Карнишин Александр

ВСЯ НАША ЖИЗНЬ

ИГРА

На окраине столицы в глубоком бетонном подвале под двенадцатью этажами, отданными на откуп студентам, давно скрывался мощный вычислительный центр. Студенты здесь были не простые, в форме с погонами, и вычислительный центр — тоже был очень и очень непростой.

Вычислительным центром его называли по давней традиции, хотя никаких вычислительных арифметических или математических задач перед ним не стояло. И бухгалтерия этого учебного заведения никогда не пользовалась услугами «своего» вычислительного центра. Да и студенты не заходили в него — не положено было. Вход в этот центр был организован с тыльной стороны здания, из старого яблоневого сада, окруженного высоким кирпичным забором, по верхнему краю которого вилась самая простая на вид «егоза». А въезд в сад преграждал постоянно опущенный металлический шлагбаум в черно-белую полоску, и второй сразу за ним — в виде стального троса, и еще стояла будка с непрозрачными снаружи стеклами, в которой круглые сутки сидел автоматчик в каске и бронежилете. Как только темнело, вспыхивали прожектора, направленные на площадку перед шлагбаумом, и вдвое чаще проходили патрули с внутренней стороны забора, тщательно осматривающие его верхний край. Деревянная крашеная коричневой масляной краской дверь открывалась из сада в длинный и широкий пропахший табачным дымом и пылью коридор, проходящий под холлом первого этажа вдоль всего здания. Из коридора двери вели в хозяйственные помещения: различные кабинеты, относящиеся к службам хозяйственного обеспечения, кладовки, подсобки, комнату охраны, которая была первой, сразу справа от входа. Только одна дверь, на вид деревянная, но на стук звучащая монолитной скалой, была постоянно закрыта. Черная табличка с узкой золотой окантовкой гласила: «Центр стратегических исследований». Лучшие программисты, имена которых никогда не появлялись в газетах или в отраслевых журналах, писали и переписывали специальные программы, которые с помощью лучших компьютеров — из тех, что можно было купить — позволяли прогнозировать с достаточно высокой точностью события, зависящие от других событий, а те — еще и от третьих. Главное было — поставить правильно задачу и задать правильный вопрос. А потом уже техника обрабатывала введенную информацию и выдавала результаты. Кажется, все достаточно просто. Предположим, происходит такое-то событие. Ну, там, предположим, налоги вводят новые, или наоборот, отменяют налоги. Что будет через год? А что — через два? А если добавить еще одно условие? А если добавятся еще и такие события? А если… Одни люди задавались вопросами, другие придумывали условия, третьи вводили их в программу, четвертые изучали и обобщали получившееся. Были еще и те, кто отвечал за техническую часть и требовал для работы все более новые и сильные компьютеры. И так день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Сами ученые попадали в подвал к двери в этот центр на лифте, проходя сначала через парадный вход вместе с преподавателями и студентами. Некоторые из них действительно преподавали различные прикладные дисциплины. Другие числились в составе постоянных технических работников, обеспечивающих работу учебного заведения. Самым известным для широкой публики из всех результатов работы этого центра стал увесистый том, вышедший в свет тиражом всего пять тысяч экземпляров и быстро исчезнувший из продажи еще в девяностые годы прошлого века. В книге подробно описывались возможные последствия предполагаемого крупномасштабного ядерного конфликта.

Все было оформлено, как подлинные фотографии и подлинные, в реальных условиях, замеры температуры и скорости ветра в случае чего. Вот, что будет через час. Вот — через десять. Вот на вторые сутки после обмена ударами. Как настоящий фантастический роман, только написанный учеными: сухим языком, практически без сюжета, без героев, потому что героем становились природа и климат. Сами работники вычислительного центра считали эту книгу всего лишь данью политике гласности. Мол, надо же было показать тем, «наверху», что они могут и чем тут занимаются за государственные деньги. Хотя кто-то из ученых был даже награжден именно за эту книгу. А кто-то «наверху» говорил, что такое исследование, вернее его результаты, окончательно сняло возможность начала всеобщей ядерной войны: книга доказывала самоубийственность обмена ядерными ударами. Карты, схемы, фотографии «с натуры», полученные в центре с помощью уникальных компьютерных программ, показывали наступление настоящего ледникового периода в случае такого конфликта: даже в Африке прогнозировалось снижение температуры до минус тридцати градусов по Цельсию и еще ниже, а что уж говорить о густонаселенных районах развитых стран, находящихся гораздо севернее. Но книжка книжкой, а вопросы ставились перед центром вполне конкретные, и получали на них те, кто имел на это право, такие же конкретные ответы. Сначала на бумаге, в виде толстых папок с текстовыми распечатками и графиками. Потом, со временем, в электронном виде. А еще позже и с полным эффектом присутствия, раз была у заказчика такая необходимость. Техника теперь позволяла многое. И программы становились все лучше и лучше. А еще иногда вдруг появлялся на витринах магазинов «постапокалиптический» фантастический роман, слишком уж похожий на правду, со слишком уж хорошо прописанными деталями, с мелочами знаковыми. А это просто «своим», надежным, писателям передавали из центра очередную порцию прогнозов. Тех, что можно было передать. Потому что реакция на продажи, шум вокруг книги, само обсуждение такого романа — это ведь тоже был материал для дальнейших прогнозов. Кстати, в Америке, говорят, тоже есть такой центр. И в Великобритании — тоже. И если с самого начала просто был вал книг на темы будущего, то теперь одним из направлений стали игры.

Компьютерные игры. Стратегии и «бродилки». Один культовый «Фоллаут» чего стоил! Сколько миллионов человек провели часы и дни за похождениями в мире после ядерного конфликта! И как хвалили игру именно за реализм и мелочи. Ну, так, была же основа для этого, была.

Село

Жанжак всегда спал чутко, еще с тех давних пор, когда жил в хранилище. Они там всегда ждали чьего-то нападения, потому как все со школьной скамьи знали, что не было еще такого человека, кто не мечтал бы завладеть всеми богатствами и знаниями, спрятанными в недра земли умными хранителями перед самой катастрофой. Уже одно наличие этого хранилища и запасов в нем показывало, что именно они, хранители, знали всю правду о том, что потом как раз и случилось. Жанжаку редко снились сны. Но когда они снились, то опять и опять перед глазами проходили детство и юность. Сумрачные, иногда темные, но и уютные одновременно коридоры хранилища, где есть защита со всех сторон. Дома и стены помогают. А когда стены — со всех сторон?

Школьная комната снилась и учителя. Особенно он не любил учителя боя. А снился как раз чаще всего почему-то урок боя и обороны. Внезапно проснувшись, он лежал теперь, не открывая глаз, прислушиваясь к окружающим шумам. Ставни у него были открыты, несмотря на ночную прохладу, и всю ночь он слышал, как прохаживались по селу дружинники. Это совсем не мешало ему спать в маленькой, об одной комнате, избе неподалеку от церкви. По углам комнаты висели связки сухих трав, грибы сушились на противне, брошенном на стол возле окна. Два табурета, кровать с тюфяком, набитым хрусткой свежей соломой — вот и все убранство. На полках, вытянувшихся вдоль одной стены, стояли горшки, медные и бронзовые ступки разного размера с выглядывающими из них пестиками. Лысый Жанжак уже больше десяти лет лечил селян от простуд и поносов, растяжений и грыж, да иногда еще приходилось вправлять вывихи и ставить компрессы после очередной дружеской драки молодых парней с разных концов села. Он опять прислушался. Прошла уже минута, как что-то разбудило его. Тишина ничем не нарушалась. Медленно открыл глаза, поводил ими из стороны в сторону, не шевелясь и не поворачивая головы. Ночь была черной и безлунной. Печь с вечера Жанжак не топил, поэтому даже слабого красного отсвета на полу от непогасших угольков не было. В окно высоко в черном небе можно было увидеть далекие яркие звезды. «Завтра будет солнечный день, а с утра будет туман», — подумал Жанжак, одним гибким движением почти бесшумно соскальзывая с кровати плашмя на пол. Вбитые палкой знания говорили: если что-то разбудило его ночью, то лучше было перестраховаться. Он верил, не мог не верить своим учителям и своему немалому опыту, и поэтому жил так долго. А учили подземные учителя хорошо, вбивали знания намертво. Проснулся? Вставай! Иначе можешь получить палкой по пяткам, да больно — били ведь не жалеючи.

— Пожалеешь ты, — говаривал учителям Старый (другой, не тот, что сейчас, а тот, что умер девять лет назад). — Не пожалеет враг. Упав на пол, Жанжак сразу перекатился в сторону, прихватив с табурета свои штаны и ремень с ножнами. Вжавшись спиной в угол, быстро и бесшумно надел их, подпоясался ремнем, все еще раздумывая над вопросом: что же заставило его проснуться? Не надевая сапог, босиком, на цыпочках двинулся к двери, зажав в правой руке удобную чуть изогнутую рукоятку длинного ножа. Крепкая дверь с вечера была заперта на тяжелый металлический засов. Вообще-то в селе не было принято запирать двери. На тяжелый засов — брус толщиной в две ладони — запирали только ворота, и тогда каждый двор превращался в крепость, а забор к забору, двор — ко двору делали такой крепостью кварталы, на которые делилось двумя крест-накрест лежащими слегка изогнутыми улицами большое село. Дома стояли в глубине двора, окнами и дверями к воротам, а в домах на видном месте всегда лежали арбалеты, натянуть тетиву которого можно было за одно мгновение. Стрельнуть же из заряженного арбалета могла и женщина, и подросток. Умения тут большого не надо. У Жанжака просто никакого двора не было. Дом его стоял рядом с церковным двором, почти на центральной площади, утоптанной до каменной твердости. Даже осенние дожди не могли превратить ее в огромную грязную лужу. А по краям пощади, там, где земля оставалась мягкой, где росла трава и какие-то кустики прорывались к свету, грязь все-таки оставалась. Но там с давних пор настилали всем обществом деревянные тротуары, и по ночам хорошо было слышно, как четко и твердо стучат каблуки с подковами очередной пары дружинников. У двери он помешкал немного, а потом все же осторожно приложил ухо к щели и стал слушать, затаив дыхание. Тишина стояла над селом.

Он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца. И тут Жанжака как ошпарило: все время ночью по селу ходили дружинники парами. И он слышал их шаги и негромкий разговор. А теперь уже давно не было слышно никого. Вот что его разбудило: слишком долго было тихо, слишком долго не появлялись те, кто охранял ночной покой селян. Он еще минуту постоял, вслушиваясь в тишину. Даже лягушки, которые досаждали летом своим заунывным кваканьем от маленького пруда за церковью, молчали из-за наступивших ночных осенних холодов. «Две пары здоровых мужиков. Четыре арбалета и ножи, а кто-то и топор прихватил, наверняка», — думал он, вернувшись в комнату и лихорадочно наматывая портянки и вбивая ноги в растоптанные мягкие сапоги. Хоть и бесполезно было уже соблюдать тишину, но все равно двигался он аккуратно, стараясь не свалить в ночи табурет и не стукнуть лишний раз железом или дверью. Да и перед окном, не закрытым ставнями, старался не показываться. Хоть и ночь, темно — а мало ли что. «Ходят они поврозь: двое по центральной улице, двое — по поперечной. Это что же могло случиться-то, что — сразу всех?». Эх, жаль, что период расчетов с Патрулем еще не наступил. В конце сентября, когда весь урожай бывает уже собран, патрульные приходили в село, отбирали по списку, составленному старостой, свою долю, складывали ее в общинный амбар и выставляли возле него на две недели, пока не переправят все на базу, свой караул. А бойцы они хорошие, что бы там о них ни говорили. На рубаху он накинул свою кожаную куртку, обшитую кусками позеленевшей латуни. От стрелы, может, и не спасет, а вот если резаться на улицах — в самый раз. Подхватил из угла арбалет, скрипнул рычагом, взводя тетиву, вложил короткую стрелу без оперения в желоб, еще две стрелы прихватил в левую руку. Арбалет — это вам не лук. Часто не постреляешь. Тут пару раз бы выстрелить дали. Но зато не надо долго учиться. Ткнул в сторону врага, потянул спуск, и натягивай опять тетиву. «Кто? Кто пришел в село?» Это в хранилище они всегда ждали нападения. А тут, в селе, уже привыкли, что есть патрульные, которые заберут свою долю, но зато и прикроют собой, если что случится, что есть свободные, которым отдан лес в вечное пользование, и все, что за лесом тоже, что есть хранители, которые дают учителей и лекарей, и которые тоже могут помочь… «Эх, как не вовремя-то», — подумал он почему-то. Хотя, разве бывает такому правильное время? Меч хранителя на перевязи на левый бок, кожаную тяжелую сумку лекаря — на правый, на голову — зимнюю шапку, в которую зашит кусок той же латуни, что приносили откуда-то с юга свободные в обмен на продукты. Меч у него старый, очень старый. Пожалуй, даже старше самого Жанжака. Этот меч ему дал Старый, когда отправлял в село. И хоть ни разу он не был в бою, но меч всегда наточен, начищен, смазан. Всегда висит в ножнах на корявом крученом высушенном корне, напоминающем змею, который принесли ему в обмен на какую-то услугу свободные, а он вбил в стену и приспособил для дела. Жанжак встал перед дверью, вздохнул глубоко. Присел чуть. Ну… Рука на засов, рывком с лязгом толкнула его в сторону. Нога — пинком в дверь, сам — колобком, под прикрытием отлетающей двери с крыльца прямо в крапиву, что разрослась вокруг дома. Над головой тупо стукнуло в дверь: раз, два, три. Ждали, значит. Слушали и ждали. Чуть высунулся из-за крыльца, и на уровне пояса, в самые темные тени на площади, не целясь — все равно темно — хлоп — хлопнул арбалет. Тут же откатился за угол, встал там, рычаг на себя, стрелу в желоб. Махнул арбалетом за угол, и снова — хлоп! И еще раз рычаг на себя, стрелу, выстрелил в другую сторону вдоль стены… Стон? Или только показалось ему? Уронил арбалет. Меч — из ножен широким движением наискось снизу вверх, обводя себя. Потом присел, махнул мечом на уровне колен вокруг, сделав по шагу в каждую сторону и тут же отступая обратно, вытащил на ощупь из сумки заветный пузырек, кинул с силой, чтобы разбить о крыльцо, прикрыв глаза левой рукой. Вспыхнувший огонь высветил какие-то фигуры, тут же кинувшиеся в тень. Из ночи полетели стрелы, тупо стуча, впиваясь в угол дома, за которым стоял лекарь. Но зато не подойдут незаметно, ощерился он в усмешке. Жанжак уже высматривал, каким путем кинуться ему в обход пруда к дальним кустам, за забор церкви, как на колокольне вдруг забил, зазвонил часто, как при пожаре, колокол. И тут же, как будто эта вспышка света и звон колокола разорвали тишину, со всех сторон раздались надсадные крики, ржание, топот копыт. По узким улицам неслись конники, кидая разожженные факела за заборы, спрыгивая на ходу к воротам, ломясь в них. Кто-то бился в двери колокольни, рубил их топором. Но те двери были сделаны на совесть, а из лука в темноте выцелить звонаря было практически невозможно. Звон плыл над селом и округой. Теперь надо ждать помощи, а самим — отбиваться. От дружинного дома слышны были частые хлопки арбалетов, а потом яростный крик идущих в топоры дружинников. Такой же крик подхватили от дома старосты. У того было пятеро взрослых сыновей, трое из которых еще не были женаты и жили с ним. Из домов через высокие заборы летели арбалетные стрелы. Да, да… Учитель объяснял им, что стрелы — у лука, потому что с оперением, а у арбалета — болты. Но все равно все село говорило «стрелы». Ведь из арбалета стреляют?

Стреляют. Значит, стрелы. Вспыхнул пожар на самой окраине, чуть осветив край неба вдали и темные заборы. Видимо, к какому-то дому враги подошли уже вплотную и теперь выкуривают защитников. Жанжак вертел головой, одновременно потихоньку, полуприсядя, нагнувшись чуть не к земле, отходил от своего дома, прикрываясь им, к забору, окружающему церковь. Арбалет он бросил за домом, и теперь в одной руке держал меч, а в другой бритвенной остроты длинный нож. Он никогда не считал себя хорошим бойцом, и поэтому теперь старался не попасть в толпу, не оказаться вынужденным биться на мечах. От пруда, из кустов, разросшихся вдоль забора церкви, отделяющих от села поле с убранной уже капустой, полезли вдруг в тишине и молчании какие-то бесформенные фигуры с луками и с мечами в руках. Лекарь спиной оперся о тесовый забор, совсем недавно обновленный и укрепленный обществом, присел на корточки, выставив перед собой меч и чуть отведя назад руку с ножом. Он понимал, что сейчас непременно погибнет, потому что — не боец, но бежать было просто некуда и уже некогда. Сзади высокий забор церковного двора, слева на площади качалась с натужным хэканьем и злыми криками толпа, раздавались удары стали о сталь, иногда вскрики раненых, а справа набегали неизвестные. Двое передних приостановились перед ним, всмотрелись в мерцающем свете огня:

— Же-Же? Так его называли некоторые в селе, не понимавшие его имени, а от селян так его стали называть и другие его пациенты, в основном из свободных или патрульных. Имя свое, такое нездешнее, он получил в хранилище, когда кто-то из старых учителей, глядя на русую лобастую головку очередного пацана, сказал:

— Ишь, какой головастый. Умный будет, видать. И русый… Был в древности такой Русый Жанжак — то-о-оже головастый… Так и назвали. Но это же не патруль? Те бы не успели так быстро на сполох. Им далеко, еще с час, ну, с полчаса если бегом.

— Же-Же? — настойчиво переспросил первый, а второй молча натянул тетиву лука. Наконечник стрелы блеснул в колеблющемся свете пожара.

Из темноты к ним подбегали еще и еще.

— Кх-х-х-ха. Ну, я, — откашлявшись, прохрипел лекарь, прикидывая заранее, в какую сторону падать. — И что?

— Где староста? У Жанжака как глаза открылись. Пятнистые бесформенные балахоны, украшенные ветками и пучками травы, луки, бесшумная походка… Вот это кто… Свободные пришли в село. С оружием пришли, что невиданно.

И — много свободных. Сразу столько он никогда и не видел.

— Очнись, лекарь! Мы пришли на зов! Мы слышим колокол! Ну? Где ста-рос-та? Ты оглох, что ли?

— Там, — облегченно выдохнул Жанжак, сползая по забору и усаживаясь прямо на сырую землю.

