна спица сломалась давно, внутри зонта проступили рыжие пятна ржавчины, доказывающие, впрочем, что основа и правда была «из железа», как и утверждал узкоглазый хитрый продавец в подземном переходе год назад.

Вдруг ощутимо похолодало, как будто на улице кто-то включил огромный кондиционер.

Виктор, постепенно замедляя шаг, подошел к стеклянной прозрачной автобусной остановке и встал у бордюра в толпе таких же ожидающих. Видимо, автобуса давно не было. Пробки, дело привычное.

Только он достал из кармана свой айфон и мазнул пальцем, вызывая меню выбора книг, что-то холодное опустилось на бритую голову.

«Ну, вот, начинается», — подумал он, делая два шага назад и укрываясь под навесом. Что именно начинается, он не уточнял, потому что на асфальт внезапно стал сыпаться не град даже, а как будто легкий и прозрачный снежок. Это летом-то! Снег становился все сильнее, потом сменился такими же мелкими сухо шуршащими ледышками, и, наконец, ударил крупный, ровный, как на продажу, град.

Как по команде над толпой с треском распахнулись зонтики.

И тут же медленно подкатил автобус.

Зонтики сложились.

Град сменился редкими крупными каплями дождя. Они все чаще ударяли по стеклу остановки, по крыше автобуса, терпеливо ожидающего, пока в его остро пахнущее солярой нутро втянется длинная очередь растерянно озирающихся и все время посматривающих вверх пассажиров с мокрыми зонтиками в руках.

За уже стоящим образовался вдруг второй автобус, и Виктор кинулся к нему, подняв плечи и прикрывая телом экран своего мобильника. Дождь усиливался. Теперь он уже громко барабанил по крыше, взбивал пену у обочин.

Перед Виктором в автобус, весело покрикивая, вбежали двое смуглых улыбчивых узбеков или таджиков. Виктор уже знал, что они пройдут по одному талону, плотно прижавшись друг к другу.

Оттолкнув Виктора, мимо «черных», пригнувшись под турникет, шмыгнула без билета какая-то девчонка в линяло-розовом джинсовом костюме.

— Э, дэвушка! — сказал укоризненно тот, что повыше и прижался к низкому, проходя с ним через турникет.

За ними прошел в салон Виктор. Плечи промокли, но в целом он был почти сухим. Даже зонтика еще не открыл ни разу.

И тут без грома, без молний небо как будто рухнуло.

Стало так темно, что водитель включил дальний свет и освещение в салоне.

Обрушился сплошной поток воды, скрывший для пассажиров и автобусную остановку, и противоположную сторону улицы. Окна тут же запотели.

Автобус скрипнул, хлопнул дверями, дернулся и медленно, буквально «на цыпочках», двинулся вперед. Сквозь переднее стекло, регулярно обегаемое большими «дворниками», впереди ярко горели стоп-сигналы легковушек, медленно, с остановками везущих народ по домам.

Виктор прислонился к поручню и, включив мобильник, ткнул пальцем в выбранную книгу.

— …Следующая — «Метро Калужская», — сказал приятный мужской голос в динамиках.

За окном бушевал настоящий тропический тайфун. Машины ползли все медленнее и медленнее. Шум падающей воды заглушал рычание двигателей. Казалось, подтолкни — и цветные машинки поплывут, качаясь и сталкиваясь на волнах.

С потолка вдруг ливануло. Виктор мысленно ругнулся и передвинулся в сторону, протирая забрызганный экран.

Пассажиры прилипли к окнам, смотря на что-то сквозь непроглядную мглу. Виктор тоже протер возле себя кусочек окна и выглянул в дырку. Ему показалось, что в темноте посреди улицы стоял, не двигаясь, черный остов автобуса, размываемый дождем. Вот еще какая-то железка бесшумно отвалилась и пропала в сплошном потоке воды, давящей сверху.

Виктор оглянулся в салон. Тут было почти сухо и светло от маленьких лампочек над дверями. В тишине — двигатель молчал, и было отлично слышно — детский голос неуверенно спросил:

— Ба-а… Ты видела, да? Там машинка поломалась…

— Тихо, тихо, — почему-то зашептала бабушка.

Значит, не он один видел это? Виктор присмотрелся, но детская светлая голова торчала у окна с другого борта автобуса. Два шага через полупустой салон, протертое окно…

Прямо под окном, на расстоянии протянутой руки, он увидел старый «жигулек», от которого столбом воды отдавливало, отдирало листы обшивки. Неслышно упал задний бампер, потом отвалилось и кануло в коричневых потоках поднимающейся грязной воды левое крыло, обнажив спущенное колесо.

«А где же люди?» — подумал Виктор.

Хотя, какие тут люди в такую погоду. Тут же никакой зонт не поможет. Все под крышами, наверное.

Он вздрогнул — струйка воды с потолка попала прямо на шею. Ну, вот… Уплотнение не держит на люках. Надо встать в другое место.

Виктор осмотрелся. Вон там, кажется, еще сухо.

Стоп… Еще сухо — в одном только месте? Как это? В автобусе же было тепло и сухо, когда он вошел. А теперь с потолка сыпала частая капель в местах, где вода находила мельчайшее отверстие или какие-нибудь щели.

— Чего стоим? — крикнул он вперед.

— А куда ехать? Ты сам посмотри…, — отозвался растерянный голос водителя.

Дорога стояла. Стояли большие КАМАЗы, переставшие выпускать длинные шлейфы вонючего душного дыма. Стояли автобусы и троллейбусы. Стояли богатые и бедные легковушки, изредка подвывая клаксонами. Стояли машины «Скорой помощи», мигая маячками…

А потом, присмотревшись, Виктор увидел, как медленно, то там, то тут гаснут окна, гаснут стоп сигналы, и будто размывается, снижается силуэт автомобиля, становится зыбким, каким-то ворсистым, «лохматым», и вдруг отваливаются куски, тонут в настоящей реке на месте дороги, а сверху все ближе и ближе к поверхности идущей сплошным потоком по всей ширине шоссе воды спускается черное небо, опираясь на тяжелые сплошные столбы небывалого в мире дождя.

— Это как же? — пробормотал Виктор. — Это что же…

Сзади звонко щелкнуло, раздался скрежет, и под женский визг в салон хлынула холодная вода.

Он еще успел дернуть за руку и поднять с пола ту девчонку в розовом, что прошла бесплатно, протащить ее вперед, к турникету…

Вдруг со скрипом разошелся металл уже прямо над ним, и тугой столб воды буквально пригвоздил Виктора к скользкому резиновому полу. Как в старых документальных фильмах, где проклятые империалисты разгоняют первомайские демонстрации с помощью водометов.

Кто-то наступил ему на спину, пытаясь протолкаться вперед. Чья-то нога больно ударила по затылку.

Виктор вырвался, отжался от пола, перекатился в сторону, приподнялся на коленях…

Но тут треснул по шву весь корпус и разошелся разом, как раскрывается шкатулка, в которой у матери хранятся разные безделушки. Вода, хлынувшая в салон, перебила крики и шум, придавила, разнесла, растащила, раздергала. И вот уже только черный остов пустого автобуса размывается на пустеющей под смертельным ливнем дороге, да в мутнеющем и гаснущем окне мобильного телефона медленно проворачивается следующая страница:

И усилилась вода на земле чрезвычайно, так что покрылись все высокие горы, какие есть под всем небом; на пятнадцать локтей поднялась над ними вода, и покрылись [все высокие] горы.

И лишилась жизни всякая плоть, движущаяся по земле, и птицы, и скоты, и звери, и все гады, ползающие по земле, и все люди; все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше, умерло

ДРУЖБА ДЕТСКАЯ НЕ КОНЧАЕТСЯ

Кажется, тот мужик идет все-таки за мной. Нет-нет, никакой паранойи. Точно — след в след. Ниточкой за иголочкой. Не отстает. Еще от автобуса тянется. Правда, он с сумками какими-то. Но кто мешает ему в случае такой надобности просто кинуть сумки и рвануть за мной? А в сумках, кстати, может быть оружие. Или просто маячок. И он вот идет за мной, а где-то по параллельной улице медленно и почти бесшумно движется большой черный автомобиль, в котором на экране мигает яркий огонек, показывая местоположение вот этого мужика. И мое местоположение — с ним вместе.

У меня последний адрес остался. Этого адреса они просто не могут знать. И нельзя его показывать никому. Даже если мужик не из них — это уже не имеет никакого значения. Рисковать нельзя. По телефону я проверил несколько точек. Везде уже были они. В принципе, это правильно. Если бы я занимался таким делом, готовился несколько лет — тоже изучил бы все возможные адреса, прошерстил и перебрал все контакты, все записи во всех записных книжках. Правда, я бы еще не упустил того, кто во главе. Тут они немного сплоховали. Или это просто такое везение у меня, что ли. Везет, как утопленнику. Власти нет, денег нет. То есть, они теоретически есть, но до них еще добраться надо. Переночевать даже негде. И уже давно страшно хочется есть. Организм привык к регулярному хорошему питанию.

И ведь, как все устроилось-то у них хорошо…

Министр безопасности, значит, так министром и остался. Последние заявления по радио и телевидению — все сам делал. Четким языком, рублеными фразами, солдафон этакий. Раз-два! Кто бы мог подумать на него?

И армия, армия, так ее…

Что они там про зарождающуюся диктатуру и возврат демократических ценностей, утерянных в последние годы? Это мной утерянных, что ли? А кто меня выбрал, не они? Не эти же самые? Так, выходит, ими утеряны ценности? Но тогда причем здесь я?

Теперь вот про олигархический капитализм пошла речь, псевдодемократические институты… Все на меня повесят, все! И землетрясения — от меня, и цунами, и сушь, и глад, и мор.

А вот мужичок тот, сзади, все же лишний. Придется искать темное место. И поскорее искать. О, припустил как. Точно — за мной!

Хорошо, что я тогда был на рыбалке только с самыми ближними. Да и ближним доверия уже нет. Лодка, удочка, другой берег… Суматоха какая-то на берегу, да включенный радиоприемник под рукой. Вот и сумел кустами, кустами. Как в кино. Разве только не отстреливался.

Так. Вот здесь можно, пожалуй.

Резко свернуть, на ходу вытаскивая маленький револьвер с накрученным заранее глушителем — подарок от покойного авторитета. Пытался тогда в политику податься, дарил разные безделушки всем подряд. А мы уже все контролировали. И в последний буквально момент — прихватили авторитета. Ну, а то, что умер скоропостижно в камере — так это просто от старости и слабого здоровья.

Шаги. Точно, даже не прячется, внаглую ведет. Так. Рука вытянута вперед вдоль стены. Не дрогнет. Поздно дрожать. Когда бежишь — уже не трясешься, не исходишь холодным вонючим потом. Когда бежишь — просто бежишь. Дышишь ртом, жадно хватая воздух. Заметаешь следы, делаешь петли и скидки. Меняешь транспорт. Глядишь из-под козырька рабочей кепки, не смотрит ли кто узнавающе, не присматривается ли специально. Перепрыгивать железнодорожные пути перед идущим составом. Выезжать из города по одному паспорту, а потом сразу возвращаться с другим в кармане. Брать такси и бросать на полдороги к объявленному адресу. Пусть поищут. Пусть почитают следы. Если сумеют. Им просто не догадаться, куда он идет.

Щелчок выстрела оказался слишком громким. Как ветку сухую сломали в полной тишине.

Теперь — быстро уходить. Пока такое странное время, никто и не подумает, что бывший ходит по столице и лично отстреливает топтунов. Тут сейчас такие дела, до боев может дойти. Ведь, по сути-то, самый обычный рейдерский захват. Охрану купили, с милицией договорились, ворота взломали… Вот только директор с печатью и чековой книжкой — тю-тю. Нет, завод, конечно, им останется. Тут уже не отбить. Да какой завод-то прибыльный — вся страна! Зато директор — ха-ха — живой! Живой я и свободный!

И — раз-два, раз-два. Левой-правой. Все же все эти диспансеризации и врачи кругом, и спорт-физкультура, и отдых в правильных местах, и питание правильное — они форму помогли сберечь. Теперь долго могу бегать. Вот сейчас их машина стоит где-то. Следят за экраном. Потом начнут мужика того вызывать. Потом подъедут смотреть — в чем дело. А мужик — жмур окончательный. И куда им теперь кидаться? Какой сетью город накрывать?

А может, и не подъедут. Может, мужик и никто, и ничто, а просто так бежал домой, дождя возможного опасаясь. Значит, просто не повезло этому мужику, что по дороге со мной. Так ведь многим не повезло. По дороге со мной теперь оказывается опасно…

Министра образования упекли. Прокурора — посадили. Да там вообще очень энергично прошлись. Вот МЧС совсем не тронули. Значит, эти тоже в доле. Выходит, все силовики? В том числе и безопасность, так ее и перетак? Ведь ни слова, ни доклада… Улыбочки, мягкие руки и тихий голос. А сами, значит, готовились. Аккуратно, тихо, медленно и долго. Да вот меня-то не выцепили. Не успели. А у меня и друзья еще найдутся. И те, кто не друг, но просто — за порядок. За то, чтобы без эксцессов и революций. Не нужна стране революция! Сколько же можно революций и переделов устраивать? Вроде, только успокоились, десяти лет не прошло — нате вам… Силу свою почуяли. К кормушке двинулись. А лозунги-то какие, лозунги! Прямо либерте-эгалите какое-то…

Ничего, ничего.

Мне только отсидеться с месяц. И потом — на волю. Есть наметки. Говорили же мне, предупреждали, но слишком обтекаемо. Видать, и у них не было полной информации. Так, слухи. А слухи у нас всегда. У нас всю жизнь — слухи. То ждут падения доллара, то — падения рубля. Шепчутся по углам, слухи носят, изучают списки министров… Министров-капиталистов, так их.

Раз-два, раз-два… Отмашку левой. Правая — в кармане. На всякий случай. На мало ли что.

Ну, вроде, тишина-покой? Вот тут и остановимся пока. Посидим на скамеечке, отдохнем, кепку пониже натянув, посмотрим по сторонам.

Итак, тут, выходит, все. То есть, совсем все, окончательно.

Если бы не все силовики разом — можно было еще зацепиться. Можно было поиграть, как раньше. Раздрай среди них устроить. Доказать продажность. Арестовать кое-кого втихую. Кого-то так же тихо убрать с глаз и из памяти людской. Но вот — все они вместе. На кого теперь опираться? На какой-такой народ? О чем могут быть эти смешные разговоры? Нет никакого народа! Есть армия. Есть милиция. Есть безопасность. Спецназ есть разной подчиненности. Даже МЧС есть с автоматами и бронетранспортерами. Все есть. Да вот только у меня — ничего нет. Один револьвер с глушителем. И контакты. Хорошие контакты. На Западе. На Востоке. На Юге даже контакты есть. И деньги за контактами большие.

Значит, пересидеть самое то время, пока усиленно ищут. Потом, может, организовать собственный труп. Документы подкинуть подлинные. И только потом уже — через границу.

А пересидеть… Ха! Они думают, везде и все оцепили? Ну, нет. Есть старая дружба. Проверенная временем. Настоящая, мужская, с самого с ранья, с детских времен. А самое главное, как во власть пришел — ведь ни разу… Вот — ни разу. Ни намеком, ни звонком телефонным, ни в Интернете — нигде! Этот адрес никто и не знает поэтому. Он — только у меня в памяти. Вот туда в детстве ходил. В тот детский сад. А школа была через три квартала направо. Ничего, бегали тогда через две улицы, не боясь. Никого и никто за ручку не водил.

Теперь налево. Во двор. Посидеть на площадке, покачаться на качелях, оглядываясь. Посмотреть на окна и на двор. Подумать чуток. Дождаться, как совсем стемнеет. Благо, повезло — сухо сегодня и не холодно.

Ну, вот. Теперь, пожалуй, пора.

Пятый этаж.

Обшарпанная дверь.

Знакомая кнопка звонка. Как будто ничего не изменилось за годы.

— Здравствуй, друг. Примешь меня?

Посмотрел внимательно в глаза. Заглянул за спину. Распахнул пошире дверь — заходи.

— Давненько ты тут не был, а?

— Да. Давно. Но сам понимаешь мои обстоятельства… Ты один?

— А то ты не знаешь? — прищурился друг. — Давно один. Дети разлетелись. Все уже взрослые.

— А я вот…

— Да ладно. Душ — направо. Вода сегодня есть, и напор неплохой. Потом будем ужинать, водку пить, разговоры разговаривать. Только у меня простые пельмени — ничего?

— Ха! Мне сейчас, хоть беляши с собачатиной! Знаешь, как набегался?

— Как в детстве? Казаки-разбойники? Помнишь, как от соседских уходили по крышам?

— Еще бы не помнить!

Надо раздеваться, а как же револьвер, что в кармане куртки? Вот так, при друге, доставать его и брюки перекладывать? Да, ладно! Что тут может случиться? Друг — это навсегда друг!

— Там у меня в кармане…

— Покажешь потом?

— А ты все так же железки любишь?

— Так мужик я или нет? Конечно, люблю! У меня, вон, энциклопедия целая есть. Только в руках так почти ничего и не держал. Только в армии.

— Вот помоюсь, потом мы с тобой поужинаем под разговоры, а потом чистить надо — вот и дам собрать-разобрать, да смазать хорошенько.

— Полотенце там любое бери! Я — на кухню, стол накрывать!

Вот. Это — дружба. Это с детских времен. Настоящая, мужская, мальчишеская. И пока такие друзья есть, фиг им, этим «переворотчикам», этим «революционерам». Не достанут!

Сквозь шум воды слышно звяканье и стук на кухне — кастрюлю ставит. Ложки-вилки достает. Вот дверцы шкафа — это, наверное, хлеб там у него. А это чвакнул холодильник. Водка. Точно, водка. Эх, как же есть-то хочется! Пельмени… Давно не ел пельмени.

Вышел из душа, вытерся перед запотевшим зеркалом, поглядел на себя. Да, без кепки бы каждый второй узнавал. А так — в кепчонке, в куртке китайской дешевой, в говнодавах каких-то на ногах… Кстати, говнодавы эти стоят немалых денег. Хорошие кроссовки — они не цветные и не с брюликами по швам.

Ну, что, поговорим?

Разговор был долгим. Уговорили вдвоем ноль-семь под горячие пельмени с маслом да со сметаной, под колбаску дешевую, под черный хлеб, под лучок, крупно нарубленный — чисто по-мужски.

— На вот, пощелкай. Потом надо будет почистить, а потом смазать.

— Хорошая машинка. А в кино всегда у самых крутых — никелированные, блестящие. Или с накладками разными.

— Да какой я — крутой? Это ж я! Мы же с тобой! Эх…

Оп-па…

Тут из коридора полезли какие-то. Быстрые, ловкие, крепкие. Уже держат за шиворот, шею сдавливая. Руки умело скрутили назад, лязгают металлом. А друг нюхает ствол и говорит кому-то назад:

— Недавно отстреляно. Проверить надо.

Отдает револьвер. Не стреляет. Не спасает друга.

— Так это как выходит, значит? Это дружба теперь такая у нас?

— А ты давно мне звонил? Заходил, может? Интересовался? Помогал? Дружба, дорогой ты наш самый верхний, она как фикус. Может в кадке долго стоять — но поливать надо и пыль с листьев стирать. А то засохнет.

— Ты же не обращался! Никогда не просил ни о чем! Я был просто уверен, у тебя все хорошо.

— У меня — все хорошо. А насчет «просить» — вспомни, дружище, классика. Как там было? Никогда ничего не просите. Сами придут и сами дадут. Вот, они пришли и дали. Давным-давно. Еще тогда, когда ты только в политику полез. А просить у тебя что-то — да у меня все есть!

— Черт… Ты же мог… Да что у тебя есть?

— А вот, что мне надо — то и есть. Уводите его, ребята. Аккуратно, аккуратно, чтобы никто и никак.

— Есть, товарищ полковник! Вас сегодня ждать?

— Нет. До завтра потерпит в камере.

Так он — полковник. Надо было пробить по базе, еще когда в силе был. Да кто же знал? Эх, дружба, дружба…

ГЛАВНЫЙ ПРИЗ

Петр Кедров, лицензированный специалист широкого профиля по вызову, свернул крышку с бутылки пива и замер на тридцать секунд. Ровно тридцать секунд, не больше и не меньше. Сначала раздались уже навязшие в зубах аккорды, потом хор спел короткую песенку, заканчивающуюся ударным «Пиво пьешь — ума не будет!», и одновременно с этим лениво полз дымок из горлышка.

Когда-то кто-то посчитал, что культура пития сама собой заставит пить меньше, но красивее. Вот и полагалось теперь из бутылки наливать в высокий пивной бокал, наклонив его под углом и следя, чтобы шапка пены не перевалила через край. А если какой-то быдловатый гопник припадал от утреннего сушняка сразу губами, чтобы «из горла, по-пацански», то сначала получал порцию раздражающего газа. Не ядовитого, до этого не додумались ещё. Все же демократия и гуманизм… Но все равно ужасно противного, мерзкого — не отплюёшься. При этом, что интересно, само пиво оставалось вкусным и ароматным. Как придумали, где там эта капсула — так мужики до сих пор и не разобрались. Пытались даже экспериментировать, сбивать горлышко, скалывать его. Все равно будто из самой глубины пива шёл газ, запахом и вкусом своим убеждающий — лучше из бокала. Ну, ничего, ничего. Тридцать секунд — и пей на здоровье, как нравится.

Петру нравилось пить из бутылки. Это напоминало детство, школу, курилку-угол за ней, где старшеклассники в перемену успевали не только курнуть, но и чуток выпить. Курнуть теперь не удавалось. Для «курнуть» надо было идти в специальный курительный салон, платить за вход, а потом сидеть в дымном тумане, от которого слезились глаза, и курить кальян, который, как говорили, меньше вредит здоровью. А здоровье человека — общенациональное богатство. Сигареты же теперь выдавали только в армии — и то потому только, что не станешь же отпускать солдат каждый день в салон! Или даже каждый час.

Песня лилась, дымок курился, крышка ещё летела в урну по крутой дуге, медленно переворачиваясь и поблескивая жёлтой внутренней поверхностью…

Время как будто замерло на миг. Жёлтая! Золотая!

Говорят, в некоторые моменты перед глазами человека проносится вся его жизнь. Ну, вся — не вся, а вот задолженность по кредиту, два года без отпуска, старая машина, которой не похвалишься в кругу друзей, самая низкая по табели престижности должность среди тех же друзей — опять не похвалишься, никотиновая зависимость, которая лечилась, но «задорого», вкусные и сочные натуральные шашлыки, которыми угощал на прошлой декаде Васька — друг детства, Шуркины рассказы взахлёб о путешествиях, о реках, сплавах, встречах восходов и закатов, песнях вокруг костра, красавица Варька из соседнего подъезда, недавно расцвётшая из незаметной серой мышки-школьницы в упругую и со значением посматривающую на него студентку престижного вуза, зубы, наконец, те самые зубы, что давно пора было менять, потому что гарантия на них закончилась, а новые-то ставят теперь гораздо красивее и крепче — но и дороже, сильно дороже…

Примерно так. Очень примерно. На самом деле — гораздо больше, и не словами, а яркими образами, вспышками, кадрами, потому что вот — так как оно есть сейчас, а вот — что обещает золотая крышка.

Петр никогда не играл в лотерею. Все играли, а он — принципиально нет. Потому что ещё его отец говорил, что все лотереи — это игра богатого с бедным. А кто помнит, чтобы бедный выиграл у богатого? Вот потому играть в лотерею — это просто добавлять богатства богатому. Ну, подкинет он кому-то одному или двум подарок, «презент». Может, даже дорогой и красивый… Но кто сказал, что именно тебе? Ты в школе учился? Вот сам и посчитай вероятность выигрыша.

Потому и не играл Петр в лотереи.

Но в последнее время, если верить государственному головидению, элементы лотереи по новому закону ввели во всю торговлю. Для поддержания устойчивого спроса и для поощрения потребителей — так было сказано полуобнажённой дикторшей с прозрачного двустороннего экрана ещё месяц назад, до государственных летних каникул, введённых с признанным изменением климата. Кстати, и головизор-то у Петра был старый…

И вот теперь по тому самому закону любая покупка любого товара позволяла оказаться участником государственной лотереи. А «золотая покупка» дарила главный приз этой лотереи. Главный, самый суперский, самый… Ну, слов нет, одни слюни.

Все это только еще мелькнуло в голове, а Петр уже летел, прыгнув прямо из положения сидя на краю скамейки с бутылкой в руке в воздух, распластавшись, отбросив в полете открытую бутылку в сторону. Если крышка упадёт в урну — значит, все. Эти, новые-то, не отдают ничего, что туда попало. Плавят сразу, клеят, прессуют, а потом перемалывают в красивый цветной песок, которым позже специальные уборочные механизмы засыпают все аллеи в парках.

В голофильмах это специально показывают дискретно, чтобы уследить за движением героя. Раз-два-три — повернулся, раз-два-три — взлетел над дорожкой, раз-два-три — подставил обе ладони ковшиком под падающую крышку, раз-два-три — поймал!

Поймал!

И упал, блин, зубами на самый край урны. Жёсткой крепкой металлической блестящей урны. Да и черт с ним, теперь зубов не жалко! Тяжёленькая, жёлтенькая изнутри крышка с выпуклой надписью по кругу «Главный приз» лежала в ладони Петра.

А перед ним уже стоял полицейский и, укоризненно поглядывая сверху на лежащего Петра, тыцал стилусом в экран считывателя.

— Добрый день, гражданин Петр Кедров, специалист низшей категории! — козырнул он, когда Петр поднял глаза. — Я, старший уполномоченный внешнего надзора Иванов Иван, произвёл расчёт санкций за нарушение общественного порядка и государственной дисциплины. Прошу ознакомиться.

Ага, как же… Иванов Иван… Это он ещё не назвался Джоном Смитом — для смеха. Им можно кем угодно называться. Главное — представиться, это в законе прописано, а уж кем — это дело третье, тем же законом не определённое.

Петр, встал, сжимая в одном кулаке пивную пробку, взял в другую протянутый считыватель. Электронная бумага показывала ясно, с выделением цветом, что с него полагается и за распитие в парке, и за «из горла», и за разлитие алкоголесодержащей (что за слово?) жидкости, и за лежащую теперь на песке бутылку, и за прыжки и ужимки, и за мусор, который не достался урне, и за кровь из губы, шокирующую отдыхающее население…

Сколько-сколько? Итоговая сумма была выделена красным и подчёркнута два раза. Ого, ну и расценки у них стали! А, плевать! Петр согласно приложил большой палец к тексту, соглашаясь с суммой. Ничего. У него — крышка, чудесная пробка, главный выигрыш. Вот!

И он, не удержавшись, подмигнул полицейскому и предъявил ему золото на раскрытой ладони.

— Ого, — уважительно сказал старший уполномоченный, наклонившись слегка, чтобы рассмотреть. — Поздравляю. В первый раз такое вижу.

— Так, вероятность-то какая! Не сосчитать!

— Повезло, выходит. Вам теперь надо сразу в пункт выдачи. Знаете что, давайте-ка я вас провожу. Чтобы ничего больше с вами плохого не случилось. Надеюсь, вы не возражаете?

Какие могли быть возражения? Петр шагал в сопровождении полицейского, идущего чуть сзади и справа, как какой-нибудь известный артист, или даже ещё круче — как видный преступный авторитет, приглашённый в органы для профилактической беседы. Такое показывали иногда в новостях.

Пункт государственного призового фонда находился прямо у входа в парк в отдельно стоящем здании, в котором раньше был какой-то супер, потихоньку закрывшийся в связи с развитием продаж через сеть. Через сеть ещё и дешевле выходит все покупать, и удобнее намного — с доставкой до порога. Супер тут закрылся. Зато открылся пункт призового фонда. Очередей там не было, но зато были огромные склады, на которых лежало все то, что можно было выиграть в лотерею покупателей.

Полицейский вежливо открыл дверь перед Петром, придержал её и кинул ему в спину негромко:

— Я тут на крыльце постою, подожду. Может, провожу до дома, если что…

Настоящий полицейский, правильный — сразу видно.

…

Через час, заполнив все формы, ответив на все вопросы и доказав своё право на главный приз, Петр вышел на крыльцо с ощущением, что его обманули.

— Ну, как? Гляжу, штраф-то ваш уже аннулирован?

— Все расходы, связанные с покупкой призового товара аннулируются и возмещаются в натуральной форме, — машинально процитировал Петр пункт из закона.

— А что дали-то, а? Главный — какой он?

— Вот.

В непрозрачном бумажном пакетике, чтобы не нарушать ничего и не оскорблять общественность, лежала бутылка пива. Точно такая же, какую купил, но так и не выпил Петр. В другом пакетике — вторая. И все.

— И это все? Это как? Или что?

— Это вот — возмещение затрат. А это вот, выходит, сам приз.

— Главный приз? Это как же так посчитали?

— Все просто, говорят. Стоимость главного приза пропорциональна стоимости затрат на приобретение товара. А также вероятности выигрыша. Две пробки подряд — другое дело. Три подряд — ого-го! Вот если бы я купил океанскую яхту… Или, скажем, космический корабль… А то — бутылка пива, их же миллионы. Нет, правильно папа мне говорил: все лотереи — в пользу богатых! Деньги — к деньгам! А мы тут…

— Всё-всё-всё… Закончилось уже все. Не ругайся. Пойдём, пойдём…

Полицейский под руку увёл Петра в тенёчек, на скамейку. Усадил. Помахал перед лицом форменным бордовым беретом с золотой эмблемой, успокаивая. Опять — золотой!

— Эх-ма, да и ладно! — махнул рукой Петр и протянул ему один пакет. — На вот, служивый. Выпей со мной за выигрыш, Иван Иванов, старший уполномоченный.

Он свернул пробку, кинул её в урну. Попал, не глядя. Урна вздрогнула, зажужжала, перерабатывая полученные отходы. Петр поднял бутылку, чтобы чокнуться с собутыльником и замер. Полицейский глядел, раскрыв рот, на урну.

— Ты что, Вань? Что случилось-то?

— Золотая! Она опять была золотая!

ХИЩНИК

Вылезай, — сказал папа, пошевелив усами.

Когда он так говорит, надо слушаться.

— Все слышал? — спросил он, когда я, пыхтя, вылез из-за дивана.

Конечно, я слышал все. Ну, или почти все — сколько успел подслушать. А если не подслушивать, то как же узнавать новости?

— Ну, то есть, ты уже знаешь, что мы сегодня едем к лорду Олдену? Мы вдвоем — ты и я.

Я только кивнул головой, потому что — о чем говорить? Да, я слышал, как он приказал готовить коляску. И куда она поедет — тоже отлично слышал. А к Олденам я ездить любил. У них такой дом, как лабиринт какой-то. Длинные, какие-то кривые и неправильные коридоры, большие полутемные комнаты — там было уютно и интересно.

— А теперь, — сказал папа, — тебе надо бы помыться. А то уж слишком от тебя несет… Хищником.

— Уа-у! Я хищник! Уа-у! — заорал я и стал прыгать по кабинету туда и сюда.

— Хищник, хищник, — смеялся папа. — Марш в ванную! И обязательно возьми то новое жидкое мыло!

Я еще пару раз взвыл, а потом, не дожидаясь шлепка пониже спины, помчался мыться. Вообще-то не такой уж я и вонючий… Это он просто преувеличивает. Утрирует — вот такое слово он мне специально объяснил. Взрослые часто утрируют. Это воспитание такое.

Если бы мыться пошел папа, то ему нагрели бы большую медную ванну на шести ногах, которую специально потом чистят до блеска и полируют кожей до солнечного сияния. А я еще маленький. Мне греют воду в кадке, в которую я могу залезть целиком и даже нырнуть с головой и спрятаться под водой. Хотя я нырять не люблю — вода в уши затекает. Щекотно.

Новое жидкое мыло было зеленовато-мутным и дрожащим, как студень. И еще оно просто нестерпимо пахло какими-то южными травами. Я намылился и потом чихнул раз десять подряд. И даже когда нырнул и смыл с себя всю пену, запах все равно держался. И я опять чихнул.

Папа объяснял мне, что дело не в том, что это новое мыло на самом деле мылит ничуть не лучше старого, а в том, что оно именно вот так пахнет. И когда приезжаешь к высоким лордам, они чувствуют запах, и понимают, что у тебя тоже есть такое мыло, прямо как у них. А значит, что ты из их круга. Вот такие они странные — эти лорды.

— Ты все помнишь? — спросил папа, когда наша коляска тронулась.

— Да. Моя цель — Илона.

— Ну-у…, — он задумался на миг. — Не цель пока еще, а скажем — задача. Ты должен быть около нее, пялиться на нее во все глаза, слушать, говорить, по всякому общаться. И ни в коем случае не пытаться подслушать, о чем мы с лордом Олденом будем говорить в его кабинете. Это тебе не дома, там могут быть скрытые ловушки и умелая охрана. А мне будет легче разговаривать со старым хитрым Олденом, если я буду знать, что ты — возле его внучки. Единственной внучки, кстати. Надеюсь, тебе все понятно, злобный хищник?

— Уа-у! — закричал я, но тихонько, шутя, и скривил пальцы так, чтобы когти слегка выступили наружу. Острые когти злобного хищника.

— Уа-у! — почти шепотом поддержал папа и потрепал меня по голове. С одобрением потрепал, с любовью — я же все чувствую.

…

Папа с лордом Олденом ушли в какие-то темные коридоры, а я ходил за Илонкой, и пытался ее развлекать. Она спросила насчет хищников, а я как раз мог поговорить об этом. Большинство хищников — стайные. И поэтому у них главный способ охоты — загонный. Стая делится на загонщиков — самых быстрых и шумных, на наблюдателей — это пара летунов, а если повезет, то и все пять на стаю, и еще на тех, кто сидит в засаде. Эти не быстрые, но очень мощные. Хорошая стая в полном составе может гнать не только быков, но даже вытащить из болота неподъемного и уверенного в своей силе гханга. Того самого, который почти без голоса. Он только и может, что открывать пасть с огромными зубами, и громко шептать:

— Гха, гха, гха!

Если быков загонщики именно гонят, чуть ли не покусывая за задние ноги, то от гханга они убегают, стараясь все время оставаться в поле его зрения, чтобы он продолжал их преследовать. Если он догонит врага, то просто растопчет, поэтому бежит все быстрее, чтобы уничтожить этих мелких и злобных хищников, мешающих ему жить в своем болоте. А они ведут его все дальше, дальше, и вдруг оказывается, что болота больше нет, что вокруг лес, в котором не побежишь по прямой, что из-за деревьев тянут мощные лапы с острыми когтями те, кто дождался своей очереди. А загонщики бросаются в ноги, кусают за губы… И тут сверху пикируют летуны и вцепляются в глаза. Нет, даже гханг не справится с полной стаей. Настоящая стая — это сила!

— А вы кто в такой стае? — спрашивает Илона.

Маленькая, маленькая, а вопросы задает вон какие!

— А мы вовсе не в стае, — солидно отвечаю я. — Мы же не стайные. Мы сами по себе хищники.

— А вы ночные или дневные? Вот говорят, что есть такие, которым ночью легче работать, а есть, наоборот, кто просыпается с рассветом. Мне вечером и ночью лучше. Хотя взрослые все равно заставляют спать.

— А я — всевременный! — говорю я. — Я когда угодно спать могу, если устал. А если не устал, так вовсе могу не спать, хоть днем, хоть ночью.

Она задумывается, делает такие круглые глаза. Видно, что ей очень интересно, но тут возвращается папа и кивает мне — поехали, мол. В этот раз мы даже не остались на ужин. Значит, делаю вывод, это была «деловая встреча».

…

Еще через три дня мы вдруг переезжаем. Всем семейством, всем своим домом, со слугами вместе. Теперь мы будем жить в особняке лорда Олдена. Вернее, в нашем особняке. А лорда Олдена больше нет, его казнили за государственную измену.

— Как вам удалось, лорд, так долго играть с хитрым Олденом? — спрашивает королевский посланник.

Он, похоже, из загонщиков — быстрый, резкий и очень шумный. Но я бы с ним справился, думаю. Не настолько он меня больше.

— Это было просто, — отвечает папа и смешно топорщит свои усы. — Я транслировал ему то, что ему хотелось от меня услышать. Зависть, в первую очередь, алчность. Он видел во мне просто еще одного завидущего хищника, и думал купить меня роскошью. Хотя, мне и сейчас не понятно: если ты чувствуешь свою силу, если ты в стае — кинь вызов вожаку! Зачем искать кого-то на стороне?

— Они никогда не понимали сути хищника…

— Да, никогда, — соглашается папа и отпускает посланника, передавая свое почтение королю. Король — он ведь тоже хищник.

А я, когда уже обжил свою новую комнату, побегал по этим длинным коридорам, проверил стражу (ха! они думают, что их не видно!), навестил новую ванную — там все не как у нас, а вода идет из кранов — сразу горячая, спрашиваю вдруг:

— А как же теперь Илона?

— Да, — кивает папа с пониманием. — Один ты у нас остался совершенно без награды. Думаю, завтра или послезавтра я отпущу тебя на охоту. Как тебе такое предложение?

— Уа-у! — кричу я и прыгаю вокруг него.

— Уа-у, — кричит папа. Теперь он кричит в полный голос, и те, кто слышит его, ежатся в страхе.

Они не знают, что мы кричим, когда довольны. Когда нам весело и хорошо. А вот на охоте мы как раз молчим. Мы молчим и транслируем. Все вокруг слышат, что вот там, неподалеку, сломал ногу козленок. Или даже молодой бычок завяз в болоте. Так все слышат. И бегут к цели. А там нет никакого козленка или бычка. Там папа. Он спокойно выбирает из сбегающихся добычу по себе и забирает ее. Папа сильный. Он, наверное, сможет в одиночку взять целого гханга. И тот даже не поймет ничего, пока последняя кровь не покинет его тело.

А я еще маленький… Но тоже что-то могу!

— Я тут уже присмотрел, — говорит папа. — Через два двора от нашего нового — большая семья. У них целых пятеро детей. Есть даже младше тебя. Это интересно?

— Уа-у! — кричу я и выпускаю когти.

— Но только одного, ясно? Мы хищники, но не убийцы.

Понятное дело. Мы — хищники!

ХОРОШАЯ РАБОТА

Сегодня Ольге сначала даже повезло. Она бежала на работу, боясь опоздать, когда сзади просигналила попутная маршрутка. И довезли ведь почти до самых дверей! Вот только пройти сразу не удалось. Когда она махнула пластиковым пропуском по щели приемника, дверь как будто задумалась на мгновение, а потом выдала противным механическим голосом:

— Еще сто метров.

Ну, да, да… Вчера Ольга не гуляла. Сегодня на маршрутке доехала. Вот шагомер и посчитал, что норма по движению не выполнена. Ничего тут не поделаешь.

Она спустилась с высокого крыльца и промаршировала два раза вокруг вышки офиса. Опять подошла к двери. На этот раз щелкнуло, звякнуло, и загорелась зеленая лампочка. Можно входить. Двери давно перестали сами открываться. Еще тогда, когда было принято решение о необходимости физических усилий для офисных работников. С натугой, упираясь обеими ногами, Ольга отодвинула дверь и влетела в фойе. Поговаривали, что на дверь теперь подвесили рычаг насоса, и он им вроде бы экономит электроэнергию, подкачивая воду во все сливные бачки.

У лифта ее остановил лифтер в красном берете.

— Минуточку, — сказал он вежливо. — Еще раз, пожалуйста, только помедленнее.

Ольга вернулась к входной двери и прошла к лифтам еще раз.

— Прошу прощения, — лифтер внимательно смотрел на экран своего коммуникатора, — Но вам — по лестнице.

Черт-черт-черт… Ну, бывает, погуляла вчера, расслабилась. Позволила себе всего-то один лишний кусок такого вкусного торта. Но ведь не каждый же день!

— У вас перебор около пятисот граммов. Тут точность такая — по полкило туда или сюда, — извиняющимся тоном сказал лифтер и снова показал рукой на стеклянные двери, ведущие на лестницу.

А время-то уходит!

Ольга рванулась к лестнице, поскользнулась на гладком мраморном полу («как корова» — подумала она еще сама про себя), больно стукнулась коленом, плечом продавила дверь и кинулась, прихрамывая и перехватывая обеими руками перила, вверх по лестнице.

В свой кабинет она вбежала за пятнадцать секунд до сигнала о начале рабочего дня. Рухнула за стол, и тут же взвилась: после короткого стука в дверь зашел какой-то мужик и стал что-то нудно спрашивать, совать ей какие-то бумаги, говорить неприятным голосом непонятные слова…

— Выйдите! — страшно сказала Ольга, вытаращив глаза. — Вы что, не видите, что я занята? Вас вызовут!

Мужчина, извиняясь, ретировался, а она рухнула на стул, хватая воздух ртом.

— Ольга Александровна, — тут же произнес, откашлявшись, динамик над дверью. — В обеденный перерыв зайдите к психологу, будьте добры.

Она чуть не плакала уже. Вот ведь, не задался день… Сначала, вроде, повезло, а потом… Бежала, колготки порвала, ушиблась, на посетителя наорала, к психологу вот теперь… И вес еще. А ведь уже давно не девочка. Понимать должна.

Потом Ольга вошла в рабочую колею. Она выслушивала, переспрашивала, проверяла бумаги, отвечала на вопросы, ставила визу, объясняла, здоровалась и прощалась, улыбалась, кивала головой, поднимала брови, снова улыбалась…

Ровно в одиннадцать прозвучал гонг. Она закрыла дверь, встала перед видеоглазом и проделала под диктовку весь положенный ей комплекс упражнений, покряхтывая иногда при нагибаниях и приседаниях и страшно жалея себя.

Потом был еще час приема граждан. А после наступило время обеденного перерыва.

В столовой по ее пропуску ей дали плоскую тарелку пресной овсянки и полстакана сока. Воду же можно было брать, сколько захочешь. Простую кипяченую воду. Времени на обед, выходит, почти не потратилось, и Ольга поднялась к психологу. Пешком, опять пешком. В лифт все еще не пускали.

— Ну, Ольга Александровна, и что у нас с вами плохого? — улыбалась молоденькая симпатичная психологиня.

И тут Ольга не выдержала. Она выдала все, что накопилось с утра. И про молодых и стройных, и про кусочек торта, и про столовую эту проклятую, и про маршрутку, и про лестницу вверх-вниз, и про погоду, и…

Остановили ее дрожащие губы и слезы, огромные слезы, скатывающиеся из прекрасных черных глаз девушки-психолога.

— За что вы меня так ненавидите? — шмыгала та носом. — Я ведь тоже работаю. И не меньше вашего, между прочим! И моя работа еще как нужна людям! Нужна! Вот. А вы… А меня…

Ольге вдруг стало нестерпимо стыдно. Она как будто увидела себя в двадцать с небольшим перед такой вот коровищей — это она так про себя подумала.

— Вы уж простите, — чуть не заплакала она сама. — Это просто гормональное, наверное. Мне же уже сорок… И я — вот. Одна.

— Так вы детей хотите, что ли? — тут же перестала плакать и нацелилась карандашом в блокнотик психолог.

— Какие дети, что вы? Мне бы просто тепла, что ли, побольше, да плечо покрепче, на которое опереться, да спину, за которой иногда можно спрятаться и отоспаться… А у меня вот — полкило. И овсянка. И работа вот до семи каждый день.

И начальник отдела Ольга Александровна сама чуть не захлюпала носом, жалея себя.

— Что вы, что вы? — засуетилась психолог, подавая стакан с водой и пачку салфеток. — Все у вас будет хорошо! Я вам обещаю! Вся корпорация в моем лице обещает!

Ну, если сама корпорация, думала Ольга, поднимаясь уже на лифте к себе. Вот, кстати, еще и слезы тоже сжигают калории, подумала она еще перед началом второй половины дня.

Потом снова была привычная работа. А за час до ее окончания репродуктор снова откашлялся и уже другим голосом, не таким казенным, сказал:

— Ольга Александровна! Руководство приняло решение дать вам сегодня лишний час отдыха. Но только зайдите предварительно в кадры, пожалуйста.

Она привычно принялась исполнять распоряжение: растасовала свою очередь по девочкам, убрала бумаги в стол, а что положено — в большой сейф, закрыла дверь и спустилась вниз, в кадры.

Там ее встречали «старые грымзы» — почему-то именно в кадрах работали самые старые работницы. Но Ольга улыбнулась им почти искренне. И они заулыбались в ответ, перемигиваясь и пересматриваясь, будто намекая, что им что-то такое известно.

— Вот тут, пожалуйста, подпись, и вот тут еще…

— Что это?

— Подписывайте, подписывайте вот тут и вот тут. Это вот заявление в ЗАГС — там требуется собственноручная подпись. А это — заявление руководству на трехдневный отпуск.

— Я ничего не понимаю, — растерялась Ольга. — Как — ЗАГС? Почему — ЗАГС?

— Ну, как же, девушка. Вы у нас завтра замуж… Мы уж вам подобрали, подобрали… Вот, Сан Саныч — и не пьет, и не курит, спортом увлечен, в походы ходит, песни под гитару поет. И возраст у него не самый последний. Тут мы уже все посчитали: вашей зарплаты, обоих вместе, хватит на ипотеку, так и с жильем обоим сразу станет проще. И корпорации, понимаете, лучше: вместо двух холостых с кризисами и лишним налогом — новая ячейка общества, новая семья. И вообще…

Ольга, слушая, механически расписывалась. А потом вдруг спохватилась:

— Да как же это? Я же и не знаю его совсем?