— Там, — повторил он, махнув рукой. — Налево за угол через площадь, и прямо по центральной улице на юг. Кричат где — там это, там его дом. Раздались команды вполголоса. Разделившись на два отряда, свободные с двух сторон обежали его избушку, и вдруг молча ударили в спину нападавшим, сначала выпустив по стреле из лука. Непрерывный звон колокола, упорное сопротивление дружинников, внезапный удар в спину неизвестного отряда — все это, видимо, смешало карты врага. Раздался пронзительный свист, шум боя как-то резко стал уходить, смещаться с площади на улицы, а потом раздался топот копыт, и неизвестные конники исчезли в ночной темноте. И почти сразу прекратился звон колокола. Еще были слышны переклички дружинников, засевших в угловых дворах, еще ругались и кричали где-то возле постепенно затухавшего пожара, но бой уже закончился. Кряхтя, поднялся у забора церкви лысый пожилой человек с добрым морщинистым лицом, постоял, ощущая необыкновенное облегчение от внезапно отошедшей смерти. Нагнулся со стоном, поднял воткнувшиеся в землю меч и нож, обтер их рукавом, и побрел медленно к своему дому, где уже потушили набежавшие со всех сторон женщины подожженное им крыльцо. В воздухе стоял запах гари и крови. Этот кисловато-соленый медный запах он бы не спутал ни с чем. Ветра не было, и он чувствовал запах собственного пота, затхлый запах от старой кожаной куртки, и этот запах крови, гари от пожарища, и радовался, что чувствует это, что опять повезло, что все еще жив.

— Лекаря, лекаря! Кто видел лекаря? — раздались крики с другого края площади. Жанжак очнулся, привычно, не глядя, сунул в ножны свой нож, приподнял левой рукой ножны меча и аккуратно вставил в них меч, так и не побывавший в схватке. Поправил на плече сумку и широким шагом пошел на крики, бросив на ходу тяжелую шапку через мерцающие угли на месте крыльца в темный дверной проем своего дома.

Хранилище

По коридору тяжело протопали сапоги караульного.

— Старый! Снаружи передают: в селе сполох! Враг в селе!

— Эх-х-х, кха-кха, — прокашлялся худой лысый старик, поднимаясь на жесткой лежанке. — Сполох, говоришь? В селе? Караул на месте?

— Все подняты, все на постах.

— Кхе-кхе, тьфу ты, зараза, — беззлобно и совсем по-стариковски бормотал Старый, сунув ноги в холодные, остывшие за ночь, подбитые снизу тяжелой резиновой подошвой валенки, и выползая, придерживаясь за стенку, в коридор. Прищурился там недовольно на свет фонаря, но ничего не сказал, потому что дело было срочное, и потому что фонари в карауле жечь разрешали в любое время.

— Эй, — повернул голову в сторону темного коридора. — Кто здесь?

— Серый, — откликнулся невидимый в темноте коридорный.

— Пройди тихо… Тихо, понял? Поднимай первый отряд. Только тихо… Но — быстро чтобы! Скажи, я у ворот их жду.

— Есть! — лихо откликнулся тот и загрохотал набойками по бетонному полу в темноту.

— Тьфу, — опять сплюнул Старый. — Ну, сказано же было ему: ти-хо… Всех, ведь, переколготит! И уже обращаясь к ожидающему караульному:

— Ну, пошли. Алик, так?

— Алик, — улыбнулся довольно тот. — Сын…

— Петра сын, знаю, — недовольно оборвал Старый. — Свети мне, — и, шаркая ногами, пошел туда, откуда прибежал караульный. Внутренний караул стоял у амбразур с заряженными арбалетами. У ворот снаружи стоял караульный внешнего поста, пересказывающий в левую амбразуру то, что передавали ему с вершины холма, в котором прятался вход в хранилище.

— Сначала тихо было, — повторял он свой рассказ Старому. — Потом вспыхнуло вдруг, а потом колокол сполох ударил.

— Что вспыхнуло? В каком месте? Может, пожар просто? — допытывался скрипуче тот, подставив ухо сквозняку из амбразуры.

— Нет, Старый, это то, что ты говорил, что мы всегда ждали. Враг пришел. Там бой.

— Да, какой бой, скажи на милость, с кем? Враг — он где? На севере, так? А село — почти на юге от нас! Какой враг, что ты, парень… Но не было уверенности в его словах. Может, просто оттого, что не выспался, что подняли старика среди ночи, но голос подрагивал и срывался.

— Вра-а-аг… А кто, кто там с ним воюет? Патруль, что ли, пришел? Ну? Говори же, что видно, что слышно…, — продолжал он так же скрипуче.

— Не знаю, Старый. Далеко, темно. Не видно нам отсюда. Но бой идет. Настоящий бой, не стрельба арбалетная. Слышно, на улицах бьются.

— Эх-х-х… Надо бы мне туда… Посмотреть бы самому. Сзади из темноты бесшумно выдвинулся Петр, кивнул сыну, положил ладонь на плечо старика:

— Отряд готов. Что думаешь, Старый?

— Что тут думать? В селе люди. Так? Наши люди. Там учитель наш, лекарь тоже наш. Там наш товар, который нам должны привезти. Так?

— Ты командуй, командуй…

— Командуй… Покомандуешь тут. А если что? За ошибки кровью расплатимся, — побурчал старик, смотря куда-то вниз, на свои несуразные валенки. Кивнул каким-то своим мыслям, поднял глаза, всмотрелся в стоящего перед ним:

— В общем, так, Петро, веди туда своих бойцов. На рожон не лезь.

В схватку не ввязывайтесь. Присмотритесь. Постреляйте ворога издали, да и обратно, к хранилищу. Тут мы подопрем. Понял? Чтобы без потерь мне! — поднял он сухой палец к носу командира отряда. — Патруля дело в селе на улицах резаться, не наше! И уже отворачиваясь обратно к амбразуре:

— Да, и пацанов-то оставь. Не нужно их в ночь с собой брать. Обернулся на недовольное перешептывание, всмотрелся в колыхнувшийся чуть в стороне строй.

— Что, повоевать хочется? Гер-рои, мать… Прости, господи…

Тьфу, все подряд тут вспомнишь с вами! Успеете, парни. Все успеете.

Навоюетесь еще по самое некуда. Если это то, что ждали… Ох, рано, рано…, — покачал он головой и снова отвернулся, приник к амбразуре, вслушиваясь в ночные шумы, пытаясь достать хоть как-то до села, понять, не ошибиться. Снаружи караульный подтвердил, что все спокойно, ворота приотворились чуть-чуть, и пока в амбразуры напряженно вглядывались глаза стрелков, ветераны первого отряда, вся полная дюжина, выскользнули наружу и растворились в черной ночи, уходя знакомой, наезженной и постоянно расчищаемой от кустарника, дорогой в сторону села. Ворота тут же лязгнули, закрываясь, тяжелый железный засов встал на место. И снова только шепот в амбразуру:

— Прошли крайний пост. Все, им уже близко. …Огонь гаснет в селе. Тихо становится… Старый стоял, упершись лбом в холодный ржавый металл ворот, одним глазом кося в узкую, не шире ладони, только для стрелы или если копьем ударить наружу, щель амбразуры. Снаружи тянуло ночной прохладой. От холода всего передергивало, подрагивали плечи. Не стоялось. Хотелось куда-то бежать, что-то делать. Но что? Прыгали мысли: «Если патруль успел, если все как надо сделали, если вход и выход заперли, то может обойтись. А если нет? Кто там бился? Селяне с топорами и арбалетами? Ночью, с пожаром… Ой, беда, беда… Да, не оттуда ждали-то. И как же — с юга, выходит, что ли? А свободные, свободные-то — пропустили, значит? Или… Эх, рано, рано. Не готовы…» Он замер, чуть привстав на цыпочки, обратившись в слух: показалось, шум там какой-то.

— А? — глянул вправо, на стрелков. — Или показалось мне? Слушать всем! Шепот раздался рядом, почти возле уха, с той стороны ворот:

— Возвращаются, Старый. Идут наши. Встречайте.

— Как — идут? Уже? — и через почти незаметную паузу. — Все идут? Отвернулся от амбразуры, прикрикнул вполголоса на оставшихся молодых:

— Мечи в руки, ребята! Быстро-быстро-быстро! К воротам! Готовсь!

Эй, стрелки, глядеть в оба! Замерли все на своих местах. Отряд мечников с короткими мечами, собравшийся тесной кучкой у ворот. Стрелки с арбалетами, нацеленными в ночь. Караульные внешних постов, залегшие по опушке недалекого леса. Хоть и выжигали постоянно лес, хоть и вырубали кустарник, а все же от опушки до ворот — только-только стрелой не достать. Близко лес. Близко опасность. Потому и в напряжении всегда караульные.

Потому и идут, как на смерть каждый раз, те, чья очередь караулить снаружи. Шум неподалеку, шаги, веселый шепот в амбразуру:

— Наши, все! И с добычей какой-то! Тащат с собой чего-то!

— Приготовились! — дал отмашку Старый. — Начали! Двое сдвинули засов, тут же подперев рычагами створки ворот.

Потом потихоньку стали отпускать. Стрелки приникли к ложам арбалетов, не спуская глаз с темноты, царящей вокруг, целя прямо, в сторону леса, а те, что у ворот, чуть вкось, вперекрест по площадке перед воротами. Старый шагнул чуть в сторону, освобождая место двум мечникам, позвал:

— Петро?

— Я тут! — откликнулся тот снаружи.

— Порядок знаешь. Ты — последний. Ну, начали?

— Первый! — крикнул Петр.

— Первый! — повторили стрелки у амбразур. Чуть шевельнулась одна створка ворот, в узкую щель с трудом протиснулась темная фигура.

Двое тут же отвели его, придерживая за руки и держа мечи наизготовку, упертыми в его бока, в дальний угол, к фонарю, повернутому к стене, чтобы не слепить стрелков.

— Есть первый! — крикнули из угла. И уже бегом вернулись к воротам втроем и встали в строй, стоящий напротив ворот, а крайние двое встали на их место.

— Второй! — крикнул Петр. Процедура проверки повторилась. Когда на площадке у ворот, по подсчетам Старого, осталось всего трое из первого отряда, Петр негромко сказал в амбразуру:

— А теперь, Старый, ворота открывай пошире. Мы тебе сюрприз несем.

— Сюрприз, говоришь? — хмыкнул тот, окидывая взглядом готовых к бою бойцов, прикидывая в уме, что и наружные караульные сейчас смотрят за стоящими у ворот. — Ну, давай, тащи свой сюрприз… Ворота распахнулись на краткий миг, почти тут же закрывшись с лязгом. И сразу лег на место огромный засов, и сразу подперли створки крепкие стальные рычаги, которые сами по себе были оружием в умелых и сильных руках. Но за это краткое мгновение внутрь проскочили последние трое, волоком таща за собой какой-то тюк. Мечники тут же окружили вошедших, растянули за руки, блеснули фонарем в улыбающиеся лица: свои, свои!

— Ну, и что, что это такое? — тоже улыбаясь, с облегченным выдохом спросил Старый. — Вот это — сюрприз, что ли? Что, а?

— Ага, — так же с широкой улыбкой ответил Петр. — Он самый, сюрприз и есть. Старый, а ведь мы свободного словили…

Село

С севера по главной дороге к околице села с топотом и лязгом оружия, коротким быстрым шагом, в ногу, подбежала небольшая плотная колонна тяжеловооруженных патрульных с двумя факелами, дающими красные отблески на металле снаряжения. Каждый из патрульных был в крепком стальном доспехе, с длинным мечом и кинжалом. На левой руке каждый нес небольшой треугольный щит, который сам по себе в умелых руках был грозным оружием. Говорили, что в бою патрульные действовали не строем, как, казалось бы, лучше и надежнее, а либо парами, либо просто каждый сам за себя, так умело орудуя мечом, что могли победить в одиночку троих, а то и четверых противников.

— Стой! — раздался окрик от ближайшего дома. — Стой, стрелять буду!

— Патруль! — рявкнул, не останавливаясь, идущий впереди колонны здоровяк.

— Стоять, сказано! Ждать старосту! — это уже от соседнего дома крик. Показывают, что не в одиночку караулят, что готовы они к любой встрече. Здоровяк встал, как вкопанный, угрюмо вполголоса отдал команду.

Колонна рассыпалась, и за его спиной оказалась шеренга настороженных бойцов, готовых к бою. Факелы, с которыми шел отряд, ткнулись в землю и почти сразу потухли. Резко запахло горелым маслом. В полной темноте патрульные стояли и ждали команды, готовые ко всему. Патруль издавна имел договор с селом. Село платило продуктами, патруль защищал село. Враг приходил с севера. Всегда — с севера. И именно там, на самом опасном месте, на большаке, стояла база патрульных, ставшая крепостью на пути любых захватчиков. Пройти там могли только те, кто мог заплатить, как делали это караваны торговцев, или знающие слово, как гонцы или такие же патрульные из других мест. А на юге был лес. В лесу — свободные. Село, казалось всем, было под надежной защитой. Ждать не пришлось долго. Хоть и стояла еще глухая ночь, но староста оказался перед отрядом патрульных буквально через пару минут. На углах заборов вспыхнули огни факелов, и стали видны плотно стоящие плечом к плечу сельские дружинники с арбалетами, нацеленными на патрульных.

— Староста! — шагнул вперед огромный даже на фоне своих людей патрульный. — Мы пришли на зов!

— Вы сегодня опоздали, патрульный…

— Я — сержант! — грохнул тот сжатым кулаком себя в грудь.

— Вы опоздали, сержант. Враг сделал свое дело, и враг уже ушел.

Где были ты и твои люди, сержант, когда мы в селе бились на улицах? Сержант хлопнул рукой по боку, подняв клуб пыли:

— Мы вышли, как только услышали колокол! Патруль всегда выполняет свой договор! Наше слово твердо!

— У нас есть убитые, сержант. У нас есть раненые. И… Мы получили помощь от свободных. Они тоже услышали сполох, но вот они — успели. Свободные пролили кровь на нашей земле. Свою кровь. И чужую, — староста помолчал немного, сделал паузу, чтобы можно было обдумать сказанное. — Нам предложили новый договор. Мы будем сегодня платить свободным, — староста говорил спокойно и размеренно. Сержант, от шишковатой бритой наголо головы которого поднимался пар в ночном холоде, шагнул к старосте, наклонился, заглядывая в его глаза в колеблющемся свете факелов, спросил вполголоса:

— Староста, ты готов не пустить патруль в село? Ты готов не покормить моих бойцов, а отправить их, как бродяг, обратно? Ты готов утром встречать гостей — весь, ты слышишь, староста, весь патруль?

Ты готов утром говорить не со мной, а с майором? Староста оглянулся назад, как бы пересчитывая своих дружинников или спрашивая какого-то совета, поглядел на патрульных, готовых ко всему, кивнул нехотя:

— Патруль по договору имеет право на вход в село. Это так. Веди своих людей, сержант. Он махнул рукой, арбалеты опустились к земле, и патрульные, снова построившись колонной по два, зажгли свои факелы и зашагали вглубь села, держа руки возле оружия и поглядывая искоса по сторонам. Хмурый сержант шел сбоку, а рядом с ним шагал староста, ниже его ростом, но ничуть не уже в плечах. Причем, плечи старосты не были увеличены доспехами. На центральной площади отряд остановился, дожидаясь команды.

— Сержант, вас покормят в дружинном доме.

— Покормят — это хорошо, — кивнул тот. — Только не время еще для завтрака, разве не так? Ночь не для еды. Ночь — для отдыха.

— Там есть постели. Сержант стоял посреди площади, поворачиваясь на пятках в разные стороны.

— Нет, староста. Мне надо посмотреть на место боя. Мне придется докладывать завтра майору.

— Завтра?

— Ну, то есть, уже сегодня, — невесело хмыкнул сержант, и обернувшись к своим. — Андре, Жан, Базиль — со мной, остальные парными патрулями по улицам. Марш-марш! Колонна тут же рассыпалась. Трое с факелами остались с сержантом, остальные исчезли в темноте. Шаг их вдруг стал так же бесшумен, как и у свободных. И даже по деревянному тротуару не простучали их каблуки.

— Сержант! Не нравится мне это! — повысил голос, замерев на месте, староста. Сержант положил несоразмерно большую ладонь на его плечо:

— До моего доклада майору и до его решения наш договор действует, староста. Мои люди покараулят. Твои — отдохнут. А мы с тобой сейчас пойдем вон туда, и ты пока лучше покажи мне всё и расскажи, что знаешь.

Хранилище

Двое сидели напротив друг друга за узеньким столиком, на котором стоял фонарь с прикрученным фитилем, освещавший только лица, да сам стол. Стены тонули в темноте. Хотя, и без света Петр знал, что на стене слева висит карта, нарисованная учителями со слов разведчиков.

И на карте этой все расстояния вымерены не раз шагами хранителей. А на другой стене — полка со старыми книгами. Очень старыми книгами.

Узкая кровать. Снаряжение хранителя на старинной чугунной вешалке в углу.

— Старый, их было совсем немного, но бойцы, видать, умелые. Не знаю, сколько они оставили в селе, но мы хорошо, если одного-двух зацепили, а свалить — так никого и не свалили.

— Ну, так, ведь, темно же было… Нет? — Старый вслушивался в слова, в интонации, вглядывался пристально в Петра.

— Там пожар был, света для стрельбы хватало. Но очень хорошо они вышли из боя. Умело. Прямо, как учителя говорят всегда: ударил — отскочи.

— Пожар, значит…

— Да, там с краю один или два дома горели, околица освещена хорошо была. Мы подошли как раз, когда прекратили бить в колокол. И тут же с двух улиц поскакали конные…

— Конные, вот как? — поднялись седые брови, наморщился лоб.

— Все, как в книге. Легкое вооружение, луки у них, сами быстрые.

Очень быстрые. Мы залп дали, а они даже не ответили — как ринулись в темноту!

— Не ответили, значит, не задержались, хоть и мало вас было — что там, дюжина болтов в темноте… Да, похоже, ученые. Это плохо.

— Вот и я говорю, прямо, как нас учили: команду получил — исполняй.

— К селу-то вы не подходили ближе? — заинтересовался Старый.

— Нет, конечно, ты же сказал, как бой вести!

— Патрульных там много было?

— Нет, Старый, патрульных я не видел. Может, и были, в селе-то, но на околицу не совались. Не знаю.