— И что? Вам, девушка, знакомства нужны или муж? Плечо теплое, спина надежная? А? Вы думаете, где лучше знают все о кадрах? Здесь, в кадрах! Вот вам — лучшее на сегодня. Берите девушка, берите. Завтра, в общем, регистрация у вас, потом три дня — но следите за собой, не распускайтесь!

— А вдруг он мне не понравится? — испугалась Ольга. На самом деле, она испугалась, что не понравится ему. Мало ли чем. Вот не понравится — и все. И как тогда?

— Гос-с-споди… Да причем здесь нравится, не нравится? Вы себе не ухажера какого-то — мужа получаете. В полную, можно сказать, собственность. И уж воспитывайте, как вам надо. Стригите там или брейте, подбирайте правильные одеколоны… Ну, не знаю, что там еще. Ну, и за своей формой следите, конечно. А то вон, в карточке отметка — пешком сегодня полдня ходили…

Домой Ольга тоже пошла пешком, отмахиваясь от навязчивых таксистов и притормаживающих попутных маршруток.

Завтра у нее, выходит, начиналась совершенно новая жизнь. У нее теперь будет муж. Александр Александрович. Саша. Ей нравилось это имя. И нравилась эта работа. Ну, если вдуматься, как бы и где бы она в свои сорок нашла себе… Хотя… Она посмотрела на небо, ища звезды, вспомнила слово «романтика», усмехнулась, махнула опять рукой очередному «дэвушка, куда ехать, а?», и раз-два, раз-два энергично шагая, пошла домой.

Надо было убираться, потом гладить костюм. Еще надо в парикмахерскую успеть. И заказать что-то из еды. Завтра же у нее свадьба.

Нет, все же хорошая у нее работа, что там ни говори.

ХВАНЫ И ЦИ

Пробуждение было неожиданным и одновременно неожиданно грубым. С Виктора сдернули одеяло, выдернули из-под головы подушку, кто-то вцепился в руки и ноги, растащив их в стороны, а еще кто-то другой светил ярким фонарем в глаза и что-то громко спрашивал. Со сна только в третьем повторе он разобрал:

— Вы консул земной федерации Виктор Усачев?

— Я. Да, это я.

— Одевайтесь и следуйте с нами!

Руки и ноги отпустили. В лицо полетела проверенная и прощупанная умелыми руками одежда.

Ну, что же. В принципе, этого и стоило ожидать. Вернее, этого он и ждал — просто все равно получилось неожиданно. Ждешь так, ждешь, уже устаешь ждать — и тут оно вдруг и случается, совершенно вроде бы неожиданно.

Одеваясь, стараясь не слишком торопиться и не показать нервной дрожи, Виктор спросил:

— А как насчет документов? Помнится, мне говорили об экстерриториальности консульства…

Перед глазами развернули и тут же свернули какой-то пергамент с крупными сургучными печатями на ленте. Пергамент — это документ особой важности, для длительного хранения. Выходит, решение принято не на городском уровне, а на самом верху. То есть, все, как предполагалось.

— А как же вещи и имущество консульства?

— Здесь будет оставлен пост, так что не волнуйтесь. И вообще не волнуйтесь. Потому что вам уже поздно волноваться.

Какой-то чин — Виктор еще не научился разбираться в их странной и сложной системе званий и должностей — махнул рукой, и окруженный полукольцом вооруженных стражников консул земной федерации последовал на выход.

Всего полгода назад было получено разрешение от империи Хван на основание здесь земного консульства. Планета была странная. На ней были океаны, россыпи мелких островов и два больших материка, расположенных, если рисовать карты по-земному, в разных полушариях. Вот эта империя Хван занимала целиком один материк. А на другом материке располагалось государство Ци. И больше государств на этой планете не было. И сама планета называлась у одних — Хван, а у других — Ци.

Но самой большой странностью было то, что «хваны» были гуманоиды. Когда хваны в одежде так они и вовсе, как земляне. Какие-нибудь африканские или австралийские пустынные пигмеи, например, могли бы считаться их прямыми родственниками, наверное. А вот «ци», как получалось, если верить всему написанному, были негуманоидами. Чего в истории межпланетных сообщений пока не наблюдалось ни разу.

Не бывает так, чтобы на одной планете возникали две такие разные цивилизации. Да мало того, что возникали, так они и не поубивали еще друг друга, хотя воевали и воюют уже тысячу лет. И об этой войне пишу книги, снимают фильмы, сочиняют пьесы.

Каждый маленький хван мечтал стать военным и отличиться в боях против мерзких ци. Вся пропаганда огромной империи была нацелена на воспитание природной ненависти к негуманоидам. Кино, телевидение, журналы — цветные и не очень — все публиковали страшные картинки «оттуда» и такие же страшные описания боев и мелких стычек. И самым популярным сериалом, длящимся уже пять лет по земному счету, был сериал о доблестном хване Штырле, который сумел пробраться в главный штаб ци и вести там разведывательную работу, регулярно спасаясь от провалов и сообщая своим о всех военных перемещениях врага.

Земная федерация в свое время почему-то не сумела связаться с негуманоидными ци. А так как земляне сами были гуманоидами, то вполне резонно первое консульство было открыто в столице империи Хван, блистательном городе Шква.

А теперь вот консульство было закрыто и опечатано.

И все-таки все службы госбезопасности везде и во все времена действуют одинаково. Арест — ночью, чтобы выбить из колеи и напугать заранее. А еще, чтобы проснувшиеся утром соседи видели уже опечатанные двери и часового возле, и тоже боялись ночного прихода «оттуда».

— Итак, вы признаете свою вину? — таков был первый вопрос низкорослого высокого чина из кабинета на минус втором этаже.

— Я нарушил какой-то неизвестный мне закон?

— Незнание закона, как говорят у вас там на Земле, хе-хе…

А они тут подкованные сидят. Не лаптем щи…

— И все же — что мне вменяется в вину? Возможно, я и признаю сразу, если буду знать, что надо признавать? — немножко неуклюже попытался выкрутиться Виктор.

Маленький даже по местным меркам чин госбезопасности посмотрел с явной укоризной.

— Ну, как же. А вспомните, что вы говорили по поводу нашего национального героя, неуловимого доблестного разведчика Штырла?

— А что я такого страшного говорил? Я просто удивлялся, смотря бесконечный сериал, как же эти негуманоидные страшные ци не видят, что Штырл — хван?

— Удивлялись в присутствии хванов, так? То есть, подвергали сомнению правдоподобность фильма, а с этим и государственную политику империи. Вот что у нас тут с вами выходит. Так что скажете теперь? Я фактически огласил. Каково ваше слово?

Виктор вздохнул, прикрыл на миг глаза от слепящего света, а потом начал говорить:

— Я всего полгода на вашей планете и в империи. Но и этих полугода для свежего взгляда хватило. Первой странностью для меня было именно наличие двух разумных рас — гуманоидной и негуманоидной. Предположим, взаимному уничтожению мешает океан. Но война длится уже тысячу лет, и об этой войне только и твердят все книги и фильмы. О самих ци практически ничего не известно, кроме того, как они отвратительны на вешний вид и как жестоки с попавшими к ним в плен хванами. То есть, идеальный враг — находится далеко, ворваться в границы империи практически не может, зловещ и злобен, да еще и противен на вид. Империя сплочена постоянной войной. Враг у порога — это не лозунг, а констатация факта.

— Ну, пока вы все говорите правильно. Так и есть.

— А потом я стал изучать сериал «Штырл». Только там можно увидеть ци в их повседневной жизни. Больше о них нет ничего. Даже в больших панорамных фильмах о войне враг находится где-то далеко, и издалека стреляет и убивает. Разве только их трупы покажут, и то издали. А в «Штырле» их, противных и гадких, показывают в полный рост. И все их интриги, всё их желание уничтожить всех хванов — тоже. Вот только Штырл — хван. И он совсем не похож на ци. То есть, населению империи это не кажется странным, они привыкли за годы и годы. И Штырл для них — герой, который просто умело притворяется ци. Но ведь на экране — хван! И тут я стал задумываться о том, что и как…

— Вот все от дум этих, все от дум… Но продолжайте, продолжайте.

— А продолжать, в сущности, уже и нечего. Я понял, что другое государство есть — это подтверждается данными космической разведки. Я понял, что фильм — это просто пропаганда. Но я еще понял, что эта пропаганда выгодна для обеих сторон конфликта. Для империи — пропаганда готовит новых и новых бойцов. А вот для ци… Для ци этот фильм очень полезен. Любой житель империи Хван точно знает, как выглядят ци, сколько у них ног, какой хвост, какого цвета бронегрудь, и как расположены глаза. Понимаете? Для ци — это очень выгодно.

— В чем же выгода для ци?

— В том, что шпион ци не будет раскрыт никем и никогда, если он не выглядит так, как в кино. В том, что целые отряды ци могут ходить по столице, и никто не закричит, что вон идут ци, если они не выглядят так, как в кино, понимаете? На самом деле, «Штырл» дал мне все отгадки. То, второе государство, Ци, оно населено родственной гуманоидной расой. Война же идет не межвидовая, а межгосударственная. Всего лишь. И Штырл, скорее всего, существует в действительности, и его действительно не могут распознать там, потому что хваны и ци — похожи, как братья и сестры. А еще я понял, что вот этой пропагандой и внедрением в умы хванов образа ци-негуманоидов обязан заниматься разведчик самого высшего класса — ци. И поэтому я стал громко и напоказ возмущаться фильмом, ожидая, что рано или поздно тот разведчик, чтобы сохранить свое положение, обязан как-то вытащить меня к себе. И вот теперь я говорю: сообщите своим, что земная федерация готова открыть консульство в государстве Ци без каких-либо предварительных условий. По-дружески. А в дальнейшем при нашей помощи можно будет начинать большие переговоры, которые приведут рано или поздно к прекращению войны. И мир, понимаете, мир на всей планете. Мир и богатство, и счастливые хваны и ци вместе…

Высокий чин маленького роста нажал кнопку звонка. Вбежавшей страже показал с отвращением на Виктора и сказал всего одно слово:

— Расстрелять!

Как никогда, славный разведчик государства Ци доблестный и неуловимый Цынь был близок к провалу из-за этого смешного землянина.

Нет, никакого мира не будет. Каждый ребенок ци знает, что мир может быть только после полного уничтожения всех этих мерзких хванов.

И НИКАКОЙ ПЛЕСЕНИ!

Визит проверяющего в отдаленную территориально лабораторию был вполне ожидаем. Если уж комиссия прибыла в институт, то лезут эти чиновники от науки во все щели. Выискивают что-то, в чем сами мало что понимают. Хорошо еще, пришел не тот, самый важный, в россыпи звезд по мундиру чиновника для особых поручений, а его референт, ниже не только чином, но и массой, как положено. Но и то верно — что делать председателю комиссии в практически заштатной лаборатории, живущей и выживающей все еще только благодаря пожертвованиям неизвестных лиц. С одной стороны, эти пожертвования придавали некую видимость финансовой независимости, с другой — а кому нужна такая лаборатория, занимающая институтские объемы и институтское оборудование, но фактически не включенная в официальный план работ? То есть, если смотреть с прищуром и нацелено на результат, не в частных ли интересах работает эта лаборатория? Свои-то, институтские, глаза закрывали, потому что пожертвования — это всегда хорошо. Опять же на другие исследования оставалось больше ресурсов. А вот комиссия из центра…

— Рассказывайте. Вот сюда говорите, прямо в объектив. Эта запись фактически будет вашим отчетом. С моими комментариями, конечно.

Референт не улыбался, был холоден, нейтрален до полного видимого спокойствия вакуума. Что там, внутри, какие бури — без приборов не понять.

— Наша лаборатория уже долгое время занимается изучением…

— Минуточку. Уточним: насколько долгое время?

— Ну, видите ли, весь смысл в том, чтобы набрать определенную статистику, то есть мы повторяем эксперимент раз за разом, отмечая удачные и неудачные результаты. Один эксперимент — это совсем недолго. Но нам надо провести серию. И чем больше серия…

— Ага. Понятно. Значит, очень долго. Рассказывайте дальше!

— Вот тут мы регулярно высеваем в питательную среду живую культуру. Потом наблюдаем за ней.

— Смысл наблюдения?

— Смысл в том, чтобы культура, это огромное количество микроорганизмов, размножившихся тонкой пленкой по поверхности своей кормушки, пришла к мысли о необходимости объединения.

— Микроорганизмы, мысли, объединение. Странно, очень странно.

Референт успевал слушать, вслушиваться, вычленять непонятное или привлекшее внимание, рассматривать сотрудников лаборатории, рассматривать сами «кормушки» — цветные объемные объекты.

— Мы располагаем в некотором отдалении другие объекты, заполненные питательными веществами, интересными, если можно так выразиться, этим микроорганизмам. В отдалении, понимаете, но в пределах чувств отдельных особей.

— Это как-то рассчитано?

— Исключительно экспериментальным путем. Ближе нельзя — слишком легко достается. Дальше — не видят, не чувствуют. Вот так примерно…

— Примерно, значит? Вы говорите, говорите, запись идет.

— Э-э-э… Извините, сбился. Примерно… Да, расстояние мы точно не можем вычислить, потому что в разные периоды времени микроорганизмы ведут себя по-разному. Когда было слишком близко, они строили настоящие горы, башни такие…

— Эта вот плесень?

— Нет-нет, это не плесень. Это результаты, так сказать, деятельности колоний микроорганизмов.

— Ага. Значит вот там, где все чисто, там этих ваших «микробов» нет? Но там же и красивее, красивее… Кстати, сами делали?

— Да, у нас мастер тут просто на все руки. Вот, старейший работник лаборатории. Только он не ученый, он слесарь и еще немного химик. Подсобный, так сказать, рабочий.

— Пролетарий? Хе-хе… Шутка! Но, в принципе, это даже хорошо. А то у всех одни академики на первых ролях. А у вас вот — рабочий человек. Сам такие красивые объекты делает. Молодец. Так и зафиксируем…А вы, значит, вот эту плесень по этой красоте распространяете?

— Не совсем так. Понимаете, мы уже нашли то расстояние, при котором отдельные организмы не могут достичь новых объектов с питательной средой. То есть, вот она, пища, понимаете? Но нельзя никак в одиночку… Только если всем вместе. В масштабах всей колонии. Объединяться им как-то надо.

— Вы им приписываете какие-то, чувствую, прямо-таки разумные действия. Это у вас от излишней погруженности в свою работу, думаю. Может быть, вам отдохнуть немного? А то…

— Нет-нет! У нас идет эксперимент, видите! Они уже начали отрываться от поверхности, фактически во враждебную среду. Они начали объединяться! Мы ждем, когда же все-таки получится…

— А если не получится?

— И такая статистика есть, и она тоже — один из результатов эксперимента. Если в этот раз не получится, мы смываем всё с объекта, дезинфицируем его, очищаем тщательно. Потом снова заполняем питательной средой. И потом — новая колония.

— Ага. Это у вас хорошо. То есть, фактически никаких потерь в ходе научных исследований. Все эти красивые объекты, наверное, страшно дорогие, и остаются в работе. Повторное и так далее использование. Это правильно… А если они долетят? Вот, сумеют как-то объединиться — и долетят? Оттуда — вот туда?

— И это — тоже результат эксперимента. Мы заносим его в память, для статистики. А потом опять же всё смываем и дезинфицируем. Только теперь — оба объекта. И дальше, по кольцу. Нам нужно набрать статистику…

— А вы не пробовали сокращать питательную среду? Вот пусть этих будет столько же, а пищи — меньше. Может, тогда быстрее будет цикл эксперимента?

— Вот записи, такое мы уже делали. Однако, ускорения объединения колонии недостаток пищи не вызывает. Скорее, наоборот. Ну, как говорится, «сытый голодного не розумеет»…

— Да-а… Все-таки вы приписываете им разум. Вот этим, которые такую красоту плесенью своей… Ну, ладно. А каков все же должен быть итог эксперимента? Зачем он? Кроме неизвестно кому нужного доказательства, что объединение возможно. Или наоборот, невозможно. Еще цели эксперимента есть? Сюда, сюда, в объектив отвечайте.

— Это… м-м-м… главная цель. Объединение. Да.

— И все? И что оно дает для нашей науки? Ну, кучкуется по поверхности ваша плесень… Ну, прыгают ваши блошки все выше…

— Это не блошки!

— Какая разница? Вы тут плесенью занимаетесь разной. Теории строите, а какая польза от этого обществу? Нашему обществу? А? Вот он, простой слесарь и немного химик, он — мастер, он создает вот такие красивые объекты. От них реальная польза может быть. На них можно смотреть, наблюдать за ними, успокаиваясь… А вы плесень сверху — шлёп! На эту красоту. Зачем? Потом моете… Потом снова — плесень… Кому это надо, кроме вас самих? Какая-то наука ради науки…

…

Отчет комиссии был утвержден на самом верху. Лаборатория по изучению микроорганизмов в отчете признана не отвечающей чаяниям общества и даже псевдонаучной. Цветные переливающиеся и крутящиеся объекты были отмыты начисто, продезинфицированы, дезодорированы и переданы в дар руководителю комиссии в качестве памятного сувенира и образца — вот, мол, что могут наши умельцы. Институт получил дополнительное финансирование. Мастера — слесаря и немного химика — повысили и дали ему свою лабораторию. Для изготовления красивых голубых, зеленых или красных объектов. Самых разных, не похожих один на другой. В качестве сувениров для приезжающих в институт высоких чиновников.

И никакой плесени.

КЛОНЫ

«Инопланетяне действительно существуют!», «Первый контакт!», «Мирное сосуществование и научное сотрудничество!», «Те, кто настолько умнее нас, не могут быть злыми!»…

Заголовки газет были разными по цвету и по шрифту. Но в целом все они говорили об одном: вчерашняя пресс-конференция главы Комитета ООН по внеземным цивилизациям (оказывается, там и такой комитет есть) вызвала небывалый взрыв интереса к звездам. Опять в магазинах раскупались телескопы и бинокли. Опять в библиотеках не хватало атласов неба на всех желающих. Опять в курилках и на кухнях спорили не о ценах на колбасу и курсе валюты, а о скорости света, фантастическом подпространстве, теории струн и возможном расстоянии до ответившей на радиосигналы планеты.

— Ну, вот и хорошо, — говорили с удовлетворением, почитав свежую прессу. — Вот и просто отлично, получается. А то нас всю жизнь пугали инопланетными завоеваниями и полным уничтожением. А оно — вон как.

Дружба, взаимопонимание, научный обмен.

— Да какой обмен? Они на несколько порядков выше нас! Им наши знания вовсе не нужны!

— Ну, значит, получается, обучение несмышленышей, то есть нас.

Пусть даже так. Все равно. Они же ничего от нас не требуют взамен.

Просто делятся знаниями. И это доказывает, что мысль — универсальна.

А мыслящие существа всегда могут договориться!

…

Лучшие научные институты развитых стран объединили силы в расшифровке полученных сообщений. Пакеты информации шли большими массивами. Каждый институт разрабатывал что-то одно, свое.

Выяснилось, что — математика. А она везде одна и та же. Математика — это понятно. Разбирали формулы, крутили головой в недоумении — к чему бы это?

Применили физику с химией. Дошли и до биологии.

За год нашли общее решение. Всего за один год!

К этому времени шумиха в прессе давно утихла. Новость не может быть новостью целый год. Уже и крушение танкера у берегов Японии обсудили. И начавшийся, а потом и закончившийся чемпионат мира по футболу.

Новая информация из ооновского комитета всколыхнула весь мир: оказывается, инопланетная цивилизация прислала научное обоснование простоты и пользы клонирования! Причем, клонирования не домашних животных для роста производства мяса и птицы, а самих людей. Мало того, после научного обоснования (в статье подробно говорилось о потерях в населении в связи со смертностью, о том, что теряется генофонд, что долгие месяцы вынашивания детей, что долгие годы выкармливания и воспитания, что боль и опасность при родах, что…), пошли практические рекомендации и даже чертежи приборов, позволяющих создавать полные копии современного человека. Такие полные, что даже должен был сохраняться весь объем накопленных знаний и умений.

Вот это был настоящий подарок для старых промышленно-развитых государств, где уже начался кризис, связанный с отсутствием людских ресурсов. Осталось только решить, что с таким подарком делать.

Сначала — просто и понятно. Засекретить информацию, просто запретить ее. Потому что практически во всем мире даже самые простые опыты по клонированию человека были запрещены. Мало того, что запрет был на правительственном уровне — о таком запрете ясно и точно говорили все крупнейшие религиозные конфессии. Человека клонировать нельзя. Негоже человеку, инженеру какому-то, физику и математику, становиться равным богу, и создавать живое мыслящее существо иным способом, чем указанный в священных книгах.

Как обычно, произошла «утечка». Кто-то из ученых, верящих в науку и в ее всеобщность, выложил совершенно засекреченные данные на общедоступном ресурсе в Интернете. Да еще устроил шум и рекламу — мол, скачивайте скорее, пока не налетели чиновники и не убрали ссылку.

Чиновники, конечно, налетели, но было поздно. Весь мир уже знал, что именно и в каком виде прислали нам умные инопланетяне. А то, что они умные, показывал их уровень развития. Да у нас, на Земле, даже если разрешить опыты по клонированию, прошло бы еще много десятков и сотен лет, пока получилось бы хоть что-то похожее на настоящего человека.

Но что — дальше?

А дальше получилось так, что какой-то иранский институт на основании полученных чертежей создал самый первый аппарат для клонирования человека. И первым человеком, который создал своего клона, стал один из оппозиционных аятолл. А религиозная общественность увидела, что вышел из «дубля» (так в конце концов назвали аппарат) такой же истово верующий священник, помнящий и знающий наизусть священные тексты, но только — здоровый, молодой, крепкий, энергичный…

Как уж удалось оппозиции отстоять тот институт, как стояли люди вокруг, взявшись за руки, как часть гвардейцев примкнула к народу, как сумели привезти телевидение, как выложили в Интернет всю информацию…

В общем, замолчать или просто расстрелять втихую уже не получалось. Более того, после теледебатов, в которых с одной стороны участвовали старики с седыми бородами, а с другой — оппозиционный аятолла со своим клоном с яркой черной шевелюрой и веселым блеском в глазах, институт пришлось охранять уже от толп, желающих клонироваться.

Сколько раз слышали такое многие и многие: не хватает времени, не хватает рук, сердца моего на всех не хватает — вот бы мне размножиться! И вот оно — исполнение мечты!

А ученые отметили еще одно: при клонировании по способу, указанному в инопланетном послании, новый человек получает все знания и весь опыт, но теряет все болезни, в том числе и наследственные, получает небывалое здоровье и крепкий иммунитет.

И еще одно: клон был стерилен.

Или инопланетяне размножались как-то иначе, или таков и был замысел их. Во всяком случае, был снят пропагандистский штамп о неминуемом завоевании Земли размножившимися клонами, душу в которых вложил не бог, а наука. Раз нет размножения, значит, все в порядке.

Никто никого не завоюет.

А ведь правда, если будет клонирование, так зачем же зачатие?

Зачем долгие месяцы беременности? Зачем роды в боли, крови, грязи и опасности для матери и ребенка? А дальше: зачем долгие годы воспитания, если твой клон появляется крепким, энергичным, знающим и умеющим все, что знаешь и умеешь ты, да еще к тому же ничем не болеющим?

И вот тут случился перелом. Папа Римский сам подвергся клонированию в швейцарской клинике, в которой, оказывается, такой «дубль», как в Иране, был построен давно, с использованием самых передовых материалов и технологий. Только тайно. Ждали сигнала. И сигнал был получен.

По всему миру стали строить «дубли». Оказалось, что не так уж и много энергии они потребляют. Оказалось, что умения простого инженера хватает для обслуживания аппарата. Оказалось, что от женщины — получаются женщины, от мужчины — мужчины. И все у них, как у людей. В том числе и удовольствие от секса. Но к удовольствию этому добавлена невозможность зачатия, а, следовательно, никакой боязни. Да, и здоровье же!

…

В течение каких-то пятидесяти лет мир заполнили клоны. То есть, теперь их так уже не называли, потому что само слово стало почти ругательством. Ну, как назвать итальянца «макаронником» в лицо или представителя народов Средней Азии — «чуркой», например. Ведь негра в Америке не называют больше негром? Так и тут. «Клон» — это физиологическое оскорбление человека. А то, что получился именно человек, признали после разбирательств Верховные суды всех государств. А потом еще и религиозные иерархи подтвердили. Ведь получается полная копия? И если человек был глубоко верующим, так и копия — верующая. Количество верующих, выходит, не сокращается, а увеличивается. А это — хорошо.

Булла Папы Римского говорила именно об этом: рост числа католиков — это хорошо. Поэтому католикам разрешалось клонирование.

Патриарх Московский был последним, высказавшимся по этому поводу.

Он сделал просто: вывел к телекамерам своего клона. И они вдвоем произнесли проповедь. Суть проповеди была такой: все от бога. И наука — от бога. И знания наши все — от него. А потому научное открытие, позволяющее человеку практическое бессмертие — это испытание от бога. Оно может стать поощрением, а может — наказанием.

И если истинно верующий христианин получит себе сестру или брата — истинно верующего, то это и есть поощрение. А раз из безбожника получается безбожник — вот тебе и наказание. И вечно будут гореть в аду те, кто не верит в создателя.

…

Через сто лет людей, рожденных традиционным способом, уже просто не было.

Не стало детских садов — кому они нужны? Не стало родильных домов. Не стало аптек и больниц — новые люди, как стали называть клонов, практически не болели. Школы были закрыты за ненадобностью.

Остались только редкие высшие учебные заведения — самые лучшие.

Самые большие.

Осталась любовь и привязанность.

Так же регистрировались браки. Так же государством регистрировался каждый новый человек, и получал документы, и шел трудиться по избранной специальности.

Каждый знал, что он практически бессмертен. Чувствуешь подходящую к тебе на цыпочках старость? Смерть стоит за плечом? Вон, в соседнем квартале «дубль» стоит. Сходи и сотвори нового человека. Он — это ты. Ты — это он.

Две войны, которые попытались развязать, используя армии клонов, азиатские страны, были задушены общими усилиями. Зачем воевать, когда можно жить вечно? В чем смысл войны, если ты теперь бессмертен?

А в чем смысл самой жизни?

Правда, о смысле жизни никто не думал: жить было просто интересно и приятно. Экономика бурно развивалась. Опытных рабочих на рынке руда было много. Спрос на продукцию машиностроения и аграрного сектора рос не по дням, а по часам.

Это был не коммунизм, совсем нет.

Это был Золотой век человечества.

…

Ровно один век.

Но однажды вдруг не получился новый человек в «дубле» на Юго-Западе Москвы. Эти русские всегда что-нибудь напутают…

Потом пришло сообщение о выходе из строя того швейцарского «дубля».

И вдруг, как эпидемия: все «дубли», все красивые аппараты для клонирования человека, все сразу, по всей планете, в течение какого-то месяца просто вышли из строя. Так же мигали лампочки. Так же со вздохом поднималась и опускалась крышка саркофага. Все было, как всегда — не получались клоны. Просто совсем не получались.

А инопланетяне не отвечали на вопросы.

Вернее, они еще, наверное, не получили посланные вопросы — так получалось. Сигналы с Земли должны были достигнуть рассчитанной астрономами планеты только через сотни лет.

В Великобритании в закрытой клинике получили первого за сотню лет человека из замороженной ранее яйцеклетки и набора мужских сперматозоидов. То есть, еще не человека, потому что был пока эмбрион, на которого смотрела вся планета. Само оплодотворение в таких условиях было настоящим научным прорывом.

Опять понадобились врачи и воспитатели — для этого, единственного удачного эксперимента.

…

Еще через двести лет на Земле оставались в живых несколько человек, полученных таким нестандартным путем: инкубаторы, искусственное оплодотворение, выращивание в стерильной атмосфере, долгое воспитание и обучение… И жили эти несколько человек в стерильных палатах под присмотром умной медицинской техники, сконструированной по такому случаю.

А клоны к тому времени просто вымерли. Они же сами не были бессмертными. Бессмертие было именно в клонировании. И хоть не болели ничем, но предел возраста в человеческом организме заложен глубоко в ДНК. Ураганное старение начиналось примерно в сто двадцать лет. И за год никогда не болевший новый человек буквально сгорал, превращался в ходячую развалину, в глубокого старика. И умирал.

…

И вот тут инопланетяне ответили на панические сообщения с Земли.

Они прилетели.

Приземлились.

Осмотрелись.

И стали жить на зеленой красивой планете вместо тех, кого уже к тому времени не было.

Никаких ужасных космических войн.

Никаких завоеваний и порабощений.

Счастья всем и бессмертия, Золотого века для человечества.

И голая Земля готова принять новых хозяев, которые летели сотни и тысячи лет, посылая впереди себя сообщения для всех разумных и мыслящих.

КОНТАКТ

А что мне надо было делать? Съесть, да? А если отравишься? Да шучу, шучу, конечно. И не кричи, мама, не вибрируй, я все понимаю.

Да, это смешно. Да, мы не держим домашних животных. Да, мы охотники и воины. И что теперь? Ты посмотри, посмотри… Нет, ты не так посмотри. Не как на еду. Ты посмотри, как на нас, как на своих.

Видишь, страдает. Видишь, дрожит. Надо бы помочь. Это же мыслящее существо, в конце концов. И пусть оно отсталое, но все же — мыслящее? Ну, признай!

…

Принцесса Аглая.

Нет, как звучит все-таки — «принцесса Аглая». Ей до сих пор очень нравилось, как объявлялся ее выезд.

— Принцесса Аглая со свитой! — кричал скачущий впереди герольд, и ворота начинали открываться, когда она их даже еще не видела. А охрана заранее склоняла головы и прижимала правую руку к сердцу.

Невыносимо прекрасно. Прямо вот до слез. Хорошо, что папа не видит — уж он бы объяснил, что принцессам плакать нельзя. Принцессы — разменная монета политических игр. Вон, принц Игорь с Загорья — видела? И что, что он кривоногий? И что — не моется? Разговор тут не о том, моется он или не моется, а о политической целесообразности.

Целесообразно собирать земли воедино и создавать большое и крепкое государство. Значит, целесообразно, чтобы наследник княжеского дома Загорья был нам родственен. Так что забудь, девочка, про слезы. И потом — ты же с детства мечтала о принце? Вот тебе принц. Самый настоящий. И конь у него белый есть.

Она понимала. Не маленькая уже — целых пятнадцать лет. Давно пора замуж. Только вот принцессы не влюбляются и не выходят замуж по любви. И их никто не любит. Потому что бесполезно. Принцессы — разменная монета политических игр взрослых князей. Поэтому сиди в своих палатах и жди жениха.

А пока — кататься!

— Йо-о-о! Ага-га! У-у-у! — кричала принцесса Аглая, несясь по опушке леса на своей белой кобылке.

Лошадей местных пород тут вовсе не было. Все лошади — привозные, так получается. Потомки тех, кого привезли древние первопоселенцы.

Вот они еще со временем немного уменьшились в росте. Зато легче теперь влезать. И дружить с ними проще. Говорят, что и умнее стали они со временем. Хотя, по книжкам, все лошади всегда такие умные!

— А-ля-ля-а!

Хоп-хоп-хоп — тряслась принцесса Аглая в мужском седле — ноги враскорячку. А в нормальном женском так не поскачешь. В женском — только по ровной дороге. Дорог же тех совсем мало — всего четыре на разные стороны. И что за удовольствие раз за разом выезжать по одной и той же пыльной дороге, мешая всем проезжим, а потом где-то там разворачиваться и снова медленно и аккуратно с достоинством возвращаться назад. Никакого же удовольствия! Это тем, кто глазеет на ее проезд — удовольствие, получается. А тем, кто хочет кататься?

— А-а-а! — кричала принцесса Аглая, вылетая из седла.

Всего-то какая-то незаметная ямка. Наверное, тут был пень, а потом его вывернули. Собрались всем селом и вывернули. И утащили к углежогам. А яму не засыпали, потому что еще поле сюда не дотянулось.

Кобылка оступилась, дернулась всем телом, рухнула с шумом. А принцесса Аглая красиво летела по воздуха. Совсем недолго, но красиво, как камень из катапульты. По дуге. И потом — хрясь!

…

Животное усыплено. Нет, есть мы такое не будем — это не наше.

Говорят, эти белки не усваиваются. И вообще — чужое. А животное получило порцию яда, потому что мучилось. Уж это все понимают, когда животное мучается. Мы же не дикие какие! Вот и усыпили.

А это — вот. Привели с собой. Сначала оно кричало и дрожало.

Потом начало звучать. Показывало камушки, рисовало на песке. В общем, добивалось, чтобы его приняли за мыслящее существо. А раз мыслящее, должно учиться. По-нашему вряд ли что скажет — нет таких органов. Но понимать чуть-чуть уже понимает. И знаками может объясняться. Ну, охотничий язык — он же больше не секретный? Он теперь общий?

Домой, домой. Это повторялось раз за разом. Хочу домой.

Нет, других рядом не было. Убежали, увидев нас. Испугались чего-то, похоже. Громко звучали и быстро убегали. Нет, догнать было можно — но зачем? Мы это все равно не едим. В чем смысл догонялок?

Поиграть и немного испугать? Так они и так…

Было принято решение. Разумное существо испытывает мучения, хочет домой. Надо помочь. Было явно обещано при всех — доведем.

Довели. Долго шли. Вот как они могут жить с таким слабым телом?

Ходят медленно. Используют животных. Конечностей всего четыре. Глаз — всего два! Все ее рассмотрели подробно, все! Всего два глаза — это же какое сужение… Жалко стало. Еще раз было обещано — точно отведем домой. Жалко ведь.

Но когда привели к воротам, сверху стали метать дротики и копья.

В нас-то — ладно. Это они с испугу. Но и в нее тоже целили. Сквирк — он быстрый, закрыл собой. Да ничего ему не будет. Подумаешь, восьмой глаз слева. Он же все равно не охотник. Так, просто гулял с нами.

Вот и привели, значит.

А что было делать, мама? Съесть, что ли? Даже не смешно.

Обещано, что доставим домой. Публично обещано. То есть, задета моя честь. Да, я требую объявления войны за честь. Имею такое право.

Совершеннолетие — оно когда еще наступило.

…

— Всех казнить?

— Если всех казнить, с кем тогда останемся?

— Но ведь принцесса! Это же не простолюдинка какая!

— Родная кровь… Жаль, конечно. Но правосудие выше крови. За одного человека казнить десятерых — это неправильный выход. Нас все еще очень мало. Даже если мы с Загорьем союзники — все равно очень мало. Ждать помощи неоткуда. Остается только затянуть ремни, стиснуть зубы, вытереть слезы и бороться за каждого человека.

Независимо от того — принц он или нет. Хотя, конечно, принца мы на поиски не отпустим. Нам с Загорьем еще союз заключать, детей женить… Кто там сразу после Аглаи? Машка? Вот ее и будем готовить.

— Принцессе Марии всего тринадцать…

— И что? Интересы государства выше возраста.

Вбежавший посыльный прервал князя, что было небывалым проступком.

— Там, там, — хрипел он и махал рукой в сторону Лесных ворот.

Еле выпытали, задавая правильные вопросы и слушая путанные ответы. Еле поняли, в чем дело. Огромные черные пауки шли на город.

И прикрывались они принцессой Аглаей. Охрана не дрогнула, кидала со стен дротики и стреляла из арбалетов. Одного даже подстрелили — это все видели. Он принцессу защищал. Так все и поняли, что это она сама их ведет, раз ее защищают.

Вечером отряд разведчиков нашел лошадку, закутанную в паутину.

Мертвую. Рядом следы — много следов. И дорожка следов — в лес. Сама шла. Не упиралась.

— Жаль, — сказал князь, пожав плечами. — Ну, готовьте Марию, значит. Как и было сказано.

…

Война за честь — это не простая охота. В охоте главный результат — добыча, насыщение. В войне за честь — выполнение долга, повышение своей доблести и чести. Даже гибель в войне за честь — дополнительная слава всей семье. Поэтому, когда вибрации достигли дальних концов леса, шорох панцирей заглушал птичий грай. Вся молодежь шла. Всем хотелось поднять свою честь выше. И всем семьям хотелось прославиться.

Вот, мама. А ты ругалась. Видишь, какая славная будет война?

Видишь, все меня поддержали? Значит, все правильно делаем. Помогаем слабому мыслящему. Исполняем долг чести. Завтра с утра и начнем.

Не дойдет? Далеко? Слабая? Донесем! Мы сильные!

— А как же мои родичи? — вмешивалась принцесса Аглая, двигая руками и пальцами в ритме охотничьего языка. — Я не хочу гибели моих родичей!

Ха! Она просто не понимает. Мы воюем не с мыслящими отсталыми. Мы воюем за свою честь. Наша честь — победить, не убивая.

…

Атака черных пауков была страшной. Они прыгали на стены и стягивали паутиной стрелков. Перепрыгивали высокие стены, как простые заборы, и неслись по улицам, громко топоча, как лошади.

Дольше всех держалась княжеская гвардия. Они закрылись высокими щитами и отбивались длинными копьями. А потом вытащили мечи. Пауков, оказывается, тоже можно было убить. А кровь у них желтая, а не красная. Но все равно — кровь.

Вот и гвардия повязана. Полегла личная охрана князя. Распахнуты двери дворца.

— Принцесса Аглая! Это она привела пауков! Она!

— Папа! — кинулась она к князю. — Я вернулась! Я жива…

— Эх, да лучше бы ты умерла, что ли, — скрипит недовольно князь, отворачиваясь.

Только и может, что крутить головой — связан белой паутиной, как тюк с товаром.

— Но ты же хотел, чтобы я вышла за принца Загорья!

Целесообразность…

— Нет уж, — вопит дурным голосом принц, лежащий комком паутины в углу зала. — Пусть тебя твои пауки трахают!

Грубый мужлан, а не принц.

Принцессе Аглае хочется плакать. Она смотрит на свою сестру, но та плюет ей под ноги. Все ведь живы. Нет убитых, но все кричат, и крик поднимается все выше и выше:

— Предательница! Паучье отродье! Лесная ведьма! Пропади ты пропадом!

Принцесса Аглая глубоко вздыхает.

— Во-первых, уважаемый принц Загорья, как там тебя зовут, пауки меня трахать не будут. Это же самки. Все они — женщины. Вас победили женщины, понятно? Во-вторых, я никого не предавала. Все вы живы и все будете жить, сколько вам на роду написано. И княжество наше будет существовать. А, в третьих, а пошли вы все в задницу!

Это грубо, конечно. Но она была в состоянии аффекта, и это ее извиняет.

Принцесса Аглая поворачивается и шевелит руками и пальцами, говоря, что хочет остаться с ними, с лесными охотниками и воинами.

Что будет изучать язык. Будет помогать учить свой, если им будет интересно. Будет делиться тем, что знает и учить то, чего не знает.

Возьмут ли ее с собой?

Она смешная. И храбрая. И понимает, что такое честь.

Пауки уносят своих убитых — честь им и слава вовеки. Пауки режут острыми когтями паутину, освобождая тех, кто лежит ближе к ним — остальных распутают сами. Пауки подхватывают принцессу Аглаю и несут ее в лес.

— Принцесса! — кричит самая молодая служанка. — Я давала клятву! Я — с тобой!

И бежит, бежит, спотыкаясь и тыкаясь с разбегу в жесткую щетину страшных паучьих тел.

Она тоже понимает, что такое честь. Маленькая, но очень храбрая.

Ее берут с собой.

Позади остается город, замерший в непонимании происшедшего. Тихий город, в котором встают с земли невредимые люди. Город с высокими стенами и с закрытыми наглухо воротами. Город, из которого с шуршанием льется поток черных страшных огромных пауков. На спинах самых больших — два ярких пятна. Два платья. Принцесса Аглая и ее служанка.

…

— Таким образом, еще в период позднего феодализма, вызванного отрывом колонии от метрополии, была основана первая человеческая ксенологическая лаборатория в среде обитания разумных аборигенов планеты.

— Но как же так получилось? Ведь нельзя же колонизовать планеты, населенные мыслящими существами?

— Мы проверяли архивные данные. Разведка не обнаружила следов деятельности мыслящих. Ни городов, ни радиосигналов, ни спутников, наконец. А потом, когда разбился корабль-колония, и была потеряна связь, ничего уже сделать было нельзя. На несколько веков, связанных в том числе с кризисом в метрополии, колония оказалась оторванной от цивилизации. Они опустились в феодализм. Создали сословную структуру. Раздробились на мелкие княжества. Но все же, как видите, выстояли. И даже организовали самую настоящую первую ксенологическую лабораторию. Вот вам самый первый в нашей истории контакт. Нет, они, наши предки, остались настоящими людьми даже в период упадка и дикости. И первый контакт — как раз за ними. Мы сегодня можем ими гордиться.

ЛАСКА

— Ты понимаешь что-нибудь?

— Откуда? Я, между прочим, вижу то же самое, что и ты. Камеры включены?

— Проверяю. Работают, да.

— Странно. Почему тогда нет откликов с корабля?

Сквозь легкое шуршание помех прорвался голос связиста. Сидящий «на пульте» Марк откашлялся в микрофон и сдавленно произнес:

— Мы все видим… Просто… Ну, сами понимаете… Весь экипаж тут. Все смотрят ваш репортаж.

Это был не первый разведывательный вылет.

Межзвездник был на орбите уже две недели, и за это время были проделаны все процедуры согласно инструкциям, пережившим многое и многих. Сначала роботы-разведчики влетали и тут же пробкой вылетали из верхних слоев атмосферы, привозя пробы воздуха. С каждым разом погружения были глубже и глубже. С какого-то уровня стали замечать повышенный уровень радиации. Немного повышенный. Слегка. Но ведь и времени сколько прошло с момента последнего сигнала от этой колонии!

Это только в фантастических книжках все летают на сверхсвете, опережают время, прокалывают пространство, а в реальности полеты между звездами по-прежнему остались достаточно редким и опасным испытанием и техники и людей. Поэтому, получив сигнал с просьбой о помощи, Земля послала корабль с другой ближайшей колонии. От материнской планеты корабль шел бы вдвое дольше.

Получив пробы и убедившись, что опасность непосредственная не угрожает, то есть, нет никаких там, например, зенитных автоматов, нет истребителей — бывало и такое, спасатели запустили летающие лаборатории, которые парили в атмосфере, как огромные облака, снимая и передавая на корабль всю поверхность планеты, исследуя не только воздух, но и воды, и почву.

Иван нервно дернул щекой: он чуть не подумал — «землю».

Вокруг каждой лаборатории висели, как рой мошкары, стаи мельчайших электронных устройств, направляемые сверху к каждому интересному и непонятному объекту.

В течение двух недель было выяснено точное местоположение двух крупнейших городов колонии, всех роботизированных заводов и шахт, которые, судя по всему, продолжали работать в обычном ритме. Вот только нигде не было видно людей. Совсем не было видно людей. И никто не отвечал на постоянные вызовы просеивающей все каналы автоматики.

Сегодня был первый день, так сказать, «человеческий». Не обнаружив в полученных данных опасности для экипажа, командир разрешил облет городов, посадку и выход из-под брони космонавтам-исследователям.

Разгорелся поначалу нешуточный спор: кто полетит первым? Биологи или атмосферники? А может, спасатели? Но кого же тут спасать? Споры спорами, а команда — командой. Командир — так по традиции называли начальника экспедиции — принял решение.

В бронированной капсуле спускаемого аппарата сидели социолог и специалист по вооружению. Иван как раз отвечал за пушки и ракеты, за прицепленные к поясам бластеры и за традиционное атмосферное оружие

— командирские скорчеры в кобурах у бедра.

Они уже облетели оба города, пронеслись над пустой трассой, связывающей их, показали наблюдателям на орбите пустые улицы вблизи.

— Прошу разрешения на посадку, — четко по инструкции обратился к руководству Иван.

— Основание?

— Центральная площадь, системы управления, возможно, библиотека или радиостанция.

— Даю разрешение на посадку. Видеосъемку и трансляцию не прекращать.

— Есть.

Они еще раз, теперь медленнее, пролетели над широким проспектом, засыпанным сухими листьями, разлетающимися под аппаратом маленькими цветными смерчами.

— Видишь? У них тут уже осень. А уборки никакой не было.

— Да ничего, похоже, тут не было. И давно не было. Все. Сажусь здесь. Внимание!

Аппарат приподнялся вверх, а потом упал почти вертикально вниз в самом центре площади, вцепившись в гладкий асфальтобетон шестью упруго покачивающими капсулу ногами.

— Звук!

Включив внешний звук и выведя мощность на полную — чего там жалеть энергию, движок-то уже смолк — Иван несколько раз проговорил зазубренную фразу:

— Внимание всем! Прошу оставаться на местах и ожидать прибытия помощи. Здесь экспедиция МЧС.

Смешно. Уже сотни лет аббревиатура названия службы не меняется.

Только вместо «министерство» стало «межзвездных». То есть, экспедиция службы межзвездных чрезвычайных ситуаций.