— Странно как-то всё… А кто же тогда в селе отбивался, если патрульных не было? Говорят, слышали, что на улицах бой шел?

— Да, похоже, дружинники бились… И вот еще, Старый, там, ведь, свободные были.

— Сюрпри-из, сюрприз. Ну, ты рассказывай, рассказывай, — нахмурился, прикидывая что-то в уме, Старый.

— Мы еще на подходе рассыпались двойками, я велел смотреть в оба.

Раз там светло, то наверняка кого-то они должны были оставить присматривать. Ведь, так?

— Ну?

— А там не конные эти оказались, а в скирде одной свободный сидел.

— Один сидел? С чего бы — один-то? Как это? Непорядок, вроде — по одному?

— Тут уж думать нам некогда было, мы его с двух сторон прижали, сверху третий наш скатился, по голове тюкнули, в мешок, а тут и конные эти из села стали высвистывать. Вот и все. Постреляли по ним — и домой…

— Живого хоть притащили? Очень мне хотелось бы с живым свободным сегодня поговорить. Вот прямо сейчас. Ох, как мне не нравится все это…

— Живой, живой! — хохотнул радостно Петр. — Лекарь там с ним сейчас возится. Я двух ребят караулить оставил у карцера.

— Ну, пойдем, Петро, пойдем. Посмотрим на твой сюрприз, — поднялся Старый со стула, и с лампой в руках дождался, пока Петр первым выйдет в коридор. Тот шел, улыбаясь, довольный успешным рейдом отряда, своим четким и ясным рассказом, «трофеем» своим. Но на лице Старого, идущего сзади, не видно было особой радости.

Лес

Сегодня утром был туман, как и предупреждал Старый. Туман медленно плотными слоями оседал под первыми лучами солнца и становился алмазной пылью на старой паутине, развешанной летом между кустами огромными пауками с крестом на спине, росой на траве, по которой медленно шагали черные сапоги. Если наклониться и присмотреться, то трава почти белая от росы, а там, где прошел человек или зверь — темная дорожка. Там, где такая дорожка видна, ловушек уже точно нет. Лекс двигался очень медленно. Он вышел из хранилища с восходом луны, когда до рассвета оставалось совсем немного. Довольно быстро преодолел территорию, которую все признавали ничьей. А теперь, когда поднялось солнце, он стоял на самой границе, или, может быть, уже и перешагнул ее. Начинался настоящий лес, начинались земли свободных.

Здесь нельзя было спешить. Со стороны, если бы кто-то смотрел на него со стороны, иногда могло показаться, что он засыпает стоя. А он стоял и ловил краем глаза любое движение, слушал шумы, смотрел на птиц, летающих над деревьями. Лекс был лучшим из молодых. Правда, и молодым-то ему оставалось быть совсем не долго, до середины лета. Летом Старый проводил испытания и распределял бойцов по отрядам хранителей. Лекса давно присмотрели в первом отряде. Он уже и с ветеранами первого познакомился, когда был у них на стажировке и выучке. Те показали ему несколько фирменных приемов, которые могли ему помочь на испытаниях. И еще когда хранители водили его по ничейной зоне, он многому у них научился. Стоять долго на одной ноге, замерев в шаге, например, могли не все молодые. А кроме того, он научился у них двигаться медленно. Очень медленно. Как будто тень передвигается по земле вместе с почти незаметным движением солнца по полузакрытому легкой туманной дымкой небосводу. Еще один шаг. Остановка. Дальше ничьих следов не было. Впереди была большая поляна, светлая от росы. И ни одной тропинки, ни одного следа. Парень осторожно присел на корточки и снова замер. Не поворачивая головы, долго-долго рассматривал траву, росу на траве, кусты по опушке напротив, деревья с гнездами лесных птиц. Птицы кружили над деревьями, но тревожного птичьего крика слышно не было.

Крика, который означает опасность, который означает, что где-то близко главный враг леса — человек. Лекс нагнулся еще ниже, так что голова оказалась даже ниже колен, прищурился и долго смотрел на поляну, разыскивая не присущие живому прямые линии. Роса, осев на траву, не могла не осесть на растяжки.

Растяжек видно не было. Правда, чуть правее середины поляны трава была почему-то ниже, чем в других местах. Он поднял голову, наметил маршрут на огромный давно сгнивший выворотень и сделал первый медленный шаг. Затем — второй… Нога поднимается вверх, чуть не до пояса, сгибаясь в колене, и медленно, осторожно, сверху — вертикально вниз, опускается на новое место. Потом пауза, осмотреться, и подтягивается вторая нога. И опять медленный плавный шаг, и пауза, и опять шаг, и опять пауза…

Как будто большая птица, растопырив крылья, неторопливо бредет по поляне, посматривая то под ноги, ища корм, то на небо. Далеко обойдя непонятное пятно с низкой травой, которое заприметил с края поляны, он, наконец, подошел к крайним кустам. Лекс замер на месте. Он смотрел, стараясь двигать глазами как можно медленнее, незаметнее, а голову не поворачивать совсем.

Вслушивался в шум леса, пытаясь вычленить любые непривычные звуки.

Очищал голову, выбрасывал все мысли. И даже о Найке он не думал в этот момент. Многие девушки из молодых и из отряда обслуживания давно посматривали на него с интересом. Лекс пошел в отца: высокий, светловолосый, сероглазый. Он еще и песни пел. Те, которым его научил отец. И когда учился — тоже был всегда в первых рядах. Потому что отец учил его с детства:

— Запомни, ты пока — никто. И звать тебя — никак. Никто и никогда не узнает тебя, если ты не будешь первым. Это вот здесь, в этом отсеке, ты — мой сын, и уважение ко мне передается и на тебя. А там, за дверями, ты будешь просто Лекс. А звать тебя будут — эй, ты!

Поэтому, уж, постарайся, сын… И он старался. Так старался, что внучка Старого, Найка, именно ему подарила ножны прошедшей зимой в День воина. Старые кожаные ножны, заново прошитые по краю тонким ремнем и украшенные медными скобками, набитыми крест-накрест по всей длине. А когда дарят ножны — это о многом говорит. В этих ножнах сейчас плотно сидел отцов нож. Из старой стали еще «тех» времен. Тех времен никто уже не помнил, кроме учителей, но нож у него все равно был лучший среди молодежи. Все завидовали. А еще на широком ремне слева висел клинок, одновременно похожий на длинный кинжал и на короткий меч. В отряде, на караульной службе, длинным мечом не помашешь, да и мешает он, меч, когда по лесу шастаешь или стоишь в карауле в переходах и коридорах хранилища. Вот привычный арбалет Лекс сегодня не взял. Он же не на охоту вышел и не на войну собрался. Арбалет мог только помешать. Правда, если бы напали собаки, то с арбалетом он мог успеть пристрелить пару, ну, или хотя бы одну, еще издали, но караульные давно не видели бродячих стай в окрестностях хранилища. Еще он накинул сверху свой форменный кожаный плащ. Кожа старая, задубелая, потрескавшаяся и побелевшая на сгибах, но зато ни ветер, ни дождь его не страшили. Да и от мелкого хищника и от змеи длинные полы плаща спасали идеально. Главное было идти медленно и смотреть под ноги. Ночью, когда шум закончился, и первый отряд уже разошелся по отсекам, Старый в главном коридоре поманил Лекса, завел к себе, задвинул дверь, и с места начал:

— Ну, все. Хватит ребячиться. Есть у меня для тебя задание.

Выполнишь, и считай — пол-испытания прошел. Надо пойти к свободным.

— Что? — столбом стал Лекс.

— Ты глухой? Похоже, мне надо позвать кого-нибудь другого! — сделал, было, старик движение к двери.

— Все, все, Старый, я слушаю. Я выполню.

— Выполнишь, выполнишь. Куда ты денешься? — проскрипел Старый. — К свободным настоящего хранителя не пошлешь. Все хранители — враги свободных. Так?

— Так, — кивнул Лекс. Еще бы не так! Хранители только со свободными и воевали все время. Сельские приезжали торговать, и еще когда нужны были лекарства, или когда нужен был учитель, и даже не пытались хоть раз как-то прищемить хранителям хвост, А патруль наведывался пару раз, но после стычки, когда им пришлось уносить ноги через бурелом, бросая оружие, патрульные больше не показывались на ничейной земле.

Да и было это очень давно. Так объясняли в школе.

— А ты — пока не хранитель. Ты ведь не сдал еще экзамен. Так?

— Ну, так, — помрачнел Лекс. Он очень не любил, когда ему напоминали об этом. Сдаст он этот экзамен, сдаст. Его учили лучшие хранители.

Караульные первого отряда передавали ему свой опыт. Значит, летом экзамен будет сдан.

— Ты рожу-то не криви, не криви. Ты — не хранитель. Еще не хранитель. И крови между тобой и свободными — нет. Так? В общем, слушай задание… Задание оказалось совсем пустяковое. Но при этом страшное. Идти надо было к свободным почти без оружия и без сопровождающих. Правда, в зачет испытания. Правда, по оговоренному маршруту. Старый сказал, что свободные будут его ждать. Что-то слишком много свежей паутины слева. Лекс присмотрелся, и ему показалось, что в глубине кустов, покрытых белыми от росы сетями, видны глаза огромного паука. Пауков он не любил. Их учили, что паук полезен, но опасен. Учителя вбивали в голову только необходимую информацию. Шесть ног — насекомое. Насекомые не опасные, но вредные. Все насекомые — вредные. Пользы от них нет. Восемь ног — паук. Паук полезен, потому что там, где пауки, не пройдет чужой.

Опять же, мелкую вредную живность и насекомых пауки отлавливали успешно. А опасен… Что тут думать, когда вон, под кустом, свиток серой паутины величиной, пожалуй, с крупную собаку. Придется взять правее, почти по границе той низкой травы. Еще шаг. Остановка. Еще один… Лекс остановился, как будто уткнулся лицом в стену. Все. Пришел, похоже. Он взглядом мазнул по кустам влево, вправо, прислушался еще раз к изменившемуся птичьему граю, и начал медленно расстегивать плащ. Вот плащ лег на землю. За ним упал ремень с мечом и ножом.

Потом Лекс сел на плащ и стянул сапоги. После этого встал на колени и развел руки в стороны, показывая, что он безоружен и безопасен.

Осталось ждать. Так он мог стоять долго. В хранилище учили стоять так с грузом в каждой руке, как будто с оружием, как будто в карауле. А без груза он мог простоять до вечера. Но зачем — до вечера? Он был на нужном месте. Об этом говорило ему чутье. Откуда-то вдруг пахнуло крапивным запахом. В лесу — крапива? Крапива — это человек! Где-то в засаде свободные. Говорили ведь не раз, что они вываривают в крапиве всю одежду, чтобы перебить запах дыма от костров. И вот теперь они наверняка видят его, а он их — нет. Лекс опустил глаза и стал рассматривать коричневую полу плаща, на которой стояли его колени. Сзади с двух сторон от темной дорожки его следов с тихим шорохом осыпающейся с одежды земли и травы поднялись две фигуры. Лекс задержал дыхание. Сзади! Он прошел мимо и ничего не заметил!

Но и впереди тоже поднялся человек с арбалетом, направленным ему в грудь. «Арбалет?» — мысли метались, как паучьи детеныши, когда подожжешь паутину. Однажды они так расчищали путь с приятелями на практике.

Правда, потом им устроили за это учебный бой и сильно побили. И объяснили, что пауки — полезные, а паутину жечь нельзя. «Арбалет? Но почему же — арбалет? Почему не лук? Сырость ослабит заранее натянутую тетиву арбалета… А бесшумно в засаде арбалет не зарядишь… Лук в схроне лучше… Или они только что залегли в засаду? Свободные знали его маршрут! Они ждали именно его!». Лекс попытался выдохнуть. И не смог. Глухо кашлянув, он упал лицом в свой плащ, руки его еще пытались приподнять туловище, еще скребли по земле, по коже плаща, но все медленнее. Глаза его закрылись, и стало темно.

Село

Бродяга утром вышел к селу с юга, из леса, что было само по себе странно и не понятно: лес — царство свободных. Подошел на расстояние, с какого уже можно было его подстрелить, но только очень меткому стрелку. Бросил на землю какую-то дерюгу и спокойно сел, рассматривая село. Туман уже ушел, но роса на траве еще держалась. Утреннее солнце ярко светило с синего безоблачного неба, обещая хорошую погоду днем.

«Бабье лето», — говорили старики. Да, какое оно лето, если все равно в куртках и плащах? Ожидание не затянулось. Вскоре из села вышли трое. Двое остановились на расстоянии успешного выстрела, подняв арбалеты к плечу, один подошел поближе, но встал сбоку, чтобы не мешать своим, если что, но и не слишком близко, чтобы даже в два прыжка не достать его.

— Кто ты?

— Странник, — спокойно ответил бродяга, поднимаясь на ноги.

— Откуда ты?

— С юга иду, — махнул он рукой назад.

— Есть новости?

— Смотря, что считать новостями…

— Как ты смог пройти через лес?

— Прошел, вот…

— Назовешь свое имя?

— Зовите меня Найф. Здоровенный дружинник с рогатиной в руке помолчал, рассматривая его в упор. Но не как предмет какой-то смотрел, не как на мебель смотрят или инструмент какой, а скорее, как на неизвестного и от того опасного зверя.

— …Нехорошее имя. Не наше. Жди. Не торопясь, сделал два шага спиной вперед, отступив еще дальше от неизвестного, а потом повернулся и быстро пошел к деревне.

Стрелки остались, только присели на корточки, не сводя глаз и арбалетов с бродяги. Староста, вызванный к околице гонцом с поста, щурился, закрывался широкой ладонью от низкого еще, бьющего почти прямо в глаза солнца.

— Ну, что он говорит?

— Он с юга, староста. Идет один. Как прошел лес — неизвестно. И еще он назвал свое имя. Найф, — и дружинник со значением посмотрел в глаза старосте.

— Вон, как оно. Найф, значит… — и помолчал недолго. — Эх, если бы не с юга…

— Да. Если бы не с юга. Но — имя, староста. Нехорошее имя. Ты решай.

— Ну, что ж. Придется говорить. Приведешь его в крайнюю избу. С опаской, с досмотром проведешь. Староста махнул рукой, подзывая мальчишек, всегда болтающихся неподалеку.

— Эй, сбегайте за лекарем, быстро… Через пять минут ожидания от околицы к неизвестному двинулись еще два арбалетчика и идущий между ними невысокий лысый человек с добрым на вид морщинистым лицом.

— Ну, раздевайся, мил человек, — улыбнулся подошедший, пока уже четверо арбалетчиков перемещались, стараясь встать так, чтобы Найф оставался всегда под прицелом. Тот как будто не замечал нацеленных на него стрел с железным наконечником, пробивающим вблизи даже дощатый щит.

— Что, совсем? — понимающе наклонил он голову набок, посматривая маленькими глазками из-под рыжих бровей.

— Совсем, совсем. А я пока костерок разведу, чтобы не мерзнуть. Перед арбалетчиками стоял коренастый, плотный, без выпирающих мышц, немного даже полноватый на вид мужик неопределенного возраста, густо заросший рыжей кудрявой бородой. Длинные волосы на голове, закручивающиеся на концах, придерживались черной повязкой. Одежда была сложена аккуратно на траве.

— Отойди от одежды теперь, отойди, — ласково произнес лекарь, обходя его по большому кругу и осматривая со всех сторон.

— Да-а-а-а… Зарос ты зверообразно, — продолжил он. — Иди-ка к костру. Найф отошел к разожженному небольшому костерку и присел на корточки возле огня, протянув к нему руки. Он казался совершенно спокойным, вроде так и надо всегда заходить в деревни и села. Нагишом. Лекарь же присел около его одежды и тщательно прощупал каждый шов, каждую тряпицу. Внимательно рассматривая, перетряхнул все содержимое сумки. В сумке были только хлеб, полголовки чеснока, луковица, помятая металлическая фляга. Лекарь поболтал флягой. Почти полная. Открутил крышку, понюхал, капнул на руку. Подумал мгновение, закрыл сумку, отложил в сторону. В сторону были отложены и ремень с ножнами. Двое ножен — два ножа. И больше ничего, вроде. И в обуви, разношенных коротких сапогах, не было тайников. И в коротком плаще не было. Лекарь поднес к лицу рубаху, принюхался. Кивнул сам себе, что-то обдумывая. Повернулся к бродяге:

— Вон бритва лежит, видишь? Брейся.

— Что брить, бороду?

— А все брей, все. Водички сейчас поднесут. И правда, от села два пацаненка на палке уже тащили неполное ведро с водой, над которой курился парок. Видать, только что согрели на печи. Они поставили ведро возле арбалетчиков и уставились на неизвестного.

— Все, ребята, идите назад. Скажите старосте: скоро. И, оборачиваясь опять к Найфу:

— Все брей, голубь. Ты же хочешь попасть в село? Живым попасть?

Брей. И бросай волосы в костер. Недосуг мне к тебе подходить лишний раз. Боюсь я тебя.

— Хм, — дернул носом рыжий. Обвел глазами дальний лес, посмотрел внимательно на каждого арбалетчика, будто меряя расстояние до них, повернул голову к лекарю:

— И уйти мне уже нельзя. Да?

— Ну, ты же умный, все понимаешь. Или ты входишь в село и говоришь со старостой, или тебя вносят в село, и староста смотрит на тебя. Бритва со скрипом врезалась в густые заросли жесткого рыжего волоса.

— Всё, я сказал, брей всё, — подал голос вроде бы дремавший в стороне лекарь. И снова встал, и пошел по кругу, присматриваясь издали к Найфу. В костре трещали, сворачивались и дымили, сгорая, пряди волос.

— Та-а-ак. Присядь. Встань. Наклонись. Подними руки. Опусти… — лекарь все кружил вокруг, но уже ближе, ближе. — Ложись. На траву ложись, ничком. И вдруг прыгнул на спину бродяге, ухватил снизу за подбородок, приподнял его лицо, в которое тут же уставилась арбалетная стрела ближнего стрелка.

— Открой рот. И не вздумай закрыть, пока не скажу! — палец лекаря оказался в раскрытом рту, пошел по кругу, как бы пересчитывая зубы, мазнул по деснам, выскочил наружу. Найф сплюнул, не скрывая отвращения.

— Не надо морщиться, я лекарь, руки у меня чистые. Одевайся.