Переждав положенные пять минут, они мягко ступили на блестящее черное покрытие. Иван тут же встал чуть впереди, прикрывая «специалиста», как ему и положено. Социолог Алекс с минуту стоял молча, поворачиваясь на пятках и давая всем наверху панорамный обзор площади.

— Ну? Командуй, шеф!

— Сначала туда, — махнул Алекс рукой. — Там, похоже, мэрия или какая-то другая городская управа.

Несмотря ни на что, органы самоуправления в колониях назывались каждый раз по-другому. Все придумывали что-то свое. Тут тебе и комитеты встречались, и советы самоуправления, и конвенты целые, и стандартные мэрии или муниципалитеты.

— На шаг сзади держись, — буркнул Иван, рассматривая площадь через бронированное стекло шлема.

— Не впервой. Мой сектор правый, так?

— Так.

Почти в ногу, по-военному, они быстро дошли до невысокого крыльца отдельно стоящего дома с флагштоком перед ним, на котором не было и следа какого-нибудь флага, что тут же было отмечено кем-то сверху.

Весь экипаж, похоже, стоял у экранов и живо обсуждал увиденное.

Обратная связь позволяла первой двойке прислушиваться к версиям и идеям, возникающим у остальных членов экипажа.

— Тарелка во дворе.

— Вижу. Правильно идем, значит.

На заднем дворе виднелась огромная тарелка галактической связи.

— Внимание, прошу тишины в эфире. Мы входим.

Иван потянул ручку двери, и она приоткрылась приглашающе.

— Открыто.

— Вижу.

Две фигуры в броне одна за другой шагнули в темную прихожую, в которой сразу же разгорелся свет.

— О! Свет они автоматизировали, а двери — поленились, что ли?

Каждый выглянул в свою сторону вдоль длинного коридора.

Стандартные светлые стены. Стандартные закрытые двери слева и справа. Учрежденческий дизайн, переживший века.

— Ну? Предложения?

— Налево! Направо! — нестройно раздалось в наушниках.

— Ясно, — сказал Иван и аккуратно потянул ближайшую дверь.

— Закрыто…

Они прошли медленно вдоль всего коридора. Один дергал дверь, другой страховал. Наконец, в самом торце здания дверь поддалась.

— Связь!

Да, здесь был пульт МГС, межгалактической связи. И он, похоже, все еще действовал. Тот, кто последним выходил на связь и звал Землю на помощь, не выключил аппаратуру, нарушил этим все инструкции, и долгие годы пульт находился в рабочем состоянии, передавая в космос то, что происходило в этой комнате. Пустые пакеты. Оболочка без содержания. Ничего тут не происходило. Совсем ничего.

…

Еще через неделю было разрешено оставить на борту оружие и броню.

На планете не было ничего опасного — к такому выводу пришел электронный мозг корабля и ученые. Не было на планете и людей.

Обширные кладбища окружали оба города. Города были небольшими и уютными. А кладбища, наоборот — очень большими. По памятникам из быстро застывающей бетонной смеси было видно, что многие умерли практически в одно время. При этом похороны были официальными, без спешки и паники. То есть, это не война и не эпидемия какая-то.

Когда вскрыли дома, в некоторых из них были обнаружены тела покончивших с собой или умерших естественной смертью людей. В большинстве своем умирали от разного рода недомоганий, связанных с сердцем. Биологической опасности так и не было обнаружено. А повышенный фон радиации оказался из-за местных шахт, которые фонили вблизи на редкость сильно. Однако считать радиацию причиной смерти такого количества населения… Нет, с этим никто не был согласен.

Наличие ядовитых газов, токсины в местной растительности, ядовитые насекомые, инфразвук, который мог вызвать временное помешательство, ультразвук, который тоже на многое способен, наличие ультрафиолета в лучах местной звезды, гигантские морские животные, владеющие телепатией — до каких только идей не доходили группы исследователей во время мозговых штурмов. Все отбрасывалось вновь и вновь.

Наконец, было принято решение об окончании экспедиции. Планета объявлена свободной для заселения и здоровой. Причины «самоубийства колонии» — так это назвали в отчетах — так и не определены.

…

— Смотри, кошка!

— Кис-кис-кис!

— Мр-р-р? — из кустов выпрыгнул гибкий серый зверек с огромными, чуть не в полмордочки, глазами и высокими стоячими ушами.

Он потерся о ногу Алекса и побежал опять в кусты, приостанавливаясь и оглядываясь, как бы приглашая последовать за собой.

— Что там у тебя, малыш?

Алекс нагнулся, пролезая в тень.

— Ой, какая прелесть!

— Что там у тебя? — тут же откликнулись наушники.

— Тут котята. И такие прикольные. Большеглазые…

— Котята? Они здесь, что — завезли с собой кошек? Надо бы их забрать. Чем им тут кормиться, когда никого не будет годами и десятилетиями.

Вечером все свободные члены экипажа время от времени забегали в санитарный блок, где устроили гнездо в коробке для кошки с котятами.

Конечно, внешний вид был не совсем привычным — но причины этого легко объяснил один из биологов, сославшийся на мутации и на повышенный радиоактивный фон.

А еще через неделю, приняв на борт все лаборатории и всех роботов, звездолет начал медленный разгон на пути домой.

…

Обратный полет проходил тяжело.

Дежурная смена переругалась в очередной раз. Настроение у всех было просто никакое. Отвратительное было настроение. Ну, это было вполне понятно: столько трудов, столько времени потрачено — и никакого результата. Плохо было то, что все дежурные смены были не в настроении.

Командир был вынужден сократить вахты и увеличить время пребывания у пульта управления командования экспедиции. Уж себе-то и руководителям направлений он пока еще доверял. Хотя, настроение было, что там скрывать, паршивое. Как писали раньше, «на душе скребли кошки».

Только с настоящими кошками душа «отмякала». Так бы и сидел, поглаживая урчащий теплый меховой комочек.

…

Дом! Милый дом!

Все же долетели.

После неизбежного длительного карантина и различных проверок их отпустили по домам. Подросших котят разобрали. Опять же с настоящими скандалами. Скандалы были — как не быть? Привязчивые к человеку ласковые, «мурчливые», теплые, изящные животные… Их было всего шесть! До драк, конечно, не дошло — не те времена, но перессорился экипаж капитально. До того дошло, что кое-кто заявил счастливчикам, уносящим за пазухой котят, что больше с ними в одной экспедиции — ни разу. Никогда. Никуда. И ни за что.

Дружба, которая была крепкой в самых сложных условиях экспедиций, вдруг оказалась порванной.

Все списали на накопившуюся усталость.

…

— Ой, какой милый!

— Может, ты все же и меня обнимешь?

— Какие мы сердитые… Обниму. Вот!

Алекс был зол. Жена с сюсюканьем тискала котенка, которого с таким трудом он довез до дома. Тот развалился на кровати и урчал, как маленький мотор, не обращая внимания на «хозяина». А он, хозяин, стоял посреди комнаты и не знал, куда себя деть.

Наконец, жена убежала накрывать в гостиной стол.

«И чего она тут суетится? Раньше не могла приготовиться? Как будто не знала, что я возвращаюсь!» — тупо звенело в голове Алекса.

Он присел к компьютеру, и тут же на колени взобрался котенок, подняв голову, толкаясь лбом в подбородок.

Сразу «отпустило». Сразу стало, как положено. Левая рука на башку кота, почесывая за ухом, поглаживая лоб, правая — на мышку…

— Лекса! Ужинать!

«Черт! Такое настроение испортила! Ну, что ей опять надо?».

Алекс рассеянно сидел за столом, зажигал свечи, разливал вино по бокалам, пил и ел, не чувствуя вкуса, а сам все прислушивался, присматривался — где там и как его котейко.

«А назову-ка я его Джоном!» — подумал он. — «В честь нашего Ивана…»

Запищал вызов коммуникатора. Сухой незнакомый голос сообщил, что в результате несчастного случая только что трагически погиб бывший член экспедиции Иван Веров.

…

— Не корми ты его! Не корми! Кот должен знать своего хозяина!

— Что ты кричишь на меня? В чем дело? Ты совсем перестал обращать на меня внимание, один крик постоянно… Я понимаю, что гибель друга…

— Заткнись, дура! Заткнись, пока я тебя сам не заткнул!

— Все. Я уезжаю. А ты тут сам как-нибудь…

— Да езжай, езжай… К такой-то матери… Правда, киса, мы и без нее справимся? Правда, мой хороший?

— Мр-р-р-р, — тарахтел «моторчик» внутри кота.

…

— Из членов экспедиции в живых осталось только двое. Я считаю, что мы находимся перед лицом катастрофы. Наша наука не может определить причины этой катастрофы. Не все со мной согласны. Но я считаю необходимым обратиться за помощью к Земле. Там есть ученые…

— А у нас уже нет ученых, получается?

— И попрошу вас без крика. У всех нервы. Мы, конечно, изолировали двоих оставшихся в живых членов экспедиции, но я практически уверен, что население колонии подверглось заражению неизвестным вирусом.

Требую: немедленно вызвать помощь!

И что они опять переругались на совете? Ведь старые же друзья все, с основания колонии вместе, а тут устроили крик, как самые последние базарные бабы.

А он все же умнее всех, он предложил единственный правильный выход.

— Правда, киса, я лучший?

— Мр-р-р-р-р-р, — тарахтел «моторчик».

…

Межзвездник с Земли висел на орбите уже месяц. Ну, не было никаких вирусов в атмосфере — не было. И людей в колонии не было.

Был только сигнал и просьба срочной помощи. Вот, прилетели, как только смогли. И кого тут теперь спасать?

— Что там за движение? Приблизить!

— Кошки, вроде…

— Черт, еще не хватало этого. Чем они там кормятся? Придется животных-то отлавливать?

Отлавливать животных не пришлось. Ласковые зверушки сами сбегались на зов, как только первый человек вышел из капсулы. Они терлись о ноги, заглядывали в глаза, урчали, пытались залезть на руки…

— Это же не кошки?

— Да кошки, кошки. Просто мутация такая, похоже. Вон, ласкаются, урчат — типичные домашние кошки.

…

«Ласка» — так назвали их первые из людей на далеких планетах. Не кошка — ласка. Не обликом своим, не повадками, а лаской и урчанием этим, от «ласковости».

Они, эти странные большеглазые, похожие на кошек животные, питались только положительными эмоциями. Они питались лаской, концентрируя ее в себе.

И отнимая ее у других. Вызывали любовь и радость — и отнимали их.

ЛЮБОВЬ

Существо, лежащее напротив, шевелило тонкими узловатыми лапками и длинными усами. Переводчик шептал в ухо слова.

Ксеноисторик Маркс не знал ксенофобии — в академии учили и воспитывали хорошо. Но с таким он встречался впервые.

Во-первых, хозяева этой планеты были мелкие. С ладонь человека, не больше. Во-вторых, они все-таки были насекомыми. А насекомые и люди — это очень разное. Мыслящие насекомые — тут не то, что докторская диссертация или книга фантастическая, тут просто самое настоящее открытие. В третьих, как-то неуютно было в полутемных подземных переходах и небольших каморках, которые для местных жителей служили огромными залами.

— Все мы проходим пять ступеней в своем развитии, — шептал переводчик, интерпретируя движения «старика» в знакомые понятия русского языка.

Маркс так посчитал, что именно — старика. Мелкие колючие волоски на его конечностях побурели и даже стали серыми и белыми на кончиках. Четыре ноги (или это правильнее назвать лапами?) от слабости не держали тело. Поэтому старик лежал. Две передние конечности исполняли роль рук у человека. И еще роль языка, что ли. Хотя, вот и вибрация длинных гибких усиков — она тоже какую-то информацию несла. Так что не понятно до конца, как они разговаривают. Судя по всему, в беседе участвует все тело — так они «говорят».

— Пять ступеней? У нас тоже есть такие существа, которые в своем развитии разные ступени проходят. Только они неразумные. И обычно у них этих ступеней четыре.

Маркс говорил в коробку переводчика, а уж как он там передавал гигантскому насекомому… Вибрацией опять же, что ли…

— Пять, — переводчик шептал с хрипотцой, как бы подчеркивая старость организма, лежащего перед ксеноисториком. — У нас — пять. И только у нас из всех, живущих на планете.

Наверное, они были если не родственниками — откуда тут родственники? — то кем-то однотипным с земными пауками. Хотя, нет. Пауки — они же с восемью ногами. И глаз у них гораздо больше. Но вот тело и сами лапы были похожи именно на паучьи. И развитые челюсти-хелицеры. Или все же — муравьи? Но муравьи гладкие, а тут все в волосках. И тело округлое и тяжелое — все же больше паучье…

В общем, это была задача для ксенобиологов. А ксеноисторики занимались обществом и его развитием. Но «старик» не обращал внимания на такие мелочи. Или для него эти вот пять формаций и есть общественное развитие? Или просто неотделимы они от него по каким-то внутренним причинам?

Переводчик хрипел и покашливал. Маркс слушал. Запись шла.

Они называли себя «жжа» — так перевел аппарат. Что-то звукоподражательное, похоже. Жужжащее что-то.

Давным-давно, когда самый первый жжа вылез на свет из вечного мрака подземелий, началось заселение поверхности планеты. Питания тогда хватало для роста популяции. А рост этот был необходим, чтобы поддерживать стабильность в обществе. Иначе, если бы все разом, все несколько немногочисленных жжа легли в куколку — кто бы охранял их, кто переворачивал? Много жжа — много воинов и много ученых. Много жжа — это разные стадии у больших групп. Пока планета не стала полностью принадлежать жжа — это было условием выживания. Все должны были проходить этапы реформации в разное время.

Сначала жжа откладывали яйца. Их требовалось охранять и держать в теплом помещении.

«Ну, это и у наших насекомых в основном так», — подумал Маркс. — «Как раз у муравьев и термитов».

Потом из яиц выходили личинки жжа. Цель личинки одна — набрать массу. Личинок много, но они очень маленькие. Очень. Гость понимает меня?

Гость смотрел на это существо и думал: а очень маленькие по отношению к этому телу — это какого же они, выходит, размера? Под лупой только увидишь, под микроскопом?

Личинки только едят. Они не владеют речью, они не разумны. Только двигаются и только едят. Двигаться необходимо, чтобы развивались конечности. И чтобы искать еду.

Потом они вырастают до нужного размера и переходят в куколку.

Куколка — полуразумна. Она не шевелится, не двигается. Она как бы спит и видит сны. С ней уже работают ученые и учителя. Они постоянно говорят с куколкой. Рассказывают, читают, объясняют. Куколка еще не отвечает им, но уже все воспринимает. Именно на этой стадии закладывается фундамент дальнейшего развития разумного жжа.

А потом куколка — раз, и раскрывается, и на волю вылетает самое прекрасное творение природы — легкий и крылатый жжа. Он красив. Крылья его украшены неповторимым узором, по которому узнают его издали. Он уже понимает речь и может сам отвечать. Но силы бурлят в нем и часто пересиливают — тогда жжа совершает глупые поступки. Но если бы не было этих глупых поступков, кто знает, как бы оно все шло. И бывает ли развитие общества без таких глупых поступков? И не сами ли эти глупые поступки подталкивают развитие?

«Старик» замер. Переводчик затих. Потом он снова заговорил.

Летучий жжа — это первооткрыватель земель. Летучий жжа — первооткрыватель глубин атмосферы. Летучий жжа — всегда легок и весел. Он лихой разбойник, он путешественник и бродяга, он шут, он герой, он рыцарь. Он красив, как бог. Боги жжа — прекрасны и крылаты. Крылаты и светлы, как крылаты и светлы жжа, когда выходят из куколки.

И так же, как боги, летучие жжа легкомысленны. Они влюбляются и любят, они считают себя вечными, они красуются друг перед другом, они оплодотворяют друг друга, они обещают друг другу вечную жизнь в звенящем летнем небе и вечную любовь вместе с этой вечной жизнью.

Но нет ничего вечного в этом мире.

И рано или поздно наступает осень и зима. А жжа сбрасывают свои крылья и прячутся в подземельях, там, откуда вышли первые и куда уйдут последние.

Они становятся тяжелыми. Они становятся мудрыми. Они становятся сильными.

Подземный жжа сильнее десяти крылатых. Потому что его не держит воздух, и ему нужны силы, чтобы ходить под землей.

И сразу кончается любовь.

Влюблялись в крылатых. Любили — красивых. Обещали вечную жизнь — воздушным и легким.

А тут…

«Старик» пошевелил по очереди каждой лапкой, поднес передние к глазам, будто рассматривая их впервые, будто удивляясь тому, что увидел.

— И однажды наступает момент, когда жжа разбегаются в разные стороны. И бегут быстро-быстро, чтобы не обернуться, не увидеть своего любимого, не вернуться… Потому что возвращаться им просто нельзя. Потому что у древних жжа, у тех, что не были еще разумны, был обычай убивать партнера. В пятую формацию из каждых двух переходил только один — тот, что сильнее. И это было справедливо. Так шло дальнейшее развитие. Тогда, в древности, это было справедливо. Но сейчас мы просто разбегаемся. Быстро-быстро.

— У нас тоже есть существа, которые убивают партнера. Только не разумные, — вспомнил Маркс про пауков и еще про богомолов.

— А вы, разумные, вы не убиваете своих любимых?

— Нет, — Маркс уже не заметил, как сам стал отвечать на вопросы.

— Значит, вы тоже просто разбегаетесь?

— Ну-у-у…, — замялся Маркс. — Не все и не всегда. У нас нет такого обычая.

— Но как же вы тогда терпите рядом с собой вот это? — «старик» снова повертел перед глазами страшными жесткими колючими, покрытыми бурыми с сединой волосками конечностями. — Старый жжа — страшный жжа. Жить таким страшным вместе — не разумно. Противно. Страшно.

— Так ведь, — стеснительно пожал плечами Маркс. — Любовь…

ЛЮДИ И МОНСТРЫ

— Ты понимаешь, — горячился Павел. — Они наступают! Они уже здесь!

— Да ладно тебе выдумывать-то…

Друзья сидели за кухонным столом, и в отсутствии своих женщин выпивали и закусывали. Сегодня они устроили настоящий мальчишник. Со временем все реже бывает, когда вот так, без жен, один на один. Это когда можно есть прямо со сковороды, столовой ложкой, пить и наливать, не опасаясь неожиданно острого локтя в бок или укоряюще наливающихся вдруг голубой слезой глаз. И на сковороде и в стопках — не то, что приготовили или налили женские руки, а — сами, сами, все сами.

В этот раз мужики просто пожарили самую простую колбасу круглыми большими кусками и теперь разрывали на неровные части краем ложки, поливали острым кетчупом, макали в злую горчицу, и этим огненным закусывали холодную водку. Не дорогую, из дешевых, но давно проверенных сортов. Просто водку. То есть, спирт-ректификат, вода нормализованная, чуток сахара и капля глицерина — говорят, такая водка не вызывает похмелья. Но это сколько же ее выпить-то надо, чтобы было похмелье? Суть же мальчишника совсем не в том, чтобы напиться, не в количестве, а в самом разговоре. В честном и откровенном — о том, что волнует мужиков. Вот как сейчас, например.

— Какие выдумки, что ты? Посмотри вокруг себя, наконец, сними свои шоры! Прочитай, что пишут и как пишут. Да просто в кино сходи, наконец!

— А что там пишут, и причем здесь какое-то кино?

Это только может показаться стороннему наблюдателю, не знакомому с традициями мальчишников, что вопрос — ленивый, что тон — снисходительный, что все эти слова — просто перебивка, заполнение паузы между налитыми стопками и куском поджаренной с одной стороны до светло-коричневой корочки колбасы. На самом деле каждое произнесенное слово обдумывается, изучается, разбивается на составляющие, проецируется на свой опыт. Надо же не просто так что-то ответить, но ответить умно, ответить фактом.

— Ну, так что, где, как?

Звенят высоким тоном хрустальные стопари. Настоящий хрусталь. Тот еще, давний. У стопок резные толстые стенки, а тяжелое дно в два пальца толщиной. Если уронить на пол, такая стопка подскочит со звоном, но не разобьется. А если коснуться, слегка стукнуть краем по чему-нибудь жесткому, да хоть по такой же стопке, она поет, долго звучит высоким затухающим «дзин-н-н-н-н-н-нь». И — сразу опрокинуть в себя холодное и жгучее одновременно. Одним глотком. И закусить.

— Ну, ну… Чего нукаешь-то? Все же на виду, только не замечает никто, потому что постепенно, потому что глаз рано или поздно замыливается, привыкает. Понимаешь? Медленно, совсем по чуть-чуть, по шажку самому малому. Вот вспомни, какие были мультфильмы в детстве. Вспомни!

— Ну, ты еще что-нибудь придумай. Это ж когда оно было — детство.

— Что, не помнишь? Там героями были куклы. Мягкие, симпатичные, улыбчивые. Или животные — как настоящие почти, только тоже мягкие и симпатичные. Куклы были похожи на своих создателей. Животные — на прообразы. То есть заяц — это был заяц. Волк — волк. Ну, и человеческое, наше, людское — оно таким и было. Даже полубог легендарный Дед Мороз — и тот был похож на обычного человека.

— Тут с тобой не поспоришь. Так и было в старых мультиках. И что из того?

— А теперь? Теперь — кто главные герои? Ну-ка, вспомни, вспомни! Негуманоидные смешарики? Квадратноголовые телепузики? Губка Боб в квадратных штанах? Страшные монстры и твари из других вселенных? Странные карманные дьяволята, не имеющие знакомой формы? И понимаешь, что здесь самое странное? Сначала ими, монстрами этими, как бы пугали. И в мультфильмах и просто в любой фантастике люди сражались с нашествием пришельцев, отбивались от них, побеждали рано или поздно. Или даже сначала проигрывали, но потом все силы собирали, и — как дадут! Потом стало модно снимать такое политкорректное. В книгах, фильмах и мультиках детских люди стали дружить с этими нелюдями. Иногда до слез, до истерик у детей, так им жалко было какого-нибудь монстрика, жалобно смотрящего с экрана. Не человека жалко, а монстра, понимаешь? Как бы приучали нас, можно сказать, приручали даже…

Водка отставлена в сторону. Раздумья бороздят морщинами лоб.

— То есть, ты хочешь сказать, что нас кто-то готовит к встрече, к большому настоящему контакту? Так, что ли? И что это будут наверняка не люди, а всякие монстры, вот нашу психику и подготавливают?

— Вот! Вот! Ты сразу уловил. Я же всегда говорил, что ты из нас самый умный! Тебе только факты давай, а уж выводы ты делать умеешь!

— Ладно тебе… Засмущал всего, застеснял, как девку красную…

— Да ты не придуривайся. Ты — умный. Серьезно.

— Но знаешь, как-то все в твоей теории…

— А все просто проверяется. Пошли в комнату. Пошли, пошли!

В комнате на стене-экране двигались фигуры и бесшумно переключались каналы.

— Вот, давай… Сколько там сейчас времени? Восемь уже? Давай смотреть детские каналы. Да?

По детским каналам показывали несколько серий веселого мультфильма про зеленого монстра, который победил другого монстра, подружился с людьми, женился на принцессе и стал наследником престола. Монстр был очень веселый и такой симпатичный, что вызывал улыбку только своим видом на экране. А уж улыбка его…

— Ну, да… И даже более того. Тут оно так. Придумали же — зеленые монстры. Это какая же у них, выходит, биология? Что же там у них внутри. Бр-р-р… Как ходячие деревья в страшных сказках. Они же никогда не поймут нас, настоящих людей! Переключи, переключи!

Неслышно мигнул экран, и теперь в комнате с двумя мужиками стоял третий — президент галактической республики.

— Вот. Это нормально. Это сразу видно — настоящий человек! А то придумали каких-то зеленых монстров. Тьфу! Вот же — правильный цвет кожи!

Павел поднял вверх руку, повторяя жест президента. Рядом встал друг — тоже руку вверх. Свет экрана отражался от блестящей синей кожи, кидая нежные голубые отблески на приятно неровные красноватые стены.

МАРСИАНЕ

Такое время, да. Работы теперь меньше, чем людей. И если уж работа есть у тебя, так ее надо любить, ей надо увлекаться. Вот Диму его работа просто нравилась. Он занимался разруиниванием. Новое слово возникло в перечне профессий, когда старые города, заполнившие всё стандартными параллелепипедами высотных блочных домов, стали уходить в прошлое. Раз теперь есть быстрый и простой в эксплуатации транспорт, так незачем селиться друг у друга на головах. До любой работы или места отдыха долетишь в момент. Хоть на старой Земле, хоть тут, на Марсе. Хоть даже на постепенно облагораживаемой Венере.

А раз народ стал разъезжаться по свободным местам, селиться не в «человейниках»-тысячниках, а в отдельных домах, на природе, так сказать, то что делать с оставшимися руинами? Их надо разруинивать. Сносить. И снова использовать. Всем же ясно, что вторичные ресурсы в использовании гораздо дешевле, чем если бы портить окружающую среду, и снова что-то добывать. Вот в этих блочных домах есть бетон, который можно перемолоть специальными мельницами, есть металл, который пойдет в переплавку. Наконец, главное — это освободившееся пространство. Города ведь в древности строили не абы как. Их ставили на берегах рек, на холмах, в местах живописных и удобных. Вот эти места тоже надо теперь очищать от руин — разруинивать.

Правда, на Марсе древние города — это не обязательно наши, не человеческие. Не так уж давно человек на Марсе, чтобы города понастроить. Другое дело, что и люди тут такие, не как на Земле. Надо же было быстро заселить планету, колонизовать и освоить. Сразу после терраформинга. Вот как только воздух появился, как из-под куполов вышли, так людей и прибавилось. Клонирующее поле позволяло, используя местные ресурсы, создавать вполне съедобную пищу, инструменты там разные… Ну, и самих местных, конечно. Иначе ждать несколько поколений. А поколения теперь длинные, долгие. Это раньше, в книжках пишут, если девка в двадцать еще не замужем и не родила, так сразу уже и в старые девы записывают. А теперь вон — до пятидесяти гуляют. А потом вдруг о своих детях вспоминают. Нет, при колонизации так нельзя. Тут — план, проект, а потом «дранг унд штурм». И тысячи, сотни тысяч, а следом уже и миллионы рожденных в пробирках. А какая разница, откуда вынули нового человека — из женщины или из автоклава? Человеком же его делает не место рождения, а воспитание.

В общем, мы теперь самые настоящие марсиане. Местные мы. Потому что тут родились. И не имеет значения способ. А там, на Земле, наша родня — но дальняя, очень дальняя.

Так думал Дим, делая свою работу.

У него такая работа была: выделить район в старинном городе. Создать виртуальную сеть. Наложить ее на схему, поворачивая так и этак, чтобы было красиво и правильно. А потом все узлы сети сделать узлами реальными — в каждую точку уложить конкретное количество реальной взрывчатки. Так, чтобы при одновременном подрыве все тут схлопнулось разом, и осталась только большая куча мелкого щебня, которой займутся пришедшие позже роботы-погрузчики и большие роботизированные грузовики.

У Дима был график. Была доставка, согласно заявке.

Конечно, он не сам лазил по древним высоткам. Для этого у него были дроны. Дим только командовал ими, рассматривал, что получится, вертел голосхему по-всякому, отмечал точки, назначал узлы, проверял расчеты. А потом нажимал кнопку.

Происходило — бах! — облако желто-белой пыли высоко вверх, медленно расползающееся в стороны.

И можно было перебазироваться на новую точку.

Это на самом деле не так быстро, как написано. Все делалось без лишней спешки. Один район — одна неделя. Дима руководство не раз хвалило именно за это: не спешка, а качество. Он очень умело раскидывал свою сеть. Очень правильно намечал места для узлов. И дроны у него, как живые почти. На каждое движение пальца, на взгляд реагировали.

В этот раз произошла небольшая заминка. Совсем небольшая — в рамках утвержденного графика.

Дим заметил движение в городе. Дроны — они же не слепые. Иначе, как расставлять взрывчатку? Вот их глазами Дим и заметил движение. Не поверил себе, отследил еще раз. Даже с высоты крыш было понятно — это не крысы какие-нибудь (да и откуда крысам быть на Марсе? Кто бы их тут и зачем клонировал?), это вполне себе человекообразные фигуры. А человекообразными здесь могут быть только люди. Ну, не марсиане же фантастические? Хотя, города вроде марсианские, совсем древние. Но тут же все равно воздуха не было, тепла не было, воды не было — ничего не было. Сотни тысяч лет. Или даже миллионы. Какие еще могут тут быть древние марсиане?

Дим сам ничего решать не стал. Он связался с начальством.

Начальство выслушало спокойно, не задавая уточняющих вопросов. Потом помолчало немного. А потом началось:

— Ты, парень, как будто инструкций не имеешь… Ты, мужик, вроде как не готов к работе… Ты на работе должен работу делать, а не отвлекаться! Вот скажи, что написано в инструкции по такому поводу?

А Дим эту инструкцию как раз проверял, поэтому честно ответил:

— Ничего.

— Так ты себя умнее тех считаешь, кто инструкцию эту тебе писал? Нет? Тогда следуй инструкции. Включи сирену, как положено. Потом объяви громко, что будет тут через такое-то время. Как в инструкции, понятно?

— А если и правда — марсиане? А если они просто не понимают?

— Дим, дитё ты наше необразованное… марсианин тут — ты. Понял? И все вокруг твоё. И действовать надо, исходя из этого. Если разумное существо услышит сирену, да потом разъяснения на чистом марсианском языке… Мы же с тобой марсиане, помнишь? И вот, если разумное существо это все услышит, то что оно сделает? Если разумное — уйдет. Или укроется в надежном укрытии, как ему и рекомендуется. А если не уйдет и не укроется, то какое же оно — разумное? Так, крыса марсианская! Хотя, у нас тут и крыс-то нет… Ну, ты все понял, парень?

Дим все понял. Он — марсианин. А эти тени, которые по этим, типа, улицам, мимо этих, типа, домов — это либо рефракция-интерференция и глюки оптики, либо неразумное что-то. А неразумное он не обязан охранять. Для того есть специальная служба охраны природы.

Он включил сирену и по часам четко, как в инструкции, пять минут давил на собственную психику тоскливым воем. Потом через дронов, зависших над районом разруинивания, громовой голос зачитывал правила при проведении взрывных работ.

Дим не спешил. Он и так впереди графика бежал. Поэтому на всякий случай повторил эти действия три раза, чтобы уж наверняка. И еще полсуток отдыхал, смотря в небо, перекусывая, чем доставка порадовала, читая старые книжки про марсиан, которые были смуглые и золотоглазые — прямо, как сам Дим, кстати.

В общем, все инструкции были соблюдены. И даже с запасом.

Он еще раз прошелся дронами над домами, посмотрел вниз, на эти фигуры. Ну, ясно теперь — не разумны нисколько. Так, неодушевленное что-то.

И нажал главную кнопку.

Его смена заканчивалась как раз этим последним разруиниванием. Теперь можно было отдохнуть.

На базе, которая постепенно превращалась в симпатичный поселок с зеленью вдоль улиц и с несколькими ресторанчиками на любой вкус, он принял долгую горячую ванну. На самом деле душ тратит меньше воды, но у него в доме был замкнутый цикл, и эта же вода после очистки снова попадала в систему — все, как положено. А ванна и вкусно пахнущая пена, и много воды — это хорошо отвлекало от пыльной работы.

Потом — ресторан. Бонусов за хорошую работу хватало на все, что угодно.

— А почем у вас, скажем, огурцы соленые? — весело спросил он официанта, подмигивая, намекая на шутку и на цитату.

И немного удивился, когда ему показали меню.

— Чего это они такие дорогие-то?

А потом поправился, в рамках избранного тона:

— Однако!

Официант на ухо, оглядываясь по сторонам, прошептал, что огурчики — с самой Венеры. Но мало того, что доставка такая дальняя, так еще… Он еще раз огляделся и в самое ухо щекотно доложил:

— Там, на Венере, пришли к выводу, что они — разумны. Эти вот их венерианские синие огурцы — разумны. Понимаете теперь?

Теперь Дим понимал. Конечно, разум — это главная ценность во Вселенной. Потому и огурчики эти такие дорогие.

— Эх, — махнул он рукой. — Дайте два! И водочки.

Ему было можно. Завтра — выходной.

НАСТОЯЩАЯ МУЖСКАЯ ДРУЖБА

На улице надоедливо трещал своим агрегатом воскресный газонокосильщик.

— Это какой уже укос получается? Пятый, что ли? А еще говорят, что у нас тут климат не тот…

Посмеялись, коснулись краями бокалов, глотнули за… А за что, кстати, пьем? Или так просто, потому что давно не виделись?

— Надо чаще встречаться!

— Да просто встречаться надо!

И опять — слегка, не до звона, чокнулись.

В бокалах яблочный сидр. Мало мест осталось, где его подают. Как-то перестали завозить. Не популярный, мол, напиток. Тем более по летнему времени. Сидр — он же традиционно осенний?

— А нам, что весна, что осень — пьем, что хочется и когда захочется.

Как-то, помнится, захотелось нам в честь редкой встречи чешских зеленых молодых вин. Зимой, ага. Вот подайте нам прямо сейчас бутылочку из Моравии. И не выдержанного, а молодого, чуть шипучего, пощипывающего язык и пахнущего поздним летом. Так ведь сумели найти такое место. Интернет помог — разыскали такой ресторан, приехали, посидели хорошо за столиком в углу, поговорили о жизни.

— Как твой внук?

Да, у него уже внук. Это у меня пока еще никто даже и не думает — молодые, говорят. А у него самый настоящий внук. И жена, конечно, теперь целыми днями у дочки — помогает.

Он показывает на экране своего телефона, потом, пощелкав, включает видеозапись.

— О! Дочка? Не узнал бы. Давно ее не видел. Похорошела как…

— А твои пока все никак?

— Да я и не рвусь в деды, знаешь. Мне и так дел и забот хватает.

Но вообще что-то в этом есть, наверное. Пока молодой, пока в силах, можно и с внуком повозиться. Или с внучкой — даже интереснее. У меня же первая как раз девчонка была, а сын — он второй, так что от него ждать нельзя. Он умный. Такой умный, что внуки будут, когда уже сил никаких. Правда, он никакой помощи и не просит никогда. Самостоятельный.

— И еще дайте нам сырную тарелку. Надеюсь, у вас в ней не три сорта сыров?

Официант красиво обижается, говорит, что у них там семь. Семь — это хорошо. И еще по бокалу сидра…

— А ты чего такой смурной сегодня? На работе что? Или где и как и кто?

Самое смешное, что все, вроде, нормально. И на работе. Вон, даже в наше время находят средства на премии. И где и как… Вот только дома, может? Дети выросли и разъехались. Квартира пустая. Ну, да. Жена. Только как-то вот получается, что когда мы оба дома, то обязательно по разным комнатам. Я, скажем, за компьютером, она — перед телевизором. И читаем совсем разное. Она стихи какие-то старые перечитывает. Я — фантастику. Она фантастику просто на дух не выносит. Даже поговорить не можем о книгах. А о работе я сам говорить с ней не буду. У нее всегда и все плохо на работе, жалуется и жалуется. Ну, что я могу сделать? Прийти с монтировкой и поломать всем ноги? А я о своей работе никому, никогда, даже родителям. Вот, даже и другу — не все. Потому что работа — это работа. Это основа, фундамент. Не будет работы — не будет вообще ничего. Так что — промолчу лучше.

— Так вы же сколько уже вместе-то? Лет двадцать?

— Будет двадцать пять. Это если с самого начала считать.

— А раньше-то?

Раньше? Раньше были дети. Их надо было кормить, одевать. В школу ходить, уроки проверять. А дети взрослеют, с ними надо беседовать, учить, опыт свой передавать. Но с девочками об этом — женщина должна говорить. С мужиком — я сам. Гулять еще вместе. Ездить по стране, показывать города, ходить в музеи. Школу, получается, трижды закончил: один раз сам, а потом еще два раза с детьми, понимаешь? Хотя, чего там понимать? Он уже — дед, а не просто так сам себе.

— Помнишь, был такой рассказ у О. Генри? Там друзья далеко друг от друга, Но вот одному становится плохо: жена стерва такая… Он идет на телеграф и отбивает телеграмму: «Друг, на помощь!». И тут же приезжает друг, начинает заигрывать со стервой, тащит ее в постель, а этот-то убегает в другой город и теряется из ее жизни. И ему становится хорошо. И идут годы и годы, а потом уже этот может написать телеграмму, и уже к нему едет друг. Смешной был рассказ.

Да смешной был рассказ. Вот с другом читали одно и то же — можем говорить о книгах. Можем посмеяться над эпизодом, понимая, о чем речь, на что намек.

— Ну, в общем, не так все… Иногда просто думаю, что вот пропала бы она — даже и не расстроюсь.

— Да ладно! Главное, что мы — есть. И надо чаще встречаться, да?

— Да. Еще сидр, пожалуйста!

Потом долгая и медленная прогулка, пока не выветрился хмель, и не стало холодно и светло в голове. Метро, маршрутка, дом.

Жены дома не было.

Ну, не было — и ладно. Он вот тоже без нее гуляет. Так что пусть себе. Может, гуляет с подругами где-то.

Утром ее не было тоже, но надо было идти на работу, а там работать, так что никаких мыслей не было.

Вечером снова ее не было, и он начал обзванивать знакомых.

Еще через день отнес заявление в милицию. Наверное, надо было это сделать раньше — с заявлением этим. Потому что посмотрел по шкафам и ящикам, получается, что ничего не пропало. То есть, никуда она надолго не собиралась. Но уже три дня прошло. И телефон, кстати, тоже дома остался. Он же стал звонить сразу. Ну, не совсем сразу — на второй день. А музыка — из кухни. У нее какой-то дурацкий мотивчик поставлен на его номер. Вот это дурацкое, разухабистое — громко-громко с кухни. Там на подоконнике телефон и лежал. Вот после этого, через день, он и отнес заявление в милицию.

Дети звонили каждый день: как дела, как дела…

Дочка, совсем отошедшая в сторону, стала приезжать каждую неделю. Жалеет его. Сын по своим каналам, говорит, тоже ищет и проверяет.

Только все как-то непонятно. Как в кино, когда — раз, ни с того ни с сего, и пропадает жена.

Какое-то время дергался на каждый звонок, боясь, что вдруг найдут труп, страшный, распухший, и надо будет ехать его опознавать. Но — никто и никого так и не нашел.

…

— Давно не встречались, дружище.

— Ну, ты же мои дела знаешь…

— Так и ничего, значит?

— Да, фантастика просто. Ну, ладно. Проехали. Мы сегодня здесь что делаем?

— Пиво пьем!

— Кстати, знаешь, многие специалисты считают, что Гиннесс — это вовсе не пиво. Это такой специальный напиток — Гиннесс!

— А нам не все равно? Нам главное, что вкусно!

Сегодня к Гиннессу взяли горячий салат из морепродуктов, рыбу на гриле, гренки чесночные. Гренки тут оказались самые, наверное, правильные. Такие одинаковые дольки черного ароматного хлеба, поджаренные в масле, и буквально натертые чесноком. Вот в тот раз, в прошлый, такие же гренки делали так, что хлеб отдельно, а чеснок — отдельно. Хочешь, натирай сам, а хочешь — так грызи. Тут хорошие. Таких гренок можно и домой кулечек взять.

— У вас с собой пакуют?

— Да, конечно, — вот и девочки тут симпатичные в клетчатых юбочках.

Так что там у тебя? Не будем обо мне уже. Надоело, знаешь.

— Да вот, — говорит друг. — Что-то не так у моей…

С дочкой что-то не так. Внук растет, веселый такой бутуз. Только папку своего боится до дрожи и истерики. А к бабушке и дедушке на руки идет с удовольствием и с улыбкой. Он, понимаешь, улыбается так! Вот, посмотри!

Да, снимки веселые.

— Он на тебя похож, знаешь?

— Ага, мне говорили.

Но вот зять… В общем, это не тот человек, который может осчастливить мою дочку. Ну, куда смотрели, куда смотрели… Это же ей с ним жить, а не нам. Так вот и сказал тогда сразу, как познакомила. Ну, а теперь все как-то хуже и хуже. Ребенок, понимаешь… А этот идиот ревнует. И знаешь, он, похоже, правда идиот. Кричит, замахивается. Я уже боюсь, побьет он или дочку, или внука моего, на меня похожего. Я его предупреждал серьезно, разговаривал с ним с глазу на глаз. Но — пьет. Понимаешь? То есть, на трезвяка-то он все понимает, а чуть выпьет — тут из него все его дерьмо и ползет. Вот так живем.

— Ничего. Думаю, все решится. И дочка у тебя, помню, умненькая. Фотки свежие есть с собой?

А как же. Настоящий дед. Целый альбом в телефоне. Вот дочка. Да, взрослеет. В глазах что-то такое. Вот внук. Вот зять.

— Хорошие фото…

— А это я специально профессионала приглашал. Теперь вот ношу возле сердца, смотрю. Тебе вот показываю.

— Сладкое брать будем?

— После пива-то?

— Я же говорил, что Гиннесс — не совсем пиво.

— Вот давай лучше еще по бокалу этого «не совсем пива». И гренок этих, правильных.

…

Редко видимся. Очень редко. Вот вдруг позвонил, позвал на свадьбу.

— Какая еще свадьба? Я же не в курсе совсем.

— Да, понимаешь, как зять разбился в том году, дочка погоревала, погоревала… А тут, гляжу, одноклассник бывший в гости к нам зачастил. Знаешь, семья хорошая. Парень симпатичный, умный такой. При делах. Ну, и сошлось у них. Внуку хочет дать свою фамилию. Так ты приходи обязательно!

— Да как-то оно…

— Приходи, приходи! Дочка тебя тоже вспоминала. Вы же дружили немного, когда она совсем маленькая была, помнишь? И потом — ты мой друг. Ей, выходит, вроде как дядя. Понял? Ждем тебя. Заодно и с зятем познакомишься, внука моего живьем увидишь.

— Ну, если это будет удобно…

— Надо, друг. Надо.

Когда друг нужен — он всегда будет рядом. Я же понимаю — ему просто страшно. Родители всегда боятся за своих детей.

— А если я приду не один?

— О-о-о! Ну, ты даешь! И скрывает, понимаешь! Значит, жду вдвоем! Вот и познакомишь. А то, понимаешь, лучший друг — а ничего не знает…

— До встречи, друг!

— До встречи, друг!

НЕУДАЧНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Уникальный эксперимент готовился годами. Мало того, что не было уверенности в успехе… Хотя, теоретики подложили все нужные формулы и доказательства возможности — но ведь фактор человека и грязные руки на рычагах…

В общем, готовились хорошо.

Психологи работали с Избранными. Так назвали первую группу участников эксперимента. Хотели какое-то умное слово подобрать. Но там все время вылезали какие-то вражеские «time», «soul» и прочие не нужные в нашем государстве слова. Более того, товарищи из первого отдела посоветовали, чтобы название не отражало истинную природу эксперимента. Так и остановились на немного пафосном и даже сказочном — Избранные.

Все они были добровольцы. На самом деле добровольцев было гораздо больше. Проведенный социологический опрос в виде продаж книг серии «Попаданцы» показал, что от полумиллиона и до десяти процентов от численности населения интересуются, читают, вникают, а некоторые даже напрямую ассоциируют себя с героями этих произведений. Потом были многомесячные проверки. Предложения конкретным людям, подошедшим по всем параметрам. Согласились они все и сразу, кстати. И вот в самом конце, то есть, для них это должно было стать началом, осталось ровно пятеро. Великолепная пятерка, так сказать.

Кроме физических упражнений, которыми, как космонавтов, нагружали Избранных, очень много времени уделялось накоплению информации. Знания вбивались так, чтобы даже во сне, со сна, под рев и вой сирен и мигание красных фонарей даты, цифры, фамилии, должности буквально отлетали от зубов. Потому что знания — сила. Потому что — без возврата. То есть, ученые какие-то формулы опять же писали и пытались доказать, что в принципе возврат может возможен. Но пока только в принципе. Пока же добровольцы четко знали, что у них билет исключительно в один конец. И очень хотели этот билет получить.

Люди — они такие интересные и странные.

Вот объявляют эксперимент с заморозкой тела, с глубокой гибернацией, говоря по-научному. Предупреждают заранее, что если и будет возможность ожить, то только в очень далеком будущем. Может быть. Мы, мол, надеемся на это. И сразу выстраивается очередь из желающих участвовать в эксперименте. Работу бросают, семью кидают — заморозьте меня!

Или, например, полет на Марс. Вроде, все и всем уже ясно — нет там никаких марсиан и скорее всего и раньше не было. Терраформирование Марса возможно только в очень далеком будущем. Таком далеком, что пока даже не рассматривается. Полет на Марс — полет в один конец. Никакого возврата не предвидится. Сидеть под куполами или под поверхностью в пещерах и выращивать грибы. И все. Так сразу пять тысяч человек за первую неделю после объявления о наборе добровольцев. Пять тысяч человек! И не скажешь, что всем им так уж плохо живется на Земле.

Просто люди — вот такие они интересные и странные.

И здесь была та же история. Ведь вся жизнь — как и не было ее. Все будет заново. Все с ноля. И это еще, как посмотреть — может же и не повезти вообще. Так не повезти, что просто пропадешь, сгинешь, растворишься в мировом эфире и в межзвездном пространстве. Это если физики наши напортачили с формулой и что-то там не на то разделили или умножили не так. Хотя, математики утверждали, что цифры все вроде бы правильные. Но то — цифры, а то — живой человек.