Медленно одевайся. И медленно, руки на затылке, иди к околице. Вон, у той избы тебя встретят. Лекарь отвернулся и быстро пошел к селу, помахивая зажатым в руке ремнем с ножнами. В другой руке он нес бритву и ведро, прихваченное за дужку одним пальцем. Холщовая сумка бродяги свисала с его плеча.

— Эй, лекарь! Мои ножи! — как выплюнул в серую спину Найф.

— Не беспокойся, у меня ничего не пропадает, — не оглядываясь, ответил тот. И уже проходя между арбалетчиками, бросил:

— Повнимательнее с ним, ребята. Повнимательнее и поосторожнее.

Эти ножи — все оружие, что у него есть. Понятно? Ближайшая пара только переглянулась с удивлением. И этот бродяга прошел лес? Очень опасный человек. Бритый наголо, с руками на затылке, шел он как-то странно, как будто не ходил очень долго. Запинался, иногда прихрамывал то на одну, то на другую ногу, вдруг покачивался, спотыкаясь, в сторону, но выправлялся, не падал, а продолжал движение к группе людей у крайней избы, которые смотрели на него в распахнутые настежь ворота.

А сзади в спину смотрели четыре арбалета, повторяя все его движения.

— Молодой совсем, а? — удивился староста, повернувшись к лекарю.

— Молодой, да, — кивнул тот. — Но бывалый. Шрамов не много. Но есть. Тяжелых ранений не было. Татуировок нет. Знаков никаких нет.

Оберегов и ладанок нет. Голову раньше брил, похоже, потому и побрился быстро, умело. Сильный. Очень сильный. Думаю, на руках с ним не всякий справится, особенно из молодых. Это не простой бродяга, так думаю.

— Да, уж, понятно, — вздохнул староста. — Простые-то через лес не пройдут. Да и с таким именем еще… Эх, если бы не с юга…

— Да, — кивнул лекарь. — Тогда все было бы проще. Все было бы проще, если бы не ночной бой, и если бы не с юга, не с той стороны, куда ушел враг, пришел этот бродяга. Пристрелили бы, если бы не знал нужного слова, а там уже и вещи осмотрели спокойно, и сволокли бы его тело в яму. Теперь же придется говорить. И в обмен за информацию — договариваться. А он опасный. Он не простой…

Хранилище

Было то время, которое даже осенью не назовешь уже ранним утром.

Обитатели хранилища давно поднялись, и завтрак, по давней традиции подаваемый в общем зале-столовой, был съеден, но до обеда было еще далеко. Солнце поднялось над лесом, и уже ощутимо пригревало.

— Старый?

— Староста?

— Старый, ты как всегда у нас в курсе всего?

— Да, так обо мне говорят иногда.

— И что ты скажешь мне, Старый?

— Нам не страшны никакие конные. Хранилище неприступно, и ты это хорошо знаешь.

— А что ты скажешь, когда конные сожгут наше село? Твое хранилище останется, да. Но никто не приедет к вам торговать.

— Торговля есть всегда, староста! Торговля — двигатель всего!

Конные сами придут торговать с нами.

— Или они пойдут дальше на север, оставив засаду против твоих караульных…

— Может быть и так. Но, о чем мы сейчас говорим? Ты спросил, я ответил. Да, я знаю о конных и ночном бое. Да, я знаю о ваших потерях. Да, я знаю о новом договоре твоего села со свободными. И ты знаешь, что я все это знаю. Но это никак не касается хранилища и хранителей. Так? Два старика сидели на лавочке, вбитой неподалеку от ворот хранилища. Простая, почерневшая от времени деревянная лавка, на которой обычно сиживали те, кто ждал чего-то от хранителей. Один был высок, бледен и худ, другой приземист, широк, крепок, тяжел, с темной от загара кожей, и только совершенно седая короткая борода выдавала его возраст. У ворот, полукольцом охватывая лавочку и прикрывая приоткрытые ворота, стояли с арбалетами наготове несколько хранителей в форменных темных одеждах.

— Старый…

— Да ты говори, староста, говори…

— Старый, они ведь с юга пришли. Ты понимаешь это? Ведь, все не так, как готовились, как ждали…

— Да. С юга. А что на это говорят свободные? Они беседовали, даже не поворачивая голов друг к другу. Одинаково устало опущенные плечи, одинаково поджатые под лавку ноги.

Одинаковый взгляд усталых от бессонной ночи прищуренных глаз куда-то в сторону опушки темнеющего неподалеку леса. Староста пошевелился, глянув в сторону своих людей, которые неторопливо таскали товар с телег, запряженных быками, в первый зал хранилища.

— Ну, что — свободные… Свободные пришли нам на помощь, хоть договора с ними у нас не было…

— Мы тоже пришли на помощь. И у нас, вспомни это, нет договора с селом… Староста вздохнул. Его взгляд уперся в землю у собственных сапог.

— Свободные сказали, что конные прошли через лес. Старой дорогой.

— И они пропустили конных, — утвердительно кивая на каждом слове, произнес глава хранителей.

— Нет, Старый. Свободные просто не смогли их остановить. У свободных большие потери.

— Что? Ночью, на старой дороге, в лесу… И они не смогли их остановить?

— Так они говорят, — пожал плечами староста.

— А вы, значит, такой же ночью отбились от тех, кого в лесу не смогли остановить свободные? — губы Старого скривились в саркастической улыбке. — Селяне теперь — лучшие бойцы в округе, так?

Пора дружинников в караульные набирать, так? Сколько хоть было их, этих конных? А?

— Не знаю. Точно не знаю.

— А мои говорят, что немного их было… Совсем немного. Понимаешь?

— …По следам, вроде, тоже так думаю — не много… Может, так себе мыслю, разведка это? Они помолчали немного, думая над этим.

— У нас есть погибшие, Старый. И среди погибших — свободные. Они пришли и бились вместе с нами. В нашей земле — их кровь. Мы будем платить им за помощь. Сегодня они получат часть урожая. Солнце пригревало все сильнее. Повозки постепенно освобождались от грузов. Охрана становилась спокойнее.

— Староста, зачем ты вызвал меня сюда? Что еще ты хочешь мне сказать? Договор твоего села со свободными не касается хранителей.

— Старый, я пришел к тебе, потому что свободные утверждают, что хранители — их кровные враги.

— Это так, — усмехнулся, подтверждая, Старый. — У нас кровь.

— Они требуют, чтобы мы прекратили торговлю с вами. Вот, почему я здесь. Хранитель поднял голову и в первый раз за встречу посмотрел прямо в глаза старосте. Тот подтвердил кивком то, что только что было произнесено вслух.

— А ты хорошо понимаешь, что это значит, староста? Ты понимаешь, что у вас не будет больше наших учителей, наших лекарей. У вас не будет нашей одежды. В неурожай мы не поможем вам, как бывало раньше, своими запасами. Ты понимаешь, что мы запремся, как это уже было, затворимся и снова будем ждать? Мы можем ждать долго, очень долго.

Мы умеем ждать.

— Старый, я все понимаю. Но надо же что-то делать. Пока хуже всех — только нам.

— Это так, — покивал головой, как старая птица, Старый. Они помолчали еще, греясь в лучах поднявшегося над горизонтом солнца.

— А что ты скажешь о бродяге? — теперь уже Старый начал очередной раунд переговоров.

— Это человек патруля. Так он сам сказал.

— Да? — живо повернулся Старый. — И патрульного, выходит, свободные тоже пропустили через лес? Так, значит? Становится все непонятнее и все страшнее для меня, староста. Я не люблю, когда так много непонятного. Староста пожал мощными плечами:

— Правда, сержант, вроде, не сразу признал за своего… А он, бродяга этот, Найф, — староста произнес это имя, сморщившись, как от горького лекарства. — Он не говорит, как прошел через лес. Он просто хочет идти на север. Он просит, чтобы его скорее пропустили. И он всё твердит о конных, которые копят силы на юге, за лесами.

— Угу, угу… Копят, копят… А свободные нам раньше ничего такого не говорили… И кто из них теперь лжет? И для чего? Пугает?

Зачем? Они снова посидели молча, обдумывая еще раз, что уже сказано, что еще стоит спросить.

— Скажи мне, пока мы одни. Скажи честно, — Старый прямо посмотрел в глаза старосты. — Сколько свободных убито в этом бою? Ты говорил, у них потери… Ты говорил, их кровь в вашей земле…

— В селе-то? Ночью? Один… Или двое… Они унесли тела.

— Та-ак, — оперся Старый руками о колени, закачался на месте, как от скрываемой от всех, но все же сильной боли. — А сколько своих оставили у вас конные? Какое у них оружие? Кто они?

— Тел нет. Они унесли всех раненых и убитых.

— Ты понимаешь, что если их было не много, то раненых и убитых — и того меньше?

— Я ничего не понимаю уже. Я знаю одно: у меня этой ночью пропал сын, — староста говорил медленно, равнодушно и устало.

— Кто? — дернулся хранитель. — Как пропал? Убит? В бою?

— Младший мой… Да, не знаю я, как он пропал, не знаю! Увезли, может, утащили эти. Среди убитых нет его — и то слава богу… Жена вот плачет… Они помолчали немного. И вдруг староста схватил старого хранителя за плечи и припал губами к его уху, не обращая внимания на подобравшихся и напрягшихся охранников:

— Вань, помоги, научи, а… Совсем запутался я. Ночью — свободные с оружием в селе. Никогда мы их не пускали с оружием — ты же знаешь.

А сейчас патрульные в селе. Ходят, как дома у себя. Смотрят чего-то… Сын вот пропал. Конные эти. Найф этот. Бродяга. У меня семеро дружинников погибли за ночь. Се-ме-ро! За одну ночь. Не было такого никогда! И еще раненые…

— Постой, Лёш. Погоди. Есть у меня одна мысль. Старый оглянулся на своих, сделал какой-то знак рукой. Из ворот выскочили еще с полдюжины арбалетчиков, встали между скамейкой и опушкой леса.

— С тобой свободных нет? Вот тут, среди твоих — точно нет?

— Нет, это все наши, с села.

— Ну, смотри тогда, — Старый махнул рукой, и из ворот на мгновение показалась фигура в узнаваемой бесформенной одёжке без пуговиц. Руки связаны за спиной, на голове черный мешок. За спиной свободного маячил огромный охранник. Тут же он рывком втащил пленного обратно. Староста медленно повернулся к хранителю:

— Так, значит…

— Ничего это не значит, Лёха! — победительно улыбался Старый. — Вот, скажи: мы с тобой сколько друг друга знаем?

— С детства.

— С детства. Вот. А свободных ты этих, когда увидел?

— Сегодня — в первый раз. Они пришли на сполох.

— Нам с тобой, понимаешь, нам с тобой, — он выделил интонацией эти слова, — надо вместе держаться, вот и не будет у тебя тогда никаких заморочек. Нам, хранителям, не нужен какой-то договор с селом. Мы, хранители, не требуем никакого разрыва отношений. Мы оставляем вам учителя и лекаря. Я, слышишь, лично я обещаю тебе помощь, если что. И наплевать мне, что там говорят патрульные или свободные. Ты слышал, чтобы я не исполнял, если что обещал?

— Но… Младший мой… И патруль… И…

— Гони кого-нибудь срочно в село. Бегом чтобы бежал, соколом чтобы летел. Пусть передадут свободным: у нас в хранилище один из них. Живой. Невредимый. Меняем на перемирие и на совместные поиски сына старосты. Староста встал и, стоя, сверху вниз почти минуту молча смотрел в глаза Старого.

— Ну, пойми же ты меня, пойми, — почти уговаривал Старый. — Младшего твоего жалко, да. Но мне-то главнее понять, что там, — махнул он рукой в ту сторону, где поднималось потихоньку все выше солнце. — Вот и будем все вместе искать твоего младшенького, а заодно — дело сделаем. И патруль пусть присоединяется, и ты своих кого-нибудь дай. Ну? Командуй, староста!

— Да, я…, — задохнулся тот. — Я сам тогда. Сам я. Без меня ведь все равно не решат. Я уже. Я иду… Бегу!

Село

Ярким солнечным утром, совсем похожим на летнее, если бы не осенняя прохлада, лысый лекарь, опустив голову и чуть ли не покачиваясь от усталости из-за бессонной ночи, шел через площадь к своему дому.

— Со-се-ед! Эй, сосед! Жанжак! Он устало обернулся на голос. У распахнутых в церковный двор ворот возились мужики, подправляя и ремонтируя сломанное этой ночью.

Церковный двор был точь-в-точь, как и любой другой на селе, с таким же сплошным высоким тесовым забором, с крепкими воротами, только на дворе кроме избушки, в которой жил священник, стояла небольшая церковка и высокая колокольня с деревянной винтовой лестницей внутри — самое высокое здание в округе. А перед воротами стоял сельский батюшка при полном параде: в серой чистой рясе, с блестящим большим крестом на груди.

— Сосед, зашли бы, а?

— Так ведь я… Это…, — развел неуверенно руками лекарь.

— Послушайте, Жанжак, я же вас не креститься тащу, я вас в гости приглашаю. У вас там горелым пахнет, и не готово ничего, а я вам чаю налью. С медом. Пойдемте, пойдемте, Жанжак! Жанжак посмотрел на остатки своего крыльца, до которого идти-то осталось совсем ничего, поднял взгляд на безоблачное утреннее небо, оглянулся для чего-то в ту сторону, откуда пришел, опять глянул на полусгоревшее крыльцо, и решительно повернул к церкви.

— Ну, вот и хорошо, — разулыбался священник, подхватывая его под руку. — Мы же с вами культурные люди! Нам есть, о чем поговорить, не задевая вопросов веры! …И неверия, сиречь, атеизма. Это был новый батюшка, который служил в сельской церкви первый год. На памяти Жанжака он был уже третьим. Священники, постарев, уходили на север, куда-то за базу патруля, дальше, куда сельским ход был заказан, и оттуда же приходили новые священники. Вернее, сначала приходил новый, а потом дверь дома открывалась, и старый священник с небольшим заплечным мешком быстрым шагом, кивая в ответ на поклоны и здравствования сельских жителей, покидал село. И как-то так получалось, что опять всегда распахнуты ворота, всегда открыта церковь, всегда горят лампады перед двумя иконами, всегда у порога ждет батюшка, знающий всех и всякого в селе.

— Скажите, сосед, а не хотите ли вы, чтобы и учитель попил с нами чайку? — хитро улыбнулся священник. Жанжак замер на крылечке его избушки: «Что он имеет в виду? И что он вообще знает? Знает ли он, что лекарь и учитель в селе всегда были из хранилища?»

— Да, вы не думайте чего лишнего, Жанжак! — разулыбался священник. — Вы, может, о хранилище думаете? Так, кто же не знает, что издавна лекари и учителя приходят в село оттуда. Это же не секрет какой. А мне было бы интересно обсудить с вами сегодняшнее ночное происшествие. С вами, как его участником…

— А откуда вам знать, что я — участник? — перебил, сдвинув брови Жанжак. Усталость вдруг покинула его. Он снова был готов слушать и слышать, был готов к защите.

— Да, вы меня, право дело, за слепого и глухого считаете, сосед?

Вон, и меч у вас просто так по утреннему делу на боку висит, и крыльцо сгорело само собой, пока вас не было, — все жестче и злее отчетливо проговаривал священник, нависая над лекарем. — Да и отлучились вы ночью из дому сугубо по делам лекарским — понос у старосты вылечить. Так? Давайте уж, по делу, по делу разговаривать будем. Только теперь, вплотную к нему, увидел Жанжак, как велик новый батюшка. Велик и силен, судя по плечам. Такому бы не в священники — в патруль!

— Ну, так как? Зовем учителя?

— Зовите, раз хотите, — буркнул лекарь, переступая порог дома. — Поговорим. «А что? И поговорим», — думал он, устраиваясь за столом в просторной горнице. — «Учитель и поговорит. А я послушаю, что тут и как».

— Ну, так, подождите тогда немного здесь, сейчас я сам схожу за ним, — обрадовано закивал батюшка и прикрыл дверь. «И чего он сам-то пошел?» — думал Жанжак, с любопытством осматриваясь. — «Мог бы и пацанов послать — вон их сколько на улице бегает». В доме священника он был впервые, но ничего нового для себя не увидел. Как и у большинства сельских жителей, две комнаты, разделенные печью, икона в дальнем от входа углу, окна во двор, лавки вдоль стен. Дом — он и есть дом. Лекарь снял, перекинув ремень через голову, сумку, положил ее сбоку на лавку. Но меч, потрогав кожаную перевязь, снимать не стал, а только сдвинул чуть дальше, чтобы не мешался. На столе стояло плоское блюдо, полное слегка подсохших с краев, видать, вечерней выпечки, пышных блинов, тарелка свежего жидкого меда, крынка с молоком и чайник, судя по всему только что снятый с печи. «Это как же он меня перехватил-то? Чайник, выходит, снял, выбежал — а тут и я иду?». На дворе загомонили мужики, дружно здороваясь с учителем. Длинноволосого чернявого учителя в селе уважали. Он был намного моложе лекаря, но тоже уже давнишний, и практически все дружинники недавно еще ходили к нему в школу. Да, и школой-то назвать… В доме, что учителю положен, одна комната, что побольше, уставлена лавками и столами. Два длинных стола и лавки вдоль них. Вот и вся школа. Учил учитель письму, счету, чтению по книге, что переходила по наследству от одного учителя к другому — давали ее в руки только лучшим ученикам (а остальным это чтение и не нужно вовсе было). И еще он рассказывал историю. Только в хранилище хранили историю.

Только там знали, как и что случилось. Вот, учитель и рассказывал, объяснял. Как сказку, как фантазию какую-то. Про большие города, про машины, про дома многоэтажные, подпирающие небо, про библиотеки, где любой мог взять любую книгу. Про катастрофу.

— Ну-с…, — священник поднял руки, благословляя пищу. — Приступим. Заодно и побеседуем о делах сельских и не сельских.

— Угу, — покивал головой Жанжак, слизывая текущий по пальцам мед.

— Отчего бы и не поговорить? Учитель не ел, а только с подозрением осматривался, сидя молча в углу у печки.

— Так, все-таки, — продолжал священник с напором и энтузиазмом. — Не кажется ли вам, уважаемые представители хранителей…

— Хватит, — прихлопнув ладонью по столу, учитель поднялся с места и направился к выходу.

— Куда же вы, учитель? Или, лучше и правильнее будет сказать, — хранитель? — выделив голосом и начав, было, смеяться, священник тут же замолк, потому что кадык его укололо жестко. Одной рукой, пахнущей какими-то травами, оказавшийся вдруг позади лекарь зажал его рот, а другой прижал лезвие своего длинного ножа к горлу, чуть даже поцарапав кожу. Не сильно поцарапав, не до крови, но чувствительно. И учитель, оказывается, не собирался никуда уходить. Он просто выглянул на улицу, аккуратно закрыл дверь на засов, а потом с задумчивым видом молча пересек комнату и прикрыл внутренние ставни. В комнате сразу стало сумрачно.

— Поговорим, — сказал учитель, садясь на лавку рядом со священником. — Он что-то уже спрашивал у тебя, Жанжак?

— Да, вроде, только собирался.

— Угу. Ну, тогда поспрашиваем мы. Но для начала…, — в руках учителя откуда-то появился тонкий плетеный ремешок, а руки сельского батюшки, сначала одна, а потом другая оказались ловко завернуты за спину и там крепко связаны. Связав ему руки, учитель охлопал священника по бокам, провел ладонями с нажимом по спине и груди, взвесил на руке крест, спустился ниже, так же плотно ощупал каждую ногу.

— Похоже, чист.

— А в сапогах? Они разговаривали, как будто священника и не было с ними, как будто не сидел он, стараясь не дернуться, с ножом, прижатым к горлу.

Но вот и к нему обратился учитель:

— Кричать будешь? Звать на помощь? — и он с интересом заглянул в глаза моложавого и крепкого батюшки, на лбу которого выступил пот. — Ну, так, зря, считаю. Мужики уже ушли со двора, а с улицы через ставни ничего не слышно. И потом, ты крикнешь — и останешься, а мы-то уйдем. Ты же знаешь, что мы всегда можем уйти. Нам есть куда уйти. Так? Кивни, если все понял. Священник медленно, стараясь не пораниться о нож, наклонил голову. Лекарь слегка отпустил руку, не отнимая ножа от горла сидящего к нему спиной человека, и священник с трудом произнес:

— Кричать не буду. Звать не буду. Я же только поговорить хотел.

— Какой молодец, а? Ну, давай, поговорим. Посадив священника в самый угол, под икону, придвинув тяжелый стол так, что он не давал никакой свободы, лекарь и учитель сели напротив него, и начался неспешный спокойный разговор под горячий чай с блинами с медом.

— Как звать-то тебя?

— Отцом Серафимом.

— Ну, отцом мы тебя никак не назовем. Я своего хорошо отца помню.

И вот он — достойный сын достойного отца, — показал учитель на лекаря, как раз откусывающего от свернутого конвертиком блина.

— Тогда просто Серафимом зовите, что ли…, — неуверенно промолвил батюшка.

— Слышал я, — задумчиво уставился ему в переносицу учитель, — что у вас два имени. Церковное и светское. Вот, как люди, можно сказать, не совсем верующие, хотим мы с тобой разговаривать, как со светским человеком.

— Жюль. В наступившей паузе недоверчиво хмыкнул, переглянувшись с учителем Жанжак — имя-то не здешнее больно.

— Ну, хорошо, — снова заговорил священник. — А если так? Я патрульный — капитан Жюль. Жанжак закивал энергично головой. Вот теперь ему стало очень многое понятно. И внешний вид священника, скорее воина, чем церковнослужителя, и то, что ночью не пострадал он, хоть враги были на его дворе, и удачное его вмешательство колокольным звоном глухой ночью, и желание поговорить с участниками событий, и интерес к хранилищу. Ну, а имена у всех патрульных были как раз такие.

Вступивший в патруль получал новое имя, которое майор выбирал по какой-то старой книге.

— О! И этот, бродяга-то сегодняшний — тоже из них! — чуть не подавился он куском, обернувшись к учителю.

— Во-он что… Пятая колонна, значит…, — ухмыльнулся учитель.

— Чего это за колонна? — удивился Жанжак.

— Да было такое в истории. Ну, ты и сам видишь: четыре дороги к селу, с четырех сторон света. Вот и говорится, что нападают четыре колонны. Но, написано, есть еще и пятая, которая ударит в свое время. Изнутри ударит, понял? Всё ясно. Мне теперь, выходит, срочно нужно в хранилище бежать, говорить со Старым. Ты уж посиди с этим «капитаном», — выделил он голосом звание, — хоть до обеда, а потом развяжи, или нож, что ли, оставь, а сам тоже уходи.

— Мне-то что уходить? Я — из хранителей, это все знают. У меня и имя нездешнее, и снаряжение, и меч вот, — Жанжак потянул за рукоять и слегка выдвинул меч, с щелчком послав его снова в ножны.

— Не знаю я. Но как-то неправильно все идет. Не так, как было написано. И не так, как мы думали. Не так, как готовились. И уже на ходу, вполоборота уже — священнику:

— Эх, и что вам только не сиделось у себя? Что вас сюда, как мух, тянет… И так все село под вами… Эх-х-х… Он махнул рукой, приоткрыл дверь, выглянув осторожно на улицу, а потом обернулся вдруг назад, еще раз посмотрел на священника пристально, как будто вспомнил что, и бросил лекарю, выходя:

— Да, и еще одно… Ты подумай, как это он очень вовремя на колокольне ночью оказался, и как это самыми первыми свободные на помощь примчались… Из леса. Учитель помотал головой, как будто в восхищении чьей-то мудростью, и выскользнул, прикрыв дверь снова, прошуршал под окном и ушел через задний двор, мимо пруда, окольной дорогой.

— Жанжак, отпустили бы вы меня. Все же с патрулем-то у вас мир, — заговорил священник.

— А учитель-то наш прав, — как будто и не слышал, обмакивая блин в мед, сказал лекарь. — Умный он у нас. И это хорошо. Поэтому убивать я тебя, пожалуй, не буду. Но до обеда мы тут с тобой точно посидим. Отставив чашку, он поднялся, подошел к двери, выглянул тихонько, а потом притворил ее и громыхнул засовом.

— Вот так и будем с вами тут. Я буду перекусывать, да подремывать. Подремывать, да перекусывать… А вы, сосед, или рассказывайте потихоньку чего-нибудь интересное, или уж сидите тихо.

А то ведь сейчас тряпку найду, да рот забью. Ай, умница наш учитель…

Витас

Они остановились на опушке, недалеко от последнего (караульные всегда говорили «крайнего») поста. Свободной отдали ее снаряжение, и она хмуро, не смотря ни на кого, рассовала все по широким карманам, увязала на ременных завязках оружие и всякую мелочь. Витас с любопытством смотрел на ее сборы.

— Что уставился, женщину никогда не видел? — огрызнулась вдруг та. — Ну, чего смотришь? Хотя, у вас, «хранителей», — выделила она презрительной интонацией, — говорят, из-за нехватки женщин уже мужики любятся? А? Чего зарделся? А? И рассмеялась пронзительно, громко, напоказ выгибаясь, никого не боясь. А он и не зарделся нисколько, потому что даже и не понял сначала, о чем она говорит. И только через минуту вдруг его толкнуло изнутри, краска бросилась в лицо. Витас открыл было рот. И тут же закрыл.

Учителя не зря говорили: «Оправдываешься, значит, виноват!». Что он ей должен был ответить? Рассказать о свадьбах в хранилище? О красивых девушках, которые учились с ним вместе? О детях, которые подрастают в теплых подземных отсеках? Зачем? Как ей, свободной и дикой, живущей в лесу, можно объяснить о жизни под землей, в хранилище, под постоянной угрозой гибели всего их маленького мира?

— Э-э-э… Как мне к тебе обращаться? — только и спросил с запинкой он.

— Зови меня…, — она на краткое мгновение задумалась, поглаживая рукой рукоять ножа. — Ну, скажем, зови меня Ким…

— Ким? Ким — мужское имя! Как ты можешь быть Ким? — он опять не сдержался, показал свое удивление. В хранилище у них был Ким во втором отряде, и был еще Ким, который учился с Витасом вместе в одной группе.

— Ты хочешь сказать, что я присваиваю себе чужое имя? — правая рука девушки метнулась к левому боку, с тихим шелестом странный слегка изогнутый меч наполовину выглянул из ножен.

— Нет-нет! Мне сказано доверять тебе, и я тебе доверяю! Ты сказала — Ким, значит, будешь Ким. Я буду называть тебя так.

— Еще бы ты был не согласен… — хмыкнула она, продолжая движение рукой, но медленно-медленно, как будто так и задумывала с самого начала, вытягивая меч и осматривая его: не погнули, мол, не затупили, не испортили? Витас с удивлением уставился на клинок странной, слегка изогнутой формы, заостренный почему-то только по одной стороне. Его меч был, короче, но зато обоюдоострый, что в тесном ближнем бою очень помогает. Так всегда говорили учителя и бывшие в бою хранители. Правда, тех, кто участвовал в ближнем бою грудь в грудь, оставалось в хранилище совсем мало. Вот, разве, Старый, да кое-кто из учителей помнили еще тот день, когда в открытые настежь для приемки товара ворота вдруг ворвались свободные, и страшный бой был выигран только в подземных коридорах, где хранители знали каждый поворот и каждую нишу. С тех пор каждое открытие ворот — это боевая операция, к которой привлекается как можно больше караульных. Днем, так и вообще всех свободных от службы в строй ставят. Даже молодых. Сегодня Витас у ворот на разгрузке товара не стоял. Еще на рассвете его растолкал коридорный и отправил к Старому, который, казалось, в эту ночь не спал совсем. Старый сидел, нахохлившись, за столом над какими-то бумагами, и с места сразу сказал, чтобы Витас готовился к походу, чтобы зашел к оружейнику и показал свое оружие, чтобы попрощался с родителями, чтобы обязательно подошел к учителю, чтобы потом зашел на главный склад, где его будут уже ждать. И еще Старый сказал, что посылает именно Витаса, потому что он еще не сдал экзамен, не зачислен в хранители, и поэтому может общаться со свободными — крови между ними нет. Витас сначала не понял, почему выбрали его, ведь были и лучше ученики. Вон, Лекс, например. А Старый тогда сказал, что Лекс еще по темноте ушел с письмом к свободным, и теперь надо ждать ответа или какого-то сигнала, и что если к обеду такого сигнала не будет, то все равно Витас пойдет в лес, потому что «надо что-то с этим делать»… А потом после завтрака приехали с товаром сельские, и все как-то вдруг резко ускорилось. Витаса буквально выдернули от учителя, который рассказывал ему, в который уже раз, о лесе и о старой дороге, и снова отправили к Старому. А тем было уже сказано, что все меняется, и что пойдет он теперь не один, а пойдет группа, и что в группе будет свободный и будет патрульный и от села тоже кто-то будет. Возможно. И опять Старый повторил, что Витаса посылают, только потому что ему можно спокойно говорить со свободными, потому что они не будут на него, как на кровного врага смотреть. А потом Старый закрыл дверь и еще говорил негромко такое… И сказал после:

— Запомнил? А теперь — забыть, не помнить, ни глазом, ни видом, чтобы мне! Только, если что, ты понял, что делать? И Витас сказал, что все понял.

— Ты, главное, вернись, парень, — исподлобья смотрел на него Старый, сидящий над расстеленной на столе картой. — Не тебе туда идти бы надо, кому-то из старших, да им нельзя со свободными в одной команде. Не время этому еще. Рано. А ты пройдешь… И главное… Ты понимаешь? Самое главное — вернись. Я буду тебя ждать. А теперь, вон, выяснилось, что и не «свободный», а вовсе даже «свободная». Да еще ее под конвоем привели. Это, выходит, она в плену была у нас, что ли? Вроде, не было же стычек со свободное в последнее время? Он смотрел на девчонку, чуть старше его самого по виду, а та, помахав своим странным оружием, немного размявшись, снова обратила на него внимание:

— Ну, что? Все стоишь? Глазами хлопаешь? Может, пора уже и пойти?

— В лес же идем. Ты и веди, — ответил Витас, отводя глаза. Действительно, неудобно как-то: уставился, как… Как не знает кто. Можно подумать, красавица в парчовом платье (про парчовое платье он читал в старых книгах) а не полудикая свободная в коже и домотканом холсте с мечом в руке стоит перед ним. Нет, симпатичная, что скрывать. И такая боевая. Но, не время. Не время и не место, чтобы смотреть на девчонок.

— Идем, да? — он поправил ремни, сдвинул чуть назад свой меч, пошевелил плечами, за которыми висел набитый припасами и запасной одеждой тяжелый кожаный ранец, поправил малый арбалет, примостившийся сверху. Те, кто в карауле у ворот, обычно используют арбалеты большие.

Там и натяг другой — длинный, с локоть, арбалетный болт до опушки легко долетает. А когда отряд идет в поиск, или когда на наружный пост посылают, то дают арбалет малый, легкий. Он и натягивается просто одной рукой, но и бьет не так далеко. Но далеко тут и не надо — шли они в лес, а там дальнего боя не предвиделось. Из кустов упреждающе свистнули, и Витас опять покраснел от неловкости. Поддался, заторопился, а ведь надо еще дождаться из села кого-то.

— Постой немного, — сконфуженно заговорил он. — Сейчас вон оттуда еще попутчик подойдет. Или даже двое, — добавил он, вспомнив, что Старый говорил и о селе, и о патруле. Свободная, недовольно хмыкнув, отошла к кустам, присела на корточки и стала развязывать и завязывать свои многочисленные ремни и завязки, заменяющие ей пуговицы. Витас еще раз перебирал содержимое своего ранца, стараясь не коснуться лишний раз тяжелого промасленного свертка на самом дне. Поднял голову он только на негромкий восторженный вскрик снова играющей, разминающейся со своим странным мечом девушки:

— Ух, ты! Какой классный боец! Это и есть наш третий? Тот, кого ждем? От села по просеке, сворачивая прямо к ним, шел мужик в странном головном уборе с длинным козырьком. Двигался он как-то ломано, все время меняя ширину шага, покачиваясь, даже спотыкаясь иногда, и тогда его бросало в сторону, и он с видимым усилием удерживал равновесие. Витас посмотрел с укором на Ким: ну, зачем над селянином издеваться? Дали им в поход того, кого не жалко, видать. Но ничего не успел сказать, увидев горящие восхищением глаза. Она, наблюдая за подходящим к ним мужчиной, сама делала какие-то движения плечами, покачивалась, наконец, бросилась вперед, преградив дорогу, и поклонилась коротко, но уважительно, низко, в пояс:

— Мастер, не дадите урок боя свободной? Тот остановился в двух шагах, глянул из-под козырька, вздохнул коротко.

— Найф. Так меня зовут. Не мастер. Просто — Найф. Витас тут же перевел для себя — «Нож». Странное имя. Не носили тут таких имен.

— Ты из села? — спросил он.

— Сейчас — да.

— Странное имя. Не наше…

— А я не местный, от патрульных. От патрульных? Витас не был знаком ни с кем из патруля, но слышал, что у них там как раз имена такие, странные, не местные.

— Еще кого-то ждем? — спросил он, уже понимая, что вопрос лишний.

Если бы был кто-то, то пришли бы двое вместе.

— Вам решать, — хмыкнул Найф. — Я шел один. Лес встретил их тишиной и прозрачными зелеными сумерками. Солнце еще не стояло в зените, поэтому до самой земли его лучи еще не доходили, и внизу, под деревьями, была тень, сохранившая сырость утреннего тумана и прохладу ночи. Как только они вошли под первые деревья на опушке, впереди оказалась уверенно держащая курс Ким. Она шла быстро и бесшумно, выбирая, куда поставить ноги, отводя рукой ветки, показывая направление остальным. Найф, как заметил Витас, сменил походку. Теперь он как бы перекатывался, семеня часто, делая маленькие бесшумные шажки. Шел легко, быстро, как будто скользил между деревьями. И все его покачивания, и спотыкания куда-то пропали. Когда же они встретились впервые, Витас даже подумал, было, а не инвалид ли этот рыжий. А Витасу было тяжело и жарко. На плечи давил тяжелый ранец. На сердце давила ответственность перед хранилищем. Да еще и лес этот.

Не привычен он был к лесу. Он попытался догнать Ким и заговорить с ней о дороге, о том, куда она их ведет, но свободная так глянула на него, что слова застряли в горле. Витас кивнул, как будто ничего и не собирался говорить, а так просто вырвался вперед, и опять приотстал, пропуская Найфа. А вот с этим ему говорить почему-то не хотелось. По сторонам он почти не смотрел. Лес — он и есть лес. Теорию он сдал еще весной на «хорошо». Деревья, вон. Они бывают лиственные, а бывают хвойные. Под лиственными хорошо от дождя прятаться, а под хвойными удобно делать лёжку. Пауки почему-то чаще там, где хвойные.

Так что смотреть надо. Но сейчас впереди шла свободная, а свободные в лесу — дома. Поэтому можно было идти за ней и думать о своем задании, о том, что будет потом, о том, что говорил Старый и о том, что лежало почти на самом дне его ранца.

Ким

Ким шла, ощущая за спиной двоих чужих, и молча злилась на себя.

Злилась за то, что нарушила все правила и была в одиночку этой ночью. Злилась за то, что, увлеченная зрелищем пожара, не услышала подкрадывающихся хранителей. Хотя, вон как этот молодой ломится через лес — издали слышно! Злилась за то, что ей же как раз и велено было сопровождать этого молодого хранителя на его лесном маршруте. И потому еще злилась, что пришлось срочно выдумывать имя. Имя — это очень важная информация. Попробуй спросить у жителя села, как оно называется. Нет, только попробуй! Или, вот, попробуй узнать название хранилища или просто его номер. Да на месте прибьют! То же и с именем. Имя — это очень личное и очень секретное, нельзя его называть, кому попало, а она чуть его не назвала. Вон, хранитель этот, Витас, хоть и молод совсем, но законы знает. Спросил, ведь, не имя, а «как тебя называть». А она, лесу обрадовавшись и свободе, начала сразу:

«Ки-и…». Вот, дура-то… Назвалась в итоге «Ким», а в этом имени слишком легко читается: Кира по прозвищу Муха. Да, Муха! И нисколько не смешно! И не только потому, что легкая и маленькая… Еще и надоесть может, как муха, зудящая над ухом. А еще и укусить. И фиг поймаешь! Теперь вот самой придется привыкать к новому имени… И спутники эти. Никогда свободные не работали с хранителями. Вся история их отношений — это история войн. У каждого свободного в семье могли рассказать, кого и когда убили хранители. Из-за этого даже в эпидемию, когда черная болезнь была принесена с юга одним из поисковых отрядов, свободные не получили помощи от хранителей. А в подземелье, говорят, есть все, в том числе и самые редкие лекарства.