— Ну, Вася, у нас сегодня последняя беседа. Крайняя, как говорят летчики. Завтра меня к тебе уже просто не подпустят, — доктор, академик и лауреат тайных государственных премий Петр Аркадьевич Сухинов был грустен и от того непривычно ласков.

Обычно-то он вел себя чуть отстраненно с Избранными. Иногда — жестко, когда требовался очередной отсев. Иногда просто издевался морально и физически. Потому что — информация. Потому что — человеческий мозг. А мозг — это покруче Вселенной и дальних полетов, между прочим. До сих пор о мозге мы знаем меньше, чем о том, каким должен быть двигатель межзвездного корабля.

— Так что, Василий, последний тебе мой инструктаж. Слушай, хотя…, — Петр Аркадьевич нахмурился. — Хотя, знаешь, можешь уже и не слушать. Потому что мозг, само мышление, его тип — это так сложно на самом деле. Мы на самом деле не можем ничего сказать наверняка. Пока уверенность есть только в одном — перенос точно произойдет. Теоретически — точно. А вот что дальше? Ведь физически ты, твои, так сказать, синапсы останутся здесь. Как же ты будешь помнить то, что мы тебе вдолбили за это время? Как проявишь там свои здешние знания и умения? Ведь там будет иное тело, чужой мозг, чужие знания и чужая личность. Ну, личность-то мы выбьем — энергии перехода хватит. А вот все остальное…

Он помолчал, грустно смотря на первого Избранного. Вздохнул тяжело:

— Страшно мне, Вася…

— Да ладно вам, Петр Аркадьевич! — расцвел улыбкой огромный розовощекий Василий. — Все будет чики-поки!

— Что?

— Да нормально все будет. Зря, что ли готовились?

— Да-да… Не зря. Но ты помни, постарайся запомнить: мы тебя подведем к самым верхам. Туда, куда никому доступа нет. И тебя там должны хорошо знать и просто любить. Вот там ты и сделаешь то, к чему готовился.

…

— Вася! Блин, да ты спишь, падла! — больно ткнул его в спину Лешка. — Еще так встанешь — уйдешь с поля, нахрен! Играть надо, а он тут задумался!

— Ща… Уже все. Я могу. Готов!

Сначала надо прорваться по левому краю. Потом левой ногой — как непривычно все же, левой-то. Закрутить в штрафную. Там наших уже пятеро. Потому что система прогрессивная — дубль-вэ называется. И если мяч летит правильно, Петя скинет его затылком, а Лёха, друган, вколотит в сетку.

Подкат. Больно-то как. Не лежать, не лежать. Время-время-время! Скорее вскочить, бежать, догнать. Срубить его, нафиг! Это наша поляна, и мы тут короли! Лежишь, сука? Что? Карточка? Да пошел ты… Сейчас заруба пойдет по полной. Мы можем! Мы — «Динамо»!

Ничья. Это плохо или хорошо?

— Ты, Вася, дурной какой-то сегодня. Что устроил на поле? Твоя какая была задача? Мяч к воротам гнать. А ты чем занимался? Хорошо, поле наше — судья не решился выгнать. А если бы? Или у тебя что-то случилось? Вот сейчас в раздевалке такое будет — не жалко себя самого-то?

За столом на месте главного тренера сидел и холодно поблескивал стеклами пенсне…

Ноги ослабли. А в голове как щелкнуло что-то.

— Лаврентий Павлович! Товарищ нарком! Да я… Да мы…

— Это понятно, что вам страшно. Вам должно быть страшно по такой игре. Вы как показываете наше общество? Кому проиграть хотите? Это сегодня что было?

— Мы не проиграли!

— Но могли. Могли проиграть. И это был бы позор. На трибуне — все руководство Советского Союза и нашей партии. На трибуне — передовики производства и жители нашей родной столицы. А вы что тут себе позволяете? Совсем страх потеряли? Футболисты…

Он не кричал, а просто отчетливо произносил слова и чуть постукивал пальцем по краю стола.

— Товарищ нарком, — бросился Вася вперед, крича уже сквозь сразу сомкнувшихся вокруг него охранников. — Товарищ нарком — имею важную информацию! Лично для вас!

Пенсне сверкнуло, как в кино. Пальцы щелкнули. Васю вывели.

…

— Ну, так что он там имел за конфиденциальную информацию? Опять про войну? Или что там у него еще?

— Футболист же, Лаврентий Павлович. На башку совсем стукнутый.

— Подробности.

— Говорит, заслан к нам из будущего. Говорит, несет в голове очень важную информацию для руководства страны.

— Ну?

— Ничего не помнит. Божится, что важно — но не помнит. Футболист… Три дня информацию выбиваем. Одно только помнит — московский «Спартак», десять лет чемпион, потом…

— Ну, так чего там надо еще? Он футболист, а футболисты о чем думают? То есть, о чем они должны еще думать? О футболе. Вот он нам футбольные новости и принес, выходит. Если не совсем с ума сошел и не придуривается. Или — сошел, все-таки?

— Врачи говорят, абсолютно здоров. Ну, то есть, был абсолютно здоров. Как футболист, прошу прощения.

— Предположим, он не врет. Предположим, он из будущего. Какие будут наши действия?

— «Спартак»?

— Вот. Эти, как их… Были у нас какие-то материалы.

— Братья Старостины!

— Ну, все сам знаешь, все понимаешь. Тянешься тут, как в армии. Чего стоишь? Дело завести, наружку пустить, материалы подготовить.

— Так, а с нашим-то — что?

— А ты думал его на поле снова выпустить, что ли?

— Есть! Будет сделано!

— Вот и делай. Вот и делай. А я, значит, галочку себе поставлю. И чтобы «Динамо» наше было впереди, как положено передовому наркомату. Чтобы его боялись пуще твоих орлов! Чтобы — вот так всех! — сжал кулак и повернул в воздухе.

…

Перед смертью Василий думал с легкой улыбкой, что все-таки достучался до самого верха. Смог. Выполнил задачу. Принес информацию. А раз такое дело, то и сломанные руки, и неминуемая смерть — все это чепуха. И тело это не его, и мозг — тоже. А может, думал он, слабо дыша, все же удастся вернуться? Вдруг напутали физики? Вдруг да опять — к себе? А даже если и нет — задача-то выполнена. Та, на которую подписался, за которую рвал жилы в подготовке.

Руководство страны теперь знает о будущем.

Это — главное.

ПАРК АТТРАКЦИОНОВ

— Наши специалисты обнаружили целый комплекс построек, сооружений и механизмов древних. Они сейчас в процессе изучения. Потому что хотелось бы восстановить хоть что-то. Но для этого необходимо понимать, что именно делал тот или иной механизм. Вот, смотрите.

Ксеноисторик Маркс, с интересом слушающий сопровождающего его чиновника от науки, остановился на смотровой площадке. Внизу в глубоком котловане археологического раскопа медленно и осторожно двигались ученые, пытаясь собрать разрушенное, соединить подходящие друг к другу части, заставить двигаться то, что сейчас лежало ржавым металлоломом на дне огромного раскопа.

— А вы знаете, — вдруг сказал он. — Я мог бы помочь.

— Вы? Извините, но вам туда нельзя. Это наша история, и нам с ней разбираться.

— Нет, мне не надо спускаться. Я просто мог бы объяснить предназначение тех или иных аппаратов и деталей. Просто у нас, в нашей истории, было нечто подобное.

— Но тогда, извините, я сначала приглашу специалистов.

Пока специалисты собирались, Маркс с ностальгической улыбкой рассматривал сверху находки.

— Итак, коллеги, это карусель. Вот то, внизу, с фигурами животных, на металлическом ободе. Ка-ру-сель. Так это называлось.

Внизу стоял двигатель. Вот тут сбоку становился человек, управляющий механизмом. Он включал двигатель, и карусель начинала крутиться с постоянной скоростью.

— А дальше?

— Что дальше? Вот, она крутится, а на этих искусственных животных сидят люди. Взрослые и дети. И вот так они по кругу, по кругу…

— В чем смысл? То есть, происходит передвижение человеческой особи по замкнутому кольцевому маршруту — правильно я понимаю?

Кольцо, кстати, в древности было священным знаком. Потому что Солнце выглядит отсюда круглым, потому что планета двигается по орбите, которую тогда вполне могли назвать круговой. Круг, кольцо — вот священные знаки. Так, наверное, в этом всё дело, да?

Маркс смущенно откашлялся.

— Нет, они просто так катались.

— И как долго? — с улыбкой спрашивали «коллеги».

— Ну, сколько хотели, столько и катались. То есть, за какое время заплатили. Тогда существовали деньги. Это такие…

— Про деньги нам понятно. Не понятно, зачем платить, чтобы прокатиться по кольцу и вернуться в ту же точку. Если это не священнодействие какое-то. И вы говорите, они так вот могли кататься долго?

— Совершенно верно. Один круг — это совсем почти ничего. Катались долго и с удовольствием.

— Странно. Но — ладно. Мы это еще обсудим. А пока — что-то еще?

— Вон то большое колесо — это колесо обзора. Оно стояло вертикально на специальных стальных конструкциях. Как и у карусели, был двигатель. Только мощнее — вон какая тут масса! И колесо медленно крутилось. А в те кабинки садились люди и смотрели по сторона. «Обзирали», так сказать. Весь город был, как на ладони.

— Полезная вещь. Таким образом, древние запоминали городское устройство и не терялись в мешанине улиц. Очень полезно. Правда, чтобы каждого прокатить… Наверное, не один год занимало.

— Некоторые катались так регулярно. Каждый праздничный или выходной день.

— У них было так плохо с памятью? Какие-то зенетические заболевания? Интересно-интересно…

— Этого я не могу сказать точно — насчет памяти. Они просто так катались. Для собственного удовольствия.

«Коллеги» внимательно слушали, записывали, но было заметно, что не верили почти ничему. Потому что — как поверить в столь нелогичное использование огромных механизмов? Для получения удовольствия? Ну, это как-то даже и не смешно. И совершенно не научно.

— Вон те решетчатые конструкции — это американские горки. Они же

— русские горки.

— Так какие же они точно?

— Это в зависимости от географического положения города. В одних местах называли американскими, в других — русскими.

— И зачем они? Мы тут прикидывали и так, и этак — странная решетка. Для локатора не подходит как будто.

— Нет-нет! Никаких локаторов! Вот туда, на самый верхний ярус, с помощью электромоторов поднимался короткий поезд из небольших открытых вагонов. Там он замирал на мгновение, а потом срывался вниз. На поворотах центробежная сила так придавливала его к рельсам, что иногда поезд мчался на боку, а то и вверх колесами.

— И в вагонах там сидели люди?

— Совершенно верно. Крику было! Я видел старые фильмы.

— Но это же очень опасно! И совершенно, просто совершенно не оптимально. Вот посмотрите. От точки начала, как вы говорите, до самой нижней точки расстояние такое, что пешком пройти можно за минуту. А вы утверждаете, что кто-то садился для этого в поезд, который медленно полнимался наверх, а потом по сложной траектории спускался вниз.

— Они еще и платили за это!

— То есть, это не какое-то испытание, на которое загоняют всех подряд, потом отбирая людей для каких-то нам неизвестных целей?

— Нет-нет! Это не эксперимент и не испытание. Это просто такой аттракцион. Люди стояли в очередь, чтобы проехать по горкам.

— Очень странно. Очень. Странно и не понятно, в чем же конечная цель? Или просто люди жили настолько бедно, что вот этот почти игрушечный поезд заменял им реальное средство передвижения? Вроде как знакомство с современной им техникой, да?

— Да нет же, нет! Это делалось для удовольствия!

В стороне беседовали два чиновника: от науки, выделенный министерством образования, и дипломат, который был прикреплен в Марксу с первого дня.

— Ну, как он вам? — спросил дипломат, отвернувшись в сторону и как бы осматривая раскоп.

— Он какой-то странный. Называет себя историком. Но сами посмотрите, послушайте — рассказывает какие-то невозможные вещи. Не понимает, что история, как и всякая наука, логична и непротиворечива.

— Минуточку. Он представился ксеноисториком. Я точно помню.

— Возможно, в этом все дело. Он привык к своим ксеносам. А у них совершенно нечеловеческая логика. А люди просто не могли так себя вести. Так, как он сейчас рассказывает.

— Да, я заметил, как принимают ваши коллеги его слова.

— А как еще принимать? Если верить ему, то люди в древности совершали поступки, которые невозможно логично объяснить. Рисковали жизнью ни за что. Катались раз за разом на колесе обзора. Горки эти вот. Уж они-то — к чему? Скорее всего, он ошибается и только уводит в сторону наши исследования. Конечно, на антенну локаторы это мало похоже, но что мы знаем о такой древности?

— Значит…

— Значит, передавайте вашему подопечному, что мы, конечно, благодарим и так далее — ну, вы понимаете. Но больше к истории его не подпускайте. Вон, к биологам его пока ведите. Пауков разных пусть смотрит. Нам же его ксеноистория не нужна. Мы — люди.

ПЛЮС НА МИНУС

Сегодня подходил срок расплаты за квартиру.

Хорошо все же сделали предки, что теперь только раз в год платить надо, а не каждый месяц, как раньше, как в книжках пишут. Копится оно себе потихоньку, не отрывает от текущей жизни… Сколько там, кстати, на счетчике? Иван сунул руку в карман, достал прибор и посмотрел на вечный экран. Ого! Почти двадцать тысяч на счету. Хорошо-то как. Это и на квартиру хватит, и, пожалуй, даже на новую машину, если еще чуть-чуть постараться. Главное, не зарываться.

В вагон метро вошла сухонькая старушка с изящной красной сумочкой в руке. Иван и еще двое молодых тут же резво подскочили с места, предлагая ей сесть. Старушка пару секунд выбирала, переводя взгляд выцветших глаз с одного на другого, а потом улыбнулась Ивану и села на предложенное им место. В кармане звякнул счетчик.

«О! Не меньше, чем пятьдесят в плюсе!» — подумал радостно Иван.

Счетчик тут же звякнул повторно. Что такое?

Он не стал при народе проверять счет, потому что сразу после доброго дела это было неприлично. Мало ли, у кого и какие суммы. Может, кто на нуле сидит, а то и вообще в минус ушел. Вон, как те двое мужиков смотрят злобно.

Погода с утра стояла мерзкая и даже просто отвратительная. Холодные порывы ветра гнали сырость и мелкую дождевую взвесь, оседающую крупными каплями на раскрытом зонтике и стекающую вниз, в лужи и черную грязь, растоптанную тысячами башмаков по всему тротуару.

Оглянувшись украдкой, Иван вытащил счетчик, глянул на экран, ничего не понял — вроде все как было. Без изменений, вроде. Потом нажал кнопку для проверки последних итераций. Плюс пятьдесят, ага, это за старушку, выходит. Минус сто. Ну, ничего себе! Минус сто! И за что? Всего-то посчитал в уме… Тпру-у-у, стоп, стоп, стоп… Не думать, не думать, не ругаться и не желать никому плохого, даже в уме.

Счетчик в руке дернулся, вибрацией и тихим звяканием указывая на проведенную операцию. Иван сам выбрал этот рингтон — звякание денег и лязг кассы из пинкфлойдовской «Темной стороны луны». Он любил эти старинные напевные мелодии, которые никогда не становились маршем и даже не помогали в работе. Просто — приятная музыка.

Что еще за… Минус тридцать восемь. Он же еще никому ничего не пожелал! Он же только…

Спокойно, спокойно, Иван. Вдыхать носом. Выдыхать ртом. Выдох полный, до кашля. Вдох короткий, чтобы на полную грудь — три коротких вдоха. Раз, два, три — медленный выдох. Раз, два, три — медленный выдох. В ушах зашумело, накатилась слабость. На лбу выступил пот. Вот так, вот так. И никакого спортзала не надо. Мы и просто дыхательной гимнастикой умеем… Вот так. Так вот. Спокойно.

Он двинулся по улице в сторону своего дома. Идти пешком — примерно тридцать минут. На автобусе было бы быстрее и чище, но не хотелось никого видеть. И просто сама медленная мерная ходьба успокаивала. Вот сейчас дойти, думал Иван, подняться к себе, запереться в квартире, не включать панель, затемнить окна, налить горячего чаю — чайник уже вскипел, наверное, и только поддерживает заданную температуру, и еще раз — успокоиться, успокоиться, успокоиться…

…И правда — подумаешь, минус какой-то. Это все фигня! Все равно есть почти двадцать тысяч. На квартиру всяко хватит. А если прямо сейчас бескорыстно помочь — так и на машину соберется. И тогда не надо будет ездить в метро и на автобусе, а можно будет подвозить всех желающих. Если сразу четверых посадить — это же какое доброе дело-то будет! Четыреста, не меньше, за один только раз! Вот почему владельцы машин так хорошо живут!

В кармане звякнуло.

Да что же за день такой сегодня, в самом деле? Ну? Что тут? Минус четыреста? За что? За что, так вашу всех непонятных богов? Что я совершил-то?

Счетчик опять дернулся. Издевательски мигнул экраном — минус один.

Спокойно, Иван, спокойно. Они просто смеются над тобой. Вот зайду по дороге в храм. Подумаешь, лишние полчаса… Поставлю всем по свечке, пусть радуются. Опять же — доброе дело, угодное дело…

Минус сто.

Главное — не думать о баллах. О том, что скоро первое октября и, значит, время расплаты за все. Не считать. Не смотреть на счетчик, пусть себе тикает. Вдох на три шага. Выдох медленный — на четыре. И опять вдох, теперь с другой ноги. И снова выдох. И наплевать на все. Потому что за квартиру, считай, уплачено. А остальное все — это мелочь на самом деле, излишества разные. Все уже есть у тебя, Ванёк. Не хуже других живешь. Панель новая. Квартира упакованная по первому разряду. Кровать широкая и упругая. Все хорошо. Все очень хорошо. Слава всем богам.

Карман дернулся.

Не смотреть, не смотреть. Мало ли, сколько там опять сняли за злость или за что там еще полагается снимать. Главное — скорее домой. Принять ионный душ — и организму полезно, и одновременно вода экономится на планете. Попить чаю в покое и благости. Помедитировать, обращаясь к покровителю.

Звяк!

Не думать о числах. Только — раз, два, три — это вдох. Только — раз, два, три, четыре — это выдох. И погода, в сущности, не так уж и плоха. Бывает гораздо хуже. И опять же — если в мире не будет плохой погоды, как ты поймешь, что такое хорошо и возблагодаришь ответственного за хорошее? Значит, плохое — любое плохое — оно для контраста, чтобы понимал разницу. А если все время хорошо, как ты ощутишь, что именно — хорошо? Ты же еще не знаешь, что такое плохо?

Счетчик в кармане как-то неуверенно дернулся.

Да что же там? Все таки полез Иван в карман, глянул на экран. Хоть и вечный он, а уже потерся вон с краю. Надо будет замшевый футляр взять специально под эту модель. Старинная, вечная, неубиваемая… Двадцать тысяч и один!

Спасибо вам, боги!

Двадцать тысяч и один! Квартира, машина и еще немного в запасе останется! Вот же! Главное — это спокойствие, понимание своей мелкой сущности и благоговение перед силами природы. И тогда — вот тебе, двадцать тысяч и один.

Экран мигнул, дернулся со звоном кассового аппарата счетчик. Девятнадцать двести…

А-а-а! Тихо-тихо-тихо. В карман его, в карман. Подальше от глаз. И не слушать даже. И не смотреть. Спокойствие, только спокойствие — откуда это, кстати?

Есть боги и тоже боги. Есть среди них старшие и есть младшие. Старшие ведают большими числами, младшие — мелкими. Младшие, ехидные и злые, цепляются за каждый балл. Старшие добры и мудры. Могут наградить, а могут и унизить. Старшие дали заповеди и следят за их исполнением. Младшие контролируют повседневность и всяческий быт.

Обругал чайник, обжегшись — получи минус. Обрадовался победе своей футбольной команды — получи плюс. Подал руку женщине, выходя из автобуса, придержал дверь, поднес тяжести, подвез на машине — все тебе в плюс. Получил удовольствие от собственной работы — еще какой плюс!

Но только при одном основном условии — полная бескорыстность. Бескорыстие — главная заповедь. Потому и деньги отменили в незапамятные времена. Потому и счетчик получает каждый при своем совершеннолетии и фактически начале самостоятельной жизни. Потому и смотрят теперь за тобой не милиция-полиция какая, не налоговые и прочие канувшие в древность проверяющие и контролирующие, а сами боги. Кинул древнюю сувенирную монетку в восторге от красот в фонтан — получи плюсик. Обрадовал малыша, что куксился в коляске — еще. Выслушал старика на автобусной остановке. С добром выслушал, кивая головой и переспрашивая — вот тебе и еще. Погладил походя котенка или собаку. Кинул кусок хлеба синицам. Просто порадовался жизни — получи свое.

Но только не думай о баллах! Не следи за изменениями чисел на вечном экране неубиваемого счетчика. Не думай о пользе себе лично, не будь корыстен и корыстолюбив. С чистым сердцем живи и помогай жить другим.

— Не так быстро, не так быстро, — широкая ладонь уперлась в грудь.

Сзади рванули за плечо.

— Они не просто не видят никого, — гнусаво засмеялся третий, подходя слева. — Они все из себя культурные и образованные. Они, млин, чисто верующие и добрые. Они бескорыстные и наверное богатые… А разве не заповедовано вам, что делиться надо с ущербными?

— А? — растерялся Иван.

— Га! Делиться надо, баклан!

Он удивленно переводил глаза с одного на другого:

— Вы что, ребята, богов не боитесь? Да вас сейчас в минус опустят, как последних. И жить вам — только сегодня и сейчас. Завтра уже первое октября!

— Да ты совсем дурак, мужик. Я вот сейчас тебе в репу дам, мне сразу минус пятьсот, а то и минус тыщщу! И я, типа, круче всех. Понял, нет?

В кармане заводилы — мелкого и какого-то скользкого на вид суетливого мужичонки лет тридцати сыграли первые такты траурного марша.

— Во, смотри, лох!

Иван смотрел и ничего не понимал. На экране горели невозможные цифры — девяносто пять тысяч с чем-то. И никаких тебе минусов…

— Но счетчик же не обмануть…

— А кто его обманывает? Все по-честному. Получи обещанное.

Движение огромного кулака Иван не заметил. Только вспыхнуло что-то перед глазами. Хрустнуло мерзко. И лишь спасительная темнота остановила внезапную боль.

— О, гля, сразу лег… Это сколько? Минус тыщщу?

— Ну-ка, проверим… Две итерации. За сам удар — минус шестьсот. За корысть — плюс тысяча. Ты умен, Сидор!

— В школе учился, не то что этот… Минус на минус — всегда плюс! Ну, пошли дальше? Поохотимся бескорыстно и с корыстью?

— Прикольно… А плюс на минус?

— А плюс на минус — всегда минус. Вот они потому и мучаются всю жизнь, бедненькие… Ну, хором!

— Итз гуд, ту би бэ-э-эд!

ПОСЛЕДНЯЯ ХОДКА

К месту сбора команда добиралась разными способами. Каждый отдельно, наособицу, сам по себе и сам за себя. Чтобы, даже если кого вдруг и прихватит местная безопасность, то остальные все равно могли бы добраться. И маршруты свои никто никому не сообщал заранее. Главное было запомнить точные координаты и приметы самого места сбора. Даже на картах никто не ставил точку карандашом. Слишком эта точка была близка к запретной зоне. То есть, даже так — Запретной Зоне. С большой буквы и первое, и второе слово. Последняя и главная на всей этой планете Запретная Зона. Та, куда уходили раз за разом лучшие поисковики, гордящиеся своим старинным званием сталкеров, и пропадали, как и не было их.

Но народ-то помнит, помнит…

И миллионера Алекса Старого помнит, того, который самым первым стал зарабатывать на сувенирах из чужих миров. И молодого еще Бомбу, славящегося своими шальными загулами после каждого успешного дела. И крепкого, как дуб, Моряка. Хотя, какой из него моряк в наше время? Но вот получил такое «погоняло», так и запомнился людям. Да многие ушли — всех просто не назовешь. Ушли и не вернулись.

Самба ждал свою команду на точке, выйдя на сутки раньше. Есть такое понятие: сержантский зазор. Это когда все знают, что ровно в семь, скажем, часов утра будет общий подъем для всей казармы. И поднявшихся по крику дежурного, одевшихся второпях, сонных еще бойцов с мятыми лицами и зевотой во весь рот обязательно должен встретить на выходе подтянутый, выбритый и умытый сержант. Сержант не спит. Сержант не мерзнет. Сержант всегда впереди. Правильный сержант, качая увесистым кулаком, сообщает вечером дежурному:

— Меня поднять за полчаса до всех.

Так всегда и делают. Вот тебе и сержантский зазор.

Самба гордился тем, что успел послужить в армии, пока не отменили срочную службу по призыву. То есть, кто понимает, получается, было Самбе лет уже много. То есть, далеко не молод. Но соревноваться с ним за первенство в группе никто пока не рвался — крепок еще был Самба. И по-сержантски напорист и нагл.

Их команда, кстати, никогда не считалась лучшей. Раньше не считалась. Но ведь когда-то и им придется расти. Почему бы не сейчас, когда уже выбыли и пропали лучшие из лучших?

Самба собрал целое отделение. Под ним ходили еще десять человек. Остальные старшие, как он считал, просто жлобились и давились, не хотели ни с кем делиться. Потому и ходили всегда малой группой. А он вот все вырученное делил на команду. И команда была крепкая и спаянная, как в армии. Был Снайпер. Был Гранатометчик. Был Медик. Еще был Связист. И автоматчик был. Вернее, автоматчиков было пятеро. Назывались они просто — Первый, Второй, Третий, Четвертый, Пятый. И еще был Пулеметчик. Полное отделение. Никаких имен. Никаких кличек из прошлой жизни. Здесь, в работе, был Самба и было его отделение.

…

Дошли вовремя все. На точке встречи посидели, перекусили, двинулись. Говорить было нечего — все уже было обговорено раньше.

Но Пятый погиб еще на подходе к зоне, когда, рассыпавшись цепью, они вползали на древний курган. Свистнуло в воздухе, сверкнуло, жахнуло — и нет Пятого.

— Что это было? — обернулся Самба.

— Боевые потери, — пожал плечами могучий Пулеметчик, который был заодно заместителем командира.

— Я же предупреждал! Это вам не прогулка! Еще не вошли в зону, а уже потери…

…

Полгода готовились. Собирали любые слухи. Изучали карты. Сравнивали с космической съемкой, за которую было уплачено немало. Рисовали маршруты. Спорили. Предлагали варианты.

Казалось бы — зачем? Для чего?

Но все помнили миллионера Алекса. И помнили, как он стал миллионером. И вот этот старый срывается и кидается в Запретную Зону. Значит, есть какой-то смысл? А остальные? Те, кто считался самыми лучшими и передовыми? Они, что, дурнее нас? Они всегда были умнее, богаче, удачливее. То есть, удачливее, а потому — богаче.

Что там, в этой Зоне? Знаменитый Золотой шар? Артефакты Странников? Вечные батарейки? Ответ на главный вопрос о смысле жизни?

— Сорок два, — смеялся веселый Связист.

Он всегда смеялся, когда начинали делить шкуру, не убив еще дракона. Но при этом никогда не отказывался. Никто из них не отказался, хотя с самого начала было сказано: потери будут большие. Объект, Зона эта, страшно опасная. Никто еще не вернулся. Но кто дойдет — прокормит потом семьи погибших.

— А у меня нет семьи, — бурчал Снайпер.

Как и положено настоящему снайперу, он был нелюдим и одинок. Зато мог просидеть в засаде хоть неделю. Только памперс ему дай побольше. И сухпай с запасом.

Запретная Зона охраняется государством. Это правильное решение. Чтобы никто не влез и не узнал секреты или не утащил артефакты. То есть, все сходится. Все, как в старых книгах и как в настоящей жизни. Вот граница Зоны. Вот предупреждающие знаки. А дальше — лес и поля, поля и лес, постепенно поднимающиеся вверх, к плато. Вот на том плато и есть то, за чем все пошли. Там оно, в самой середине, «в самой мякотке», как смеялся Пятый.

Больше уже не посмеется.

…

Первый и Третий легли вместе. Они шли передовым дозором. медленно, смотря под ноги, проверяя странные места гайками — как положено. Вот на такую гайку и сработало что-то. Пыхнуло так, что на десять метров черная земля и только будылья опаленные. И два трупа с горячими автоматами в руках.

…

Перестроились. Отдохнули полчаса — больше нельзя. Не ночью же идти по такой опасной Зоне! Первым пошел сам Самба. Тут уж, если не пойти впереди, никого не пошлешь. Сразу за ним шли Пулеметчик и Медик, чтобы прикрыть, если что. Связист — в середине. На нем вся техника и все компьютерные дела. Его прикрывает Четвертый. А Снайпер со Вторым — сзади метрах в двадцати. Прикрывают тыл. Гранатометчик шел слева в боковом дозоре. В пределах видимости. Вот замер, подняв руку. Скинул с плеча гранатомет, отщелкнул прицел…

— Нельзя, нельзя! — шепотом кричал Самба, встав на колено и пытаясь понять, что там заметил подчиненный.

Поздно. Хвост дыма сзади, яркий росчерк — вперед. Взрыв, как штабель боеприпасов. Что-то было там, было. Большое, видать.

Медик подбежал к Гранатометчику, наклонился, проверил, поднялся, ничуть не удивленный.

— Ну?

— Все.

И сам остался в боковом дозоре вместо погибшего.

…

Потом были автоматические пушки и движение по-пластунски под постоянным обстрелом. Были скрытые пулеметные гнезда, режущие крупным калибром из кустов. Были простые ямы, прикрытые сетями и дерном, с кольями и минами внизу. Еще были лазеры, которые не стреляли, а держали охрану. Как бы перестреливались, пуская лучи между стойками. Если кто сунется — сработают по-боевому.

Но пока все было человеческое, понятное. Никаких тебе иноземных вещей. И это означало, что впереди — самое сложное. Это, выходит, пока проходили зону ответственности государства. А где же сама Зона? Когда она начнется?

…

Раненых не было. Не было и повернувших назад. В одиночку, да если даже и вдвоем-втроем, вернуться по своим следам… да разве же в Зоне ходят по своим следам? Вот, то-то. А если не по следам, так там опять будет всякая хрень. Понятное дело.

— Я ведь думал, хрипел, умирая, Пулеметчик, — так и не задействовавший свой пулемет, — что ты нас отмычками берешь, мясом. Что спустишь всех, а сам сзади. Прости, Самба, ты шел честно.

А Самба уже и сам не знал, честно все или нет. Кто там остался? Он, да Снайпер. Автоматчики легли, прикрывая своих от непонятной угрозы. Лег Связист, попытавшись включить рацию и отвалившись с тропы плашмя. Наушники вдруг сработали, как микроволновая печь. Это уже было похоже на самую настоящую Зону. Только вот все равно было как-то не так.

— Командир, — прошелестел еле слышно Снайпер. — За нами погоня.

— Люди?

— Роботы.

Роботы-псы совсем не были похожи на собак. Но назывались именно так. Цепью, перекрывая долину от горизонта до горизонта, наползали они снизу.

Снизу!

Самба понял, что, выходит, еще один бросок вперед — и все. Дошли! Но как же — под огнем, под пулями в спину:.. И просто лежать нельзя. Не отбиться от такого количества псов, когда доберутся.

— Иди, командир. Я прикрою. Я все равно — один.

Снайпер откатился в сторону, сразу сливаясь с опавшей листвой. Грохнул первый выстрел, завертелся пес на сбитой гусенице. Тут же остальные повернулись фронтом на выстрел и открыли плотный пулеметный огонь, постепенно сужая кольцо.

Самба даже не знал, кому отдавать долю Снайпера. Практически ничего не знал о нем. И не спросить уже. Он выждал второго выстрела — опять чуть дальше от себя — и рванул вверх, всей спиной ожидая пулю. Перевалился через край, скатился вниз…

Кратер — не кратер. Яма. Во всю поверхность плато. И только бортик чуть выше человеческого роста получается. Как специально, как удобно — чтобы пули не попадали в тех, кто уже здесь. А здесь…

— Кто это у нас? Смотрите, Самба явился! Один? Ну, ты герой…

— Алекс? Дед, ты чего тут? А это… Моряк? Вон, хромает?

— Да тут, бродяга, все наши. Кто дошел. Вот теперь и ты тоже добрался. Молодец, что…

— А что у вас тут? А? Что — тут?

— Лагерь тут, дружище Самба. Лагерь для ненужных членов общества. Кормят от пуза, поют без ограничения, но не выпускают. Уж больно, похоже, мы надоели нашему государству.

— Так мы же пробивались. С боем, можно сказать!

— Это ты сюда — пробивался. А попробуй теперь — отсюда. Да в одиночку. Да с последним патроном. Попробуй, Самба. Некоторые, знаешь, пробовали.

— Так что же делать?

— Жить. Ждать гостей с воли. Вот ты пришел — свежие новости расскажешь. Кстати, кто там следующий был по рангу после тебя? Толстый такой.

— Так его все и зовут — Толстый.

— Ну, вот Толстого и подождем. Да ты не нервничай, не нервничай. Трудно только первые пару лет. Потом ничего, притираешься, привыкаешь. Входишь в режим.

— Но ведь тут — Зона, — безнадежно и уныло протянул Самба.

— Вот именно. Запретная Зона. И кто в нее полез — сам себе, выходит, злобный сталкер. Ты хоть покурить с собой принес? Нет? Тьфу! Ну, обживайся теперь. Вот она — Зона. Ешь ее. Пей. Живи в ней. Кончилось твое сталкерство, Самба. Последняя ходка была. Крайняя. Все, отдыхай.

ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ

Запомнить вам надо самое главное: человек — это страшная опасность для всех и всего. Нет ничего опаснее человека на улице. Вот, можно же всегда переместиться мгновенно в любую точку пространства. Есть возможность. Но нет же, находятся те, кто идёт пешком, пугает технику и животных, рассматривает все, зевает на ходу, потому что — кислородное отравление, понимаешь ли…

Но, давайте, перейдём все же непосредственно к нашим правилам.

Итак, выходя из своего дома, человек обязан посмотреть налево и направо. При этом мы подразумеваем само собой разумеющимся, что вперёд он всегда смотрит обязательно. То есть, ни в коем случае не экспериментируйте. Не пытайтесь ходить с закрытыми глазами, не ходите спиной вперёд или как-то ещё боком. Передвижение должно быть физиологично. А физиология человека построена так, что двигаться он должен фронтальной своей поверхностью вперёд. То есть, направление вперёд определяется его лицом, грудью и коленями. Куда направлены все три слагаемых — там и есть перед. Туда и надо смотреть.

А то были у нас тут случаи, когда, сдав все экзамены и допуски, умудрялись как-то все равно прямо при выходе нарушить, и тут же погубить какую-нибудь редкую и ценную технику.

Что спрашиваете? Куда сначала — налево или направо? С точки зрения здравого смысла — это совершенно все равно. Вы просто должны помнить, что вы и есть самое опасное, что может появиться на дороге перед вашим домом. Значит, осматриваясь, оглядываясь, поворачивая голову влево и вправо, вы, может быть, спасаете что-то от неминуемого разрушения или кого-то от тяжёлого стресса и даже от смерти.

Повторяю: подошли к двери. Она открылась. Вы смотрите прямо перед собой и видите все от расстояния примерно в полметра от носков обуви или ваших пальцев на ногах, если вышли босиком. Все, что попадает в эти полметра — фактически мёртвая зона. Тут уж вы ничего сделать не можете. И предупредить никак нельзя. Ну, конечно, можно наклонить голову и посмотреть прямо под ноги. Но если Правила будут требовать ещё и этого, то у многих просто перемешается всё в голове, и нарушения станут массовыми.

Итак, стоим. Смотрим прямо перед собой. Потом поворачиваем голову до девяноста градусов налево, возвращаем в прежнее положение. На девяносто градусов направо — снова возвращаем. Если у вас не поворачивается голова на девяносто градусов, поверните её хотя бы на сорок пять. Тогда наверняка сможете посмотреть, скосив глаза, и налево и направо. Нет ничего и никого, кому вы представляете непосредственную опасность? Нет близко других людей? Убедились в этом? Только тогда делаем шаг или даже два вперёд. Двери закрываются, а вы выбираете направление дальнейшего движения.

Что-что? Как вам выбрать правильное направление? Ну, извините, это уже не ко мне. Я вам Правила рассказываю, практику применения Правил. А уж куда вам вздумалось вдруг пройтись пешком по улице или по дороге — это уже дело каждого. Тут должно быть внутреннее убеждение, что вам надо именно в том направлении. Иначе, если убеждения нет, то и никакой прогулки не получится. Будет пустое и очень опасное для всех вихляние человека между домами, создающее угрозу всем участникам дорожного движения.

Девушка, ваш вопрос мне понятен, не шумите так! Улица и дорога в наше время практически не отличаются друг от друга. Просто в языке сохранились два слова, которые теперь являются фактически синонимами. Можно выделить понятие дороги на том пространстве, где нет человеческого жилья. Там же, где есть дома с обеих сторон, дорога называется улицей. Так проще для понимания? Спасибо и вам за вопрос.

Первые ваши шаги сделаны. Первые впечатления получены. Оценена температура окружающей среды, наполнение воздуха кислородом и прочими газами, давление, солнечная активность, интенсивность зелёного цвета на растениях, которые всегда растут вдоль улиц и дорог. Вы, возможно, уже успели увидеть животных. А если смотрите ещё под ноги, иногда наклоняя голову, отклоняя шею от вертикали примерно на тридцать градусов, то могли заметить и насекомых. Да, эти вот самые маленькие, мельтешащие под ногами — это насекомые. Большие — это животные. Надо помнить, что если для вас это просто восторг и новые впечатления, то для них — стресс и нервный срыв. Не забывайте, что опаснее человека нет ничего в мире. И вот вдруг животное или насекомое видит или чувствует ваше присутствие. Это же просто настоящий шок! Поэтому идите медленно, осторожно, оглядываясь по сторонам, иногда взглядывая под ноги, и обязательно держа в поле зрения так называемую проезжую часть улицы или дороги.

Да, вы совершенно правы. Проезжей она называется, потому что по ней именно едут. Проезжают мимо. И вот тут давайте немного приостановимся, оглядимся ещё раз со вниманием, и примем решение — как нам быть с проезжей частью. Обычно, как только выходят из дома, её начинают переходить. Потому что идти вдоль неё — слишком долго. Где там кончается эта дорога — не видно. Очень далеко может быть её конец. А поперёк — очень просто. И поэтому большинство людей психологически готовы именно перейти дорогу поперек, а не следовать вдоль неё до самого её конца. Ну, или до начала.

Животных и насекомых на проезжей части нет. Их отпугивают ультра- и инфразвуком. Очень тихим, но таким, что он им не нравится. То есть, не пугают, не кричат на них, а просто — лёгкий звук, как бы предупреждающий об опасности. Поэтому на проезжей части их нет. Выходит, вам не надо смотреть под ноги, не надо отвлекаться от направления движения. Надо просто понять, где и как переходить улицу. Тут тоже есть некоторые правила.

Что? В любом месте? Ну, в принципе, вы правы. Человек, как несущий особую опасность для любых движущихся по проезжей части механизмов, имеет перед ними несомненное преимущество. Однако стоит заметить, что масса механизмов во много раз превышает массу человеческого тела. Да-да, не смейтесь! Они — не картинки на пластике. Не голограммы. Они тяжёлые и неповоротливые. И остановиться сразу, увидев человека, они просто не в состоянии. Нет такой технологии, чтобы преодолела физические законы. Телепортация? Она не преодолела старые законы. Она просто была открыта вместе с новыми законами. Так вот, обнулить массу, уничтожить инерцию и одновременно поднять коэффициент трения наша технология пока не может. Следовательно, если вы проявляете неосторожность, происходит непоправимое: машина мчится дальше, а на её пути вдруг — вы.

Что будет, что будет… Известно, что в таком случае будет. Машина просто развалится, рассыплется в порошок. Ей не позволят просто даже коснуться вас. Нано-боты, создающие силовую решётку, которая поддерживает форму механизма и его частей, моментально отключаются, и весь многотонный механизм превращается в кучу легчайшего порошка, который даже не заденет вас, потому что и тот порошок, что по инерции все ещё летит в вашу сторону, делится на лету, рассыпается во все более и более мелкую субстанцию, в конце концов, просто растворяясь в воздухе. Как, собственно, и сам груз. А если в машине был ещё и человек, его телепортируют в безопасное место. В данном случае безопасным местом будет любое, в котором нет вас.

Кто будет виноват в порче механизма и груза? Вы. И не спорьте, не спорьте! Исключительно вы. Потому что именно вы являетесь источником опасности, угрозой деятельности любого механизма. И поэтому специально для вас, людей, созданы специальные пешеходные переходы, по которым вы можете идти, не боясь ответственности перед обществом. Переход оборудован специальными сигналами, которые воспринимаются всеми механизмами. Эти переходы выделены в их маршрутных картах, как наиболее опасные места. И механизмы, если они не поломаны… Не смейтесь, прошу вас — один случай на миллион, но и такое иногда бывает. Так вот, если механизм не поломан, он обязательно заранее затормозит, и если датчики засекут ваше присутствие на переходе, просто остановится в отдалении, ожидая, когда вы закончите переходить проезжую часть.

А если поломается? Вот опять шутки… Ну, если поломался механизм — один случай на миллион, и он доедет до вас, то — порошок. Что? Поломка нано-ботов? Всех миллиардов сразу? Одновременно? Вероятность такого исхода вы можете посчитать сами.

А пока вы считаете такую вероятность, я вам ещё и ещё раз напомню.

Человек на дороге, человек на улице — самое опасное, что может быть для животных, для растительного мира и для механизмов любого рода. Поэтому вся ответственность за нанесённые повреждения всегда лежит на человеке. То есть, в данном случае — на вас.

За исключением, конечно, тех случаев, когда он строго соблюдает Правила дорожного движения, о которых я вам рассказываю, и переходит проезжую часть только по пешеходным переходам.

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

После обеда они долго гуляли. Маркс шел рядом с хозяином и все пытался понять, наелся он или нет? С одной стороны, количества съеденного хватало. Больше съесть было просто невозможно. И вкус был отменный. Умеют ведь у барона готовить! Но — одна трава! Овощи в салате, овощи жареные и пареные, зелень, на сладкое фрукты и ягоды, опять же салаты — фруктовые. Проходит всего полчаса, и желудок опять начинает требовать свое. Как же они тут живут? Привычка, что ли? Хотя, есть же вегетарианцы… Так они что, все — веганы?

Барон шел, с гордостью показывая свое хозяйство.

Замок у него был самый настоящий, как на Земле в средние века. Не кирпичный, а из валунов, скрепленных где туго забитой в щели глиной, а где и железными скобами толщиной в два пальца.

«Такую преграду даже бетонобойным снарядом не взять», — некстати подумал Маркс.

Действительно, некстати. Что он вообще знает о бетонобойных снарядах, кроме того, что о них говорили на экскурсии в музее?

— Барон, вы позволите задать один вопрос? — вдруг спросил он, тут же мысленно ругая себя — ну, как можно прерывать хозяина дома?

Однако барон ничуть не огорчился, а тут же с улыбкой повернулся к нему:

— Конечно, мой друг, спрашивайте! Ведь для того вы и живете у меня, чтобы врасти в наш быт, понять наш народ, его традиции, его культуру…

— Скажите, барон… А зачем вам такие крепкие стены? Ведь у вас нет войн?

— Бабушка, бабушка, а зачем тебе такие длинные зубы? — рассмеялся барон. — Эту книжку у нас читают в школах, дружище Маркс, так что не удивляйтесь. А стены… Ну, как же нам без стен. Что же я за барон, если без стен. Без стен я просто невесть что, а не барон. И семья моя тогда не баронская, а невесть чья семья… Ну, как бы вам это объяснить попроще… Понимаете, баронство — это ведь не только титул, как у вас, на Земле. Баронство — это много веков выживания во враждебном окружении. Это гены, наконец. Это ДНК. Это передающиеся в роду наши родовые признаки. И ничего этого — если нет стен. Тут, внутри стен, мое настоящее баронство. А там, за стенами, мой народ, но они не члены баронства. Они — селяне и горожане…

— Кажется, понимаю, — кивнул Маркс.

Ему показалось, что барон объяснил все логично. Действительно, в отличие от Земли и ее истории, тут аристократия хранила свои корни в глубокой древности, вела родословную от легендарных первых правителей и их сподвижников. И уж никогда не было в их истории такого, чтобы кто-то получил баронство за боевые заслуги или просто по выслуге лет. И замок этот, практически неприступный, был, выходит, чем-то наподобие мундира генерала с хорошо различимым количеством звезд на погонах. Едешь по дороге, глянешь, и ясно — баронство. Наверное, так.

— А? — Маркс оторвался от своих размышлений. — Простите, барон… Я отвлекся, обдумывая вашу мысль о преемственности…

— А-а-а! То-то я смотрю, наш гость задумался! И правда, преемственность — главная опора нашего строя. Это вы, дружище Маркс хорошо сразу выцепили самое главное звено. Видно специалиста. Если все ваши тоже поймут — быть вам нашими хорошими гостями, друзьями, союзниками, а дальше, кто знает, кто знает… Родней, а? — подмигнул барон, легким кивком головы показывая не резвящихся у пруда девочек в купальных костюмах. — Внучки мои. Люблю их очень.

Он внезапно стал серьезным:

— Но вы же понимаете, я сказал это в шутку, потому что слиться с нами стоит многого. И главное — личной заинтересованности в этом и понимания наших традиций и наших основ. Вы понимаете? Так ведь?

— Да-да, — растерянно поддакнул Маркс.

На самом деле он ничего не понял. Единственное, что он понимал, это его желудок, который опять требовал еды, и его кишки, которые болезненно сокращались, намекая, что надо срочно искать имеющиеся в замке в большом количестве специальные маленькие домики.

— Я рад, что вы понимаете! — барон просто лучился улыбкой.

От него и правда, как будто какое-то сияние исходило.

— Я еще когда говорил нашим, что вы — поймете. Сразу поймете и примете. Я был прав. Да. А раз так, то я имею честь официально пригласить вас на церемониальный ночной ужин. Ровно через два часа. Прошу подготовиться и прошу вас, очень прошу, наденьте ваш парадный мундир и все ордена. Сегодня вы будете первым. Но я надеюсь, что за вами последует Земля!

Он торжественно в полупоклоне пожал руку Марксу и удалился, твердо ставя ноги, как будто шел по плацу перед армией своих предков и потомков. Гордо шел. Прямо.

…

Маркса пять минут продержали перед закрытыми дверями обеденного зала. Он не нервничал. Дипломат должен быть готов к любым обрядам. Ожидание — это тоже обряд. Чем выше честь, тем дольше ожидание. Таково правило.

Он хмыкнул про себя. Надо бы записать где-то. Придумал же вот такую фразу… Но тут дверь открылась.

В полутемном зале вокруг стола разместились только барон, его жена, старший сын и… Внучка? Это, кажется, внучка? Она была серьезна и смотрела прямо на стол. А на столе не было ничего. Ни скатертей, ни серебряной и золотой посуды, ни хрустальных графинов с прекрасными местными винами. Не было и огромных блюд, наполненных салатами и целиком выложенными овощами и фруктами. Ни-че-го. Только подсвечник с двенадцатью свечами. Дюжина — счастливое число и на Земле, и здесь.

Барон указал Марксу его место — прямо перед ним, через стол. Он и его семейство стояли, стоял у своего стула с высокой резной черной от времени спинкой и Маркс. Ожидание затягивалось.

«Может быть, они ждут какого-то действия от меня?» — подумал Маркс. Но барон и баронесса, и молодой баронет даже не смотрели на него, только молоденькая внучка изредка стреляла глазками, а потом снова опускала их перед собой, на пустой стол.

Дон-н-н…

Тяжелый удар гонга, казалось, сотряс стены и перевернул все внутренности Маркса.

В установившейся тишине сел барон. Через секунду села баронесса. Еще через секунду — баронет.

«Все понятно,» — подумал Маркс. — «По старшинству, подчеркивая очередность». Значит, его очередь — последняя. Но внучка барона не садилась, продолжая кидать на него взгляды. Что такое? Он — главнее родни?

Маркс осторожно шагнул вперед и плотно сел на стул. Через секунду сидели все. Еще минута молчания. Новый удар гонга.

Медленно со скрипом отворилась дверь. Вроде, раньше она не скрипела? Из темного коридора по одному стали входить слуги в черном, разнося блюда ужинающим. Простые глиняные блюда, даже не фарфоровые. Простые стальные приборы — никакого серебра и золота. Но зато на блюдах на огромных листа салата — господи, опять зелень, подумал было Маркс — лежали пышущие жаром, ароматные, стреляющие жиром толстые ломти мяса.

Барон с улыбкой смотрел на счастливое лицо Маркса. Потом указал взглядом на него своим родным, и все тоже стали улыбаться. Радостно улыбаться, без ужимок и дипломатических вывертов. Просто радоваться за человека.

— Я уж думал, — поднял глаза Маркс, — что у вас нет мяса. Совсем нет.

— Да кто бы вас пустил в баронство, где совсем нет мяса? Что вы, дружище Маркс! Мы — крепкое баронство. Мяса у нас много. И для себя. И для почетных гостей, которые могут стать родственниками. Ирма, как он тебе?

— Симпатичный, — прошептала, покраснев внучка.

Ирма, значит. Маркс в полутьме присмотрелся к девчонке. Лет семнадцать, наверное. Не красавица, конечно, но кровь баронская видна. Аристократка.

— А что это?

— В смысле?

— Ну, из кого? — Маркс показал на стоящее перед ним блюдо.

— Ах, в этом смысле. А у вас на Земле что едят?

— Ну, говядину, свинину там…

— Фу, какие гадости он говорит, дедушка.

— Ну, правда же, дружище Маркс… Вы бы при женщинах хоть… Ну, некрасиво это.

— Но тогда это…

— Конечно же, конечно, дружище Маркс! Вот мы и подошли к главному, к преемственности! Вы там, на Земле, дошли до такого, не побоюсь оскорбить, скотского состояния, что едите грязных вонючих животных, уподобляясь им самим и тому, что поедают они. Не зря же даже в Библии, в древности далекой, был запрет на свинину, помните? Мы пошли еще дальше. Наши люди не едят животных. Совсем.

— Как? А это?

— Это — венец божьего творения. Это — подобие бога на земле. Это — преемственность поколений на генном уровне. Это — чистейшая кровь и плоть аристократов за многие века. Это… Да что там… Знакомьтесь. Дедушка, это Маркс. Он теперь наш. Маркс — это дедушка. Ну, приступим?

ПРОРЫВ БЛОКАДЫ

— Первый — пошел! — махнул рукой капитан и поднял бинокль к глазам.

Из ячейки в борту выскользнул обтекаемый скутер с наездником в ярко-красном шлеме и понесся к далекому берегу, с ревом вздымая высокий бурун мощным водометом. Такой же бурун поднялся на сто метров правее. И левее — тоже. Только там мелькал шлем кислотно-зеленого цвета. И дальше… Вдоль всего длинного многокилометрового пляжа выстроились в ряд корабли мирного прорыва блокады.

За стеной деревьев на далеком берегу ожили пушки-автоматы, понижая рейтинг действующей власти. Каждый выстрел — минус. Потому что ни корабли, ни наездники скутеров не несли оружие любого рода. Прорыв по правилам просто обязан быть абсолютно мирным. Иначе это не прорыв, а настоящая война какая-то. А в наше время повсеместной стандартизации и глобализации — какие же могут быть войны? Разве только мировые?

Вот и стояли в международных водах на якоре, слегка покачиваясь на волне, огромные корабли эскадры мирного прорыва.

Капитан поднял руку. Напрягся помощник.

— Второй — пошел!

— Есть — второй!

Гидравлика сработала штатно, к берегу понесся второй скутер.

Чпок-чпок-чпок — работали тридцатисемимиллиметровые пушки-автоматы, покрывая невысокими разрывами с белыми шапками пены изумрудную воду мелководья. Чпок-чпок… С влажным хрустом, слышным даже сквозь гул мощного двигателя, один снаряд разорвал первого наездника почти пополам. Скутер лег на воду, продолжая двигаться по дуге, пока его рукояти сжимали руки уже мертвого водителя. По воде поплыло кровавое пятно.

— Вот идиот! Учили же этого долбака, что надо маневрировать. Зигзагом надо, чтобы не прицелились Нет — пёр напрямик.

— Так почти дошел ведь? — неуверенно спросил помощник.

— Дальномерщик!

— Тысяча метров!

— Это не почти и не дошел. Километр еще до берега, а он уже готов…

— Зато — рейтинг понизил.

— Это ему плохо, кому рейтинг считается. А нам-то с этого — что? Готовь серию.

— Сколько?

— Ну, сколько, сколько… Плотность огня сам видишь. И лупят кучно. Вот и считай. Давай пять, что ли. О! Глянь, глянь! Дальномерщик, что там?

— Пятьсот метров!

— Видишь, этот хорошо шел. Что там — пятьсот. Для скутера пустяк совсем. Ну, серию!

Видимо, к этой же мысли пришли и другие капитаны кораблей мирного прорыва. Очередью скользнули от бортов яркие скутеры с наездниками в светящихся даже в водной пыли шлемах.

Где-то далеко за кромкой прибрежных холмов грозно взревело: в бой вступили орудия большого калибра, создавая сплошную огненную завесу на пути нежелательных гостей. Лавируя между разрывами, те неслись к светлой полоске берега, привстав на прыгающих с волны на волну водяных мотоциклах. Кто-то тонул, попав в водяной столб, кого-то отбрасывал снаряд автоматической пушки, но все ближе и ближе берег. А на экранах мониторов в рубках хорошо было видно, как с каждым выстрелом и с каждым попаданием все ниже и ниже оказывался рейтинг руководителей закрытой зоны. До красной линии оставалось совсем немного.

— Сто пятьдесят метров!

— Что-то они сегодня слишком хорошо приготовились, — недовольно пробурчал капитан. — Ну, раз они так, то и мы — так. На всякую хитрую дверь есть свой умный ключ. Мы им еще покажем!

Он говорил, а руки проделывали привычные манипуляции: рычаг к себе, открыть ключи, вставить ключи, повернуть оба ключа. Не по очереди, а одновременно повернуть, обеими руками сразу. Красная кнопка не нажималась пальцем — не для того она была сделана большой, размером с кулак. И кулаком он по ней не бил, потому что был уже опыт, был. Локтем, с хрустом, преодолевая сопротивление предохранительной скобы.

Борт корабля раскрылся целиком, превратившись в один огромный пандус, по которому скользнула разноцветная лавина, давя споткнувшихся, не удержавших равновесие.

— А как же наш рейтинг? — спросил помощник. — Нам-то рейтинг не снижается за это, разве?

— У нас все наоборот! У нас рейтинг — выше! Да и не за рейтинг работаем, за свободу! — рявкнул в ответ капитан, внимательно следя за своими. Слева и справа чуть опоздали с таким же решением, и его красные шлемы оказались впереди не на корпус-два, а на все метров пятьдесят.

Выстрелы слились в сплошной непрерывный гул. В него вплелась истерическая нота воя многоствольных пулеметов — это означало, что до берега кому-то оставалось всего сто метров.

— Так! Так! — кричал капитан, стуча кулаком по переборке. — Вперед, орлы! Даешь!

Волной накатывали чуть сзади, как крылья птицы, скутеры соседей. А клюв той птицы уже почти упирался в желтый песок, начисто вымытый прибоем. Почти… Опять — почти. Вот же! Нет? И опять — почти.

Пулеметы ожесточенно выли, выкашивая настоящие просеки в рядах все теснее смыкающихся скутеров. Розовая пена прибоя темнела на глазах. И тут вдруг и сразу все закончилось.

— Есть касание! — крикнул дальномерщик.

— Ага! Наш! — подкинул фуражку капитан.

На берегу стоял в полный рост человек в красном шлеме.

На мониторах сверкала, пульсировала ушедшая глубоко ниже красной линии кривая рейтинга. Власть кончилась. Теперь, выходит, тут будет другая власть.

— Ну, все. Поехали домой, — капитан был доволен.

— А как же… Ну, наши — они как же?

— А чего им? Все сделали. Прорвали хренову блокаду. Чего хотели, того и получили. Вон, встречают их, символические ключи от берега подносят. Они теперь там поживут. Отдохнут малость, позагорают. Может, еще с ними встретимся, если не успокоятся. А мы свое на сегодня отработали. Нам — в порт приписки. Будем планировать новую операцию. Не могут в нашем свободном мире быть зоны, куда кому-то нельзя. Везде можно. Свобода передвижения, понимаешь? Никаких границ. Никаких запретов. Миру — мир!

— Так теперь, после прорыва блокады, каждый сможет вот так сюда приплыть?

— Ты что, там же автоматика! Скосят, нафиг. Это только если мы опять придем все вместе. Если вместе — нас никто не удержит. Вместе мы сила.

Корабли мирного прорыва с опустевшими трюмами двинулись в открытое море. На первом был поднят синий с золотом флаг победителя. В порту его ждала награда, которая собиралась из ставок телезрителей. Весь мир смотрел передачу под названием «Мирный прорыв блокады». Огромные средства крутились в системе. Немалые деньги получали и те, кто прорвался, кто прошел до конца и ступил ногой в запретную зону. А поэтому мир не мог без запретных зон. Разблокировали одну? Нужно срочно создать другую. Олимпийские игры — они всего раз в четыре года. Чемпионаты — ежегодные. А вот мирный прорыв блокады — да хоть каждую неделю. Добровольцы записывались в очередь. Не всех же убивают… Кто-то вон доплыл. Доплывшим же, ступившим на берег, прорвавшим блокаду призы — ой-ой-ой какие!

— А ничего так получилось в этот раз, живенько, — комментировали зрители, отходя от экранов телевизоров. — Завтра у нас где прорыв показывают? За Полярным кругом? Круто!

ПРОСТО ГРИПП

Вместо института Колька пошел сегодня в поликлинику. Ночью спалось плохо. Трясло от холода, хотя кутался в теплое одеяло чуть ли не с головой. И еще ломило кости. Такое ощущение, что просто выкручивали их, били твердым по костяшкам, а потом смотрели с прищуром — ноет или нет? Еще как ноет! Синяков нет, но болит! Тянет, ноет… И кожа. Умываться просто неприятно. Даже теплой водой — болезненно все как-то.

Утром мама сунула ему градусник на кухне, пока, обхватив себя руками и только изредка отрывая одну за чашкой, пытался согреться горячим чаем.

— Тридцать восемь! Иди-ка, ты, сын, в постель.

— Ага, в постель. А потом меня попрут за прогулы…

— Ну, тогда, если в силах, конечно, иди в поликлинику. Справку дадут, лекарства выпишут. Эпидемия сейчас, говорят.

Колька был не очень «в силах», но вызывать врача на дом по такому пустяку, да ко взрослому почти мужику было как-то не очень правильно, по его разумению, а без справки на первом курсе — просто беда. Университет «зачищал» себя от прогульщиков, от двоечников, от хулиганов с пристрастностью и чуть ли не с удовольствием, чтобы к зимней сессии пришли только надежные, свои.

— Позвони мне потом обязательно.

— Да ну, мам… Что я, маленький совсем?

— Тогда я сама тебе позвоню. И убери, наконец, эту дурацкую надпись с экрана, я же видела!

Ага, видела. А что такого-то? Написано «мамо». Так это он в шутку, любя.

Выходили вместе, только маме направо, на работу, а Кольке налево — в поликлинику. Идти туда от дома совсем не долго. Полчаса. Ну, час, если такая вот слабость и ноги еле передвигаются.

Поликлиника, как поликлиника. Самая обычная, как во всех городах, наверное. Еще издали пахнет лекарствами. Машины с красными крестами на стоянке. Широкие стеклянные двери и большой светлый холл внизу. Очередь в регистратуру.

Колька был здесь всего полгода назад, когда проходил медосмотр. Разница была видна сразу. Во-первых, все какие-то пришибленные стоят в этой очереди. Во-вторых, плакат большой прямо у входа, на котором жирно красной краской написано, что все, кто с температурой, по случаю эпидемии не стоят в очереди, а сразу идут на второй этаж, в сто тридцатый кабинет. И из репродуктора уныло раз за разом повторяли:

— Граждане с высокой температурой, с симптоматикой, не задерживаются в холле, а сразу проходят на второй этаж, в сто тридцатый кабинет.

И после короткой паузы — опять и опять таким же унылым голосом.

Если стоять в очереди, прикинул Колька, то к обеду, может, и достоишься. А тут, вон как, все для блага человека. Раз с температурой — на второй этаж. Температура была, когда выходил из дома. И поэтому он сразу пошел прямо. Те, что в очереди, старательно отворачивались и даже будто отодвигались. Хотя, куда тут двигаться? Битком народ стоит, просто битком. Окошко-то всего одно.

На втором этаже сто тридцатый кабинет был в самом конце, в торце коридора. К нему не было никакой очереди — всего один человек. Вот мигнула лампочка над дверью, он зашел. Теперь, выходит, будет Колькина очередь. Он присел на стул, отдышался, вытер вспотевший лоб.

Лампочка над дверью снова мигнула. Но ведь никто не выходил? Поэтому он продолжал сидеть, наслаждаясь передышкой и прохладой больничного коридора. Пока шел, его из холода в жар бросило.

— Ну? Кто тут у нас следующий? — высунулся из двери здоровенный врач в маске. — Ты? Проходи!

— А где этот, что до меня? — вслух удивился Колька.

— С температурой? Ломает? Слабость? Давай, давай быстро! — рявкнул врач.

Колька оглянулся на коридор, но никого на втором этаже не было, как в каком-то кошмарном фильме. Пусто и тихо, и отражение ламп в отмытом сером линолеуме. Но вот же, зашел человек в кабинет — почему оттуда не вышел? И вообще, что за дела, собственно? Если есть эпидемия, то где все заболевшие? Где очередь, наконец? Где врачебная суета, и где молоденькие красивые медсестры? Тишина и пустота в коридоре. И только двухметровый и широкий в плечах врач в маске.

— Ну? Долго тебя еще ждать?

— Я сейчас, — пискнул Колька. — Я отдышусь только немного — и сразу. Минуточку еще…

Рука полезла в карман за мобильником, но тут из сто тридцатого выскочили два санитара — такие же здоровенные, как врач, и тоже в масках — кинулись к нему, подхватили под руки, приподняли так, что ноги почти не касались пола.

— Сейчас, сейчас… Мы поможем.

И втащили в кабинет. Дверь захлопнулась.

На экране телефона, выпавшего от рывка из кармана, мигало: «Мамо».

— Алло! Алло! Коля! Коля, что там у тебя! Алло!

Пусто в коридоре.

Никого.

ПУТЕШЕСТВИЯ ВО ВРЕМЕНИ

Итак, поговорим о возможных путешествиях во времени. Не о том, возможны ли они — это не обсуждается, потому что книги доказывают, что путешествия такие вполне возможны и даже осуществлялись в старые времена. И теория физическая не говорит ничего о невозможности. Все знаменитые так называемые принципы и артефакты сочинены исключительно в беллетристике: невозможность увидеть себя, влияние на настоящее из прошлого, влияние на будущее и так далее.

Часто для удобства и для лучшего понимания изображают время, как некую реку, постоянно текущую, двигающую тебя куда-то вперед по бесконечной временной шкале. Этот пример удобен и для доказательства возможности путешествия во времени, и для описания таких путешествий.

Например, вы выходите на берег, делаете несколько шагов назад и снова погружаетесь в неоглядную и скрытую туманом реку времени.

Это — путешествие в прошлое.

Но, отшагав по берегу против течения какое-то расстояние, и шагнув снова в воду, вы попадаете совсем не в то время, которое было, которое помните — совсем в другое. Сами представьте: вот ваша вода, в которой вы плывете, та, что касается вас, поддерживает вас, несет вас вперед. Если выйти из этой воды и подняться вверх по течению — там будет совсем другая вода, ранее вас не знавшая. А ваше-то время уже прошло, проплыло с водой мимо. То есть, увидеть самого себя маленьким в таком случае будет просто невозможно. А возможно будет какая-то параллельная реальность, в которой что-то не так, или все совсем не так, но вас лично там нет, потому что ваше время, ваша вода этой реки, была только с вами вместе. Вон она, там, впереди. А тут — совсем другое, хоть и в тех же берегах. И тени от елей падают те же. И вы — путешественник во времени — тоже здесь. Да вот только вода совсем другая. И соответственно все вокруг совсем другое.

Потому еще не можете вы встретиться с собой, что в вашем настоящем, из которого совершаете путешествие во времени, вы точно знаете, что с самим собой не встречались. И это правильно, потому что такой встречи просто не может быть — ваше время все время с собой, а когда вы пытаетесь повернуть назад, ваше время «уплывает» дальше. И теперь вокруг вас какое-то другое, не то время, в которое вы собирались.

Там может быть что угодно. Похожее чем-то на вашу жизнь или совсем не похожее. С такой же политической структурой или совершенно с другой. С такими же героями — или с другими. И никакого влияния на уже совершившееся настоящее вы оказать своим появлением в прошлом не можете. Ваше настоящее и с ним ваше прошлое уже уплыли в будущее. Вы — в другом слое, в другой реальности.

Раздавили бабочку в таком прошлом, убили диктатора — это все в другом слое воды. К вашей реальности никакого отношения все это иметь не будет. Ваша «вода» — ниже по течению.

Никак не догонит в реке вода «сверху» ту воду, что «внизу». Так и струится, течет, журчит — но если вы загрязните воду выше по течению, то та вода, что успела уйти вниз, останется чистой.

Теперь выходим на берег и бежим вперед по течению. Назад-то можно было и неторопясь, а то и просто постоять, дождаться своего, а вперед — надо приложить усилие. И вот убежали за поворот — бух в реку. Вот оно — будущее! Да только не то будущее, совсем не то. Не ваше. Ваше будущее еще не состоялось. Оно плывет с вашим настоящим еще где-то позади. Вы опять в чужой реальности, в каком-то параллельном слое, в той капле, что чуть впереди — но не ваша, не своя.

Вернуться назад? Если промахиваемся и попадаем чуть далее назад — это опять чужое прошлое. Чуть вперед — это чужое будущее. Чтобы вернуться, надо попасть только в ту точку, из которой вышли. И никто не определит с часами в руках, что вы отсутствовали минуту или час. Вы не могли отсутствовать и потом вдруг появиться. Ничто не исчезает и не появляется из ничего. Ваше появление возможно в вашем настоящем в тот же самый момент, в котором вы исчезли. Для стороннего наблюдателя — ничего не произошло.

Вот стоял или сидел человек. И вот он стоит или сидит. Ни исчезновения, ни каких-то эффектов…

Вы сбегали в прошлое, но не нашли там себя и свой мир. Вы сносились в будущее — но и будущее оказалось не то, совсем другое, не свое. И в конце всех путешествий во времени вы оказались в той же позе и в то же мгновение своего настоящего. Осталось только описать свои путешествия и прослыть после этого крутым фантастом.

РЕЛАКСАЦИЯ

— Анна Петровна! — офис-менджер лучилась радостью.

Рыжая, яркая, запоминающаяся с первого взгляда, да ещё имя у неё такое же светящееся — Светлана. Она буквально бросилась навстречу.

Она смотрела в глаза. Она улыбалась так, что Анна Петровна и сама стала улыбаться. Хотя, за три месяца накопилась такая усталость и такое отвращение ко всему и всем, что просто уже не до улыбок было.

До тех пор, пока не переступила порог этого офиса.

— А у нас в этом месяце для постоянных клиентов — скидки. Вы, может, больше возьмёте?

— Ох, Светланушка, — отмахнулась Анна Петровна. — Кто же меня на больше-то отпустит? Вот, три дня — и все.

Вчера ещё оплатила, уже уходя с работы домой. Всё, как обычно.

Три дня в конце квартала. Иначе просто можно не выдержать напряжения. Можно сорваться и таких дел наворотить. Вспомнить всем и всё. И себе тоже припомнить, что и дом ведь есть, да нет в нем никого, и работа высокооплачиваемая в наличии, да нет к ней любви, и здоровая — так говорят в народе — да все равно нет настоящего здоровья. Нет, хоть три дня, но просто необходимо. Хоть вот эти самые три дня.

Контора эта была полузакрытого характера. Объявлений в газетах или по телевидению они не делали. И в Интернете себя не рекламировали. Только для «своих». Только по знакомству и рекомендации.

Когда Анна Петровна пришла сюда в первый раз, были те же столы, то же мутное стекло, та же стальная бронированная дверь на входе.

Все было точно так же, только встречали тогда, как новичка. Долго расспрашивали. Смотрели внимательно медицинскую карту. Проверяли с головы до ног какими-то приборами. С кем-то специально связывались и уточняли. А потом ещё, просто вот стыдно вспоминать, начали говорить, что услуга ведь очень дорогая, и надо ли вам все это, уважаемая Анна Петровна… А она как раз была в этом трехмесячном цикле. Только отчётность сдали и от аудиторов отбились. Так она тут, как у себя на работе, так все сказала, так подробно объяснила, что на помощь этой вот Свете тогда выскочил её начальник, а от дверей примчалась охрана. Ничего, потом помирились и даже, как иногда кажется, уже почти подружились.

— Жаль. Три дня — это совсем мало. Вы же просто ничего не успеете.

— Да мне и успевать-то нечего. Я же просто отдохнуть. Душой отдохнуть. И — снова на работу. Знаешь, Светочка, как я люблю свою работу? Я её страшно-ужасно люблю! Как в жутике, ага.

Светлана рассмеялась и открыла дверь к шефу, пропуская мимо себя Анну Петровну. Заглянула ещё для порядка, выслушала насчёт чая для гостьи, кивнула и мягко прикрыла дверь. Через пять минут, заполненных ничего не значащими словами о погоде, о пробках, о прогнозах на весну, она снова появилась с аккуратным подносом. Два небольших чайника, две чашки, какое-то печенье — наверняка, вкусное.

Только не до печенья сейчас. Скорее бы. А они всё, как в первый раз.

Как будто ритуал у них такой.

Медленно прихлёбывая чай, шеф — это уже третий, которого за все это время знала Анна Петровна — размеренно и чётко говорил, напоминал, переспрашивал и кивал на правильные ответы. Она почти не задумывалась, потому что и вводная лекция, и вопросы эти были одинаковыми все прошедшие пять лет.

Вот как в первый раз она сюда пробилась, так ведь уже и пять лет!

— Согласно нашей теории, — говорил шеф. — Да, да — уже теории, не гипотезы… Накоплен материал, готовятся научные работы. Правда, пока все ещё закрытого характера — ну, вы же понимаете, да?

Она понимала, кивала головой утвердительно.

— Так вот, согласно нашей теории, время, если говорить языком, приближенным к обыденному, это именно та река, о которой древние говорили, что невозможно, мол, дважды… То есть, мы сейчас с вами, грубо говоря, вот в этой капле этого времени. Значит, чтобы попасть в прошлое, надо всего лишь выйти на берег. Можно даже не двигаться — время, нужное для вас, самом подплывёт к той точке, где вы его ожидаете. И вот вы нырнули в него. И это по отношению к нашему — прошлое. Но это не лично ваше прошлое. Ваше прошлое уже прошло, оно утекло вместе с нашим кабинетом, со мной и с вами, сидящей в этом кресле. Туда, вниз по течению. Вы оказываетесь в какой-то копии. В какой? В одной из миллионов и миллиардов копий, раз уж мы согласны с термином «бесконечность». В том времени может быть все, как было у нас. А может чуть-чуть что-то быть иначе. А может и вовсе — совсем не так. Это легко объяснить. Предположим, кто-то ранее уже побывал и изменил это время. И теперь вы попали именно в эту, уже изменённую каплю. Это возможно, хотя и маловероятно. Вероятность такого стремится к нулю. Но всё же не нулевая, да. Понимаете меня?

Анна Петровна хорошо понимала. Она уже не в первый раз слушала вводную лекцию.

— Это хорошо, что вы не перебиваете, Анна Петровна, — улыбнулся шеф. — Вы понимаете, что вводная лекция входит в мои обязанности. А контроль у нас — ого-го… С самого, знаете ли, верха!

Она снова кивнула.

— В прошлое попасть легко с точки зрения энергетических затрат.

Вернуться — трудно. Приходится бежать по берегу или очень быстро плыть, чтобы вернуться в ту точку, из которой вы перед тем вышли. В будущее — наоборот. Туда — тяжело, а возвращаться легко. Но и будущее, как вы понимаете, оно не настоящее ваше будущее, а только как бы параллельное вашему. Как бы — возможное. Оно похоже, но оно — не совсем оно. Вот так выразился. Даже самому смешно.

Анна Петровна улыбнулась тоже. Она ждала — скорее бы, скорее.

— Так что у вас сегодня?

— Как всегда.

— Опять туда же? Пять лет… Каждый квартал — и все туда же.

Десять лет со дня рождения. Светлое детство. Радости и горести. Это прекрасно, прекрасно. Конечно, я вам ещё напомню про все эти фантастические рассказы и романы: нет никакого контроля. Потому что он невозможен в теории. Но все же, если вы слишком намусорите в прошлом, то рано или поздно может появиться проверяющий из далёкого будущего — того будущего не нашего. Того, к которому относится это прошлое, в которое вас отправим мы сегодня. Поэтому, сходить с дорожки можно. И бабочек ловить можно. Но все же — будьте очень осторожны, Анна Петровна.

Она нахмурилась. Это новое что-то? Вроде, раньше такого не говорили?

— Мы просто обязаны вас предупредить! А то прошлое руководство, знаете ли, не очень заботились о безопасности клиентов и организации.

Тогда все понятно. Она снова покивала, прикусив губу. Ну, сколько же ещё ждать?

…

Там, то есть, теперь уже тут, в этом прошлом, она всегда появлялась ночью. Так было специально рассчитано, чтобы уменьшить вероятность различных столкновений и травм. Ночь. Парк. Скамейка.

Лето. Обязательно лето. Прекрасное тёплое лето её детства. Кстати, помните, что в детстве лето всегда было тёплое, а зима — снежная?

В четыре утра уже светло.

В шесть проходят поливальные машины.

И общее движение тоже начинается в шесть утра. Будильники, гимн, умывание и зарядка. На балконе соседнего дома в одно и то же время каждый раз она видела крепкого мужчину, размахивающего большими гантелями. Потом начинается длинный день для тех, у кого каникулы.

Каникулы — это просто здорово. Потому что иначе пришлось бы тратить гораздо больше времени на подводку.

Анна Петровна шля по знакомому адресу. Сразу шла, потому что в то время гостиниц почти не было. А те, которые были, могли поселить, конечно, если сунуть в паспорт красную купюру. Но паспорт-то, паспорт… Поэтому она сразу шла по привычному с детства маршруту.

Сначала мимо универмага, потом направо и вниз. Потом мимо старых почерневших сараев, мимо большого деревянного ящика для мусора. Ящик белят постоянно, но от мусора, от всех этих помоев, побелка всегда облезает. Над ящиком все лето вьются огромные, густо жужжащие, чёрные мухи, блестящие на солнце зеленью старого металла.

Анна Петровна поднималась на третий этаж и стучала в деревянную дверь, расколотую длинной трещиной посередине.

— Кто там? — почти сразу раздавался детский голос.

— Это я, Анечка! Я, тётя Аня!

Легенда была разработана в мелочах ещё в самое первое посещение.

Потом только добавлялись мелочи. Так, теперь обязательно была в руках сумка с подарками. И лёгкий чемоданчик, иначе никто не поверит. Она будто бы приехала на день рождения своей тёзки буквально на пару-тройку дней. В счёт отпуска.

За дверью топали, потом приходили старшие, крутили замок. Выходил её папа. ну, то есть тут уже не её, а этой маленькой Анечки. А её собственный папа давно умер. У него была язва, а он и не знал. А все

— нервы и курение. И мама тут — Анечкина. Не её, не Анны Петровны.

Настоящей мамы тоже уже нет.

В первый раз было сложно. Она чуть не расплакалась, увидев родителей. Теперь она уже чувствовала себя гениальной артисткой столичного театра. Всё, что ни скажешь — верят. Да и как не верить?

Они с отцом всегда были похожи. «Порода», так её и перетак. Крупные, зубастые, глазастые. Ещё она шептала иногда себе под нос «задастые» и «животастые». Но только тогда, когда никто не слышал.

— Здравствуй, Петя! — начинала она.

— Аня! — восхищался папа. — Чего же не предупредила? Вот молодчина! Прямо, можео сказать, к юбилею!

Потом её кормили завтраком, а сами бегали вокруг, собираясь на работу. А потом она оставалась одна с собой. Ну, то есть, ей эе объяснили, что не совсем с собой — так даже в романах почти никогда не бывает. А — почти с собой. С собой параллельной. С десятилетней.

Розовощекая полная девочка в светлом летнем платьице. У неё были куклы и были подруги. Все это она, сильно картавя и размахивая руками, рассказывала своей тёте. Про школу тоже рассказывала, если спросить. И получалось, что хоть она «параллельная», но все точно так же, как было на самом деле.

Вот даже до слез — все, как было.

Ещё они гуляли по городу. Пили газировку по четыре копейки — с сиропом. Ели мороженое. Обедали и ужинали дома. С ресторанами тогда была какая-то непонятная проблема — их практически не было. Зато был рынок, и можно было купить правильного мяса, овощей, немного фруктов.

Вечером все восхищались приготовленным ужином, выслушивали придуманные заранее рассказы, радовались приезду «Тёти Ани».

И вот так — целых три дня.

Это по научному называлось — релаксация. И позволялось такое не всем. Только по знакомству. Или по направлению. И за очень большие деньги.

Вот, Анна Петровна теперь сама могла знакомых привести, чтобы тоже в прошлое скатались, понюхали воздух, на себя посмотрели. Но не приводила. Не надо, чтобы в прошлом сильно мусорили. Вон, предупредили не зря — могут и появиться из будущего какие-нибудь контролёры. Так что пусть уж никто не знает.

В последний день все вдруг спохватывались:

— А как же ты? Мы же на работе все будем! Не проводим… А Аню мы не отпустим на вокзал — кто её потом обратно встретит? Нет-нет, Анечка, даже и не спорь. Ну, и что, десять лет, десять лет. Все равно. Вокзал — это на другом конце города. Это двумя автобусами.

— Да ладно, — отмахивалась Анна Петровна. — Что я, города не знаю? Вы на работу идите, а я сама тут соберусь потихоньку, да поеду.

— Ну, ты пиши, что ли…

— А вдруг и ещё приеду!

— Еще лучше. Приезжай, Анюта! С тобой как-то легко. А какой ужин был! А какой обед! У-у-у… Анечка, зовём тетю Аню на будущий день рождения?

Еще бы ей не звать. Такой куклы, полученной в подарок, не было ни у кого из подруг. Огромной, золотоволосой, с голубыми глазами.

Утром все уходили.

Анна Петровна завтракала медленно, как бы растягивая оставшееся время и готовясь к возвращению.

Долго смотрела на себя саму в десять лет, копошащуюся с игрушками. То есть, не на себя, конечно, а на себя как бы «параллельную». Но точно такую же. Буквально — копию.

Потом открывала кладовку, выволакивала отцовский сундучок с инструментами, доставала молоток и била тем молотком по детской голове, всхлипывая и содрогаясь.

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — бормотала она, снова и снова опуская молоток на разбитую голову девочки. — Как же я тебя ненавижу!

И громко материлась самыми чёрными словами, выученными за долгую жизнь.

…

— Все в порядке, Анна Петровна? — встречала её Светлана на выходе из камеры перехода.

— Да, прекрасно отдохнула. Просто прекрасно, — улыбалась она в ответ.

Теперь нервов наверняка хватит на три ближайших месяца. Такая релаксация, такой отдых!

И всё-таки, как же она ненавидела своё детство!

РПГ

— Спустить собак?

Прокопий подумал, по привычке собирая бороду в кулак, подёргал её слегка, пропустил волосы сквозь пальцы.

— А он не заразный там? Собаки не околеют после? Нет? Ну, пусти, пусти их поразвлечься. А я с балкончика тогда посмотрю, как будет улепётывать голытьба.

Приходят под самый вечер, стучат. Каждый день такое. И ведь как выбирают, что ли… Видно же каждому, что забор высокий, дом богатый

— чего стучать? Богатство — оно не там, где подают всякому прохожему, а там, где берегут каждую денежку. Каждый кусок хлеба.

Стоит, вон, под воротами, ждёт чего-то. Ну, дождался.

— Ату его, ату!

Если бы команда была «взять», то собаки повалили бы чужака, прихватили за горло, за руки, и ждали бы, пока подойдёт хозяин. А вот «ату» — это радостная команда. Это можно гнать, звонко лая и покусывая не до смерти. Можно резвиться, сшибаясь лохматыми боками, кидаться под ноги убегающему в страхе человеку, потом снова лаять, наскакивая и пугая, чтобы скорее поднимался и бежал, бежал…

Притворно пугаться поднятого камня или палки. Отскакивать, взвизгивать, даря надежду, что получилось, отбился, а потом снова — всей кучей, с зубами и горящими глазами… Беги, чудик, беги!

— А-ха-ха! — смеялся в голос Прокопий. — Как они его валяют-то! А он-то, он-то… А-ха-ха! Штаны порвались, смотри, смотри! Задом сверкает на всю улицу! Ах, хорошо. Ах, порадовали. Ну, зови обратно, корми защитников. Ха-ха… Молодцы, молодцы, собачары, собаченции.

Завтра, ежли что, опять можно будет повеселиться.

Артемий, задыхаясь, остановился на дальнем пригорке, погрозил кулаком высокой крыше богатого дома. Сволочи, а не люди. Его, самого Артемия Сизского, гнали собаками, как последнего бродягу. И ведь есть с собой нож, да нельзя этих собак ножом. Тогда все село сразу поднимется на чужака — забьют насмерть. А так — вон, порезвились, порвали штаны, синяков понаставили, изваляли всего в грязи, напугали. Нет, это не люди — это просто самые настоящие собаки какие-то.

Из далёких Сиз Артемий ушёл в самое время. Как раз после него и закрыли наглухо ворота. Там начался долгий лечебный пост — новую заразу лечили голодом. Голода, говорили медики, боялась та чумка, от которой люди полнели, белели и даже синели, а потом прорывалась кровь сквозь истончившуюся кожу, и все. Смерть. Если уж заболел — лекарств никаких не было. А вот поголодать, чтобы не толстеть, чтобы продержаться… Это вот как раз Артемий и предложил герцогу, посмотрев в подвале на клетки с умирающими горожанами. Раз толстеют и лопаются — значит, просто не надо их кормить. А герцог — он-то как раз спокойно закроется в замке и переждёт. Подвалы там глубокие, еды хватит надолго. Горожанам же даже полезно попоститься. И вообще, говорят, человек неделю спокойно может не есть. Лишь бы вода была.

Вон, какая река посреди города — пейте, раз уж еды не будет.

У герцога — подвалы и запасы. А у Артемия была холщовая сумка. И кошель в поясе справа. Пояс был шелковый — хороший, широкий и многослойный. Если развернуть шёлк, так настоящий плащ получится.

Только вот нет у него больше того плаща. И сумку ведь отняли, выйдя вдруг из кустов — дикие же люди! Ну, зачем им снадобья, в которых только медикус может разобраться? Что, будут пробовать всё подряд? Да и пёс с ними — пусть тогда травятся и дохнут, как собаки!

Хорошо ещё, на сапоги разношенные не польстились — а у него просто ноги больные, опухают, нельзя ему новые сапоги. И нож засапожный поэтому остался. Так, небольшой ножик. Острый. Им хоть хлеб порезать, хоть окорока кусок стесать, хоть щепок настрогать для костра или для печной растопки…

Только вот кушать очень хочется все время.

Артемий не ел уже два дня. А иначе — разве же пошёл бы он попрошайничать? Просто очень хочется есть.

…

Все началось как раз три дня назад. Саша и Женя подали, наконец, документы, потом обзвонили друзей, приглашая на свадьбу. А Мишка тут же предложил сыграть, раз уж такое дело. Типа, испытать себя и свою дружбу и любовь. Сейчас же игры с полным твоим присутствием, объяснял он. То есть, в чем был самый смысл такой игры? В том, что программа рандомно («как-как?» — переспросила Женька), ну, то есть, случайным образом раскидывала героев по странам и континентам. Но так, чтобы они могли встретиться и снова подружиться, и помочь друг другу, и узнать дружбу. А влюблённые, следовательно, чтобы опять влюбились друг в друга. Игру можно затеять так, чтобы время там шло быстрее. Тогда хоть год в игре, а тут, снаружи, пройдёт всего, скажем, три дня. Или неделя как раз. Ну, что тут страшного-то? Мы же все — друзья с детства!

— Рандомно, говоришь? — задумывался Пашка.

Он был уже капитаном, многое повидал и многое умел.

— И меня, значит, в какое-то там туловище втиснут, а не в армию?

— Совершенно случайным образом! В этом самый смак! Можно попробовать себя в другом деле. Можно как-то проявиться, что ли. В общем, такое вот у меня к вам предложение. Чем неделю до свадьбы в магазинах толкаться, подарки придумывать и искать — взяли бы все вместе, да сыграли на неизвестной карте с неизвестными правилами.

Или мы с вами дурнее машины?

Дурнее игровой машины никто себя не чувствовал. Поэтому заполнили анкеты, советуясь и посмеиваясь, сдали, получили шлемы…

Условное Средневековье, условный фентезийный мир, условное маленькое королевство — чтобы наверняка встретиться и снова задружиться и влюбиться.

— В игре, — объяснял консультант, — каждый из вас будет ощущать себя не программистом Михаилом и не военным Павлом, а как раз тем героем, которым вас сделает машина. И действовать вы будете не основываясь на своём личном опыте, а только в рамках игрового процесса и знаний и качеств того героя, который станет вами на срок игры.

— Да ладно там! — смеялась Женька. — Лишь бы не уродкой какой. И не старухой. А с остальным разберёмся!

— Рандомно, — сказал консультант, подняв кверху палец.

И нажал левой рукой большую красную кнопку на панели.

…

Герцог Эугениус смотрел с балкона своего замка на город и тихо, но отчётливо и длинно, с простонародными загибами, ругался. Время было осеннее. Самое хорошее время для охоты. А он должен сидеть тут и смотреть на свой город, который за какие-то непонятные прегрешения боги наказали страшной и очень неприятной на вид болезнью. Хорошо ещё, что не заплатил этому медикусу лишнего. Тоже придумал — голодать! Это кто здесь будет голодать? Это герцог ему будет голодать? Или его семья будет голодать? Или, может, стражников заставить голодать? Вот как себе представляет этот дурак?

Кстати, дурак…

Зря, наверное, выгнали медикуса. Надо было и правда сделать его дураком. Был бы под руками все время, веселил. А если что, так и полечил бы заодно. Двойная была бы польза: и смех от него, и лекарства. Но теперь уже не вернуть. То есть, если послать, так и вернут. Только сам же приказал закрыть ворота. А может, снова открыть? И пёс с ней, этой болезнью. Кого приберут боги, тому, значит, все равно суждено. Кто-то же останется.

— Ха! — сказал герцог и стукнул кулаком по перилам. — Герцог я, или где?

— Что прикажете? — высунулся из ниши слуга.

— Коней седлать к охоте — раз. Ворота города открыть — два.

Медикуса этого изловить и доставить ко мне — три.

— Завтрак, ваша светлость?

— Позавтракаю на природе. Уложите там в корзину, как обычно.

Ну, вот всё и решилось. Практически само собой, да как мудро и правильно. Болезнь — она от чего? От богов. Вот пусть сами боги и разбираются, кому болеть, а кому охотиться.

…

Алексе не повезло. Многим в городе не повезло, но что ей до многих, когда поутру не могла согнуть руки — так они опухли. И ноги тоже. Как тяжёлые колоды бело-синие. Все распухло. Нажмёшь пальцем — ямка. Потом медленно-медленно заплывает, исчезает. Кожа стала гладкая-гладкая. Аж блестящая. Мамка плакала и ругалась, что не надо было ходить на площадь к цирку. Все болезни, кричала она в дверь, боясь подойти ближе, от приезжих! Все! Не было их, так и не болел никто. А раз ворота открыты, раз в богатый город едут всякие, кому не лень, так и везут эту заразу с собой!

Иногда она переставала кричать и спрашивала тихонько:

— Лекса, у тебя болит что? Или?

Ничего не болело. Только сильно кружилась голова, и пухло всё тело. Даже хотелось ткнуть острым, чтобы вытекла лишняя жидкость, чтобы не было так страшно.

А было страшно.

— А герцог наш на охоту снова ускакал, — сказал младший брат, пробегая по коридору.

— А ну, брысь отсюдова! — закричала мамка. — Ещё не хватало, чтобы ты заразился! Марш, я сказала!

К вечеру у Алексы отворились жилы. Совершенно неслышно вскрылись, и потекло горячее по рукам и ногам. И было вовсе не больно. Только кружилась голова и было страшно. Пока не уснула. Совсем.

…

Из игры выходили по очереди, по одному. Как выбрасывала машина.

То есть, опять же рандомно.

Вставали молча, смотрели на остающихся, выходили, не дожидаясь.

Ни слова.

Никому.

Консультант кивал каждому на прощание, но тоже ничего не говорил.

Его это всё не касалось. Он тут — только для организации игры.

Последним ушла Женька. Очнулась, как после сна, осмотрелась ещё мутным рассеянным взглядом. Успокоилась — нет никого. Встала молча, ничего не спрашивая, махнула консультанту на его кивок, и ушла.

Все ушли.

— Так, кто там у нас сегодня следующий? Какая группа и по какому поводу? — громко спросил из коммуникатора старший смены.

— Школа. Выпускной класс. Дружба навеки, первая любовь, романтика, все такое.

— Запускать?

— Давай. Следующий!

САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА

Нефть — вот кровь экономики! У кого нефть, тот и будет сверху. Даже если ты больше ничего не делаешь, только качаешь нефть — все у тебя будет. Всё принесут и сами предложат. И просить у них ничего не надо будет. Сами! Еще и упрашивать будут, чтобы взял. Чтобы смилостивился, чтобы поменялся с ними, чтобы отлил им хоть немного нефти, без которой их экономика худеет и загибается.