Село почти не болело, потому что селу хранители помогли. Она машинально пригнулась, пропуская выше головы крепкую ветку с еще не опавшими густыми листьями. Сзади раздался треск и короткое ругательство. «Кто это там?» Она обернулась: держась за лицо рукой, ее опять пытался догнать Витас. Вот ведь, придурок подземный. Нельзя в лесу бегать. И шуметь здесь нельзя. Мало ли кто заинтересуется шумом. Ким сама не видела, но поисковики рассказывали о странных животных, некоторые из которых выглядели очень опасными. А тут, в их лесу, пожалуй, кроме пауков, да еще бродячих собак никого особо опасного и нет. Но она с детских лет научилась не лезть к паукам, гнезда которых они бегали с друзьями выжигать. Вокруг хуторов пауки просто не водились, потому что паутину тут же выжигали, а разбегающуюся паучью мелочь давили. Бр-р-р-р… Противные, лохматые.

А собаки… Ну, если попадешься стае — сам, значит, виноват. Слушать надо. Слушать и смотреть. Собаки в засаде не сидят, они бегают, они добычу свою гонят. Ну, так, уйди с дороги, пропусти клыкастых. И всех дел-то… Во! Опять он ломится, догоняет. За плечо хватает.

— Ким! Куда ты нас ведешь? — Витас, запыхавшийся, потный, стоял сзади и искательно всматривался ей в глаза.

— Что ты меня все лапаешь, а? Кто ты такой? Может, ты здесь главный самый? Может, тебя назначили контролером? А может, мы тебя командиром уже выбрали? Мне, вот, может, Найф в этом качестве больше нравится. Он и боец, каких мало, и молчит, и по лесу идет — заслушаешься! — опять у нее одна рука на эфесе сабли, опять чуть вытянула клинок, специально еще и еще сильнее взвинчивая себя, готовая вытащить оружие и устроить с ним, с этим молокососом подземным, спарринг прямо тут, между деревьями.

— Не кричи, — тихо бросил подошедший сзади Найф. — Чего разоралась-то? Не дома еще, чуток не дошли… Она чуть не задохнулась от ужаса: он, чужак, знает, где ее дом?

Сабля будто сама вынырнула из ножен, и сверху, наискось, чуть левее головы, р-р-раз… Ким чуть не упала, приготовившись к жесткому удару, но вдруг всего лишь воткнув клинок в землю. Как она могла промахнуться? Она тут же ударила снизу вверх, поднимая саблю, между ног противника — и опять мимо! Витас ошеломленно смотрел на разыгравшуюся картину.

Рассердившаяся было на него Ким, вдруг взорвалась от тихих слов подошедшего спутника. И теперь между деревьями летал вихрь: она все пыталась достать Найфа, а тот отклонялся, приседал, подпрыгивал и все время как-то незаметно «утекал» (ну, как еще назвать, когда не видно ни одного резкого движения, а он уже в метре от тебя), но ножи свои в руки не брал. И даже не разговаривал и ничего не говорил совсем озверевшей свободной. Витас на всякий случай тоже обнажил меч и встал в защитную позицию, посматривая по сторонам.

— Ах, ты… Эх… Н-на! — со свистом сверкал клинок, а Ким прыгала вслед за отступающим и уклоняющимся Найфом. Тот все время держался к ней лицом, но ни разу не натолкнулся спиной на дерево, ни разу не зацепился ногой за корень. Шаг влево, начало второго туда же, и вдруг, чуть не падая, он уже шагает широко вправо, пропуская мимо себя разогнавшуюся девушку. Молча, серьезно, без улыбки, он как будто делал не совсем нужную, но обязательную для исполнения работу.

— Ким, — попытался позвать девушку Витас. И еще раз, но уже громче:

— Ким! Нельзя! Но она ничего не слышала, кроме своего дыхания, шума крови в ушах. И ничего не видела, кроме маячившего совсем недалеко чужака, который намекнул, что знает, где ее дом. Ее сабля летала, жалила, посвистывала при резком ударе сверху вниз. Найф совсем не оборонялся, не доставал ножи, не ставил блоки, и Ким совсем забыла про защиту, пытаясь хоть как-то достать противника. Витас уже почти бежал за ними, по-прежнему двигающимися в нужном направлении, как будто Найф спиной чувствовал, куда идти. За спиной Найфа светилась какая-то полянка, на которую он спиной и вышел. За ним вылетела Ким. Замерла на мгновение, уронив обе руки вниз, как бы от усталости или растерянности, и вдруг прыгнула рыбкой вперед, нацелившись острием в горло стоящему напротив Найфу. И одновременно с этим прыжком раздался хлопок тетивы и в дерево, перед которым она стояла за миг до того, с глухим стуком впился арбалетный болт. Витас тут же упал носом в землю как раз за этим деревом, не успев еще выйти на свет. Оставив меч лежать перед собой, он махнул правой рукой за спину, вытянул свой арбалет, лежа на боку взвел тетиву, достал из тула короткий неоперенный болт, зарядил арбалет, и снова приник к земле, всматриваясь в кусты на той стороне поляны. Ким молча боролась с Найфом, который в этот раз не просто уклонился, а, подёрнув ее за протянутую руку, подставил ногу, аккуратно и мягко уложил ее, уже падающую, и упал сам сверху, прижав к земле.

— Пусти, — придушено хрипела она, а Найф вжимал ее в землю, одной рукой закрыв рот, и шептал на ухо:

— Остынь, успокойся. Враг рядом. Поиграли немного, и хватит. Не маленькая уже, понимать должна. Она молча помотала головой, показывая, чтобы убрал руку с лица.

— Ты дурак, что ли? — спросила шепотом. — Какой тебе здесь враг?

Там наши, там свободные! Это наш караул!

— Девочка, — так же шепотом ответил он, расслабившись немного и уже не так крепко держа ее, — А в кого стреляли эти «свободные»? В меня? В парня этого? Ты видела, куда попали?

— Ты что ли хочешь сказать…

— Тс-с-с… Молчи. Стреляли в тебя. Надо быть готовыми ко всему.

Это лес. Будешь вести себя правильно? Ким мотнула головой, и он сполз с ее спины, стёк, как кисель со стола, и распластался рядом, с ножами в обеих руках. Когда только успел достать? Ведь только что держал ее. Ким тоже прижалась к земле, пытаясь увидеть хоть что-то сквозь траву и кусты.

— Эй, вы, там, двое! Мы вас прекрасно видим. Хотите проверить? — раздался голос слева.

— А зачем проверять и с что ними разговаривать? — второй был в кустах прямо перед ними. Похоже, именно он и стрелял. Ким сделала большие глаза, повернув голову к Найфу:

— Не наши!

— Я даю вам минуту! — раздался опять голос. — Вам надо встать, кинуть оружие, поднять руки и ждать, что мы решим. Очень мне интересно, что здесь за комедия перед нами разыгрывалась. Найф посмотрел на Ким, грустно улыбнулся, и начал подниматься.

Вот он встал, показал свои ножи, уронил их под ноги, и поднял руки вверх.

— Теперь свободный! Или стреляем обоих! Ким поднялась, оставив саблю на земле, показала пустые руки и тоже задрала их к небу.

— Вот и молодцы. Вот так и стойте. Держите их на прицеле, и если что… Трава под кустами зашевелилась, посыпалась земля, и поднялся человек в непонятном облачении, напоминающем одежду свободных, сплошь обшитом пучками травы и ветками. Он напоминал растрепанный стог непросушенного сена. Второй такой же «стог» поднялся почти за их спинами, на опушке чуть выше того места, где они выскочили из леса. Неизвестные переглянулись и двинулись к Ким и Найфу, стоящим ровно посередине поляны. Найф слегка переминался с ноги на ногу, Ким всматривалась в тени капюшонов, пытаясь узнать кого-нибудь из знакомых. Один встал сзади, нацелив в спины заряженный арбалет. Другой с таким же арбалетом стоял прямо перед ними, с интересом осматривал с ног до головы, наклонив голову набок.

— Это девчонка! — крикнул он, обернувшись к кустам. — Мы правильно сделали, что не пристрелили их сразу!

— Хо-хо! — третий зашевелился, зашумел в кустах, выдираясь поближе к опушке. — Это же совсем другое дело! И вдруг остановился, начал заваливаться назад, хрипя. Только теперь донесся хлопок арбалетного выстрела совсем с другой стороны поляны. Незнакомый голос справа закричал:

— Бегите, бегите! Тут же, падая, закричал от неожиданности и боли стоявший сзади них. Арбалетный болт, выпущенный Витасом, попал точно в подколенную впадину, перебив сухожилие. Витас не справился со стрельбой лежа, и чуть было совсем не промахнулся. Найф скользнул в прыжке ногами вперед, сшиб обернувшегося на шум сзади противника, уперся коленом в спину, а руки его уже затягивали, тянули изо всех сил концы удавки, накинутой тому на шею. Ким подхватила с земли саблю и, крутнувшись, рубанула по шее стоящего на коленях и уже поднимающего арбалет подраненного Витасом.

И тут же, пригнувшись, кинулась в кусты. Почти сразу за ней метнулся Найф.

— Засада, уходим! — кинул он, пробегая, лежащему с уже снова заряженным арбалетом Витасу, Витас привстал и стал потихоньку пятиться от поляны, поворачиваясь на каждый шорох и держа арбалет перед собой. Еще несколько шагов, и как только опушки не стало видно, он повернулся и побежал за мелькающими впереди спинами Найфа и Ким.

Найф

Найф бежал легко и неслышно, нагибаясь, пропуская поверху сучья и ветки, стараясь не тронуть лишний раз, не пошевелить, не зашелестеть листвой. Дышалось легко, он еще не слишком устал за сегодняшний день. Вдох через нос на два шага, выдох через рот на два шага.

Раз-два, раз-два, раз-два. Немного взяв вправо, он обогнал Ким, постоянно оглядывающуюся назад, и стал бежать прямо перед ней, постепенно сворачивая все левее и левее. Ким неслась за мелькающей впереди спиной Найфа, изредка бросая взгляды назад, где продирался с шумом Витас. Тот тоже старался не отстать, и вся группа незаметно, но все увереннее уходила левее и левее, туда, где, по расчетам Найфа, могли быть союзники. Кто-то же помог, кто-то же стрелял и кричал именно оттуда! На ходу он обдумывал свое положение. Когда его послали на юг, он получил имя Найф, потому что любимым его оружием были ножи, которыми он мог колоть, резать, а в крайнем случае можно было и метнуть хорошо сбалансированный клинок. Но откуда местные жители знали забытый язык и смогли понять смысл его имени? Хотя, это не простое село. Тут рядом старое хранилище. Вот опять вопрос: откуда оно тут, и почему его не было на его карте, оставленной там, позади, в пустом городе? И еще вопрос: почему патрульные не узнали его и не приняли пароль, оговоренный давно, еще почти год назад? Правда, выходил он тогда через другую базу, западнее, чтобы поближе к старым городам…

Но ведь было обещано, что будут ждать его по всей линии! Или тут нет связи? И куда он вообще вышел? Найф на ходу ругал себя, что пошел в село. Правда, идти и дальше лесом означало замедление движения, да и продукты подошли к концу.

Вот и вылез. Да тут же и попал, как кур в ощип… И получилось: или он чужак, и тогда разговор будет коротким. Тут, похоже, все напряглись уже… Или он свой, но тогда должен помочь патрульным, которых на все про все не хватит просто. Пришлось работать «за своего». «Подписался», практически… Раз-два, раз-два, раз-два… Ну, ничего, не впервой… Пробьется, как всегда пробивался. Проскользнет, как всегда проскальзывал. Одно дело уже выполнено. Что было решено и что ему велено? Он примыкает к группе, идущей на юг, как человек патруля и как человек села. И от тех, и от других. От села — по контракту. Искать сынка старосты. От патруля, сказано сержантом в тихом разговоре один на один, — разведка на юг.

Вот, разведка, выходит, дает результаты: нет на юге свободных. Нет тех, кто заключил договор с селом. Никто не прикроет село, если будет новый набег с юга. Значит, надо возвращаться.

— Стоп! — в полный голос скомандовал Найф, останавливаясь возле сваленного дерева. — Ждем здесь. Ким, незаметно догнавшая его и бежавшая почти вплотную, ткнулась, было, с разбегу в спину, и тут же отскочила, кинув правую руку налево, к своей сабле. «Кстати, сабля… Откуда у нее сабля? В этой местности — мечи…»

— Я сказал, стоп, — повернулся к ней Найф. — Оно же хальт, если тебе это понятнее. И хватит, хватит на меня так смотреть! Я не враг, ясно? Подбежал, весь в поту и паутине, запыхавшийся Витас.

— Почему встали? Надо уходить! Здесь лес! — он был испуган происшедшим и все время оглядывался через плечо, ожидая погони. А как бегают по лесу свободные, им рассказывали учителя. Тут же встрепенулась и Ким, настороженно заозиравшись. Лес, как будто, был тот же. Ее лес, в котором она с детства знала каждую тропку. Но как же так вышло, что в своем лесу ее чуть не убили? Или еще чего могли сделать, похуже смерти…

— За нами никто не шел, я знаю, успокойтесь. А сейчас сядем.

Садитесь же, садитесь… Перекусим немного. Пора уже. И поговорим заодно. Найф медленно опустился на лежащий ствол, снял свою сумку и стал рыться в ней, продолжая искоса наблюдать за молодежью.

Действительно, молодежь — оба были младше его лет на пять, а то и больше. Девчонка, похоже, покрепче. А вот парень совсем сдал. Ему бы раздеться, отдышаться, а он стоит, дергается весь. Крикни погромче — так и кинется дальше, пока не выбежит из леса или пока не свалится от усталости.

— Вит… Я могу тебя так называть?

— Витас. Лучше — Витас. Ага, значит, какое-то значение имеет длина имени? Или то, как его произносят? Ну, с таким Найф уже встречался. Правда, здесь не называют имя отца при знакомстве. Или все же называют, только не ему — чужаку? Ну, вот, вроде парень задумался о другом, по лицу видно.

— Ну, садитесь же! Раскрываем наши запасы, а заодно обсудим, что у нас и как. Ну же? Мы в одной команде! Ким присела на корточки, оперлась спиной о сосну, а Витас просто повалился на мягкую рыжую хвою, которой все вокруг было усыпано, растянулся блаженно на спине, раскинув руки и ноги.

— О чем говорить-то будем? Или все же пойдем дальше? — она все еще была напряжена и все еще обдумывала ту встречу на поляне.

— Сейчас, сейчас, — Найф по-собачьи наклонил голову, прислушиваясь к чему-то. — Еще минуту… Вы пока еду доставайте, что ли… Гости тут у нас. Витас тут же перевернулся на живот и потащил за рычаг, заскрипел взводимым арбалетом. Ким плюхнулась за сосной и стала лихорадочно осматриваться.

— Не стреляйте, — раздалось из-за пушистой ели. — Можно, я подойду?

— Ты один? — Найф сидел на том же месте, не сдвинувшись, будто не опасался ничего.

— Один, слышу. Спусти тетиву, чтобы я слышал, и медленно выходи.

Медленно. А мы посмотрим. Хлопок, от которого вздрогнули и Витас и Ким, прозвучал почти тут же, а потом кто-то зашевелился, и полез через елки к ним. Мужик здоровый. Нет, парень. Сельский. Арбалет в левой руке. Тетива спущена. Правая опирается на посох — настоящую дубину. На груди крест-накрест тряпичные лямки заплечного мешка. Точно — селянин. И фигура…

— Э-э-э… Какие люди! Не тебя ли мы ищем, парень? — прищурился Найф.

— Здравствуйте вам. Меня? Искать? А кто вы?

— Это ты нам скажи, кто ты и откуда, нас все же больше.

— Я Локо…

— Сильное имя, — буркнул Витас.

— Сын старосты? Из здешнего села? — оживился Найф.

— Младший я, ага… Ну, вот и второе задание выполнено. Найф расслабился перед большим переходом, помассировал, потряс мышцы на ногах. Ему совсем не было интересно, как тут объявился сын старосты, что он тут делает, и как так получилось, что они встретились. Главное — дело сделано. И это значит, что можно возвращаться, а завтра с утра он может двигаться дальше. Еще два-три дня, и он сможет доложить ту информацию, ради которой прекратил свой поиск и кинулся назад. Но что там с молодежью?

— Ты — сын старосты? — недоверчиво спросила Ким. — Как ты тут оказался? Ты сбежал, что ли? Тебя же ночью конные утащили?

— Ночью? — опять переспросил парень. — Не-е-ет… Я ушел вечером еще. Дома сказал, что пойду в дружинную избу. Собрал вещи и пошел в лес.

— Ты что, дурак? — она смотрела на него, как на сумасшедшего. — В лес! В ночь!

— Ну, да… Я же младший из братьев. Вот и подумал, что лучше я стану свободным, чем ждать, пока меня женят, дом построят, а потом всю жизнь выплачивать селу и отрабатывать долги… Найф оторвался от своих мыслей и взглянул на замерших с открытыми ртами переглядывающихся в недоумении Ким и Витаса.

— Ты что, и правда ничего не знаешь? — повернулся он к Локо. — На село же нападение было, друзей твоих порубили… Отец с матерью тебя среди мертвых обыскались…

— Какое нападение? А как же патруль? Он, похоже, и правда ничего не знал. Сельский большой и неуклюжий немного парень смотрел на них, как на обманщиков. Как будто разыгрывают его, слегка медлительного в движениях и в мыслях, как это бывало не раз в селе.

— Так, — встал на ноги Найф. — Похоже, придется нам тут посидеть немного, обсудить наши дела и дальнейшие планы. Заодно попробуем обменяться информацией. Да-да… Той, которой можно обменяться. Ну, Ким, Витас, что там у нас есть из еды? Устроим обед?

Хранилище

Стук в дверь оторвал Старого от размышлений над картой, раскинутой по всему столу.

— Да! Можно! Дверь со скрежетом сдвинулась в сторону. Коридорный, из молодых:

— Старый! Совет собрался.