На одном физрастворе из зеленых и радужных бумажек долго не протянуть. Физраствор — штука нужная, спора нет, без него тоже никак. Но не горит он в венах и артериях, не сжимает мышцы и не толкает суставы.

Нефть! Вот основа основ нашего мира. Отсюда и трудности все. Вот есть у тебя нефть, а у него, скажем, наоборот, нет. Или у тебя просто ее очень много, а у него, скажем, хоть и есть, но совсем мало. И что? Зависть! Такая зависть, что ни есть, ни пить. А то и смертоубийство настоящее. То есть, говоря открыто и ясно, война.

Все и всегда войны начинались обязательно из-за ресурсов. Когда шло экстенсивное развитие на основе сельского хозяйства, когда богатство считали в количестве продуктов, тогда воевали за землю. Не за болота какие-то и неудобья, не за горы с ледниками на них, а за ту землю, на которой можно пахать, разводить скот, строить города, заселяя их торговцами и ремесленниками.

Теперь же — нефть. Есть страны, размером, казалось бы, совсем никаким. Ну, не видно их почти на карте. Мелкие такие. Но вот есть у них нефть — и живут же, да как хорошо! Даже и не работая, практически, не напрягаясь совсем. Нанимают себе иностранцев в рабочие, и те качают нефть. А местные сидят себе по своим кофейням и курят табак.

Не справедливо, говоришь? Вот именно — не справедливо! Мы, значит, за ту нефть прём в тундру и тайгу, мостим дороги лесом и костями, гнием заживо в страшном климате, умираем раньше срока от напряжения всех сил, а они сидят в тепле, курят табак, пьют кофе, да еще и не работают — других эксплуатируют.

И все почему? Отчего все? Может, они чем-то лучше нас? Или как иначе все это понимать? Но если они лучше нас, а мы такие все плохие… Ну, плохие, плохие — пусть так. Предположим, что так. Вот если мы такие плохие, так почему терпим несправедливость? Почему не сотрем в порошок этих хороших? Почему не надругаемся над их женами, не захватим их землю, их кофейни, их табак? Почему их нефть — не наша? Кто-то скажет, что для плохих мы порой излишне мягко и вежливо себя ведем? А ведь — вот, совсем рядом. Рукой подать, если на карту глянуть. Но они греют пузо и ходят голые под своими рубахами, а мы мерзнем, мучаемся, и не живем, а выживаем. Да и то с трудом.

…

Речь главнокомандующего, зачитанная им по центральному телевидению и оформленная в виде приказа по войскам, была воспринята личным составом с энтузиазмом и радостью. Не на Севера, чай, идти, не в мороз студеный, в котором камнем замерзают и лопаются на ходу поперек подошвы солдатские ботинки, а в тепло, в ласковый климат, к морям, обмыть сапоги в которых обещались еще десятилетия назад. Да и готовили их тут не зря. Тренировки всякие, кроссы ночные, стрельба. Все-таки армия — она, чтобы воевать. Воевать и завоевывать.

Вперед! На Юг!

Каждый готовился идти в бой за себя, за свою жизнь (убей первым!), за обещанный участок земли возле моря, за богатства земли, в которую куда трубу ни воткни — сразу нефть струится. За то, чтобы носить белую длинную рубаху на голыша, сидеть в кофейне и курить табак, пока бедные иностранцы качают кровь земли, которую будут покупать другие иностранцы — уже богатые. Бедным нефть была не по карману. А без нефти сегодня совсем плохо. Просто никуда.

Вперед, на Юг!

Нас больше, мы сильнее, и значит, мы правы, и с нами бог!

…

Каждый народ живет там, где родился. Каждому бог дал ту землю, которой он достоин. Нам, потомкам пророка, досталась грязная черная земля, на которой не родилась даже колючка. Это было испытание на верность. Испытание на крепость духом и телом. Мы взяли эту землю и сделали из нее цветущий сад. Мы вырастили парки и провели воду к этим садам, к каждому дереву и к каждому кусту. И стало хорошо.

Мы нашли нефть и кормим теперь ею весь мир. Мы прошли путь от дикости до цивилизации и культуры.

Но есть те, кому бог дал цветущую землю, испытывая их по-своему. Он дал им все: воды и леса, нефть и самоцветы, золото и серебро. И они не справились с изобилием. Они разрушили свой собственный рай. Они истощили землю, испоганили воду, вырубили леса. Они доказали, что не умеют быть хозяевами, и тогда бог отвернулся от них.

Но они, в безбожии своем, обратили свои взоры на нас и наши деньги. Дикая дьявольская зависть гложет их умы и желудки. Они хотят взять наши сады и спилить их. Взять наших женщин и изнасиловать их. Убить нас, потомков пророка. Продать нашу нефть.

Они, разрушившие свой земной рай, который дал им бог, хотят разрушить наш рукотворный рай. Они — наши враги.

Их больше, они сильнее. Но с нами бог и с нами наши друзья, которые не оставят нас в беде наедине с северными варварами.

Нет бога, кроме…

А-а-а!

…

Пес вскочил с визгом и начал яростно выкусывать не вовремя активизировавшихся блох. Потом ожесточенно чесал брюхо, потом чесал за ухом, смахивая лапой пух с носа. Наконец, не выдержал, кинулся в грязную лужу и стал валяться в ней, блаженно поскуливая, переворачиваясь с боку на бок, покрываясь рыжей глиной с пяток до самого кончика носа, с головы, до пальцев на задних ногах.

…

«…И увидел бог, что велики прегрешения человечества перед ним. И нельзя больше терпеть. А последней каплей в чаше терпения стала война, превратившаяся в мировую. Правда, есть такие, что считают саму войну наказанием божьим за грехи наши. Но тут возражу я. Война ведется между людьми. За богатства и за ресурсы ведется война. И как бы она ни заканчивалась, всегда найдутся те, кто получит прибыль от смертей и разрушения старого мира. И только бог может остановить войну и поставить все человечество перед проблемой выживания.

Поднялись воды и покрыли весь мир. И только на самых высших точках земли заранее ушедшие от людей отшельники и мудрецы сумели выжить. Они видели войну, и как она была ужасна. А потом они видели гнев божий, и наводнение, и смерть всего живущего в воздухе и в воде.

И вот теперь нет больше врагов на земле. Никто и никому больше не враг. Потому что никто не найдет себе другого, который стал бы ему врагом. И нефть не нужна больше, потому что нет никакой промышленности и никаких машин. И оружия никакого нет. И нет никого и ничего.

Остался я один.

И я пишу эти строки, надеясь, что когда-нибудь, может быть через миллионы лет, найдется снова человек, который сможет разобрать мои записи.

Но бог недоволен тем, что наказание не свершилось полностью. Снова поднимается великая волна. Снова ждет нас потоп, который уже никто не выдержит. Не останется никого из живущих на земле. Будет только сама голая земля, которую бог засеет семенами по своему выбору.

Я прячу свою рукопись в место, которого не коснется влага.

Я готов, господи. Я грешен, и я готов понести кару…»

…

— Ах, ты, грязнуля… Не прыгай, не прыгай! И не трогай меня своими грязными лапами! Джек! Немедленно перестань! Накажу! Ну? Рядом, я сказал. Ря-дом! Пошли, помоемся. Под теплый душик. Дже-ек, теплый душ! Ты же любишь теплый душ! А потом прокапаем тебе от блох. И будешь ты у нас просто душка. Вот тогда и поваляемся, пообнимаемся. Что? Голодный? Ах, ты, бедняга… Уже полчаса не ел, хитрюга такой. Целых полчаса! Что? Чувствуешь, как варится суп? Косточку хочешь, да? Косточку? Ну, пошли, пошли, помоемся, а потом получишь свою косточку. Ух, ты, моя прелесть! Ах, ты, зараза этакая! Красавец!

СИСТЕМЩИКИ И ЮЗЕРЫ

— Остановитесь! — раздался гулкий механический голос сверху. — Вы приближаетесь к охраняемой жилой зоне. У вас есть время повернуть назад.

Макс медленно сделал ещё два шага.

— Внимание! Опасность! Но вы ещё можете вернуться!

Ещё один шаг. Где-то наверху заскрипело и смолкло. Зато впереди шевельнулись кусты, указывая направление, куда смотреть, и из кустов, гулко откашлявшись, спросили стандартно:

— Кто, куда, зачем, откуда?

— Макс, эникейщик, в жилье, с рынка, — заученно отвечал Макс.

Он был спокоен, как бывает обычно спокойным человек, выполняющий привычный ритуал не в первый раз.

— Эникейщик? Точно ли?

— А ты меня к компу пусти — сам увидишь.

— Мы разве вызывали эникейщика?

— Мне пофиг, кого вы там себе вызывали. У меня в журнале записано, значит должен получить отметку, что был.

В кустах повозились, неодобрительно покряхтывая. Посыпались желтеющие листья. Кто-то мелкий шмыгнул по тропинке дальше, в тень. Макс приготовился ждать.

— Эй, как тебя, Макс, да? Кто тебя знает-то? А то у нас сегодня капитана нет…

То, что капитана нет, Макс знал и без того. Иначе не попытался бы среди дня, внаглую практически, пройти к технике. А ночью там все было под такой охраной, что и пытаться было бесполезно.

— Ну, кто… Кто меня знает — люди большие. Ты не со всякими знаком. Вот, Дир меня знает. Слышал такого?

— Так он же, вроде, с программерами тусуется?

— А что, программеры вам враги, что ли? Ты спросил, я ответил. Можешь простучать Диру, спросить.

— Да нет, ты не так понял просто…. Но если и Дир тоже… Ну, подходи, что ли.

За кустами оказался самый настоящий блиндаж. Сначала-то, видимо, это был простой окопчик, но потом его углубили, накрыли несколькими брёвнами, присыпали землёй. Вся тропа, от самого поворота, была видна из низкой широкой амбразуры. Каждый пришелец — как на ладони. Вот потому Макс и не дёргался, ждал команды.

— Макс, значит? — вылезший из тёмного лаза огромный мужик, почему-то в зимней шапке, когда-то лохматой, а теперь изрядно облысевшей, протянул широкую ладонь. — Ну, будем знакомиться. Падла я.

— Ещё одна проверочка, да? — усмехнулся Макс. — Падлу-то вы когда ещё вздёрнули. Он же системщик у вас был.

— Да шучу я так, — осклабился мужик. — Книжку тут одну прочитал — вот и шучу. А то будто не видно сразу, что свой идёт, по делам нашим, нормальный такой наш парень — эникейщик. А эникейщик юзеру завсегда товарищ и брат. Правильно говорю?

Макс лихорадочно вспоминал правильный ответ. Каждая жилая зона имела свои позывные, требующие точного знания ответного пароля. Так… Ключевые «книжка», «свой», «эникейщик», «юзер»… Ага, вспомнил!

— Если мануала нет — всегда зови эникейщика, — широко улыбнулся Макс.

— Мануал — последнее дело, — строго поднял палец встречающий. — Алексей я. Юзер.

— Макс, эникейщик, — ещё раз повторил Макс и пожал протянутую руку. — Что там у вас случилось? Чего погнали-то к вам в торговый день?

— А я знаю? Тебя погнали — ты и выясняй, что там и где там случилось, — пробурчал Алексей, махнув рукой в сторону жилья и снова проваливаясь в свой схрон.

Да, ребятки, давно вас днём не щипали. Похоже, сегодня дело выгорит.

Макс уверенно — схему заучил на базе — двинулся дальше по тропе. Пять минут быстрого шага — и вот они, стены жилой зоны. Жилья, как говорили местные. С большой буквы — Жилья. Стандарт, конечно, — железобетон, кирпич, сталь, колючка всех сортов, антенны поверху, ну и охрана в воротах, как положено.

— Стой! Ты кто?

— Стою. Макс я, эникейщик, — вздохнув повторил Макс.

— Кто пропустил?

— Алексей, — ага, вот тут, выходит, прокалывались на «Падле», если верили дозорному.

— Куда идёшь?

— К серверу вашему.

— Капитана нет.

— Да знаю я — он меня на рынке и нашёл, капитан ваш!

— Ты, парень, не груби. Хоть ты и специалист, но простому народу грубить не следует. Значит, так. К серверу — прямо, никуда не сворачивая. Бери ключ, расписывайся. Лузерами не обзываться, в драку не лезть, не болтаться лишнее время по Жилью. Ясно?

— Ясно.

— Ну, иди. Полчаса тебе времени. Потом придём за тобой.

Макс отошёл в полном ошалении. Ключ! От серверной! Полчаса! И они ещё и не лузеры? Полчаса — это по их старой инструкции, что на установку системы требуется сорок пять минут. Мол, за полчаса никакой системщик ничего тут не сделает. Ага, как же. А если у меня образ системный на флешке? И я за пять минут его распаковываю, а потом только убираю старое? Макс помотал головой в немом восхищении.

Сервер был стандартный. И система была старая, как и говорили. Почти вся память занята сетевыми играми — понятное дело. Ну, ничего. Сейчас вы станете у меня частью единого целого.

Макс быстро, на чистой механике, подключал и отключал устройства, ставил «с ноля» систему, врубал удалённый доступ и управление, устанавливал канал связи, посылал уговоренный сигнал… Из Центра по этому сигналу на мониторы юзеров начинали транслировать картинки загрузки новых игрушек. Ну вроде он как будто все наладил и у них теперь новьё разное будет. А эникейщик, пока загрузка идёт, стало быть, потихоньку уходит.

Теперь ему и правда надо было уходить. Быстро, очень быстро уходить.

Он щёлкнул замком, обернулся. Кольцом, окружая его, стояли молча обитатели Жилья. Было их много.

— Это он, он! Я следил за ним! Он и Алексея обманул. И у ворот врал. А я видел — он систему ставил! — из-за спин подпрыгивал худой мальчонок.

— Сдаётся нам, что ты, мил человек, системщик, — шмыгнув носом, шагнул вперед скрюченный многочасовыми играми юзер.

— И что? — мысли прыгали, как байты в сети — быстро и бесполезно.

— И все.

Перед тем, как его стоптали, успел ещё Макс крикнуть несколько раз. Крикнуть, что лузеры они все здесь. Самые настоящие лузеры. Что теперь они все равно — в системе. И главное успел крикнуть, что за ним придут другие.

СКУЧНАЯ РАБОТА

— И вот эта легенда о Фаэтоне… Нет, я не о самой легенде, а о том, что и как было, когда он рухнул на Землю. Ведь ничего не написано, ничего не дошло до нас. А представь, если бы упал настоящий космический корабль. Не межпланетный даже, а межзвездный.

Представляешь, какой бигбадабум вышел бы? Но ничего в легендах нет.

Странно…

Димка — он не вредный. Он просто нудный, как настоящий ученый-экспериментатор. Может негромко говорить, говорить, а руки делают свое дело, эксперимент движется в нужном направлении. А даже если и не в нужном, так отрицательный результат — тоже результат.

Димка его фиксирует в толстом лабораторном журнале, потом чистит аппаратуру — и все с самого начала. Тут нужно терпение. Ну, и эта самая его нудноватость.

Димка, то есть если по-серьезному, то Дмитрий Петрович, был ученый. Самый настоящий. Со степенью и с дипломами. А Сашка — простой лаборант. Потому что он моложе чуть не вдвое, и ему еще учиться и учиться. Но друг друга, да в процессе работы, они так и называли, не смотря на возраст и разницу в положении — Сашка и Димка.

— Саш, проверь герметичность колбы. Под разным давлением проверь и запиши в журнал каждую проверку.

— Есть, сэр! Будет выполнено, сэр!

Сашка чуть кривляется, работая под новобранца из американских фильмов. Но при этом делает свою работу. Три пробы под разным давлением, три результата — в лабораторный журнал. Все, как положено.

— А мы тебя еще ультрафиолетом, а потом — рентгеном. А еще…, — бормотал Димка, расписывая график экспериментов.

— А вот интересно, — сказал Сашка. — Чем меньше размер, тем быстрее развитие? Или тут не линейная зависимость?

— О! Это ты, брат Сашка, правильные вопросы задаешь. Вот и проверим завтра, что у нас получилось.

Интересно, что может получиться из такого эксперимента? Вот колба. Она герметична. Внутри какая-то россыпь огоньков. В магнитном поле и в безвоздушном пространстве они плавают, не касаясь стенок. А Димка лупит их электрическим током, голубым светом ультрафиолетовой лампы, невидимыми рентгеновскими лучами… Чего ждет в итоге? О чем эксперимент?

На самом деле Сашка лучше бы в космической лаборатории трудился.

Там — космос. Там всякие эксперименты, которые потом в длительных экспедициях будут повторяться и подтверждаться. Там — настоящие открытия.

Но: начальник сказал — завтра, значит, завтра.

А назавтра был небольшой скандал. Дмитрий Петрович называл лаборанта Александром — и на «вы». Так и говорил, нудно-нудно, глядя Сашке в переносицу:

— Александр, я же просил вас вчера тщательно проверить герметичность колбы. Что вы мне скажете на этот раз?

— Дмитрий Петрович, — отбивался Сашка. — Вот журнал, и вот показатели. Лично проверял под разным давлением. Все было в порядке!

— Да? А почему сейчас не в порядке? И ладно бы — один раз. Это же вы говорили мне однажды о пузырьке воздуха в стекле? Мол, стекло и не выдержало? А теперь что скажете? Опять пузырек? Трещина?

Заводской брак? Вы говорите, Александр, говорите! Объясните мне, как нам теперь проводить эксперимент?

Ну, а что говорить? Колба где-то дает утечку. В колбе внешний воздух. Огоньки пропали. Серая пыль какая-то внутри — и все. Но Сашка-то тут причем? Вместе уходили домой. Все ведь было в порядке!

— Может, скачок напряжения в сети? — попробовал предположить Сашка. — Может, давление резко поднялось-опустилось, вот стекло и не выдержало?

— Александр, вы сами-то верите в это?

Очки сверкают, волосы дыбом, пот на лбу. Настоящий ученый Дмитрий Петрович. У него опять сорван эксперимент. И опять виноват лаборант.

Скорее всего — лаборант. Надо что-то решать.

— Значит, так, Александр. Подготовьте поле для эксперимента. А потом мы будем решать, что и как у нас с вами будет дальше. Потому что не в первый раз уже мы теряем всё, наработанное за неделю.

Идите, Александр, и работайте.

Нет, понятное дело — во всем виноват Сашка. Но ведь вместе же уходили накануне! Вместе! И все крутилось и светилось, и работало!

Все сделал. Новая колба. Опять долгая откачка воздуха. Проверка давления. Магнитное поле. В темноте закружились светящиеся пылинки.

— Молодец, Сашка. Можешь идти домой.

— Нет уж, Дмитрий Петрович. Я лучше подожду. А вдруг опять что-то не так?

— Да ты, никак, обиделся? Зря, брат, зря…

Угу. Зря, да? Нет, точно надо уходить в другую лабораторию. Тут — не понять, что и о чем. А там — межзвездные экспедиции!

Вечером Сашка смотрел репортаж о возвращении первой межзвездной.

Потом был фильм, в котором ученые показывали, что и как получилось.

Мультик такой компьютерный. Вот корабль ушел к окраинам системы. Вот вид как бы со стороны. Темнота и светящиеся пылинки в ней. А вот он «уперся». Первая межзвездная не смогла вырваться за пределы Солнечной системы. Уперлась в непонятный барьер. Командир корабля требовал более мощных двигателей и больше топлива. Говорил, что все равно пробьется туда, к звездам. Главное — импульс силы. Никакие преграды не остановят человека разумного, вышедшего в большой космос. Рано или поздно барьер будет преодолен, и космические корабли понесут людей к звездам, все дальше и дальше…

А утром все повторилось. Сашка снова был Александром — и на «вы».

И опять выходило, что он виноват в срыве эксперимента. Колба снова была не герметична. Огоньки погасли. Серая пыль — и больше ничего.

Нет, точно — надо уходить в другую лабораторию.

Надоели эти придирки и совершенно не понятная цель экспериментов.

СМЕРТЬ ГЕНИЯ

— Как известно, Парижская Академия приняла в свое время историческое решение не рассматривать проекты вечных двигателей. На это и ссылались в дальнейшем практически все — нет, мол, никакого вечного двигателя. И занимались вечными двигателями только отдельные полуграмотные самоучки, которые просто не знали, что вечный двигатель построить невозможно.

Профессор Букин как будто вещал с кафедры в родном университете. Он снимал и снова цеплял на нос очки в тонкой золотой оправе, взмахивал правой рукой, подчеркивая сказанное, задирал голову кверху, будто спрашивая у кого-то там, наверху, совета, или будто хвастаясь чем-то умным.

— Кстати, коллега, это интересный момент. Насчет неграмотных, насчет самоучек. Вот только не верьте тому, кто скажет, что открытия совершаются профанами. Нет, нет и нет. Вот, я, например. Я — профессор. Но я заинтересовался вопросами фундаментального характера, а от них уже перешел к утилитарным проблемам. Итак, что мы знаем об энергии?

— Что она никуда не исчезает и не появляется вдруг и ниоткуда, — мрачно произнес его собеседник, старый товарищ по работе и спорам.

— Вот! Вот же! Как же я тебя уважаю за это твое свойство. Ты просто тыкаешь пальцем, еще не зная даже темы обсуждения, и попадаешь именно туда и так, как именно и надо! Закон сохранения энергии! Всё — отсюда! Всё- здесь!

Иван вздохнул и тоже стал смотреть вверх. Но теперь это выглядело, как будто он спрашивал того, наверху: за что мне все это?

А профессор продолжал:

— Мы жжем уголь, и энергия солнца, накопившаяся сначала в дереве, а потом в нем, становится теплом. Теперь мы греем воду, и энергия пара начинает двигать колеса — началось движение. Сначала медленное, с трудом, преодолевая трение и инерцию, потом все быстрее. Но что будет, если не жечь уголь?

— Ничего не будет, — вздохнув, сказал Иван.

— Вот именно. Ничего не будет. Потому что этот конкретный двигатель работает на горячем паре, получаемом с помощью горения угля. Нет угля — нет огня. Нет огня — не греется вода. И так далее, и тому подобное. Но!

Профессор погрозил кому-то наверху высоко поднятым указательным пальцем.

— Но! Давай разберемся, что и как происходит. Ведь энергия сама по себе никуда не исчезает, так?

— Ну, так…

— Но тогда, почему не продолжается движение, если мы уже раз разогнали поезд? Вот подожгли пять килограммов угля. Нет, пяти будет, наверное, мало. Пусть будет десять. Зажгли, прикрыли топку, дождались, пока вода закипит и поднимется давление в котле… Двинулся поезд. Кончился уголь. Что?

— Остановится.

— Почему же? Почему остановится?

— Потому что закон сохранения энергии. Эта колымага будет двигаться только тогда, когда она получает новую и новую порцию энергии, которая не появляется.

— А почему она не появляется? То есть, не появляется — ладно. Почему исчезает-то, раз ничто и никуда?

Иван скучно начал, как по учебнику:

— Энергия переходит из одного вида в другой с потерями. Из потенциальной — в кинетическую, из тепла — в механическое усилие, из того — снова в тепло, при преодолении силы трения, например… И везде — потери.

— Какие потери? Ничто же не исчезает?

— А оно и не исчезает на самом деле. Остается в пространстве, — Иван пошевелил в воздухе пальцами. — Повышает мировую энтропию. А общее количество энергии всегда остается одно.

— Вот и опять ты сказал, что надо. Все же, Ваня, ты у меня самый первый и лучший помощник. Что там эти аспиранты и доценты с кандидатами! Они бы тут мне сейчас лекции читали…

— А так — вы мне читаете, — угрюмо бурчал Иван.

— Надо же на ком-то обкатывать.

Профессор помолчал с полминуты, раздумывая, что еще не сказано, позагибал пальцы, считая повороты в разговоре. Вроде, все, что надо.

— В общем, Ваня, энергия — есть. Она в пространстве — ты сам сказал. Просто надо уметь ее взять и потом снова положить. Значит, во-первых, должно быть устройство, которое эту энергию будет воспринимать и переводить в механику или там в электричество или даже напрямик в свет и тепло. Во-вторых, не должно быть потерь и постоянного, грубо говоря, «угасания топки». Или, если уж не обойтись без этого — трение, сопротивление разное, температура воздуха и ветер и все такое — то чтобы была постоянная подпитка, подача этой самой энергии. Все равно же энергии этой — полным-полно. И то, что мы ее используем, не уменьшает ее количества.

— Теория, — хмыкнул Иван, переводя заинтересованный взгляд с потолка на профессора.

— Да, теория. Но от теории и начинается практика. Должны ли мы проверять, есть ли в пространстве энергия?

Иван хмыкнул снова.

— Вот именно, правильно говоришь — не должны. Это сделали до нас поколения и поколения ученых во всем мире. Остается — что? Ну, что? Молчишь? Остается уловить ту энергию, что в пространстве, сконденсировать ее неким образом и применить. И представь себе тогда, Ваня, какая у нас жизнь начнется! Бесшумные поезда на магнитной подушке, автомобили полностью автоматические, что рулить не надо, космические ракеты, путешествие к созвездиям — и все это, обрати внимание, совершенно бесплатно, то есть даром. На основе той вот распыленной в пространстве энергии, которая никуда и никогда не исчезает. Заводы работают сами. Станки — сами. Огромные экскаваторы сами добывают руду. Руда автоматически доставляется на металлургические комбинаты и переплавляется в нужные вещи. И на селе, на селе, Ваня! Трактора пашут сами. Вечное солнце над посевами, три урожая в год, пять урожаев в год — и нет больше голодных в мире. Каждому, Ваня, по его потребности! Сколько надо… Да что там — сколько хочешь! На всех хватит! Ибо энергия есть, и она никогда никуда не пропадает!

Иван хмыкнул особенно выразительно.

— Слова, слова, слова? Эх, Ваня, да вот же, вот мой первый пока экспериментальный прибор. И это только начало новой эпохи. Золотой век, о котором столько говорили…

Профессор замер, прижал руку к шее и медленно завалился на спину. Голова ударилась деревянно по начищенному паркету. Выпученные глаза как будто пытались что-то увидеть.

— Эх, Петрович, ну, что ты полез в эксперименты? Писал бы свои статьи, защищал диссертации… Нобелевку получал бы. Зачем ты к практике перешел? Это же подумать только…

Иван говорил зло, все громче и громче, одновременно совершая целый ряд действий. Он поднял трубку телефона и набрал номер, и тут же положил трубку, даже не дожидаясь отзыва. Из сейфа вынимал лабораторные журналы и записи профессора. Осторожно брал в руки и рассматривал такой маленький и аккуратный прибор, который только что показывал ему ученый.

— Всем — и все. И бесплатно, то есть совершенно даром. И — сколько хочешь. И чтобы никто не ушел обиженным. Как только додумался до такого? На вид — умный человек… Был умный. Это же просто смерть человечеству. Это что получается: мы, значит, все это построим, а потом потомки наши будут сидеть, и даже жевать за них будет машина? И что им делать, потомкам? К чему стремиться? Что развивать и зачем, если все есть? Вон, как обезьяны — не становятся они умнее и развитее, потому что все у них есть и всего хватает. А может, эти обезьяны как раз потомки вот такого же профессора? Ну, ничего, ничего. Не зря у нас в каждом коллективе, в каждой лаборатории есть свои люди. Не допустим гибели человечества! Ишь, придумал чего…

В дверь уверенно побарабанили кулаком.

— Ну, вот и наши подъехали.

В утренних газетах сообщалось, что в результате преступно-халатного отношения к своим обязанностям профессора Василия Петровича Букина произошел взрыв и пожар в лаборатории, повлекший за собой гибель самого профессора и всех его трудов. Уголовное дело в связи с гибелью виновного не возбуждалось. И далее был призыв ко всем соблюдать пожарную безопасность, сообщать о пожаре по телефону «01» и экономить горячую воду и электричество.

ТЕМНО

Моросило. Под ногами хлюпала жидкая черная грязь. От тротуара, с краю, где решетки стоков, поднимался пар, окрашенный невысокими фонарями в унылый желтый цвет. Справа тянулась длинная витрина очередного «Макдоналдса». Там, наклонившись над картонными коробочками и одноразовыми тарелками, что-то ели люди, которых никто не ждал дома на ужин.

Я приостановился, глядя на аккуратную головку с пробором и толстой как полено косой. Девушка вдруг подняла голову и посмотрела мне в глаза. Заинтересованность? Испуг? Она тут же опустила голову, а мы уже шли дальше.

Дальше был вход в это заведение быстрого обслуживания, куда мы и завернули. У входа, приостановившись, я показал, мотнув головой в дальний угол:

— А вон та девушка мне улыбнулась…

— Которая из?

— Во-о-он, в самом углу.

Тут она повернулась испуганно, глянула в нашу сторону, и тут же отвернулась.

— Нет, — сказал Мишка. — Не в моем вкусе.

— Да, ладно тебе… Вкус у него еще какой-то… Якуточка?

— Не, буряточка…

— Ну, и что?

— Не в моем вкусе…

— Свободная касса! Свободная касса! — заголосил тенором очередной кандидат на какой-то песенный приз.

— Ты что будешь? — спросил я.

— Себе бери. Каждый сам за себя. Закон джунглей…

— Как знаешь… Мне «Биг тейсти»… Да, простой… И большой сок.

Большой.

Мы отошли с подносами, направляясь в тот же дальний угол. Девушка опять испуганно вздернула голову и тут же отвернулась к стеклу витрины, за которой в желтом липком сумраке двигались пешеходы.

— Вот, сюда, что ли?

— Можно и сюда. А что, есть какая-то разница?

— Не нуди!

— Так, говоришь, буряточка?

— А то я их не видел будто?

Мы открыли свои коробки с быстрой едой, и начали ее быстро есть, стараясь не уронить куски вялого салата с выползающим наружу соусом на брюки.

Девушка встала со своего места и, обходя нас по большой дуге, двинулась к выходу.

— Молодая. И фигура ничего так.

— Не, — сказал Мишка. — Не в моем вкусе.

— Ну и ладно…

Оно и в самом деле было как-то «ну и ладно». Сумрачно и устало. И желтый свет от витрин добавлял какой-то болезненной усталости.

— Так, что там у тебя на работе?

— На работе? — оторвался я от полосатой красно-белой трубочки, торчащей из высокого картонного стакана. — На работе нормально, вроде бы. А что?

— А я думал — на работе у тебя что случилось… А чего тогда звонил?

— Ну, не виделись же давно, — я задумался, глядя на друга.

Действительно, а чего вдруг я ему позвонил? Обычно встречи назначал он. Потому что всегда занят. Всегда в деле. Вот, находилось вдруг время для встреч — звонил, звал. И встречались мы в пивных ресторанах, в кафешках разных. Симпатичных кафешках. А тут вдруг я сам вытащил его, да еще шлепали потом по грязи впотьмах до этого «Макдоналдса». Впотьмах…

Вот оно.

— Миш, а чего все время так темно, а?

Может, он знает что-то такое? Все же «в верхах», «лицо, приближенное».

— В каком смысле?

— Ну, вот мы сегодня встретились с тобой — темно.

— Чудик. Это потому что осень. Осенью всегда утром и вечером темно и противно.

— А днем ведь тоже темно?

— Днем мы все на работе, в кабинетах. Там свет горит. У тебя свет в кабинете горит?

— У меня горит.

Мы доели и отодвинули пустую тару в сторону. Переглянулись, и хором:

— А компо-о-от!

Сходили к кассе и взяли себе по горячему пирожку с вишней. Я взял еще сока, а Мишка — кофе. Он был знатный кофеман, и мог каждый день пить его литрами. Кофе был горячий. Даже в тепле от него шел пар. И пах он правильно. Но я вечером предпочитал сок. Или пиво. Но уж никак не кофе.

— Так, что за дела-то? — переспросил Мишка.

— Понимаешь, тяжело что-то на душе у меня. Утром встаю — темно.

Вечером с работы иду — темно. Чернота эта вокруг, грязь какая-то. Аж в груди болит, представь. Страшно. Вот и подумал сдуру-то…

— «А почему нет солнца? Потому что ночь. Опять ночь, с тоской сказал отец Кабани и упал лицом в объедки», — процитировал Мишка.

Посмеялись, посматривая по сторонам, рассматривая народ нагло и в упор, как в молодости. Публика была какая-то серая и угрюмая. Никто не раздевался и не усаживался надолго, как в ресторане, как раньше.

Все забежали только перекусить и опять бежать куда-то.

— Миш, смех-то смехом, но, правда, ничего у вас там в верхах не слышно? Устал я без света, глаза болят.

— Давно тебе говорил, что надо очки купить.

— Очки, да, — кивнул я.

Он, правда, давно говорил мне об очках. Особенно заметны были проблемы со зрением рано утром и еще вечером, после работы, когда мелкий шрифт в книге или самый простой чек в ресторане я уже просто не мог прочитать.

— Ну, перекусили, теперь можно и поговорить? Или на улице потолкуем?

Я с тоской посмотрел на улицу. Выходить туда, в желтое, туманное и грязное совершенно не хотелось.

— Может, по мороженому, как в детстве?

— О! И я еще кофе себе возьму!

Мороженое было хорошим. Сладким, сливочным на вкус и не слишком холодным.

— Так, у тебя точно все в порядке?

— Миш, мне просто темно, понимаешь… Давит.

— У-у-у… Если б ты знал, сколько сейчас с психозами у нас по больницам мается. Статистика просто страшная. Осень — она всегда такая. Обострения сразу всякие. И настроения разные в пару к этим обострениям.

— Иногда мне начинает казаться, что мы просто не доживем до солнечного света…

— Тьфу на тебя, дурак! Уж ты-то, с твоими двумя с половиной образованиями и с твоим опытом…

— Да я понимаю, понимаю, но не могу с собой справиться. Вот сейчас домой идти — мне страшно. Такое ощущение, что небо вот-вот упадет на голову. Оно слишком низко. Слишком черно. Давит оно, понимаешь? Просто вот дышать тяжело.

— Понимаю. Сам солнце люблю.

Он помолчал, рассматривая мутную витрину, за которой как в аквариуме двигались какие-то фигуры. А для них, наверное, в аквариуме были мы.

— А если уйти? — спросил я совсем тихо.

— Что? — дернулся Мишка.

— Ну, я говорю, а если уйти — может, там где-то оно есть — солнце? За городом, далеко?

— Ну, ты даешь… Совсем распсиховался, что ли? Это тебе надо в Австралию ехать — там как раз весна. Скоро лето у них наступит. Там много света и тепла.

— За что нам такое, если где-то есть солнце и тепло?

— Ты не придуривайся, ага? За что… За «низачто». За то, что осень. Осенью всегда так. И вообще — это наша Родина, сынок.

Хе-хе…,- а вот смех у него в этот раз совсем не получился.

— Миш, а может, что-то с Солнцем? Ну, ты же знаешь все, расскажи, а…

— Что с Солнцем, ну, что? — взорвался он. — Что с ним может случиться?

Действительно — что может случиться с Солнцем? Но мне все равно было страшно и как-то мутно от общей неопределенности. Вроде бы, все правильно он объяснял. Вот же, по календарю — осень. И грязь на улицах — потому что осень. И черное небо… И темно…

— Миш, а что астрономы-то говорят?

— Какие у нас сейчас астрономы? В большом городе астрономов просто не бывает — тут же испарения и газы и не видно ничего совсем.

— А без них, без астрономов даже, если просто верх посмотреть…

— Совсем с ума сошел, что ли? Что туда смотреть? Там темно. Черно и темно там. Осень, понимаешь? Вниз смотреть надо, под ноги, чтобы в грязь не плюхнуться.

Опять он был прав. Мишка всегда был прагматиком. И когда меня, бывало, заносило, он давал подзатыльник — да хоть даже и словом. Ну, правда же — что смотреть в черноту и темноту.

Мы разом, не сговариваясь, встали и пошли к выходу.

— Вот смотри, — сказал он, останавливаясь у двери. — Тут светло. А там — темно. Потому что вечер уже. И осень. Ясно?

— «А почему нет солнца? Потому что ночь. Опять ночь, с тоской сказал отец Кабани и упал лицом в объедки», — процитировал теперь уже я.

— Что, в объедки тебя макнуть для спокойствия? Да запросто! — он с показной угрозой стал подтягивать рукава.

— Да ну, Миш. Спасибо, что посидел со мной.

— Ты успокоился хоть?

— Ну, вроде бы… Хотя все равно темно мне как-то. И вот тут давит, давит… И еще — страшно.

— Фигня всё. Привыкнешь. Потом будет зима. А потом бац — и уже весна, — и улыбка у Мишки была уверенная и светлая.

Если бы он знал что-то — он бы наверняка сказал. Друг не врет другу.

Мы вышли за порог в темноту и влагу. Сразу проснулся страх. Я осторожно искоса одним глазом глянул верх.

— Ну, что? Увидел там что-то? — рассмеялся, заметив, Мишка.

— Нет. Темно там. Темно и черно.

— А я что говорил? Вон, под ноги смотри лучше, а то свалишься еще по дороге.

— А утром…

— Утром будет еще темно, — уверенно сказал он. — Ну, осень сейчас, понимаешь?

— Ага, осень. Понимаю, конечно.

…

Над городом, накрыв его своей тенью, второй месяц висел, не подчиняясь никаким законам физики гигантский космический корабль.

Черный.

А в городе жили своей жизнью люди.

Утром им было еще темно.

Вечером уже темно.

Осень, чего там…

ТРИ ДНЯ

Спал плохо.

Поезд шел всего одну ночь. В девять вечера он выходил и в восемь

— уже в столице. То есть, тут не надо было думать ни об ужине, ни о завтраке. Поужинал с народом перед отъездом, попрощался — и в поезд.

Выспался на своей верхней полке — и домой пить кофе.

Всегда старался взять билет на верхнюю полку. Она как-то спокойнее. Не заставляет участвовать в разговоре. Позволяет не двигаться, не тесниться, пропуская кого-нибудь к столику. Наверху всегда лучше — это с детства так.

Сначала было жарко и душно. Он разделся, хотя обычно в поезде, тем более «коротком», спит прямо так, в джинсе. Улегся под простынку, долго пытался заснуть, слушая пьяный бред соседей снизу и перестук колес. Потом вдруг сразу стало холодно: включили вентиляцию. Задуло, задуло, аж мурашки по затылку побежали, спускаясь все ниже и ниже. Вполголоса матюкаясь, он натянул сверху толстое шерстяное одеяло.

— Что, холодно наверху? — спросил кто-то из не спящих соседей.

— Сквозит что-то…

И снова стал стараться уснуть, потому что утром уже дома, а там же суббота, и что ее терять на дополнительный сон? Суббота — она для встреч, для разговоров и прогулок. Сосед снизу вышел в коридор, не закрыв дверь до конца. И исчез. Шли минуты, потом уже, похоже, часы

— нет его и нет, а свет из коридора лупит прямо в глаза. И сквозняк из щелей в потолке купе.

Потом, наверное, все-таки уснул. Потому что проснулся в темноте и храпе с нижних полок. И жарко. Вентиляцию выключили, и стало невыносимо душно и влажно, как в предбаннике, когда еще не сухой или влажный жар и пар, и фигуры сквозь него, и обжигающее дуновение от веника, а до того еще, когда ты уже разделся, но тело еще не готово к теплу, и все равно как-то волгло все и мерзко.

Потом проснулся опять, уже под утро. Потому что вечером пил с провожающими много пива. И еще был коньяк. И водка. И опять пиво.

Поэтому и проснулся. Натянул штаны, спрыгнул мягко между полками, сунул босые ноги в теплые ботинки и сходил, куда хотел. Потом проверил время: еще часа два ехать. Завтракать в поезде, решил, не буду, значит — спать.

Но тут откашлялся динамик, сообщивший, что пора вставать, потому что скоро уже приедем. И включили опять эту непонятно для кого написанную музыку с унылым повторением одних и тех же аккордов и сменяющим друг друга унылым же женским вокалом с повторяющимися словами.

Пришлось совсем просыпаться.

Часы сообщили, что действительно пора. Пять минут — как раз одеться и выскочить в тамбур.

Вышел из вагона самым первым, кивнув проводнику на прощание, и пошел под морозным небом навстречу колючему ветру туда, где светились вверху крупно и ярко красные буквы «МОСКВА».

В метро тянулась очередь к кассам за билетами. Он прошел мимо, толкаясь, цепляя сумкой чужие одежды и вещи, под ругань и просто какое-то недоброе мычание, и ступил, наконец, на ступень эскалатора.

Но внизу тоже было тесно. Суббота же! Откуда народ? Почему в раннее утро субботы в метро такая толкучка?

Весь в поту через полчаса он выбрался на воздух, с большим трудом влез во вторую маршрутку — первая оказалась наполненной до краев еще до него.

Доехал.

Вошел.

Включил свет и вдохнул застоявшийся воздух. Дома!

…И тут вдруг зазвонил телефон.

— Что случилось, Серёг? — услышал он голос начальника. — Ты в пробке, что ли? Почему не предупредил? Кстати, тут тебя ждут — ты же назначил встречу! Успеваешь? Нет? Такси бери!

Ничего не понятно… Какое такси? Какой начальник? Почему в субботу?

Но вбитая годами работы дисциплина заставила, бросив сумки у порога, бежать снова вниз, ловить «тачку», договариваться, нестись через полгорода на работу…

Офисный центр сиял огнями в утренних сумерках.

Суббота — рабочая, что ли? Ничего не понять с этими командировками. Всего неделю не был на работе — а они, вон, рабочую субботу сбацали…

Бегом мимо охраны, вперед, вверх, направо.

— Сергей Иваныч, здравствуйте, мы договаривались!

— На какой день?

— Так, на сегодня вы назначили!

Календарь на столе отсвечивал вторником.

— Не понял…

Весь день был, как в тумане. Что-то делал, с кем-то вел переговоры, кому-то улыбался и тряс руку, а в голове стучало: билет был на пятницу. Поезд идет одиннадцать часов. Вопрос: какого числа ты приехал? Второй вопрос: если сегодня вторник, то что было вчера?

И третий вопрос: а что было в выходные? Неужели напился так, что ничего не вспомнить?

Блин… Что у нас сегодня?

— …И давайте созвонимся… Завтра? В среду, так?

— Так, так, — кивают. — Завтра, в среду.

А что же было в субботу?

Голова болела все сильнее, но тут вдруг вошел какой-то тип без доклада, и на нем можно было сорвать настроение, выкричаться, выполнить свою начальническую функцию.

— Лера! — рыкнул он в переговорник. — В чем дело? Ты там чем занимаешься вообще?

Лера молчала, а тип в пиджачке от «Большевички» спокойно подсел к столу, раскрыл дипломат, вынул какие-то бумаги, стал молча что-то писать…

— Да что же это творится? Вы кто, собственно?

— Сядьте, Сергей Иванович. Посидите, успокойтесь для начала. А потом мы поговорим.

— Я спокоен!

— Нет-нет… В таком настрое мы никак не сговоримся. Придется меры принимать, а мне не хочется. Успокойтесь, сделайте десять вдохов медленно, на счет раз-два, и таких же медленных выдоха. Ну?

Попробуйте, я на себе проверял — действует.

И голос такой мерзкий. Как бумага шелестит. Старая пыльная бумага, от которой потом сухая кожа на пальцах, и ничего не тронешь без брезгливой гримасы.

Раз-два, раз-два, раз-два…

— Вы ко мне?

— Еще немного, извините. У нас структура такая…

Бюрократическая. Форм для заполнения много. Вы пока мое удостоверение почитайте.

Корочка, как корочка. Толстенькая такая, с выпуклым гербом.

Внутри трехцветная, как у безопасников.

— Иванов Иван Иванович? Это шутка такая, что ли?

— Это конспирация, — подмигнул странный посетитель. — Если бы мы были в Америке, вы разговаривали бы с Джоном Смитом.

— Ничего не понимаю…

— Тогда я вам сейчас помогу. Вы знаете, скажем, о случаях, когда разбиваются самолеты, но кому-то повезло, и он опоздал на рейс? Ага, в курсе… А вот еще, проходит террористический акт, взрывается дом, все сгорает в пламени, там десятки и даже сотни погибших, и единицы, куда-то отошедших или отъехавших. Представляете?

— Бывает, везет людям.

— Ага. Бывает. А наш отдел берет их на контроль и потом годами и десятилетиями — вы не задумывайтесь о сегодняшнем названии службы, потому что все равно десятилетиями — мы следим за ними, имеющими чистые и подлинные документы.

— Это же нарушение…

— Чего? Какие права мы нарушаем? Мы только следим. Мы не наказываем, мы не мешаем, мы не вызываем и не допрашиваем… Вот, кстати, подпишите, — по столу скользнул лист с убористым текстом, закрепленным большой красной печатью снизу.

— Это что?

— Это согласие на содействие нашей службе. А это — разрешение на контроль за вашими перемещениями и контактами. Это…

— А если я не подпишу?

— Вы ведь все уже поняли, да? Вы же умный человек, Сергей Иванович. И не мальчик давно. Где вы были вчера? А? Что? А позавчера? А в день приезда?

Сергей выдохнул, как в воду кидаясь:

— Я приехал сегодня.

— Поезд шел три дня?

— Одну ночь.

— Подписывайте, Сергей Иванович. Подписывайте. Теперь мы будем часто встречаться. Вы — по нашему профилю.

— Психушка, что ли?

— Удостоверение у вас на столе, читайте еще раз.

— Да причем же здесь какая-то безопасность?

— Вот и мы думаем — а причем здесь, собственно, безопасность? Ну?

Подписали уже? Вот и ладушки. И второй листочек, пожалуйста — о неразглашении.

Сергей подписал второй документ, а потом спросил только:

— А что я делал вчера и позавчера и в этот, в день приезда?

— Вы меня спрашиваете? Вы же сегодня приехали! Ну-ну… Не обращайте внимания. В общем, никого вы не убили. Никто ничего даже не заподозрил. Все было, как всегда, как обычно. Кстати, и отчет о командировке вы отнесли начальству вчера, в понедельник. Вот так.

Можете потом его перечитать. А мы… Ну, уж извините. Теперь вы — наш клиент.

* * *

Традиционный спектакль не в зале театра, а под ночным небом был традиционно хорош. Плох он был тем, что наутро был понедельник и рабочий день. А от театра до дома по любому никак не получалось быстрее, чем за час.

Кроме того, традиции не нарушались уже лет пять, то есть обязательное гуляние перед спектаклем. Обязательный ресторан с разговорами и с обязательной легкой выпивкой. А на спектакле — традиционный же и обязательный обнос всех зрителей водкой и маленькими бутербродами с копченой колбасой. Трижды по тридцать грамм в пластиковых стаканчиках под всеобщее настроение и улыбки красивых девушек, разносящих по рядам подносы — вот тебе и «соточка». А если плеснули пятьдесят?

В общем, спать Сергей упал поздно, сожалея, что спектакль такой, переходящий, что ли. Никак не поймать, чтобы он в пятницу был. Все во вторник, да в среду. Да вот сейчас попался в воскресенье, что тоже не очень из-за традиционно следующего за воскресеньем понедельника.

Проснулся вдруг от светлеющего неба за окном. Всмотрелся в часы с корпоративным ромбиком под стрелками, что висели напротив на пустой стене. Пять тридцать. Еще полчаса до будильника. Сергей тут же провалился в сон.

Следующее пробуждение было каким-то нервным. Он с трудом приподнял веки, прищурился на циферблат. Шесть ноль девять. Что? А будильник? Потряс мобильником, понажимал клавиши, но значка неотвеченных вызовов или сигналов на экране не было. Получается, будильник, похоже, начал только свою мелодию, а Сергей нажал нужную кнопку и тут же уснул. Это все из-за вчерашнего…

Черт! Обещал же сегодня быть пораньше!

Он подхватился, спрыгнул с кровати, отжался пару раз от пола, махнул руками туда-сюда. Нет, голова кружилась, как с перепоя.

«Перепил или перепел?» — хмыкнул Сергей про себя и кинулся в душ.

Прохладный душ и горячий кофе немного прояснили сознание и убрали тяжелую муть, колыхавшуюся на самой границе зрения. Вот теперь — на работу, на работу!

По раннему утру он решил ехать не в душном метро, а «верхним» транспортом. И как обычно бывает в таких случаях — ни троллейбусов, ни автобусов. И людей-то на остановке нет. Может, случилось что, а он и не в курсе? Или маршруты изменили? Все знают, потому и нет никого на остановке, а он «в непонятках»?

Подошел полупустой автобус с угрюмым водителем за рулем. Подошел лихо, проехав метра три дальше, так что пришлось догонять и впрыгивать на ступеньки мимо уже закрывающихся дверей.

— Что за дела? — набычился Сергей.

Водитель посмотрел на него равнодушно и спокойно ответил:

— По графику иду.

Дернул с места, так что Сергей буквально плюхнулся на потертое кожаное сиденье, толкнув соседа. Тот посмотрел хмуро, отодвинулся.

Белая рубашка с закатанными рукавами, светлый брюки. Вот только синие татуировки ползли по рукам, выглядывая и из ворота рубашки. На руках были наколоты большие летучие мыши. На пальце — огромный синий перстень с белой полосой наискосок и двумя белыми точками. Что-то это означало, помнил Сергей. Но что — не помнил. Голова гудела, автобус дергал и тормозил резко и неприятно, усугубляя.

Через полчаса Сергей выскочил на своей остановке и, отмахивая правой рукой, ать-два, двинулся к офисному центру. Внизу сидел сонный охранник, который внимательно изучил протянутый пропуск, потом полез в стол, достал картонную папку, долго водил пальцем по каким-то спискам, наконец, пожав плечами, вернул пропуск и сказал:

— Вас в списках нет.

— Какие списки? — не понял Сергей.

— Ну, выходной же. Положено по заявке. Вас вот не вписали.

Договаривайтесь с руководством сами. Будет заявка — пущу.

Выходной? Праздник, что ли? С каких пор понедельник — выходной?

— Что-то я не понял… А что у нас сегодня?

— Суббота, — охранник даже не удивился. — А вчера была пятница.

Понимаю, сам вот мучаюсь, — как своему улыбнулся он.

Суббота? А спектакль, который точно был в воскресенье? А водка и пение под тополями старых дворовых песен? А встреча с друзьями и ресторан? Это же все вчера было? А вчера — это воскресенье? Это как понимать — опять неделя провалилась в тартарары?

Сергей вышел на улицу, машинально повернул к метро, дошел привычной дорогой, как с работы. Вот только обычно утром с работы он не возвращался. Ночью — бывало. Утром — никогда. Голова все еще болела, напоминая о выпитом вчера.

Вчера? Так все-таки вчера было воскресенье? Или пятница? И эту пятницу он где-то так наотмечался, что прискакал с утра на работу, а все встречи и песни — только пьяный сон? Но такой красочный, такой… Он откашлялся — вот и голос подсел. Это вчера песни орали, подпевая артистам.

Хотел уже набрать кого-то из друзей, но поглядев на часы, решил подождать. Все-таки если суббота — зачем колготить народ в такую рань?

А — точно, суббота?

Сергей подумал, прислоняясь левым виском к прохладному поручню в метро. Ведь было уже такое. Только он старался забыть тот случай, как что-то странное и непонятное. Всякие непонятности обычно раздражают или даже пугают людей. Вот и он не хотел ни странного, ни непонятного.

Консьержка в подъезде покивала, здороваясь. Лифт прогудел свои этажи. Замок щелкнул. Дверь чавкнула, плотно закрываясь.

Пахло кофе. С кухни слышно было какое-то движение, стук посуды.

Сергей спокойно скинул туфли, сунул ноги в домашние шлёпки, зашаркал по коридору.

— Здравствуйте, Иван Иванович! — он как будто ждал этой встречи.

— О! Сергей Иванович! Доброе утро. Вы уж извините, я тут у вас немного хозяйничаю…

— Да, ничего-ничего, — Сергей опустился на табуретку. — Будьте, как дома.

— Вот и ладушки. Кофе будете? Со сливками. Я сливки принес. Или коньячку лучше? И лимончик?

— А что теперь? Меня не было неделю? — Сергей уже был готов к любому ответу.

— Сейчас мы с вами во всем разберемся. Какое у вас сегодня число?

— Ну, если верить…

— Нет-нет. У вас лично — какое число?

— Понедельник, одиннадцатое.

— Угу. Прекрасно, прекрасно…

— Так сколько дней?

Иван Иванович Иванов из органов с толстой книжкой-удостоверением в кармане посмотрел с улыбкой, чуть наклонив набок голову.

— Вы не поверите.

— Я уже всему готов верить.

— Ну, наконец-то! Тогда… Тогда радуйтесь, Сергей Иванович! Вам, похоже, возвращают долги. Сегодня у нас суббота, девятое. У вас есть планы на два выходных дня?

Планы были. Субботу предполагалось проваляться в постели до обеда, а потом посмотреть футбол. И еще позвонить матери. А также созвониться с друзьями и собраться в театр. И еще…

— Это просто какой-то «День сурка»!

— Нет. Это все гораздо интереснее. Все можно повторить, а можно и переиначить. И понедельник будет одиннадцатого, как и положено.

Просто вам очень повезло. Они обычно долги не возвращают.

— А кто это — они?

— Вот этим вопросом наша служба как раз и занимается. Вот только, Сергей Иванович, дорогой наш! Это же не я должен был приехать к вам.

Это вы должны были дозвониться и сообщить о странном. Мы же с вами договаривались!

…

Утро следующего выходного дня началось с позвякивания посуды на кухне. Для кого-то это нормально: жена или там теща, скажем, встала и готовит завтрак для всей семьи. Только вот у Сергея семьи не было.

И квартира была однокомнатная, съемная. Никаких соседей и никаких посторонних.

Он принюхался: кофе. Хороший кофе. Есть тут такой, что появляется внезапно, поит кофе, расспрашивает…

— С утром, Иван Иванович, — пробормотал Сергей, упершись плечом в стену.

— Сергей Иванович! — обрадовался тот. — Ну, что же вы! Кофе готов, гренки сейчас будут готовы… Ну? Быстренько, быстренько!

Пришлось — быстренько. Душ, все такое.

— Так в чем теперь дело? — осторожно спросил Сергей, поглядывая на циферблат наручных часов. — Вроде, сгодня все, как обычно?

— Не все, ой, не все! Сегодня, Сергей Иванович, вы едете к нам.

Потому что есть вопросы и должны быть ответы. И даже есть ответы. Но те ответы все не от вас. Давайте завтракайте, допивайте кофе, и поехали, поехали! Народ жаждет общения и личного знакомства!

…

Никогда бы не подумал, что всякие спецслужбы сидят в такой развалюхе посреди города. Хотя, это снаружи вид. А дверь открывает по звонку милиционер в полной форме и с автоматом на животе. Потом узкий коридор с решеткой сбоку. Там уже какие-то другие ребята в штатском проверяют документы. Даже у Ивана Ивановича проверяют его толстенькое удостоверение. И глазом не моргнут. Как не свой он, что ли.

— Проходите.

Жирно щелкает электронный замок, открывается последняя дверь.

— Не последняя, Сергей Иванович! Совсем не последняя! Дверей тут много. а нам вот сюда. Да-да, именно.

…

— Не удивляйтесь вопросам. Постарайтесь отвечать как можно полнее. Не забывайте — вы подписали соглашение о сотрудничестве.

Удивляться давно уже нечему. И бумага та… даже и не стыдно нисколько. Действительно происходит что-то вокруг него. А эти все же следят, охраняют даже как-то…

— Когда вас в последний раз били? Кулаком в лицо, ногой в колено или в пах, пинать потом упавшего… Кровь по лицу, ребра с трещинами… Ну, когда?

А ведь никогда, пожалуй. То есть, был случай лет в десять, что ли. Там повстречались с какой-то компанией в лесу. И тот, что шел впереди, пытался заехать с размаха, сходу, но Сергей откинулся назад на еловый ветви, спружинил. И кулак даже не долетел. Вся эта компания таких же малолеток шмыгнула мимо… И все. Не били.

— А в армии — вы же служили на срочной? Что, не было ни разу ничего такого?

А что там было-то — в той армии. Никаких драк. Никто никому ничего не доказывал с помощью табуретки и такой-то матери. Потом, уже после армии, с удивлением слушал рассказы знакомых и товарищей — у него лично все было совсем не так.

— Ну, так и запишем, значит. Не было за всю жизнь. А еще насчет краж вопрос: сколько раз и в каких обстоятельствах вас обворовывали?

В транспорте, например, на рынке, в магазине?

Хм… Не обворовывали. И бумажник не вытаскивали. И телефон не вырывали. Сумки-рюкзаки не резали. Не было ничего и не разу в жизни.

— Вы понимаете, ощущение такое складывается, что мы просто в разных странах жили с вами. Но — ладно. Еще вопрос: как часто вы напивались допьяна? Или просто — сколько всего раз?

Да ни разу, получается. Пил, как все. По праздникам. По пятницам еще. С друзьями. Водка, коньяк, чаще — пиво. Не напиться же цель, а пообщаться! Нет, не напивался.

— Странно, странно… А курите? Много?

Не курил никогда. Дым — он же просто не вкусный, горький. А зачем себя заставлять, насиловать, если не хочется? Так вот и не закурил.

Да, и в армии, где все курили — тоже не курил. Тут уже на принцип пошел. Просто — не буду, и все. Все курят? А я не буду!

— Вот видите, сколько интересного выясняется, если все подряд складывать… Ну, может, с интимной частью у вас проблемы были? Ну, как бывает у молодежи — кинется с первой в кровать, да вдруг не выйдет сразу. Потом мучается, чуть не до самоубийства… Не было такого?

Как-то не было. Все было спокойно и гладко. Легко как-то.

— А сотрясения мозга? Травмы тяжелые? Случаи страшные всякие, когда чуть не до смерти?

И такого не было. Сотрясения мозга вообще ни разу в жизни не было. Даже когда в армии авария была большая, так только руку ушиб — и все. Синяк и синяк. А так — ничего страшного.

— Сергей Иванович, вы сами слышите, что вы нам сейчас рассказываете? Остановитесь на миг, задумайтесь, что вы сейчас рассказали. И потом, надеюсь, вы не станете спрашивать, почему мы с вами возимся?

Когда так вот нацеленно спрашивают… Когда факты выстраиваются в ряд… Действительно, странно как-то выходит. Ни тебе шрамов, ни драк страшных, о которых рассказывают. Ни ограбления в ночных электричках или в проходных дворах. Простого воровства — и то не было. Не пьет почти — раз не напивается. Не курит…

— Да, странное все как-то… Хотя, я вспомнил! — расцвел Сергей.

— Я ногу ломал в шестом классе! Вот эту, левую!

— Ну, хоть что-то… Вас толкали? Нет? Все сам? Что сломано было?

Какие последствия?

Какие последствия… Никаких. Три месяца повалялся, а потом поставили на ноги. Коленная чашечка — это очень больно. Но когда срослось, так еще крепче стало. Теперь, смеялись врачи, специально бить — не разбить. Но все же — вот травма. Так что не сходится ваша странная теория!

— А мы пока никаких теорий и не выдвигали. Мы просто интересуемся человеком, которого опекаем. Кстати, о вашей травме в шестом классе.

Три месяца, говорите? Иван Иванович, что у нас там по этому вопросу?

— Да вот… Как раз в этот период была вспышка гепатита в школе.

Как раз в этом классе. Месяц карантина. Потом еще в больнице некоторые лежали и лечились. Вроде, вылечились. Но мы-то знаем, что печень уже не та, совсем не та. А у вас коленка на погоду не болит?

Нет? Вот ведь какой интересный факт!

— И что теперь? — спросил уныло Сергей.

— А ничего. Просто будем еще внимательнее смотреть и изучать.

Потому что не может быть такого везения. Или помогали вам… Хотя, кто и зачем? Или вы у нас носитель какого-то генетического везения.

Кстати, в лотерею не выигрывали?

— Да я и не играл!

— Вот ведь… И в карты на деньги? В очко, в буру, в сику? Нет?

Удивительной вы везучести и удивительного здоровья Сергей Иванович.

Так что уж не возражайте. Присмотр будет теперь еще плотнее.

А Иван Иванович, уже не улыбается. Смотрит пристально и спрашивает серьезно:

— Вам, Сергей Иванович, жить-то не страшно? С таким везением?

ТРУДНО БЫТЬ БОГОМ?

— Итак, мой благородный дон, — сказал дон Рэба, обращаясь к

Румате. — Было бы чрезвычайно приятно услышать ваши ответы на некоторые интересующие нас вопросы.

— Развяжите мне руки, — сказал Румата.

— А? — сказал дон Рэба и посмотрел за спину Румате. — Ага. Ну, делайте, как сказано благородным доном.

Кто-то неслышно подошел сзади. Румата почувствовал, как чьи-то странно мягкие, ловкие пальцы коснулись его рук, послышался скрип разрезаемых веревок. Руки Руматы, как плети, упали вдоль тела. Он почти не чувствовал их. Потом вдруг сразу тяжесть и холод металла.

Звонкие удары молотка.

— И ноги, и ноги, — сказал дон Рэба, внимательно следя за происходящим.

— Это такие специальные кандалы, — пояснил он Румате нейтральным голосом. — Руки, ноги и еще крепкая цепь между ними. Это на всякий случай, дорогой вы наш дон Румата.

Сзади еще постучали молотком. На руках повисла тяжесть цепи.

Ноги… Теперь уже не пнуть с правой, просто не достать.

— Итак, начнем, — бодро сказал дон Рэба. — Теперь вы можете отвечать? Ваше имя, род, звание?

— Румата, из рода Румат Эсторских. Благородный дворянин до двадцать второго предка.

— Ваш отец?

— Мой благородный отец — имперский советник, преданный слуга и личный друг императора.

— Он жив?

— Он умер.

— Итак, сколько же вам лет, дон Румата?

— Тридцать пять.

— Когда вы прибыли в Арканар?

— Пять лет назад.

— Откуда?

— До этого я жил в Эсторе, в родовом замке.

— А какова была цель этого перемещения?

— Обстоятельства вынудили меня покинуть Эстор. Я искал столицу, сравнимую по блеску со столицей метрополии.

— Благородный дон, а не приходилось ли вам бывать в Соане?

— Я был в Соане.

— С какой целью?

— Посетить Академию наук.

— Странная цель для молодого человека вашего положения, не находите?

— Мой каприз. Имею право.

— А знакомы ли вы с генеральным судьей Соана доном Кондором?

Румата насторожился.

— Это старинный друг нашей семьи.

— Благороднейший человек, не правда ли?

— Весьма почтенная личность.

— А вам известно, что дон Кондор участник заговора против его величества?

Румата задрал подбородок.

— Зарубите на носу, дон Рэба, — сказал он высокомерно. — Для нас, коренного дворянства метрополии, все эти Соаны и Ируканы, да и Арканар, кстати, тоже, были и всегда останутся вассалами имперской короны.

Дон Рэба задумчиво глядел на него. Пальцы, как паучьи лапы, перебирали что-то невидимое на столе.

— Вы богаты?

— Я мог бы скупить весь Арканар, но меня не интересуют такие помойки…

Дон Рэба вздохнул.

— Мое сердце обливается кровью, — сказал он. — Обрубить столь славный росток столь славного рода!.. Это было бы преступлением, если бы не вызывалось государственной необходимостью.

— Поменьше думайте о государственной необходимости, — сказал Румата, — и побольше думайте о собственной шкуре.

Дон Рэба покивал своим мыслям. Сказал медленно и как-то странно, как будто даже обиженно:

— Значит, побольше думать о собственной шкуре? Таков ваш совет? И поменьше о государстве и всеобщей пользе? И почему я нисколько этому не удивлен?

Вопрос был риторическим и не требовал ответа. Хотя Румата насторожился — очень было не похоже на такого знакомого дона Рэбу.

— Да-а… — протянул дон Рэба мечтательно. — Хорошо! Собственная шкура — это хорошо. И думать только о ней… Ну что ж, а теперь все же поговорим, дон Румата… А может быть, не Румата?.. И, может быть, даже и не дон? А?..

Румата промолчал, с интересом его разглядывая. Бледненький, с красными жилками на носу, весь трясется от возбуждения, так и хочется ему закричать, хлопая в ладоши: «А я знаю! А я знаю!». А ведь ничего ты не знаешь, сукин ты сын. А узнаешь, так просто не поверишь. Ну, говори, я слушаю.

— Я вас слушаю, — сказал он.

— Вы не дон Румата, — объявил дон Рэба. — Вы самозванец.

Он строго и со значением смотрел на Румату.

— Румата Эсторский умер пять лет назад и лежит в фамильном склепе своего рода. И святые давно упокоили его мятежную и, прямо скажем, не очень чистую душу. Вы как, сами признаетесь, или вам помочь?

— Сам признаюсь, — сказал Румата. — Меня зовут Румата Эсторский, и я не привык, чтобы в моих словах сомневались.

— Я вижу, что нам придется продолжать разговор в другом месте, — зловеще сказал дон Рэба.

С лицом его происходили удивительные перемены. Исчезла приятная улыбка, губы сжались в прямую линию. Странно и жутковато задвигалась кожа на лбу. Да, подумал Румата, такого можно испугаться.

— У вас правда геморрой? — участливо спросил он.

В глазах у дона Рэбы что-то мигнуло, но выражения лица он не изменил. Он сделал вид, что не расслышал.

— Вы плохо использовали Будаха, — сказал Румата. — Это отличный специалист. Был… — добавил он значительно.

В выцветших глазах что-то снова мигнуло. Ага, подумал Румата, а ведь Будах-то еще жив…

— Итак, вы отказываетесь признаться, — медленно произнес дон Рэба.

— В чем?

— В том, что вы самозванец.

— Почтенный Рэба, — сказал Румата наставительно, — такие вещи доказывают. Ведь вы меня оскорбляете!

На лице дона Рэбы появилась приторность.

— Мой дорогой дон Румата, — сказал он. — Простите, пока я буду называть вас этим именем. Так вот, обыкновенно я лично никогда ничего не доказываю. Доказывают там, в Веселой Башне. Для этого я содержу опытных, хорошо оплачиваемых специалистов, которые с помощью мясокрутки святого Мики, поножей господа бога, перчаток великомученицы Паты или, скажем, сиденья… э-э-э… виноват, кресла Тоца-воителя могут доказать все, что угодно. Что бог есть и бога нет. Что люди ходят на руках и люди ходят на боках. Вы понимаете меня? Вам, может быть, неизвестно, но существует целая наука о добывании доказательств. Посудите сами: зачем мне доказывать то, что я и сам заранее знаю? И потом ведь признание вам уже ничем не грозит…

— Мне не грозит, — сказал Румата. — Оно грозит вам.

Некоторое время дон Рэба размышлял.

— Хорошо, — сказал он. — Видимо, начать придется все-таки мне.

Давайте посмотрим, в чем замечен дон Румата Эсторский за пять лет своей загробной жизни в славном Арканарском королевстве. А вы потом объясните мне смысл всего этого. Согласны?

— Мне бы не хотелось давать опрометчивых обещаний, — сказал Румата. — Но я с интересом вас выслушаю.

Дон Рэба, покопавшись в письменном столе, вытащил квадратик плотной бумаги и, подняв брови, просмотрел его.

— Да будет вам известно, — начал он, приветливо улыбаясь, — да будет вам известно, что мною, министром охраны арканарской короны, были предприняты некоторые действия против так называемых книгочеев, ученых и прочих бесполезных и вредных для государства людей. Эти акции встретили некое странное противодействие. В то время как весь народ в едином порыве, храня верность королю, а также арканарским традициям, всячески помогал мне: выдавал укрывшихся, расправлялся самосудно, указывал на подозрительных, ускользнувших от моего внимания, — в это самое время кто-то неведомый, но весьма энергичный выхватывал у нас из-под носа и переправлял за пределы королевства самых важных, самых отпетых и отвратительных преступников. Так ускользнули от нас: безбожный астролог Багир Киссэнский; преступный алхимик Синда, связанный, как доказано, с нечистой силой и с ируканскими властями; мерзкий памфлетист и нарушитель спокойствия Цурэн и ряд иных рангом поменьше. Куда-то скрылся сумасшедший колдун и механик Кабани. Кем-то была затрачена уйма золота, чтобы помешать свершиться гневу народному в отношении богомерзких шпионов и отравителей, бывших лейб-знахарей его величества. Кто-то при поистине фантастических обстоятельствах, заставляющих опять-таки вспомнить о враге рода человеческого, освободил из-под стражи чудовище разврата и растлителя народных душ, атамана крестьянского бунта Арату Горбатого…, - Дон Рэба остановился и, двигая кожей на лбу, значительно посмотрел на Румату.

Румата, подняв глаза к потолку, мечтательно улыбался. Арату Горбатого он похитил практически с места казни, прилетев за ним на вертолете. На стражников это произвело громадное впечатление. На Арату, впрочем, тоже. А все-таки я молодец, подумал он. Хорошо поработал.

— Да будет вам известно, — продолжал дон Рэба, — что указанный атаман Арата в настоящее время гуляет во главе взбунтовавшихся холопов по восточным областям метрополии, обильно проливая благородную кровь и не испытывая недостатка ни в деньгах, ни в оружии.

— Верю, — сказал Румата. — Он сразу показался мне очень решительным человеком.

— Итак, вы признаетесь? — сейчас же сказал дон Рэба.

— В чем? — удивился Румата.

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза.

— Я продолжаю, — сказал дон Рэба. — За спасение этих растлителей душ вы, дон Румата, по моим скромным и неполным подсчетам, потратили не менее трех пудов золота. Я не говорю о том, что при этом вы навеки осквернили себя общением с нечистой силой. Я не говорю также и о том, что за все время пребывания в пределах Арканарского королевства вы не получили из своих эсторских владений даже медного гроша, да и с какой стати? Зачем снабжать деньгами покойника, хотя бы даже и родного? Но само ваше золото!

Он открыл шкатулку, погребенную под бумагами на столе, и извлек из нее горсть золотых монет с профилем Пица Шестого.

— Одного этого золота достаточно было бы для того, чтобы сжечь вас на костре! — завопил он. — Это дьявольское золото! Человеческие руки не в силах изготовить металл такой чистоты! И все монеты одинаковы! Вот эту мы получили из вашего кошелька, что срезал вор на рынке. Эта — из того мешка, что вы оставили Ваге Колесо — какие странные у вас знакомства! Эта — от Араты… Да-да-да! А чему вы удивляетесь? Арата — очень умный человек. Но попробуйте найти отличие в этих монетах. Хоть какое-то отличие. Хоть по весу, хоть по содержанию драгоценного металла, хоть по внешнему виду. Так просто не бывает!

Он сверлил Румату взглядом. Да, великодушно подумал Румата, это он молодец. Этого мы, пожалуй, недодумали. И, пожалуй, он первый заметил. Это надо учесть в будущем…

— Не морочьте мне голову, — сказал Румата лениво. — Лучше скажите: где Будах?

— Ах, дон Румата, — сказал дон Рэба, качая головой. — На что вам Будах? Он что, ваш родственник? Ведь вы его даже никогда не видели.

— Слушайте, Рэба! — сказал Румата бешено. — Я с вами не шучу!

Если с Будахом что-нибудь случится, вы подохнете, как собака. Я раздавлю вас.

— Не успеете, — быстро сказал дон Рэба. Он был очень бледен.

— Вы дурак, Рэба. Вы опытный интриган, но вы ничего не понимаете.

Никогда в жизни вы еще не брались за такую опасную игру, как сейчас.

И вы даже не подозреваете об этом.

Дон Рэба сжался за столом, глазки его горели, как угольки. Румата чувствовал, что сам он тоже никогда еще не был так близок к гибели.

Карты раскрывались. Решалось, кому быть хозяином в этой игре.

— Ну что вы, в самом деле, — сказал Рэба плаксиво, как обиженный маленький ребенок. — Сидели, разговаривали… Да жив ваш Будах, успокойтесь, жив и здоров. Он меня еще лечить будет. Не надо горячиться.

— Где Будах?

— В Веселой Башне.

— Он мне нужен.

— Мне он тоже нужен, дон Румата. И не только он.

— Слушайте, Рэба, — сказал Румата, — не сердите меня. И перестаньте притворяться. Вы же меня боитесь. И правильно делаете.

Будах принадлежит мне, понимаете? Мне!

Рэба встал, с интересом всматриваясь в лицо Руматы. Потом снова сел.

— Вы так ничего и не поняли, благородный дон. Теперь стойте и молчите. А я вас буду просвещать. Не смейтесь, не смейтесь. Именно я

— именно вас. Итак, мы обнаружили в столице поддельного дона Румату, который бродит по самым грязным и вонючим закоулкам, пьет с разным отребьем по кабакам, якшается с главой ночного мира Вагой Колесо, помогает бандиту и убийце Арате Горбатому, нарушает финансовое благополучие королевства, выкидывая килограммы и пуды золота, вмешивается в работу специальных компетентных органов…

Дон Рэба замолчал, опять всматриваясь в лицо Руматы.

— Странно. Вы должны были рассмеяться при словах «компетентные органы». Все-таки вас, похоже, стали лучше готовить.

Румата молчал, лихорадочно перебирая варианты — откуда это?

— Итак, что бы вы сами сделали в таком случае? Схватить и пытать, пока не признается? Не слишком ли просто? Мы связались с соседями. И знаете, что странно? В каждой стране нашелся такой самозванец на хорошем месте: крупный промышленник, торговец, кстати, генеральный судья… Все они богаты, все носят на голове вот такой обруч с камнем… Между прочим, нас сейчас видят, да? Прямо сейчас? Молчите?

Ну, молчите, молчите. Знаете, дорогой дон Румата или как вас там, когда кто-то начинает наблюдать за муравейником, опуская лицо все ниже, то даже муравьи кидаются защищать свой дом. Они плюются кислотой, они угрожают… Но мы-то — не муравьи! Не букашки какие-то. Мы — люди! Мы собрали всех своих ученых. Практически всех, за исключением того же отца Кабани, который по вашей вине теперь вовсе никакой не ученый, а смертельно больной и резко поглупевший человек. Мы собрали их, мы дали им еду, постель, просторные кабинеты. Мы заставили их общаться друг с другом. И мы рассказали им о вас. И наши ученые не подкачали! Общение, да еще цель, которую мы поставили… И мы теперь знаем: вы — чужие. Вы — прямая угроза нашему миру. Что? Ах, да… Надо представиться сначала: меня действительно зовут дон Рэба, с этого дня я губернатор Арканарской области Великой Империи, которая создается именно сегодня. В один и тот же час началось по всему нашему миру. Все, кто мешал — погибли.

Да, кровь… Но лес рубят — щепки летят. Помните пропавшего вашего товарища? Его тела так ведь и не нашли. А он у нас. Давно. А теперь не только он — все вы у нас. Во всех краях и во всех областях — все.

Что, не ждали? Знаете, что будет дальше? Империя начнет промышленную революцию. Ученые нам выдали много идей. Вы и все ваши будут спрятаны по разным укрепленным местам. Каждый день мы будем приводить к вам людей, которые вам дороги. И спрашивать о том или ином. Спрашивать будут те, кто знает, что надо спросить. И если вы не будете отвечать, мы будем отрезать по кусочку от этого близкого вам человека. Не от вас, что вы! Нам с вами еще работать и работать!

А вот когда вы иссякнете, когда закончатся ваши знания, останется еще этот обруч с камнем. И тогда мы будем спрашивать у него, отрезая уже по кусочку от вас. Долго. Медленно. Я могу не дожить. Скорее всего и не доживу. Но наши дети будут жить совсем в другом мире.

Дон Рэба замолчал, выбрался из-за стола, подошел вплотную к Румате и прошептал ему в самое ухо:

— Что, мальчик, трудно быть богом? А надо было слушать Арату.

УЧИТЕЛЬ

Пыль, красная пыль от разбитых кирпичей. Углы, ощерившиеся дранкой и отбитой штукатуркой. Выломанные двери, лежащие на полу длинных коридоров. Звон стекла. Почему всем и всегда так ненавистны стекла? Рев толпы. Толпа страшна. Она не понимает слов. Она сильна своей массой и своим единством. «Гуртом и батьку бить сподручнее». Толпой и воспитателя, ко всему готового взрослого мужика — тут воспитателями только мужчины работали — легко задавить.

Ну, не совсем легко, если это воспитатель первой группы, Андрон. Он прыгает, как мангуст, и вертится, как юла. То есть, не мангуст, конечно. Он — крыса. Мы сейчас все здесь крысы, зажатые в угол. Крысу можно гонять. Можно забить кирпичами или досками, попавшимися под руку. Но не дай вам бог загнать крысу в угол. Она будет страшнее льва. Она будет прыгать на толпу, отгоняя ее…

Андрон даже сломал пару или тройку самых смелых. Тех, кто кинулся первыми. Уложил, думаю, насмерть. Совсем, по-настоящему. Он служил в спецназе — их этому учили. Но остальные, до кого он просто не допрыгнул, они банально закидали его кирпичами, завалили обломками столов и дверей, забили ногами, как крысу, оказавшуюся в углу. Страшную, заразную, зубастую крысу с длинным голым хвостом…

Толпа валит все ближе. Она вырывает ручки, ломает замки, вышибает двери. Визг очередной крысы — и опять только рев толпы.

Я не могу. С толпой — не могу. Но…

Там же Юрик. Он совсем еще дурной. Он буквально недавно понял, что такое «бесконечность». После этого он лежал на своей кровати неделю, свернувшись клубком. Капельницы — это как положено. Если и умирают дети, то не от голода или жажды. Юрик только вчера вернулся в класс, худой и бледный.

Там Витек. Витек был один из старших. Он пытался спорить, приводить примеры, сочинять доводы. Я ставил ему отличные отметки именно за это — он хватался за любую оговорку, за любое темное пятно в истории…

Там Ирка. Огненная Ирка, вскипающая от любой несправедливости, считающая весь класс, да что там класс — весь поток, своей личной родней. За родных умрет. Любой промах в оценке, любое занижение — ох, это уж не надо, сто раз предупреждал всех! — она летела на разборки, как фурия, как богиня войны.

Там Женька. Совсем еще пацан, маленький. И при этом болезненная честность. Это он сказал Историку, что не верит. Встал и тихо сказал. А потом Историк сидел у меня в кабинете, мы пили с ним коньяк, который я достал из сейфа, а он повторял, что вот же, собака какая, чувствует, наверное. Потому что и сам Историк не верил…

Историк был на четвертом этаже. Там уже тихо. Нет больше Историка. И воспитателей нет, кто просто не успел сбежать. Нет Математички… Я-то думал, женщин они не тронут… Мне казалось…

Да! Да! Я действительно ждал чего-то такого! Не может быть иначе. Когда-нибудь взрыв должен был состояться.

Но я думал, что женщин они все-таки не тронут. При всем том, что с женщинами… Но толпа пустила впереди девчонок. Женщин просто разорвали. Кровь. Они попробовали кровь. Теперь остановить толпу можно только экстраординарными средствами.

Еще секунда.

Мой выход.

Я мог бы уйти. Убежать, как сделали те, кто успел. Но пусть будет — я не успел. Пусть я — дурак, пусть. Но… Вдох, выдох… Вперед!

— Вы ищете меня?

Говорить, говорить с ними, для них, пока они приостановились в недоумении.

— Вот — я. Это моя школа. Вы — мои ученики. Я — директор. Я отвечаю за все, и раз так уж случилось… Вот я. И я не сопротивляюсь. Потому что это — ваша школа.

Я становлюсь на колени. Я снимаю свою рясу. Ну, да, я развязал пояс заранее. И подрезал по швам — а как иначе? Тут каждое движение оценивается и взвешивается.

— Вот я почти голый перед вами.

В угол летит белая нижняя рубаха.

— У меня нет оружия. Ни камней, ни палок — нет ничего у меня.

Расстегивается брючной ремень.

— Прошу прощения, тут девушки. Я не буду опошлять момент. Вот — я. Я сделал что-то не так? Я заслужил смерть со всей своей школой? Бейте меня. Топчите. Убивайте. Вот — я.

Ложусь плашмя лицом вниз на пол, раскидываю крестом руки. Это важно на самом деле. Это символ. Это вбито в подкорку.

— Вот — я. Я в вашей власти. Я не убегаю. Я не дерусь. Я не могу драться с вами, потому что я вас… Люблю. Когда любишь — веришь. Я верю вам. Раз такое случилось, значит, неспроста. Я виноват. Вот вам — я.

Нас учили говорить с толпой, чтобы перекричать любой крик. Лежа говорить труднее. Но лежа говорить и легче. Я не вижу изумленных или насмешливо прищуренных ничему не верящих глаз.

Эрик. Умница Эрик, считающий, что никто его не любит. Но ведь это неправда!

Ксанка. Она красивая. Она такая красивая, что наступает какой-то паралич — а ей все кажется, что смеются над ней.

Олег. Как Ирка в своем классе, в своем потоке — так Олег среди старших. Он знал, наверняка. Он знал все. Ничто не могло подняться без него.

Я не смотрю на них, я не вижу их лиц, их глаз, их рук с зажатыми палками и камнями. Я просто лежу перед ними в длинном коридоре первого этажа. Вот — я. Я виноват? Накажите. Ну же?

Все-таки я боюсь. Я жду удара. Жду, кто же первый кинет камень. За первым последует целый град, и на каком-то из них станет совсем не больно. Надо просто терпеть. Минуту. Или целых пять.

Что они делают? Зачем?

Пок-пок-пок — раздается за выбитыми окнами. Вспышки и визг летящей резиновой картечи. Вой инфразвука. Автоматные очереди у входа…

…

— И все же, почему вы поступили так?

— Мне показалось… Я подумал… Они ждали сопротивления. Они очень хотели, чтобы с ними дрались, чтобы с ними сражались. Чтобы их хватали, куда-то тащили. Так они хотели. Мне так казалось… И вот я подумал, что, если я не буду делать так — я их успокою. И все закончится.

— Это ложь. Вы своим поведением фактически поддержали их! На самом деле — вы поддержали их! Вы просто подтвердили им — так можно!

— И что? Расстрелять теперь меня? — было серо и скучно и совсем не страшно.

— Нет, зачем же. Вы — ценный кадр нашей системы воспитания и образования. Теперь вы сами будете воспитателем.

— А они? Мои ученики?

— У вас будут новые ученики. И вы теперь примете все меры, чтобы они не были такими, какими были те.

Мне только показалось? Или он специально подчеркнул голосом «были»?

УЧИТЕЛЯ

Дети. Кругом эти невозможные надоедливые шумные капризные дети.

Конечно, раз командировка и служебная надобность можно было поехать и поездом. Но пришлось бы ждать, потом ехать неторопливо. А тут — скоростной мягкий туристический автобус. По новым законам на свободные места обязаны подсаживать попутных пассажиров. Потому что экономия времени и места. И по деньгам сразу вышло дешевле — это уже экономия компании. То есть, получается, практически всем хорошо. Кроме него.

Виктор не любил детей. Особенно чужих. Своих-то у него пока просто не было. На все слова — пора, мол, брат, пора — он отвечал обычно, что время еще есть, да и вообще по всему миру теперь детей заводят только когда перебесятся, нагуляются и обеспечат себя финансово. Вот он пока себя не обеспечил. И не нагулялся.

Водитель автобуса пытался посадить Виктора на самое заднее сиденье. В угол, в темноту и духоту. Одно, мол, свободное. И все.

— Я буду на вас жаловаться, — строго сказал Виктор.

Водитель немного побледнел и сразу сдался, освободив одно из передних мест перед большим панорамным стеклом.

Они теперь все бледнеют, когда говоришь о жалобе. Потому что время такое — деловой капитализм, как было объявлено по всем каналам. Тот, что раньше, был вовсе не деловым, а настоящим диким. Теперь такого нет. Теперь все по правилам. Все — для дела. И если жалуется гражданин, жалобу обязательно рассмотрят. И накажут того, кто виноват. Того, из-за кого жалоба.

Пристроившиеся рядом два молодых педагога, сопровождающие детей, умно разговаривали о текущей политике, изредка бросая осторожные взгляды на Виктора. Совсем еще молодые. Только-только из института, похоже. Наконец, один не выдержал:

— Так вы из самого центра к нам приезжали, да?

Виктор сурово кивнул. Разговаривать ему совсем не хотелось. С другой стороны, что еще делать целых десять часов, если дорога ровная — вот еще плюс к новой организации труда — а вокруг смотреть почти и не на что. Леса, да поля. Поля, да леса. И еще хмурое небо в панораме окна.

— Может, — вмешался осторожно второй, излишне брюнетистый, как на вкус и опыт Виктора. — Может, вы и Учителей там у себя видели?

Учителей Виктор видел.

Только тогда их еще не называли Учителями.

…

Была черная ночь. На двух машинах они пытались выбраться из города. Из совершенно пустого и от того страшного города — так тогда казалось. Хотя, ночью все города кажутся пустыми, этот казался пустым как-то особенно.

Не светилось ни одно окно. Ни один фонарь не освещал дорогу. И они крались на двух машинах, не включая фары. С Виктором посадили какую-то родственную бабку — вот и стариков он не любил, кстати. И законы новые о старости, надо отметить, очень и очень поддерживал. Но тогда еще никаких таких законов не было, а была обязанность перед всякой родней. Поэтому в его машине все заднее сиденье было завалено всяким хламом, а впереди, справа от Виктора, сидела и непрерывно что-то говорила жалким дрожащим голосом малознакомая родственная бабка.

Остановились на центральной площади, чтобы решить, какой дорогой уходить. Не на самой площади остановились, понятное дело. С краю. В черноте и тени. Прямо под зданием горисполкома.

Вышли перекурить. Кстати, теперь Виктор не курит. И вовсе не потому, что запрещено, а потому что здоровью вред от курения есть, а пользы — никакой. А любой вред здоровью работоспособного человека теперь… Ну, понятно, да?

В тишине громко и отчетливо перекликались телефонные сигналы во всех административных окнах. Кто-то упорно раз за разом перезванивал по всем номерам, то ли пытаясь доложить что-то важное и срочное, то ли помощи прося, то ли еще что. Темно было и внизу, в остекленном холле, где обычно всегда горел свет и сидел милиционер в парадной форме.

— Что же это, что же это? — непрерывно повторяла дрожащими губами нелепая родственная бабка, выглядывая из полуоткрытой двери машины.

На нее шикнули, и она забилась внутрь, плотно закрыв дверь.

— Ну, куда теперь дальше?

Крутили карту, подсвечивая фонариками. Разбирали мелкий шрифт. Решали, что по главным магистралям вряд ли удастся. Там сейчас войска, там заслоны. Да и эвакуация, если ее действительно успели провести, тоже шла именно по главным магистралям. Значит, идти надо какой-то узкой дорожкой. Как-нибудь сбоку, осторожно и чтобы не видно… Вот так, предположим, вел пальцем Виктор.

А потом поднял голову и понял, что ехать уже надо. Ехать надо очень быстро. Вот туда. Туда, без всякой карты.

Над домами, на светлом от лучей прожекторов небе шевелились… Щупальца? Хоботы? Псевдоподии какие-то? Вот так, в общем, показал Виктор, медленно и страшно шевеля пальцами перед глазами.

…

— У-у-у, — закричал слева какой-то пацан и зашевелил своими пальцами прямо перед носом Виктора.

Играет он, зараза. Пугает, паскудник.

Виктор схватил его за эти тонкие пальчики, сжал с хрустом, потом стал выворачивать, медленно и аккуратно, чтобы не нанести настоящей травмы.

— А-а-а! — теперь уже мальчишка не пугал, а испугался сам. — Больно!

— Что вы делаете? Это же ребенок! — вмешался тот из педагогов, что был посветлее на масть.

— А вот я на вас сейчас жалобу напишу, что за детьми своими не смотрите. И дети над Учителями смеются. Это как тогда? — сквозь зубы зло спросил Виктор.

И сразу стало очень тихо.

После паузы он продолжил рассказ.

…

От тех щупалец, которые шевелились выше домов, они рванули черной дорогой в противоположную сторону. И уже на выезде из города наткнулись…

— Учителя?

— Ну, наверное, они. Темно же было совсем. Но фигуры такие стояли плотные и высокие — метров десять в вышину, не меньше. И широкие такие, что двое на дороге просто не помещались. Стояли они друг за другом. Такой колонной, что ли. Или шеренгой. Кто знает, где у них лица?

Вторая машина, которая шла тогда как раз первой, резко свернула налево, пытаясь уйти проселком. На быстрое движение эти страшные огромные фигуры среагировали, двинулись с дороги в том же направлении. А Виктора как заморозило. И он на той же малой скорости, как на цыпочках, просто ехал прямо и прямо по освободившейся дороге. То ли не заметили его, то ли просто повезло…

Тех, из второй машины, он больше в жизни не встречал.

Вот так он увидел их вблизи. Этих, Учителей, ага.

И больше — ни разу. Хоть и в столице живет.

…

— А бабушка? — спросил светловолосый.

И осекся сразу, натолкнувшись на укоризненный взгляд Виктора. Действительно, какие могут быть бабушки? По новым законам — никаких.

— Ничего, — вдруг выдохнул брюнет. — Это все ничего. Все еще изменится. Говорят, они хладнокровные. Вот наступит зима… У нас тут зима — ого-го! Речки насквозь промерзают! И все тогда. И будет, как раньше. Никакого тебе делового, так его, капитализма.

— Хлопчик, — душевно так ответил Виктор. — Это ведь все и было как раз зимой. В самый-самый, чтоб ты знал, мороз. И не вчера, а уже ровно пять лет назад.

И дальше ехали они молча.

А дети больше не мешали.

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЛОГИКА

Когда Тим бесился, это было страшно. Он носился по каюте, разбрасывал вещи, ругался всякими черными смыслами и темами, таращил глаза — а глаза у Тима и так ведь немаленькие. Мог и зашибить невзначай, даже не заметив, совершенно случайно. Потом-то извинялся, конечно, и каялся. Но — потом. Поэтому надо было сразу перевести его жажду деятельности и движения в вербальную стадию. Пусть лучше выговорится.

— Тим, у тебя какие-то проблемы? Нужна помощь?

— Ы-ы-ы… Какая еще помощь? Чем мне можно помочь? Ну, чем ты лично можешь мне помочь?

— А ты излагай, излагай. Громко и отчетливо.

Он остановился в центре каюты, сложил передние хватательные конечности в молитвенном жесте, потом сложил вторую пару опорных, первую вытянул перед собой и рухнул на мягкий синтепол, тут же поменявший цвет.