— Иду. Уже иду. Он, покряхтывая от слабости, вызванной бессонной ночью и возрастом, и от жалости к себе, вылез из-за стола и зашаркал к двери и дальше по коридору налево, потом направо, потом снова налево — в зал, который использовали либо для больших собраний, либо для таких, как сейчас, Советов. Совет считался высшим органом управления и собирался по любому поводу, когда требовалось какое-то обдуманное решение, не требующее срочности. А все срочное, оперативное, решалось единолично Старым. Так сложилось практически с первых дней существования хранилища. И оттуда же пришла традиция, что Старый говорит на Совете последним, после всех, чтобы не помешать, не заставить других повторять его собственные слова. Этот Совет собрали по просьбе Старого. Очень уж все пошло быстро и резко. И не совсем так, как он ожидал. Надо было подумать коллективно, посоветоваться. Поэтому на Совет пришли все командиры отрядов, старейшие хранители, помнящие бои за ворота, пришли учителя и оружейники. Двери — и основные, которые со стороны главного коридора, и задние — были закрыты и к дверям выставлены караулы из не менее чем трех человек. А чтобы никто не подслушал наверняка — из разных отрядов. Старый по проходу между лавками прошел к задней стене, освещенной стоящей на столе большой лампой, повернулся к собравшимся, кашлянул в кулак:

— Я скажу для зачина?

— Говори, говори, Старый. Мы послушаем. «Странно, — остановился в недоумении Старый. — Обычно гул голосов, обычно — общее приветствие, обычно — улыбки. А тут тишина.

И только Петр почему-то говорит за всех».

— А что, Петро, ты теперь у нас за главного, что ли? — хитро прищурился Старый, изображая именно старого, слабого. — Или секретарем тебя избрали, пока я доплелся? Ась? А сам внимательно рассматривал собравшихся, не понимая, что же ему не нравится в происходящем. Вроде, все как надо: сам созвал Совет, сам пришел, слово дали для того, чтобы в курс ввести. Но что-то не так. А что — уже некогда обдумывать. Пора говорить. Или опять пустая подозрительность? Кого и в чем подозревает он здесь, среди своих?

— Я скажу, скажу, конечно, — бормотал он, пытаясь собрать разбегающиеся мысли. Вот голос его окреп, стал слышен всем:

— Вот, значит, что, друзья мои… Ночью на село напали пришедшие с юга по старой дороге неизвестные. Они были конно, — со значением поднял он палец, призывая внимание. — Чем вооружены — неизвестно.

Трупов не осталось. Раненых не осталось. Это мне рассказал староста села. Дружинникам помогли свободные, услышавшие колокол. Если бы не они… В общем, в селе семеро погибло. Вырезаны все парные патрули.

Вырезаны враз, без боя. Селяне в панике. Наши на колокол тоже подтянулись — вон, Пётр со своими ходил. Но помочь не успели, враги отошли. Село договорилось со свободными о помощи. Сейчас в селе патруль. Но патруль пришел уже после боя. И еще учитель прибежал, говорит, что батюшка сельский — агент патруля. Вот такие дела. Прошу высказываться.

— Старый, а ты что же молчишь о свободной? Той, что мы приволокли? Ты же с ней говорил, да? Допрашивал? Что — свободные?

— Я предложил тему, давайте всё же по делу, а? Дело у нас сегодня: новая опасность. Так?

— Так, да не так, — поднялся Пётр. — Старый, я что-то не пойму ничего, а ты не говоришь ничего. Это не по-людски. Не по-нашему это… Вот, скажи, скажи, ты же сам учил нас: главным для нас является охрана хранилища, так?

— Так. Да. Это самое главное.

— И что нам тогда с селом делить и с патрулем? Что ты тут о патруле стал накручивать? У нас с кем кровь? Со свободными! Так, братья? — оглянулся он кругом.

— Так, так, — как ожили вдруг все вокруг. — Правильно говоришь, Петро! Враг наш — свободные!

— Вот. И народ так же говорит. А ты — патруль, патруль…

Батюшка… Старый, что говорит свободная, которую мы ночью повязали?

А? Ты скажешь сам или мне сказать? Старый, сгорбившись у стены, опершись на нее, молчал, всматриваясь в такие знакомые лица. «Так. Командиры отрядов. Ветераны. Учителя — все. Оружейники.

Шумят только бойцы. Учителя и оружейники слушают. На ус мотают» — Молчишь? Ну, так я скажу. Этой ночью мой отряд словил свободную. Мы ее придавили малость, а потом дотащили в хранилище. И была она жива, а лекарь ее подлечил. И старый с ней говорил… И что теперь? Мне передали, что он отпустил свободную!

— Это не тема для обсуждения…

— Он говорит теперь, что освобождение свободной — не обсуждается…, — развел руками Пётр и опять оглянулся вокруг, широко разведя руками, как будто в полном недоумении. — Наши отношения со свободными — теперь, выходит, не обсуждаются… Ну, правильно, ведь? Что там обсуждать? Резать их надо! — резко махнул рукой сверху вниз.

— Да-а-а! Резать! Так! Ты прав! — раздалось слева и справа. Со своего места в темном углу поднялся старейший из находящихся в строю хранителей. Совершенно седой — его полностью белая голова поблескивала в полумраке — но еще достаточно крепкий, чтобы ходить в караул, он молча стоял и смотрел на Старого. И постепенно замолкли сначала те, кто был ближе к нему, а затем тишина кругами, кругами распространилась на весь зал, на всех присутствующих.

— Старый. Ты еще помнишь меня?

— Ты смеешься? Мы же вместе…

— А то я уже подумал, было, что это — не ты. Старый, скажи этим молодым, что они врут. И я сам предложу сменить командира первого отряда. Ну? Ты не молчи, Старый! Совет вышел из рамок предложенной темы. Вышел далеко, «загнать» обратно будет трудно, если не невозможно. Старый оторвался от стены, сделал шаг вперед, по направлению к ветерану, смотря ему в глаза:

— Я хотел говорить совсем не об этом, друг мой. Есть проблемы, над которыми я ломаю голову. Есть проблемы, которые надо обсудить…

— Нет, Старый, скажи им, что ты сделал со свободной? Ты сам зарезал ее? А? Или сначала побаловался? Не так уж мы и стары, да?

Ну, скажи этим молокососам! — подмигивал с ухмылкой ветеран.

— Да-да, — из темноты прорезался голос командира второго отряда, невысокого крепыша Виктора. — Скажи нам, молокососам, Старый… Ну? Именно его люди были в карауле вчера и сегодня утром. Уж он-то знал, где и что со свободной…

— Я…, — начал было.

— Ты отпустил ее, — ласково улыбнулся Виктор, подойдя вплотную и глядя ему в глаза. — Ну? Скажи же всем: ты отпустил ее. Скажи, Старый, народ ждет, — повел он рукой. Вставали ветераны. Встали все командиры отрядов. Учителя и оружейники остались где-то позади, за плотной стеной крепких спин.

— Старый? Что же это? Ты терпишь такие слова? Ну, Старый? — это было как в собачьей стае, когда окрепший молодой пес начинал вдруг лаять на старого вожака, и вся стая смыкалась кольцом, ожидая, чем закончится схватка. Учитель, пришедший из села, пытался докричаться из-за этих спин, что вопрос к патрулю — сегодня важнее, что патруль слишком много берет на себя, что скоро хранилищу придется иметь дело с патрулем, пытался прорваться к Старому, помочь, спросить… Но его усадили на место, а рядом встал один из ветеранов, опустив руку ему на плечо:

— Погоди, учитель. Погоди, не дергайся. Дойдет и до тебя сегодня очередь. Старый поднял руку, прося тишины.

— Я прошу всех сесть. Сесть и успокоиться. Я буду говорить, и скажу о том, что вы спрашивали.

— Да, ладно тебе! Мы и стоя услышим! Говори, Старый! Всем слышно!

Что со свободной? Скажи это! — послышалось со всех сторон.

— Я отпустил ее! — произнес он громко и отчетливо. — Ну? Вы этого хотели? Чтобы я сказал сам? Повторяю: да, я отпустил ее. Тишина обвалилась, придавив всех, как будто упал надежный бетонный потолок, и не слышно ничего под завалами.

— Я считаю, что нам надо срочно заключить перемирие со свободными, — продолжал Старый в наступившей тишине. — Я считаю, что появилась новая опасность, которая страшнее свободных, с которыми мы уже научились воевать. Я считаю, что временно — повторяю, временно — мы должны перестать думать только о свободных…

— Старый, ты отпустил свободную отсюда, из хранилища? Отпустил с оружием? — седой ветеран (Михаил — вот как его зовут, вспомнил Старый) смотрел непонимающе и даже с какой-то детской обидой.

— Да, Михаил, я сделал это. И не просто сделал это, а послал с ней молодого. А еще с ними пошел человек патруля. Они идут на юг, на разведку. Идут вместе. Вот так я решил. А утром к свободным пошел Лекс. Ну, вы все знаете Лекса… И я жду известий от него буквально с минуты на минуту… Стук в двери, кто-то приоткрывает их, выслушивает, поворачивается к залу:

— Там караульный снаружи — к Старому. Говорит что-то о свободных…

— Пусти, пусти! Вот и известия эти! Вошел один из караульных внешних постов и тут же направился к свету, туда, где стоял Старый. Четко доложил:

— Старый! На наш пост вышел свободный. Он был без оружия. Он не подходил к посту, но знал, где мы. Мы не стреляли, как ты и приказал. Свободный оставил мешок, повернулся и ушел.

— Ага! Начался диалог! Давай мешок, — обрадовано протянул руку Старый.

— Нет, погоди, — отодвинул его в сторону Петр. — Мало того, что ты отпустил свободную, так еще и какие-то посылки от свободных? Нет уж, дай я сам открою твою посылку.

— Ну, пожалуйста, — Старый снова отошел к стене, привалился к ней. «Ну, вот… Вроде, получилось. Вроде, пронесло? Вот только на сердце все равно тяжесть… Что может быть в этом мешке?» Командиры отрядов столпились вокруг стола. Петр засапожным ножом срезал узел, и, взяв кожаный мешок за два нижних угла, со стуком вытряхнул содержимое на стол. В полной тишине охнул кто-то из учителей.

— Да, как же это, Старый? — повернулся Виктор к старику, непонимающе уставившемуся на лежащий на столе предмет.

— Что это? — тот не понимал, что видят его глаза. Чернота подползала со всех сторон. Жало, тянуло с болью что-то слева в груди. К нему шагнул от стола Петр, и, кривя в ярости губы, почти шепотом, страшным, хриплым, слышным в каждом углу, произнес старую формулу изгнания, тыча с каждым словом пальцем ему в грудь:

— Ты больше не Старый. Старый умер сегодня. Ты никто, и звать тебя — никак. Тебе не место здесь. Тебе не место в хранилище. Иди. Старик с больным бледным лицом, пошатываясь, невидяще шагнул вперед. Все расступились, как будто даже прикосновение его стало заразным, и в полной тишине он дошел до дверей. Двери распахнулись.

Сопровождаемый всеми членами Совета, он дошел до ворот, которые приоткрыли специально для одного человека. Вернее, для мертвеца. Старый умер сегодня. Уходил не Старый. Уходил живой мертвец.

Локо

Локо сидел на поваленном то ли бурей, то ли старостью сосновом стволе и жевал выданный ему кусок вяленого мяса, временами отхватывая небольшими укусами от ломтя хлеба, который держал в горсти, чтобы крошки не сыпались на землю. Запивал он из своей фляги, до этого лежащей в мешке, для этого откладывая мясо на расстеленный на коленях платок. Было заметно даже со стороны, что парень сильно проголодался. Еще бы не сильно, когда он со вчерашнего вечера бродил по лесу! Он присматривался к тем, кто, как они сказали, ищут его. Чего тут искать-то? И что они насчет нападения на село говорят? Какое нападение? Там же патруль на дороге! Вчера вечером он очень удачно, потому что совсем незаметно, ушел из дома, прихватив свой арбалет и дубину. Но дойти до наступления темноты до свободных не получилось, поэтому пришлось забраться под большую елку, под самые густые ветки, и там подремать, просыпаясь от холода и снова засыпая, до самого рассвета. Колокол? Да, он слышал ночью колокол. Но что он означает — не знал. Нет, раньше по ночам он колокола не слышал. Ну, а теперь — услышал. Мало ли что там батюшка нового выдумал. Какие враги? По какой дороге? Никого он не видел и не слышал!

— Но постой, постой…, — остановил его веснушчатый и рыжий даже в бритом виде Найф. — А как же ты оказался здесь? Ну, там, где мы шли? Как у нас так получилось встретиться? Лес — он большой. В случайности такие верится не очень.

— Чего это — случайности? — бурчал баском под нос здоровенный, весь в отца-богатыря, деревенский парень. — Вовсе и не случайно…

— Что-что? Ты еще скажи, что ты нас ждал! — вскочила Ким. «Симпатичная девчонка,» — отметил Локо. — «Но маленькая очень. И одета странно. Балахон какой-то на завязках…»

— Ну, не вас, конечно. Я же не знал, что именно вы будете. Но — ждал, — гордо заявил он. — Я же не дурак. Раз готовят засаду, значит, нужно кого-то ждать. Он, оказывается, с самого утра, как только посветлело, потихоньку двигался вглубь леса. Медленно-медленно, с долгими остановками, с замираниями на месте. Его так научил один свободный, который назывался Листом.

— Лист? Ты знаешь Листа? — опять вскочила Ким. — Когда ты его видел? Давно это было, объяснял Локо. Лист тогда заходил несколько раз в село к лекарю. У него была рана на плече, и лекарь его лечил. А Локо тогда тоже к лекарю бегал, чтобы от цыпок мазь взять, там они и познакомились. И Лист в разговоре на какой-то вопрос ответил, что в лесу надо двигаться, как тень от дерева, так же медленно, и как лист, так же легко. Вот, Локо, когда решил пойти в лес, думал так идти, пока не остановят свободные, а потом он бы сказал, что его учил Лист, и тогда его бы провели в поселок, а там бы он учился, и стал бы тоже свободным.

— А их матриархат тебя не пугает? — спросил Витас, до того молчавший и только присматривавшийся к сельскому парню.

— Чего это — матриархат? — удивленно смотрел Локо.

— У них женщины командуют всем. Всем-всем. А ты, что, не знал?

— Ты-то откуда свои знания взял? — сразу взорвалась Ким. — Вот, не зря ты мне с самого начала не нравился. Мало того, что ничего не знаешь сам, так еще и другим мозги паришь!

— Мозги парю? — теперь удивился и Витас.

— Она хотела сказать, что ты вводишь Локо в заблуждение, — вмешался в разговор Найф. — Попросту — врешь.

— Да это же все знают! — гнул свое представитель хранителей. Солнечные лучи играли в хвое, повторяя колебания деревьев под легким ветерком. Четверо сидели рядом, но врозь и пытались разобраться, кто, кому и что сказал.

— Стоп. Брейк! — поднялся на ноги Найф. — Нам еще вместе возвращаться в село, поэтому надо все неясности здесь, пока есть время, разобрать.

— А у нас есть время? — невинно заметила Ким.

— Время у нас есть. Но не очень много. Засаду мы уничтожили — спасибо, Локо — иначе была бы уже погоня, и нас гнали бы, как зайцев, а мы тут пока еще сидим. Но я думаю, что один хотя бы там жив все-таки остался. Тот, в которого он попал. Так что погоня будет в любом случае. Не сразу, но будет. А пока разберемся, чтобы не было в дальнейшем споров: я правильно понял, что в селе главный — староста? Да?

— Ага, — глотнул из фляги и закрыл ее Локо. — Староста — он у нас самый главный.

— А его, как — выбирают, что ли?

— Ну, — кивнул тот. — А как же еще? Доверие должно быть. Выбирают самого крепкого и умного. Вот, как мой отец, например, — он гордо приосанился, посматривая на полулежащих ниже, прямо на мягкой рыжей хвое, Витаса и Ким.

— То есть, демократия у вас, правильно?

— Чего это — демократия?

— Ну, власть народа, да?

— Не-е-е, — протянул нахмурившись Локо. — Какого народа? У нас — власть старосты. Народ выполняет, что он скажет.

— Но народ же выбирает? Народ и сместить может?

— Не может! Только если умрет он. Или заболеет так, что не сможет руководить… Не было такого у нас, — еще нахмурился сын старосты, вспомнив отца и дом.

— Всем ясно? Теперь — о хранилище, — ткнул Найф пальцем в Витаса.

— Что — хранилище? — приподнялся на локте Витас, настороженно смотря на палец.

— Спокойно, спокойно, Витас! Я только хочу спросить, а кто главный в хранилище?

— Это тебе зачем?

— Ну, ты смотри сам, у вас слухи сплошные, вы как заговорите друг с другом, так и обижаете сразу, а там и до драки… Значит, надо выяснить, чтобы каждый знал, что и как, — Найф старался быть максимально убедительным. Да, ему и самому хотелось все это услышать.

— Ну… Это не секрет, наверное… У нас главный — Совет.

— Как — совет? У вас же Старый, — распахнула широко глаза Ким.

— А вот так. Все серьезные и сложные вопросы решаются только Советом. А Старый — он командует, чтобы все быстро решать, чтобы не ждать сбора…

— А его у вас как выбирают? Или назначают?

— Совет его и назначает из самых опытных и умных хранителей.

— А Совет-то кто выбирает?

— Никто. Как можно Совет — выбрать? — удивился Витас. — В Совете все командиры отрядов, учителя, оружейники лучшие.

— А кто командиров назначает?

— Ну, так, Старый назначает, чего тут непонятного…

— А у нас, а у нас главных вовсе нет! — опять подскочила Ким.

— Как это? А договор село с кем заключило? — удивился Витас.

— Не знаю я, кто там договор, а у нас — лес, свобода! — обвела она вокруг себя рукой. — Каждый поселок управляется собранием. И только когда поисковики уходят на юг — они себе старшего выбирают, командира. И подчиняются ему. Так, в поиске по-другому и нельзя никак.

— Ну, вот. Все вопросы порешили? Все выяснили? Или есть еще что-то? И что дальше теперь делать будем? Возвращаемся в село? — Найф говорил, как будто в воздух, никому конкретно и всем сразу, посматривая на свою команду чуть искоса. Он уже начал чувствовать их своей командой, но надо было, чтобы и они стали единым целым хотя бы на период выполнения очередной задачи (квестами это называлось в играх — вспомнил он мирное время). Все сразу замолчали и опять с недоверием уставились друг на друга. Такие разные: свободная в бесформенном балахоне, на котором вместо пуговиц — ременные завязки, хранитель в длинном плаще с жестким твердым кожаным ранцем за спиной, селянин в рыжей кожаной куртке, назвавшийся патрульным бродяга в сером пыльнике и в холщовых штанах. У них и оружие рознилось: сабля у Ким, короткий меч и небольшой арбалет у Витаса, арбалет и дубина у Локо, два ножа у Найфа. Локо во все глаза рассматривал их: впервые он видел вместе, в одном походе, кровных врагов, да еще и непонятный этот Найф. Он-то откуда взялся? И командовать еще вроде как пытается… И вроде, свободная уже готова его слушаться. Ну, во всяком случае, так кажется. Сам-то он все равно собирался к свободным.