— Эти местные гуманоиды… Прости, ты ведь тоже… Но эти вот так называемые люди…

— Да что там опять с этими людьми?

Людей мы изучали вместе, но в разных аспектах.

— Они говорят, что мы можем спрашивать, если нам что-то не понятно. Но тут спрашиваешь, а они сами ничего сказать не могут!

Вот, например… Вот, сейчас. Ага — вот! У них четыре конечности.

Да, всего четыре. И вот они делят свой год на четыре квартала.

Логично ведь, правда? И легко запомнить: четыре конечности — четыре квартала. Но ты слушай дальше! Они каждый квартал делят уже всего на три месяца. Понимаешь? На три! Чего у них вообще — три? Пальцев — пять. Глаз и ушей — по два. Чего у них три? Откуда — три? Спрашиваю об этом. Говорят, что это так давно повелось, и надо просто это запомнить. Ну, ладно, я это запомню. У меня большая голова. Но дальше, дальше! Они делят этот свой месяц на четыре недели. Логично, правда? Ага. Я тоже так думал, что логично. А то, что ровно на четыре недели делится только один месяц из двенадцати — это вот как понимать? Кстати — двенадцать. Учти. Двенадцать месяцев! А остальные месяцы — каждый больше четырех недель! И сама неделя делится у них уже на дни. Ну, ты теперь подумай, порассуждай тут и скажи — сколько у них может быть дней в этой их неделе?

Я стал рассуждать вслух:

— Пальцев — пять. В неделе может быть пять или десять дней. Ну, если по логике…

— Семь! Семь! Откуда тут семь? Почему семь? У их насекомых — шесть конечностей. У пауков — восемь. У людей — четыре. Пальцев — пять. Ну, откуда, откуда там появилось семь дней в неделе?

— Наверное, стоит просто запомнить? Это как исключение такое — просто запомнить.

— Да? Там у них все можно только запомнить! Я тебе так скажу: когда день делится на двадцать четыре часа, а дней в месяце тридцать один, а месяцев почему-то двенадцать… А в неделе вдруг семь дней.

А в часе — шестьдесят минут. А в феврале — я выучил — всего двадцать восемь дней! А иногда, представь, да — двадцать девять! А рук — всего две! А пальцев — пять на каждой… Нет, я так больше не могу!

Я не вижу никакой логики! Я просто с ума сойду с ними!

Логики действительно не было.

— Ну, не все же должно быть логично. Есть еще такое слово — традиция.

— Традиция… Традиция! Их бог по традиционным воззрениям создал все вокруг за шесть дней! Почему за шесть? Откуда тут — шесть? Где — шесть?

— Погоди… Ты говорил, что в днях считают недели. И дней тех семь.

— Вот! А у них в традициях так: бог создал все за шесть дней. То есть, абсолютно все создал их этот бог! А потом был седьмой день, в который бог уже ничего не делал и не создавал. Потому что отдыхал от тех шести! Бог — отдыхал! Представь, да? Устал и отдыхает. Вот тебе

— семь дней в неделе появилось. Шесть и один. А в месяце четыре с половиной недели. А в году — тоже не ровное число… Но погоди, погоди… Как думаешь — сколько у них дней в году? А? Молчишь, да?

Правильно! Не догадается никто и никогда! Триста шестьдесят пять! А иногда — представь себе — триста шестьдесят шесть! И теперь скажи, как должна работать их техника и электроника при такой логике?

Шестьдесят — двадцать четыре — семь — четыре с половиной — тридцать один — двенадцать! А-а-а!

Действительно, логики не наблюдалось.

— А что еще, кроме дней-часов-минут?

— Что еще? Что еще? — он вдруг поменял свой цвет. Пол подстроился и стал контрастным.

— Еще они заявили, что у них была война. Вот так.

— Нет, погоди. Тут уж ты меня не сдвинешь. Где остатки космических станций? Где следы звездных бомбардировок? Где масса металла и пластика вокруг планеты? Где, наконец, элементы защиты на поверхности планеты? Нет, это чушь какая-то. Фантастика.

— Да? Я вот тоже так сказал. Ну, почти так. И знаешь, что мне ответили? Нет, ты не поверишь…

Я действительно не поверил, когда услышал.

Они воевали сами с собой!

ВРЕМЯ ПРИШЛО

Сын зашел в комнату и с порога заявил:

— Я все знаю!

Вот, гляди же, всего-то четырнадцать, а стоит как, как держится — ну, просто аристократ какой-нибудь из исторического фильма. Хотя, какие мы аристократы? У нас с ними еще сто лет назад покончили.

— Ну, и что ты такое знаешь, что прямо вот — совсем все? — я медленно снял очки, посмотрел сквозь стекла на свет, протер специальной мягкой тряпочкой. — Ты говори, говори, раз уж начал.

Редко мы с тобой вот так, один на один…

Очки надо беречь. Новые уже не успею заказать. Вообще-то я их не носил. В чем-то, наверное, из принципа — отказывал организму в старении и ухудшении функций. Но иногда по утрам или наоборот, вечером после напряженной работы, приходилось нацеплять на нос эти стекляшки, чтобы лучше видеть текст на экране монитора.

— Вы же предатели, вы хотите, чтобы все развалилось! Я слышал!

А голос-то какой. Какая горечь, какое кипение внутреннее…

— Ну, насчет предательства ты, похоже, просто погорячился.

Предать можно только того, кто тебе верит, доверяет что-то. А кто нам тут верит, кто и что доверяет? Сам подумай. Вот просто попробуй поставить себя на мое место…

Я родился в Советском Союзе. И воспитание было соответствующее — советское. После школы, не попав в институт, пошел в армию. Армия — это такое место, о котором каждый там побывавший может часами рассказывать разные байки и страшные истории. Что-нибудь про «черного дембеля», например. Жены наши подмечают, что как только где соберутся мужики выпить, и если есть среди них хоть пара служивших — обязательно разговор об армии начнется, как бы женщины не морщились.

Потом я даже теорию такую выдвинул, что армия, она действительно воспитывает. Вот хоть как ее обзывай, хоть что говори о ней — воспитывает. Она учит подчинению, исполнительности — в хорошем смысле этого слова, не подхалимству какому-то, а заодно терпению, мужеству, взаимовыручке. Армия — это великая школа взаимовыручки.

Что? Сейчас там все по-другому? Так я же о себе, а не о «сейчас»…

Университет, в котором нас, «вояк», всегда приводили в пример дисциплины и той же исполнительности, старостами обычно назначали.

А вот когда учеба закончилась, первые годы работы прошли, началась такая рутина вроде бы, что — все, кажется. Все, теперь вот так до самой пенсии. И больше просто никак, потому что так — у всех.

Дети вот… Ты когда родился, я, знаешь, как радовался. Продолжение фамилии все-таки. Наследник…

И тут кризис. Фирма наша развалилась, дома буквально жрать было нечего. Мы с матерью твоей тогда ругались сильно по этому поводу.

Ну, а как не ругаться, если приходишь домой, а на ужин гречневая каша — и все. Нравится гречка? Мне вот тоже нравится. А если неделю, изо дня в день — одно и то же? Когда уже давишься этой кашей, организм ее когда просто не принимает.

И это, учти, был наш кризис, внутренний. Никому в мире до него никакого дела не было. Ну, почти никому.

Когда чуть полегче стало, и опять деньги в семье завелись, хоть и небольшие поначалу, стали мы с мужиками знакомыми кучковаться, разговаривать, размышлять… О развале страны нам все время говорили. О том, что такой развал непременно к войне приведет. О том, что если развала не будет, то будет наоборот — война сначала, а там уж и развал. Но что катаклизм такой будет — это мы уже сами уверились. Все же на глазах наших было. И Ирак, и Югославия, и Сирия

— мы же не дураки!

В общем, стали мы готовиться.

К чему, спрашиваешь, готовиться? А вот к тому, что в Югославии было, что с Ираком случилось. И вот тут ты можешь кое-что уже сам вспомнить. Не такой уж маленький был. Ну? Помнишь, в лес ездили к дяде Степану? Заимку строили, погреб копали. Мы, взрослые, копали, а ты там бегал на свежем воздухе, да кормился исключительно свежими и сытными полезными продуктами. А мы тогда еще в общество охотников вступили, все как один. Стволы купили, да не по одному и даже не по два — так, на всякий случай. Ты тоже стрелял. В прошлом году, помнишь, с каким удовольствием первую сотню отстрелял? Потому что мужик. А мужику настоящему не может не нравиться оружие. Потому что настоящий мужик — это всегда воин, охотник, защитник. И не имеет значения, капитализм, социализм или какое-то там постиндустриальное общество с компьютерами. Дай мужику пистолет, дай ружье — у него вид другой сразу, огонь в глазах горит.

В Интернете специальный сайт завели, стали опытом делиться, чужого опыта набираться. Интернет — великая штука. Вот если бы во Вторую мировую Интернет уже был — это ж все совсем не так было бы.

Наверняка.

Там, в Интернете, нас оказалось много. Таких вот, кто о будущем задумывался и к будущему готовился. Понимаешь, сына, мы же точно знаем, что в будущем ничего хорошего не будет. Не будет никакого «мира Полудня», как в фантастике, не к этому все идет. А будет сплошная Зона и одинокие сталкеры, бродящие по ней.

И вот тут, не поверишь, наши жены встали с нами рядом. За своих детей, за вас, значит, они готовы были терпеть безденежье, откладывать на черный день, тренироваться с нами рядом и трудиться, трудиться и опять же терпеть.

Сначала — схроны и убежища. Везде, где была такая возможность, где место было подходящее. Потом продуктами их набивали и оружием с припасами. Целая сеть таких убежищ, явки, пароли, опознавательные знаки — сначала у нас, а потом и почти по всей стране. Все стало привычным: получаешь зарплату, сразу процентов десять-двадцать отделяешь в сторону. Это вот на тушенку. Тут — на медикаменты, это на снарягу разную. Ну, и оружие, куда без него. Патроны — они же не вечные. Их отстреливать, да новые готовить. Это уж потом, когда мы из закона вышли…

Интернет, повторюсь — великая вещь…

Вот мы, кто тренировался, кто готовился, благодаря ему и объединились. И поняли в бесконечных беседах и проектах, что есть целый мир, который катится все ближе к пропасти, к катастрофе, есть простые люди в этом мире, как бараны идущие на убой, а есть мы, зрячие в стране слепых. Вот же, мы видим, к чему все идет. Вот про глобальное потепление заговорили. Вот про то, что нефть скоро закончится, а уголь уже практически закончился. Вот про противостояние Юга и Севера. Это же в каждой новостной ленте, в каждом политическом обзоре! Но придешь, этак, к знакомому: Вась, мол, готовиться бы надо. Ведь крякнет скоро все, да так, что никто не выживет. Кроме тех, кто готовится. И что наши соседские Васи-Пети? Да ладно тебе, смеются. Это же столько лет твердят о катастрофе — и ничего. Предсказамусы разные… Не будет, мол, никакой катастрофы. Почему не будет? А потому, мол, что просто не было никогда.

Они забыли, что точно так же говорили в тридцатых годах. Что не будет большой войны в мире, пережившем Первую мировую. Что ничего не случится. Что все разговоры о войне и катастрофе — это просто страшные «пугалки», чтобы народ, мол, развлечь и отвлечь от революции. Вот и у нас, говорят они, всякие книги и статьи — это так, «пугалки» для шибко нервных.

А мы не нервные, сына! Мы же не для себя трудились. Наша жизнь уже прошла практически. И хоть тренируемся, качалки не обходим, в тир — регулярно, но все же будущее теперь не за нами. Будущее — оно ваше. Мы для вас все это делали. Все эти убежища и хранилища.

Некоторые, знаешь, миллионы вбухивали в это дело. В общее дело. И не рублей, имей в виду, не рублей. Для детей мы готовы на все. Вот и сейчас…

Что сейчас?

А то. Вот смотри, я тебе как на пальцах все разъясняю. Мы к катастрофе сейчас готовы. И у нас контакты — во всех структурах. То есть, мы о том, что уже началось, узнаем всегда заблаговременно. И вывезем всех по-быстрому, и скроемся под землю, и переждем самое горячее время. А выйдем, когда чуть успокоится на поверхности. Нам всем по полтиннику или там чуть меньше-больше. Мы этот мир понимаем, как никто другой. И силы еще есть, отстоять свое, если придется. И вот представь: мы готовы. Оружие, боеприпасы, продукты, вода питьевая, одежда, фильтры разные противорадиационные, дизеля, горючка, автотехника правильная, рации, система связи и сигналов, люди в каждом почти городе и во всех почти странах… Это все — ради вас, ради детей.

А время идет. Мы стареем. Вы же еще… Ну, вот взять хоть тебя.

Ты у меня не самый поздний: с этими кризисами некоторые и позже детей завели. Вот еще пройдет лет пять-десять — и что? Мы уже будем совсем никакие. Вы — еще никакие. И в голове у вас будет совсем не то, что у нас. Вы же не верите ни во что. Вам же лишь бы погулять еще. Вы ж в армии не были, портянок не нюхали. Вы же для своих детей наше дело продолжать не будете. И настанет однажды тот день, которого мы ждали. А он точно настанет, точно, не бывает мира без войн и катастроф. И вот, предположим — грохнуло вокруг. А вы не готовы. Ты не спорь, не спорь — не готовы.

Вот и все.

И выходит, что все наши труды — коту под хвост. Мы, можно сказать, всю жизнь положили на подготовку, а она не пригодилась никому. И нас сбросят с корабля современности, и вас, кстати, тоже, и ваших детей — за борт. И пойдет он, красивый и мощный, сам по себе по бескрайнему океану…

Так не правильнее ли использовать наши знания и умения? Наши убежища и наши запасы? Не правильнее ли самим организовать эту катастрофу, подтолкнуть ее чуть-чуть, там переговорив с нужными людьми, тут состыковавшись с другими, сведя тех с этими, сказав слово, нажав кнопку? Катастрофа ведь все равно будет — так пусть она будет тогда, когда мы готовы. Вот сейчас у нас как раз такое состояние, что еще год-два — и опять меняй все запасы. А еще лет пять, и посыпятся наши кадры, как осенние листья. Кто в больницу, кто на пенсию и в слабоумие, кто просто от усталости…

— Вы против страны!

— Нет, голуба моя, мы — за мир во всем мире. И мы к этому миру готовы. Но мир наступит только после того, как отстреляют последние пушки и долетят последние ракеты. И мы будем этим миром. А вам, детям нашим, этот мир полностью будет принадлежать, когда все закончится. Сталкеры, сталкеры — хреналкеры… Тут вам не игрушки в Зону. Тут все серьезно. В общем, ты бы шел готовиться, что ли. Раз уж все знаешь. Хотя, в схроне-то все у нас готово давно, но мало ли тебе чего еще понадобится. Посмотри там у себя в комнате, по чему скучать будешь, но много не бери, поедем впятером. Выезжаем завтра ровно в пять утра. Можешь хоть вообще не ложиться…

С Интернетом попрощайся — великая он вещь. Разве бы мы могли хоть что-то такое сделать, если бы не Интернет!

— А как же Верка? А Мишка? А одноклассники мои?

— Сынок, запомни, мы не спасатели. Мы за тебя воюем. Каждый из нас — исключительно за своих детей. И если Мишкины родители просто посмеялись, да пальцем покрутили у виска… Ну, это уже не наши проблемы. Наши проблемы, чтобы до полудня успеть уехать, закрыться, закупориться, приготовиться, дождаться. А уже потом будем поглядеть, кого еще можно спасти. Но — после своих. Вот так. Время пришло.

Вчера было еще рано. Завтра к вечеру будет уже поздно. Пора. Иди сын, готовься к отъезду.

ВСТРЕЧА

Петр Ефимович не стал заказывать такси заранее. И в аэропорт ехал на обычном рейсовом автобусе. То есть, на двух. Одним автобусом со своего края до центра города. Вторым — до аэропорта. Этот был экспрессом, и мчался по свежему асфальту, обгоняя попутные легковушки. Главное — встретить, дождаться своих. А там уже можно решать: вызывать такси, соглашаться на условия, что предлагают стоящие у здания аэропорта или сесть на тот же автобус, который подходил по времени почти к каждому рейсу.

На электронном табло не было никаких изменений. Прилет по графику.

Петр Ефимович еще специально сунул голову в окошко справочной, спросил, уточнил. Подтвердили: никаких осложнений. Все вовремя.

Это раньше, в молодости, он еще стеснялся как-то обращаться к чужим. Даже в незнакомом городе передвигался всегда сам, никого не спрашивая, поглядывая в специально купленную карту. А в последнее время, как получил пенсионное удостоверение, почувствовал какое-то облегчение, что ли. И теперь спокойно общался и с девушками в окошке справочной, и с прохожими, если нужна была помощь, и с продавцами в магазинах и на рынке, где стояли громко кричащие черноволосые мужики. С ними даже интереснее: покричишь там друг на друга, потом — хлоп ладонью о протянутую ладонь. И даже дешевле выходит.

На площади засуетился народ, стал подтягиваться к дверям недавно построенного терминала для прилета. Для отлета стояла старая «стекляшка» в два этажа, как во многих городах. А тут появился как бы надутый белый блестящий на солнце ангар со стеклянной дверью, сейчас пока еще закрытой.

Петр Ефимович спокойно двинулся туда же. К самым дверям он не пошел. Там традиционно стояли крепкие ребята в спортивных штанах и шлепках на босу ногу с ключами в руках.

— Такси, такси, выдаем квитанции, — негромко твердили они в лицо каждому выходящему из терминала. Но народ знал, как и что.

Большинство шло к автобусной остановке. Некоторых встречали, обнимали, целовали, радовались, увозили на своих машинах.

Петр Ефимович целоваться не любил. Вернее, он бы и целовался с некоторыми, но как раз не с теми, что ли… В общем, не целовался практически. Так, руку пожать, по плечу похлопать, приобнять слегка.

Первая группа прошла. Остальные, наверное, ждут багажа. Петр Ефимович не нервничал — все стоят, и он стоит. Молодые возьмут свои чемоданы и выйдут.

Он встречал сына с молодой женой. Не с невестой, а с женой! Так вот вышло, что сын там вдалеке уже успел жениться и только сегодня решил навестить родителей. И привезти жену — показать.

Так-то, вроде, не правильно, не по-людски. Знакомить надо было раньше, до того. До чего — Петр Ефимович не додумал. Мысль оборвалась, потому что пошел народ с тяжелыми чемоданами на колесиках, с детскими колясками, с какими-то ящиками, обернутыми прозрачной пленкой.

Петр Ефимович заулыбался заранее, подался вперед, приподнялся а цыпочках, вытянул шею, всматриваясь в сумрак дверного проема. Народ все шел и шел. Сына с невесткой не было. Вернее, он же ее и не видел еще, невестку, значит и не узнал бы. А вот сына, длинного и яркого — в любое время. Но не было. Наверное, ждут свои чемоданы. Ну, девушки всегда везут всякие платья и еще что-то тяжелое. Да и подарки могут быть. Вернее, обязательно должны быть. Иначе ведь никак. Раз уж на свадьбе не погуляли, так хоть уважение к родителям проявить, вину, так сказать, загладить.

Люди прошли, старичок в форме стал закрывать двери. Петр Ефимович замахал руками, протолкался ближе.

— Это все, что ли? — спросил строго, заглядывая внутрь, в сторону уже остановившегося транспортера.

— Все, все.

Щелкнул замок, закрылась дверь.

Это как же?

Он еще постоял, даже толкнул осторожно дверь пару раз. Потом сбегал мелкой трусцой к окошку справочной, где улыбчивая конопатая девушка доходчиво объяснила, что приходит три рейса, и кто пришел раньше — раньше сел, а остальных придерживают. Так что на пятнадцать минут раньше, на двадцать позже — это нормально. Что? Какой рейс?

Нет, еще не сел. Нет, все в порядке, не волнуйтесь так…

Он уже и не волновался. Вышел на воздух, встал в тенечке, ощущая, как высыхает постепенно на спине и подмышками. Дышал медленно и глубоко. Нет, с сердцем все в порядке. И здоровье в целом не подкачало — жить и жить. Но тут — сын с молодой женой. Это, понимаешь, не каждый день.

В кармане дернулся и заиграл бравурный марш мобильный телефон.

Петр Ефимович подробно рассказал жене, как и что тут в аэропорте творится. Что три рейса сразу, что по очереди. Что не посадили еще.

Что надо просто подождать. Она сказала, чтобы не маялся потом дурью и брал такси, как только прилетят. Чтобы мигом домой. Потому что ужин, и все горячее. После этого у Петра Ефимовича забурчало в животе — он специально сегодня не обедал, чтобы хорошенько поужинать. Празднично поужинать и празднично выпить. В такой день — не грех.

Снова открывалась дверь на выход в город, снова шел потоком народ с рюкзаками, тележками, большими тяжелыми чемоданами. Кого-то подхватывали ушлые таксисты, кто-то набивался в автобус, дымящий плохим дизелем. Были и те, кто шел пешком до трассы — там можно было словить попутку в любую сторону. И дешевле любого такси.

Петр Ефимович стоял посреди тротуара, закинув руки за спину, расставив ноги циркулем. Чтобы наверняка. Если уж он пропустит молодых, то молодые его — никак. Его толкали, обходили с негромкой руганью, уходили… Потом шли уже редко-редко, по одному… Потом никого не стало. И двери опять закрылись.

Петр Ефимович постоял, как бы прислушиваясь. Он не понимал.

Встречающих тоже не стало — все как-то рассосались, разошлись, расселись по машинам… И — никого. Он один посреди тротуара, как дурак какой-то. Даже таксисты все куда-то уехали. То есть, придется вызывать по телефону, когда выйдут молодые.

А когда выйдут молодые?

Он снова пошел в справочную. Но окошко было закрыто. А когда он попытался постучать, сначала робко и интеллигентно, а потом и кулаком, подошел суровый молодой полицейский и показал пальцем на расписание работы справочного бюро. И постучал пальцем по своим большим часам на крепкой руке с маленькой татуировкой возле большого пальца.

— Я встречаю! — сказал Петр Ефимович.

Тогда полицейский показал пальцем, где надо встречать. Вот там, у выхода в город.

— У меня дети!

— А документики ваши предъявите, пожалуйста, — попросили в ответ.

Наверное, подозрительным стал этот тип в практически пустом помещении.

Какие могут быть документы в жаркий день у пенсионера в одной летней рубашке с коротким рукавом и полотняных легки брюках? Как в мультфильме — хвост и лапы — вот мои документы? Так Петр Ефимович и сказал, уже краснея лицом и даже дрожа руками от нервного напряжения: обычно-то он с властями не ссорился. Но тут-то все права

— на его стороне! Он ждет детей!

— Тогда пройдемте…

И его провели, придерживая под локоть и даже как бы обнюхивая. Но Петр Ефимович сегодня не пил. И не ел. Был голоден и зол. Шел, куда вели, гордо и твердо.

В маленькой комнатке с усталым лейтенантом он рассказал, что ждет самолета из столицы. Ему сказали, что все столичные давно приземлились. Он сказал, что встречает детей. Ему ответили, что все пассажиры покинули терминал прилета. И тогда он стал кричать, что это издевательство, что он будет жаловаться, и что такого не было даже в самые жуткие годы.

Лейтенант выслушал все и со вздохом начал заполнять протокол задержания.

— Документов нет? Нет. Буянит? Буянит. Мы тут не врачи, мы не можем определить, может, он под кайфом.

Петр Ефимович понял, что был не прав, и полез в карман за телефоном. И был расстроен его отсутствием.

А потом его вдруг придавило чувством полной нереальности происходящего. Его, уважаемого человека…

— Можно позвонить? — хрипло вытолкнул он.

Лейтенант молча подвинул телефонный аппарат на край стола.

А Петр Ефимович в полном ужасе ситуации понял, что никогда не звонил сам себе домой, и не знает номера телефона. Просто не знает.

Вернее, должен был знать. Но — не знает. Видимо, ужас на его лице был столь выразителен и понятен, что лейтенант потянулся к клавиатуре компьютера, вбил в поисковик данные из протокола, пощелкал мышкой и нашел номер телефона. Даже не диктовал с экрана, а набрал сам и сунул трубку в руку Петра Ефимовича — говорите.

— Алло, алло, — жалобно говорил Петр Ефимович.

В трубке было слышно, как шумно и весело у него в квартире, жена кричала ему, чтобы взял трубку, а потом раздался незнакомый мужской голос:

— Слушаю вас.

— Кто это говорит? — удивился Петр Ефимович.

И в полуобморочном состоянии опустил трубку.

— Ну, что у вас там? — спросил лейтенант, дописывающий протокол.

— Там — я. Праздную с детьми их приезд. Наверное.

В больнице, когда с ним говорил вежливый и улыбчивый врач, он тоже улыбался и отвечал совершенно честно:

— Кто я? Не знаю.

— Откуда? Не помню.

— Что делал в аэропорте? Не знаю.

— Алкоголь? Да, употребляю…

И улыбался напряженно, сидя на самом краю стула.

Успокоился и расслабился только после совсем не больного укола.

Лег на показанную кровать, укрылся, закрыл глаза и сразу уснул. И во сне праздновал с детьми их прилет, радовался красивой невестке, одобрительно хлопал по спине сына, много ел и много пил.

…

— Ну, что, ваш пациент?

— Наш, наш! Типичные выпадение личности в результате злоупотребления…

— Да, вроде, не пахло от него.

— А это накапливается. Да еще и жара такая. Вот и стукнуло.

— Говорил, дети, жена…

— Если дети и жена, так искать будут, найдут. А если нет…

Полечим. Может, вспомнит хоть что-то.

ВСЯ НАША ЖИЗНЬ

— Почему ты там повернул направо?

Вот привязался. Какое его дело, если вдуматься? Кто, в конце концов, командир — он или я?

— Тебя колышет, малый?

— Я просто так спросил…

Ну, вот. Сразу уже и обижается. Сразу губы распускает, а в глазах почти слеза.

— Ты спрашивай, конечно, но только по делу. А не так вот — под руку! Направо мы пошли, потому что мне захотелось пойти направо. Мне лично. А налево мне как раз не захотелось. И пока в группе я командую, мы пойдем в ту сторону, куда захочется мне. Понял, пацан?

Кивает. Понял. Попробовал бы он не понять. Вчера только подобрали его на дороге. Накормили, напоили. А теперь, вон, вопросы всякие задает. Разговоры заводит. Быстро как оклемался. А мне тут именно направо… Интуиция? Так это называли раньше? Вот — у меня она самая. Налево мне совсем не хотелось. Направо — сколько угодно. Я на развилке и повернул…

— Ура, город!

— А-а-а! Шеф, ты гений!

— Командир! Ну, ты даешь!

Раздвинув спины, выхожу на край к обрыву. Мы стоим на холме. Тут вот перед нами сразу обрыв. А внизу, в километрах двух впереди, не больше — город. Маленький такой белый городок. Прямо, как в кино. И никого там не видно. Никакого движения. Значит… А что — значит? Значит — наш город!

— Так, — говорю сурово. — Сейчас мы медленно… Все слышат? Мы очень медленно и осторожно спускаемся вниз, и идем к городу, рассыпавшись в цепь. На всякий случай. Мало ли что и как. А потом мы долго живем в этом городе. И чистим его. Парами идем, парами. Все, как обычно!

— Командир, а как же…

Точно. Я-то остался без пары. В прошлый раз налетели на какую-то крутую банду. У них оружие было почти у каждого. Была стрельба вдогонку. И теперь я остался один.

— Вон, с малым этим пойду. Буду учить наше подрастающее поколение.

Смеются. Но как-то не одобрительно.

— А если что?

— Нормально, народ! В городе никого нет — я так чувствую.

Я и правда так чувствую. Чувствую, что нам сегодня очень повезло. Что город совершенно пуст и безлюден. И опасности в нем прямо сейчас никакой нет. А все мои предосторожности — это просто из опыта. Это, чтобы никаких даже случайностей.

— Ну, вперед, что ли? Первая двойка пошла! Вторая…

Двойки спускаются вниз, оступаясь на осыпях, перепрыгивая промоины. Первая уже напротив города. Они стоят и просто смотрят. Даже не присели, не легли. Они верят моим предчувствиям. Я везучий.

Вот и мы с этим пацаном спустились.

— Тебе лет-то сколько, малой?

— Двенадцать!

Ну, что. Не так уж и мал, оказывается. Просто недокормлен малеха. Пригодится, если двери изнутри вскрывать. Такого — в форточку, а там уж проберется.

— Цепью, цепью, так вашу!

— Командир, ты же сам сказал, что — никого!

Ну, да. Сам говорил. Но все же…

Оттаскиваю за рукав мальца, иду с самого края. Вон туда пойдем, к тем ангарам. Там должно быть административное здание, в котором наверняка будут всякие полезные для жизни вещицы. У меня на плечах рюкзак. Большой станковый рюкзак, в который можно человека упихать. Умеючи если. И рюкзак этот почти пуст. Колышется тентом над головой. Как Робинзон иду на картинке в книге. Только у Робинзона были шкуры и ружье. А у меня синтетика и пистолет в кармане. Без пистолета сегодня просто никак. Без пистолета тебя никто командиром не назовет.

— А звать тебя как?

Отвлекаю мальчонку, а сам посматриваю по сторонам. Он задумывается почему-то. Это странно. Не помнит своего собственного имени?

— Джон? — говорит неуверенно, будто спрашивает.

— А фамилия — Смит, что ли? — смеюсь понимающе.

А он вдруг останавливается, бледнеет как-то и спрашивает, впиваясь глазами:

— Откуда вы знаете? Вы, что ли, мой родственник?

Ну, просто индийское кино какое-то. Сейчас еще начнем пупки рассматривать и родинки считать. У меня этих родинок — на всю родню. Которой на самом деле вовсе и нет.

— Да пошутил я просто, пошутил. И попал. Так, что ли?

А вот и эти самые ангары.

Это какой-то, типа, аэродром, что ли. Бетонное серое поле, сараи какие-то по сторонам, ангары металлические с закрытыми воротами. И вон, домик со стеклянными большими окнами — нам точно туда. Окна отливают голубым, отражая чистое небо. Точно — администрация какая-то. Там должны быть шкафы и столы. Осталось только открыть дверь. А она как раз заперта наглухо. Бью со всей мочи ногой — бесполезно. А еще разок? Ну, ладно тогда.

— Отойди, — бурчу, а сам вытаскиваю пистолет.

У меня Беретта. Калибр офигенный. Правда патронов к пистолету маловато. Но для такого дела… Прицеливаюсь в самый край двери, туда, где должен быть язычок замка. Ригель? Да как угодно назови — лишь бы пулю словил. Идиоты разные стреляют в сам замок. И получают рикошет. И дверь остается закрытой. Стрелять надо в край. Это ослабляет дверь и может перебить язычок замка.

Ба-бах! Дергается ствол. вылетает дымящаяся гильза. А я снова — ногой, ногой — и вышибаю нафиг эту проклятую дверь. За ней сумрачно, но все видно. Потому что день на дворе, и окна во всю стену.

Ну, начнем. Все шкафы проверить по очереди. Потом холодильник, кухонный шкаф. Не забыть тот шкафчик над умывальником — там могут быть лекарства и моющие средства. А на самый конец, на сладкое — стол в кабинете. Иногда там бывают еще и сейфы, в кабинетах этих. Откуда бы иначе я достал себе пистолет?

— Пошли! — бросаю своему Джону.

И мы идем.

Так. Кожаная куртка. Перчатки. Летчицкий шлем. В столе — карта. Стол не закрыт. Потому что — зачем его закрывать на ключ в обычное время? Вот и остался открытым. А на карте — весь город и его окрестности. Везуха! Ага, а что тут еще есть? Ну? А тут? А вот так если… Есть! Ну, не сейф это, конечно. Но какой-то железный шкаф. Это ведь неспроста он тут стоит — и закрыт? Я хожу опять по комнатам, ищу. Не может быть, чтобы и тут не повезло! Ну? Где же? И в туалете — вернее, это целый большой санузел с ванной — нахожу маленький аккуратный ломик. Тем ломиком, поковырявшись, вскрываю шкаф. Ну, вот. Вот так, значит.

— Держи, парень. Заслужил.

Револьвер заряжен. Но ствол коротковат — не для боя. Для того, чтобы попугать или отстреливаться, если нос к носу.

А вот это — мне. Две коробки патронов нужного калибра перекладываю в свой рюкзак. Куртка мне мала — Джону велика. Надо отдать кому-то из своих парней. Все сгодится в дело.

— А где все люди? — спрашивает паренек, вращая, как ковбой в кино, револьвер на указательном пальце.

— А людей тут нету, Джонни. Люди — это вот как раз мы с тобой.

— Чего же они ушли, выходит, а пистолет бросили?

— Это револьвер, — поправляю его машинально.

Сам же смотрю на карту и расплываюсь в улыбке. Потому что — как не улыбаться такой везухе? Тут вот у них есть призывной пункт — отмечен специально флажком. Оружие там вряд ли будет, а вот аппараты химической и радиационной разведки — наверняка.

— Ага, револьвер, — он со звонким щелчком взводит курок. — И все-таки, почему мы на развилке пошли направо?

— Потому что справа был вот этот самый город, — говорю, а сам смотрю на него поверх карты.

Чего это он с оружием балуется?

— Но ведь ты не знал этого заранее, правда? Ты вообще не местный и ничего про окрестности не знаешь?

— Эй, эй, парень! Ты поосторожнее с этой дурой! Там хоть ствол короткий, но сделаешь во мне дырку — не запломбируешь!

— Как ты не понимаешь!

Вот, прорвало нашего Джонни… Это уже настоящая истерика. Он кричит, что мы все не люди. И он — совсем не человек. И город этот — не город, потому что таких городов в жизни просто не бывает. А мы все — в самой обычной компьютерной игре. И он, кажется (он сам сказал — кажется!), в такую игру раньше даже играл. И цель в такой игре — все места обшарить, приодеться и вооружиться, а потом — банда на банду. И кто сильнее, тот становится вроде как королем. Вот ведь…

Но все правильно говорит, в сущности, как по писанному. А что мы тут делаем? Мы ищем оружие. Чтобы потом вернуться туда, где стреляли в нас, убить всех сопротивляющихся, захватить их женщин и другое оружие, и потом жить королями и феодалами на пустой земле…

Я выхватываю свой пистолет. Два выстрела звучат практически одновременно. Но я-то уже тренировался. Да и слаб он еще, чтобы удержать ствол. Был слаб.

Подбираю револьвер, обшариваю карманы. О! Жвачка мятная. Полезная и вкусная штука. Пара монет — взять. Мало ли что. Покойся с миром, пацан.

Придумает же такое — игра!

Так. Мне по карте направо, а там прямо…

Продолжаем.

ЗЕМЛЯ

Молчание, уже больше пяти минут царящее в рубке, нарушил сам капитан. Откашлявшись в кулак, он бросил куда-то в пространство, ни к кому казалось бы не обращаясь:

— Ну, и что это у нас такое?

Так как никто не ответил, он развернул кресло и внимательно осмотрел выстроившийся за спиной экипаж.

— Где штурманок наш? Куда делся? Сбежал уже, что ли?

Штурмана вытолкнули вперёд. Ему было неудобно одному стоять прямо перед капитаном. Он активно стеснялся, прятал руки за спину, отставлял одну ногу вперёд и чуть в сторону, снова приставлял каблук к каблуку, суетился лицом… А глаза не отрывались от экрана, заменяющего рубке окно.

Это только в старых фантастических фильмах в каютах иллюминаторы, а в рубке — обязательно одна стена стеклянная. И чтобы командный мостик — именно мостиком, длинной лентой, висящей без всяких подпорок в воздухе, а на самом конце, грудью встречая налетающие звезды — капитан. Нет, никаких окон. Это же не кино, а настоящий космос. Экран во всю стену — это есть. Вот на него и смотрел штурман, на этот экран. И весь экипаж смотрел туда же, затаив дыхание.

На экране в черноте завис голубой шар, окутанный облаками. Но никакие облака не могли скрыть очертаний материков и континентов. Хотя, каких там континентов? Один всего, огромный, занимающий чуть не половину видимого пространства. А остальное все расцвечено синими и голубыми тонами.

— Ну, штурман? Алё-о-о!

Капитан пощёлкал пальцами, подняв руку перед глазами штурмана, как врач при проверке психики.

— Эй, да ты спишь, никак?

— Ничего не понимаю, — грустно сказал штурман.

— Это ты ничего не понимаешь? — удивился капитан. — Это я ничего не понимаю! Уникальный, понимаешь, корабль! Вся планета на нас трудилась, все ресурсы — нам. Первая общемировая околосветовая экспедиция. Конкурс на миллиард человек и всего двенадцать выигравших. Лучшие, понимаешь, из молодых учёных. Лучшие летуны. Я — лучший. Да, вот я — лучший командир корабля. И у меня — лучший штурман-межзвёздник. Так нас учили. Так нам говорили в напутствиях. Мы — лучшие. Вот так, значит. И вот теперь мне лучший среди всех землян штурман заявляет, что он ничего не понимает. А сам, значит, стоит тут и в экран пялится, как какое-то дитё неразумное…

Все это он говорил на одном дыхании, зло краснея не только щеками, но и лбом, всем лицом, шеей. А потом закричал, резко отдавая приказания:

— Всем по местам, согласно расписанию! Отдыхающая смена — спать! И чтобы — никого! Дежурным — к пультам! Штурману с вычислителями — в вычислительный центр! Срок вам, ребятки, ровно два часа. Пересчитывайте и обосновывайте. Марш-марш! Ишь, не понимают они…

Когда, чмокнув, зарастилась переборка, скрыв последних членов экипажа, разбегающихся от командирского рыка, он снова крутнулся в кресле и теперь уже сам уставился в экран, озабоченно потирая лоб. Что это такое? Куда они попали?

— Что скажешь, правая моя рука?

Правая рука, пилот Паркс, с большим трудом прошедший отборочный конкурс из-за своей фамилии, только пожал плечами:

— Капитан, дождёмся объяснений с расчётами. Пусть мозги у компьютеров греются, а не у нас. Что гадать-то сейчас? Вон, смотри…

Вот вроде все правильно говорит, но раздражение поднимается на такую правильность.

— А мы сами подумать не можем? Мозговой штурм, вброс гипотез, сумасшедшинка какая-нибудь… А?

— Ну, давай, попробуем, — прищурился пилот на экран, движением пальца по сенсорной панели поправляя изображение.

— Итак… Луна есть?

— Луны нет.

— Так… Материки-океаны не похожи?

— Совсем не похожи.

— И?

— Ну, может, просто у нас электроника врёт. Столько пролетели все же. И тогда то, что мы сейчас видим на экране — совсем не то, что есть на самом деле?

— О! Мысль!

Капитан включил громкую связь, скомандовал провести тестирование оборудования.

— Ещё что можем придумать?

— Ну… Ты хочешь услышать, что нас вынесло не по адресу? Получай. Говорю: возможно, вынесло совсем не по адресу.

Больше говорить было не о чем. Через полчаса электронщики доложили о полной исправности всего оборудования. Ещё через час, даже раньше времени, явился штурман.

— Идёт, смотри, идёт. И лоб красный — натёр, наверное. Сейчас он нам скажет. Все скажет. Всю, значит, штурманскую правду.

Штурман даже не огрызнулся, хотя обычно славился острым языком и известной словесной вредностью. Он молча протянул капитану планшет и развёл руками.

— И что ты хочешь мне доложить? — капитан всмотрелся в экран.

— А что тут докладывать? Мы на месте, капитан. Это Земля. Ну, если верить математике. Координаты — те самые, что заданы. Иных просто не имеем.

— Та-ак… И Солнце, значит, наше, и Земля… А где Луна? Где, спрашиваю, спутник?

— Улетела. Была притянута соседями. Ведь много лет прошло, шеф! Переработана на полезные всякие материалы… Или даже упала.

Штурман опять был уверен и раскован. Он своё дело сделал — теперь дело за вами, мол, за пилотами.

— Нет, орёл наш. Птичка говорливая, которая отличается умом и сообразительностью… Не пошлю я на эту планету людей, пока ты мне модель не приготовишь, объясняющую хоть что-то.

— Я? — возмутился штурман, тыча пальцем в свой значок.

— Ты, ты, остроумный наш. Назначаю старшим группы. Привлекай, кого хочешь. Пока не сделаешь — ни шагу на поверхность. Всё. Я — спать. Экипажу — работа по распорядку «Неизвестная планетная система». Вопросы есть? Вопросов — нет! Исполнять.

…

Через четыре часа, как положено по распорядку дежурства в неизвестной планетной системе, капитана разбудил зуммер переговорника.

— Кэп, ты не поверишь… У нас осталась всего одна версия и всего одна модель. И она действующая.

В рубке снова толпились свободные от работы и сна. Штурман сиял улыбкой и пуговицами парадного кителя. Вычислители гордо посматривали на экран, на котором, казалось, почти ничего не происходило.

— Ну, и что тут у вас? — усаживаясь в своё кресло, спросил капитан.

— Вот — модель.

Капитан присмотрелся: действительно, на экране была знакомая конфигурация материков и континентов, знакомые синие океаны. Он прищурился. Вот, плеснуло вроде что-то, взбив пену, в самом центре Тихого океана. Вот — ещё раз. И ещё. Он посчитал — примерно один такой всплеск в пять секунд или чуть быстрее. Но он все равно ещё не понимал.

— Модель, значит? И что вы тут намоделировали, умники?

— Так вот же! Вот!

— Словами, штурман. Я со сна. Голова не варит на догадки.

— Капитан, все просто! Помните, куда сбрасывались устаревшие аппараты с орбиты?

— Ну, в Тихий океан. И что?

— И — вот, — ткнул штурман в экран. — Мы выставили десять лет за секунду. Вот.

— Штурман, — скучно произнёс капитан. — Какова масса нашего корабля?

— Полторы тысячи тонн, грубо округляя.

— Так вот, если все эти полторы тысячи тонн утопить в Тихом океане, насколько поднимется уровень воды? И насколько изменится рельеф дна океана? И не забывай про Марианскую впадину, штурман!

— В модели все учтено. Просто мы никак не можем понять, сколько прошло времени. А ведь летели мы почти со световой скоростью. И то, что у нас на корабле прошло целых пять лет — это ведь совсем чепуха, да? А сколько прошло лет на Земле? А? Вот, то-то и оно. А люди всё запускали и скидывали в океан. Снова запускали — и опять скидывали в океан. Год за годом. Век за веком.

Штурман помолчал, а потом, чуть поёжившись, продолжил:

— Тысячелетие за тысячелетием. Понимаете, шеф? Вот этот континент — бывший Тихий океан. А вот те острова в океане — это Тибет, наверное. Вы помните, что стало с Магнитной горой на Урале?

— В школьном учебнике картинка была. Из горы стала яма. Карьер.

— И это всего лишь за десятки лет. На памяти одного-двух поколений. А что может произойти за тысячи лет? А за миллионы?

Экипаж молча следил за движением на экране. Раз-два-три-четыре — пена от падения спутника. Раз-два-три-четыре — две первые разгонные ступени. Раз-два-три-четыре — устаревшая космическая станция. Раз-два-три-четыре — очередной пенный всплеск в самом центре необъятного океана.

Земля? Сколько же прошло лет?

Content

Александр Карнишин
СБОРНИК РАССКАЗОВ

АТАВИЗМ

АУТЕНТИЧНЫЙ ОТДЫХ

БАБУШКИ-СТАРУШКИ

БОЛЬШОЙ ЧЕРНЫЙ КОСМИЧЕСКИЙ КОРАБЛЬ

БУДЕТ ЛАСКОВЫЙ ДОЖДЬ…

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

ДОЖДЬ

ДРУЖБА ДЕТСКАЯ НЕ КОНЧАЕТСЯ

ГЛАВНЫЙ ПРИЗ

ХИЩНИК

ХОРОШАЯ РАБОТА

ХВАНЫ И ЦИ

И НИКАКОЙ ПЛЕСЕНИ!

КЛОНЫ

КОНТАКТ

ЛАСКА

ЛЮБОВЬ

ЛЮДИ И МОНСТРЫ

МАРСИАНЕ

НАСТОЯЩАЯ МУЖСКАЯ ДРУЖБА

НЕУДАЧНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

ПАРК АТТРАКЦИОНОВ

ПЛЮС НА МИНУС

ПОСЛЕДНЯЯ ХОДКА

ПРАВИЛА ДОРОЖНОГО ДВИЖЕНИЯ

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ

ПРОРЫВ БЛОКАДЫ

ПРОСТО ГРИПП

ПУТЕШЕСТВИЯ ВО ВРЕМЕНИ

РЕЛАКСАЦИЯ

РПГ

САМАЯ ПОСЛЕДНЯЯ ВОЙНА

СИСТЕМЩИКИ И ЮЗЕРЫ

СКУЧНАЯ РАБОТА

СМЕРТЬ ГЕНИЯ

ТЕМНО

ТРИ ДНЯ

ТРУДНО БЫТЬ БОГОМ?

УЧИТЕЛЬ

УЧИТЕЛЯ

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ЛОГИКА

ВРЕМЯ ПРИШЛО

ВСТРЕЧА

ВСЯ НАША ЖИЗНЬ

ЗЕМЛЯ