— А почему это — в село? Я к свободным пойду, — сказал он упрямо.

— Вы — это вы. А я — это я.

— Парень, ты разве не понял? Мы пришли как раз за тобой. Мы не просто так в лес полезли — нас за тобой послали!

— Но он правильно говорит! — вмешалась Ким. — Нас же послали с разведкой, а мы даже до первого поселка не дошли.

— Какого поселка, девочка? — устало спросил Найф. — Мы не к тебе домой шли, мы на разведку шли и еще этого вот искали. И что? Вместо ваших в лесу — чужие. Ты хочешь поискать их еще? Ты думаешь, дальше их будет меньше?

— Но как же…

— А вот так. Нет свободных в лесу, понятно? И не нам искать, куда они делись. А вот враги — рядом. И скоро мы их услышим, если еще посидим на месте.

— Как это — нет свободных? — удивился Локо. — А как же я?

— А ты пойдешь с нами, потому что тебя ищет староста, потому что в селе потери, потому что ты нужен там. А свободным ты не нужен, хоть у Ким спроси. Ким сидела, сдерживаясь, но уже явно показывая свое раздражение:

— Теперь уже ты стал командиром, да? И кто тебя назначил? Мне вот лично ты не командир!

— Так, может, выберем командира, а? Мы в поиске. Ты сама говорила, что в поиске даже свободные командира выбирают. Ну? Или ты предлагаешь рассыпаться по лесу и разбежаться? И кто тогда спасет нас? Кто еще лежит под кустом и ждет нашего прихода? Локо встал, закинул свой тощий мешок за спину, оперся о дубину:

— Ну, вы тут свое дело решайте, а я пошел дальше. И правда ведь — пошел. Пошел в ту сторону, откуда пришел.

— Эй, парень, а ты забыл, что там трупы оставлены и следы твои есть? И куда ты идешь теперь?

— К свободным! Я иду к свободным!

— И я — с ним! — вскинулась Ким, до этого раздумывавшая над чем-то. — Я проведу его в поселок! Я знаю дорогу! Эй, Локо, погоди!

Мы вместе!

— Я с Ким, — встал угрюмый Витас. — Мне Старый сказал — проверить до старой дороги, пройти до свободных. Я в разведке. Уговаривать кого-то стало бесполезно, и Найф тоже поднялся на ноги, потопал ногами, разминаясь, и пошел, покатился вслед за ушедшими вперед молодыми.

Село

— Жанжак! Э-эй, Жанжак! — громкий шепот разбудил лекаря, которого все-таки сморило прямо за столом после бессонной ночи, да еще и от горячего чая с медом и блинами.

— А? — он вскочил, готовый действовать.

— Жанжак, — прошептал священник и указал подбородком на окно. — Там кто-то скребется.

— Ваши? — меч выскользнул из ножен, Жанжак на цыпочках подошел к окну и попытался разглядеть двор через узкую щель между ставнями.

— Вряд ли… Наши не скребутся, наши стучат, — так же шепотом продолжал батюшка.

— И то верно… Уже не скрываясь, Жанжак подошел к двери, прислушался и стукнул в нее два раза кулаком. Тут же раздался ответный стук снаружи: раз, два, три.

— Это наши. Учитель, небось, вернулся… Старый лекарь повозился с засовом, наконец, освободил дверь и приоткрыл ее.

— Выйди, разговор есть, — голос был неузнаваем, но в любом случае — свои. Жанжак выскользнул на крыльцо, предварительно кинув взгляд назад, на батюшку, так и сидящего в углу с заведенными за спину руками.

— Ста…, — он подавился словом, увидев перед носом сухой кулак в пятнах-веснушках.

— Тихо! Тихо мне тут! Быстро рассказывай: что в селе?

— Вроде, тишина, Ста… ой… Я придремал тут немного, но шума никакого не было.

— Значит, так. Приведи-ка ты мне сюда старосту. Приведи незаметно, понял? Выйди здесь, задами, обойди село, чтобы тебя на улицах не видели, стукнись к нему. И так же тихо — обратно. Лучше медленно, но тихо. Понял? Не поспеши лишний раз. Да по сторонам смотри.

— Ага. Патруль? — понятливо приподнял брови Жанжак.

— Может быть, может быть. А я пока с батюшкой вашим побеседую.

Очень он мне интересен, батюшка этот. Дай-ка сюда нож. Жанжак рукоятью вперед протянул ему нож, спрыгнул с крыльца, и только потом, уже на бегу, задумался: а чего это Старый — без оружия, что ли? Или он не один тут, а с отрядом? Но думать об этом долго было не интересно и некогда, он уже перемахнул через забор возле амбара, наступив на приставленный чурбак — учитель, наверное, оставил — и осторожно, полушагами, согнувшись, двинулся вокруг села, прислушиваясь к тому, что делается за высокими заборами. А Старый, который еще час назад еле шел, оглушенный изгнанием и особенно, а вернее, именно только — страшной и непонятной «посылкой», теперь вдруг стал двигаться ловко и бесшумно. Он зашел, еще раз оглянувшись вокруг и приметив и незапертые, а только прикрытые ворота, и стружку вокруг них, задвинул засов, постоял еще немного у двери, прислушиваясь и даже как будто принюхиваясь к чему-то, и шагнул в комнату.

— Знаешь меня?

— Да. Вы…

— Не называй. Тихо веди себя. И… Дай-ка я тебя лучше развяжу.

Ты же хотел просто поговорить, так? — спросил Старый, протискиваясь мимо тяжелого стола в угол.

— Да, но не получилось, вот…

— И не могло получиться. Что ж ты полез-то так грубо? А?

Разговоры такие надо готовить, а не пытаться «расколоть» всех, кого видишь. Та-а-ак… Это что же он тут намотал тебе? Ага. Ну-ка, я ножиком. Еще повернись чуток к свету. В общем, парень, ты прокололся, а мои тебя сразу и повязали… Значит, учим мы их правильно. Хорошо учим. Лучше, чем тебя учили… Бормоча себе под нос, так что слышно было только сидящему рядом священнику, Старый ощупал узлы, а потом решился и резанул острым ножом по ремню.

— Оп-па… Готово, кажется… Ну-ка, пошевели руками, пошевели.

Только, тихо, не шуми! Батюшка потянул руки из-за спины, закусив губу от боли, начал разминать ладони, пальцы, массировать предплечья, вполголоса ругаясь и шипя.

— Вот, и ругаешься ты не по-церковному. И видок-то у тебя слишком уж боевой. Значит, учитель был во многом прав. Но, давай-ка, мы с тобой поговорим еще немного. Согласен, нет?

— Да, я же того и хочу! Мне — только поговорить…

— Ну, значит, ставь чайник, угощай гостя, да еще гостей жди. А я буду думать, и вопросы тебе задавать. Ну, а ты — отвечать. А потом, может, и наоборот… Священник полез из-за стола, придерживая тяжелый крест на груди, поставил чайник на плиту, долил из ведра воды, присел на корточки у топки, шевеля остывшую золу в поисках угля. Не нашел. Пришлось заново готовить растопку, строгая лучину маленьким топориком, стоящим в углу у печи, отдирая бересту с полена. Он построил шалашик из растопки, стал было стучать кремнем по кресалу.

— На вот, не мучайся, — раздалось сзади. Старый протягивал на открытой ладони древнюю латунную зажигалку, внимательно следя за действиями нового батюшки.

— Спасибо. Щелчок, еще один, загорелся фитиль, от него запалились щепки, береста, и вот уже огонь весело загудел в топке. Священник кинул туда два полена, прикрыл дверцу, но не до конца, чтобы сильнее была тяга, пошевелил поддувалом. Встал, сполоснул руки пол рукомойником, обтер о висящую на вбитом в стену сучке тряпицу, повернулся к столу.

— Ну? Садись, садись. На равных говорить будем, — подвинулся на скамье Старый.

— Чай будет скоро, — неуверенно произнес батюшка.

— Будет чай — нальем чаю. А пока, чего тебе стоять? Присаживайся.

Чать, я у тебя в гостях, а не ты — у меня. Так?

— Да, уж… Гости…, — потер тот запястья, на которых все еще были видны следы от плетеного ремня.

— А кто? Ты же их позвал? А они — меня, выходит. Вот, все мы, так выходит, — твои гости, — откровенно смеялся хранитель. — Ты лучше скажи мне такую вещь. У тебя связь с вашими — как? Не дергайся, не дергайся! Это не допрос, а вопрос.

— Не понял вас…

— Все ты понял. Это учитель не все понял. А ты — понятливый. Я еще раз спрашиваю: у тебя связь есть? Та-ак… И вправду, что ли, не понял? Ну, придется долго разговор вести. Назвался ты учителю патрульным. Так?

— Так.

— Но я подумал тут хорошенько на досуге, и понял, что обманул ты нашего учителя. Не нужен патрулю тут постоянный пригляд за селом.

Они и так поблизости — хоть каждый день тут заходи. Слушаешь меня? Священник кивнул, продолжая что-то обдумывать стоя у плиты с топором в руке, как бы машинально прихваченным левой рукой.

— Второе: все священники уходят на север и приходят с севера. Но с базы ли? Скорее, из-за базы, из мест, что еще севернее, откуда ждем беды всегда, и с кем патруль то ли воюет, то ли просто сдерживает. С чего взял? А с того, что на базе вас учить негде и некому. Нет там такого специалиста. И церкви там нет, на базе — я знаю. И батюшки ранее приходили настоящие, заслуженные. Не с базы, явно. Не боевые батюшки. Вот ты, пожалуй, мог бы быть патрульным. По фигуре, по повадкам… Мог бы. Но зачем ты тут патрулю? Нет резона.

Не вижу. Священник поднял, было, руку, чтобы возразить, но Старый перебил:

— Постой, постой, дай досказать. И вот еще, когда вошел патруль в село, никто к тебе не пошел за информацией. И никто с тобой своей информацией не делился. Это ты стал искать новости. Но не у патруля.

Жанжака, вон, чуть не с крыльца его дома сдернул… В общем, сложилось у меня так, что ты — не патрульный. Пока Старый говорил, священник несколько раз пытался его перебить, но тот поднял руку и погрозил пальцем: мол, слушай и молчи.

— А теперь скажи, что хотел. Но теперь, выслушав резоны хранителя, священник молчал, что-то обдумывая и держа привычно правую руку на тяжелом нагрудном кресте, но не бросая и топор в опущенной левой. Замолчал и Старый, осматриваясь в комнате. Взгляд его скользил по стенам, по закрытым внутренним ставням, из щелей между которыми пробивались солнечные лучи, в которых играли, золотились пылинки. Он поднял голову, посмотрел на иконы в углу. Потом взглянул на полки на противоположной стене, заваленные какими-то книгами и свертками.

— Ну? — наконец, он снова посмотрел на священника. — Я много сказал, так? Пора тебе говорить. — Да ты не бойся, не бойся. И топорик свой положи, наконец. А то страшно мне, понимаешь, что тюкнешь сейчас по голове — и нет меня и моих умных мыслей.

— А? Ой, извините, — тот повернулся, шагнул в угол, прислонил топорик к стене, опять замер, задумавшись. Через минуту вернулся назад и подсел на край лавки, сделанной из толстой, в два пальца, доски. Помолчал под хитрым с прищуром взором Старого, и начал медленно-медленно:

— Видите ли…

— Ага. Вижу. Ты далеко не задумывайся. Ты просто скажи: у тебя связь со своими есть? Да, не молчи и не придумывай. Я же тебе сказал: мне все понятно. Вот и скажи только: да или нет?

— Да, — кивнул священник.

— Ну, вот и славно… Что там у тебя с чайником-то? Почти готов, а? Чайник уже шумел, но еще не закипел. Они молча посидели, смотря на парок, появившийся уже над носиком чайника. Потом Старый, вздохнув, произнес:

— Твоя очередь. Спроси, чего ты хотел. Может, сумею рассказать. Теперь уже священник мялся, не зная, с чего начать.

— Ну, спрашивай, спрашивай. Ты же у лекаря что-то хотел выпытать?

— Да у лекаря-то я про ночной бой хотел узнать подробности. Все же он там был ближе, да и со старостой близок… В окно стукнули. Старый кивнул батюшке на окно — глянь, мол, там, а сам, взяв нож наизготовку, на цыпочках прокрался к двери, прислонился ухом, прислушиваясь. Отшагнул назад, приподнял вопросительно брови. Священник, посмотрев осторожно в щель между ставнями, обернулся и развел руки в стороны.

— Понятно, — в голос сказал Старый и стукнул в дверь дважды. На ответ — три стука — кивнул удовлетворенно.

— Ну, снимай чайник, хозяин. Гости пришли. Чай пить будем. Думать будем. Он приоткрыл дверь, по-прежнему сжимая нож в руке, отведенной в сторону. В узкую щель проскользнул запыхавшийся и раскрасневшийся Жанжак, тут же сам задвинул засов. Повернулся, и сходу:

— Нет его!

— Это как?

— Патруль в селе! Староста — у патруля. И, похоже, все мужики там!

— Йэх-х-х, — выдохнул зло Старый, махнул в сердцах рукой, и, промелькнув через всю избу, нож воткнулся в бревенчатую стену точно под иконами. — Опаздываю я… Как есть — опаздываю! Началось.

Лес

Ким опять вышла вперед, обогнав тяжеловато и упорно шагающего сельского парня и показав большим пальцем себе за спину — мол, не высовывайся. Но на этот раз она шла гораздо медленнее, изредка замирая и прислушиваясь к окружающему лесному шуму. Она приняла решение вести всех к своему поселку, и пусть уже там общее собрание решает, что делать с попутчиками дальше. Свободная опять злилась на себя, а еще злилась на этого Найфа, который не уговорил ее возвращаться. Настроение портилось все сильнее, потому что на ходу она обдумывала все то, что он сказал, и приходила к выводу, что прав патрульный. Прав, черт его побери! И это — самое обидное. Локо и Витас шли почти рядом, проламываясь через мелкий подлесок, останавливаясь, только если впереди замирала Ким. А сзади и чуть левее, с той стороны, откуда ждал опасности, семенил, перекатывался колобком, неслышно переступая по мягкому слою старой хвои, уже успокоившийся Найф. Ну, а что здесь нервничать?

Надо работать, выполнять свой контракт. Сейчас главное — сохранить этого селянина, вернуть его домой, к родителям. А там уже можно будет идти дальше. Лес вокруг оставался, казалось, все тем же. Светлые сосновые песчаники сменялись приболоченными черными ельниками и прозрачными осинниками. Солнце уже клонилось к западу, но за день оно хорошо прогрело воздух, и в лесу было даже жарко. И опять жарче всех было Витасу. Ну, это и понятно: в хранилище не побегаешь, даже если учитель заставляет. И одежда у них такая, чтобы не мерзнуть в постоянной прохладе подземелья. А в лесу, на воздухе, в теплую погоду. Кстати, а почему он не раздевается? Давно мог бы снять свой плащ, повесить его на ранец скаткой. Найф прибавил ходу и стал обходить парней слева, отжимая их потихоньку в низкий ельник на месте бывшего лесного пожара. Он очень не хотел новой встречи с неизвестными, троица которых повстречала их совсем недавно. Впереди мелькала спина свободной, легко двигающейся по родному лесу, иногда приостанавливающейся на мгновение, и снова идущей вперед. Но вот Ким подняла руку, привлекая общее внимание, остановилась, села на корточки, привалившись плечом к дереву, и застыла на месте. Локо и Витас тут же рухнули за деревья: один чуть правее, другой — чуть левее тропы, а Найф потихоньку пробрался вперед и тронул девушку за плечо. Та пошевелила поднятым указательным пальцем из стороны в сторону, призывая к молчанию, продолжая всматриваться в мелкий лесной подросток впереди. В полной тишине — даже птиц слышно не было — они ждали несколько минут, но Ким продолжала всматриваться во что-то, понятное только ей. Парни, переглянувшись, потихоньку, согнувшись, осторожно переступая, тоже подтянулись вперед. Но вот Ким «ожила», повернулась к остальным, недоумевающее выдохнула полушепотом:

— Ничего не понимаю. Мы прошли больше половины пути к поселку — и ни одного дозора. Этого не может быть!

— А может, нас просто пропускают? — предположил Витас. — Ты же впереди идешь, вроде как ведешь нас. Не может так быть?

— Ну, может и так, конечно… Если их заранее предупредили, что я буду не одна. Но кто их мог предупредить?

— Старый. Старый — мог. Он же Лекса послал к вашим.

— Что? — удивилась еще больше Ким. — Как это — послал? Зачем?

— Старый мириться хотел. Говорит, враг общий появляется. Или ты думаешь, он от доброты душевной тебя отпустил? Из хранилища, с оружием… Да такого в истории еще не было!

— Тс-с-с…, — прошипел Найф и медленно стал сдвигаться правее. В левой руке у него оказался длинный, только на ладонь короче меча Витаса, нож, а правой он показал вперед и пошевелил пальцами, чтобы, мол, начинали движение. Ким вопросительно мотнула головой снизу вверх — не ошибается ли он? А Найф, прижал к губам палец, потом ткнул им вперед — идите, мол, идите — и вдруг упал за дерево и как будто исчез. Ни движения, ни звука. Нет его. Пропал. Пожав плечами, Ким встала в рост и сделала несколько шагов вперед. Остановилась, склонив голову к плечу, прислушиваясь, сделала еще шаг, снова остановилась. Парни с заряженными арбалетами шли следом, стараясь ступать бесшумно. Впереди вдруг ступил на тропу, оглядываясь, Найф. Помахал им рукой: свободно, подходите. Ким рванулась вперед со всех ног:

— Ну, что?

— А ничего, — спокойно ответил патрульный. — Нет дозоров. Никого нет. Лёжки вон есть, а людей — нет.

— Покажи!

— Ну, вон, смотри, — он показал в ту сторону, откуда вышел на тропу. — Видишь, чуть левее той сосны? Смотри лучше… Там хвоя примята как раз по размеру. Лежал там кто-то. Долго лежал. Локти аж воткнулись — следы до сих пор видны. А второй, видать, с другой стороны — вон там. И — никого. Я не знаю ваших порядков, конечно, но я утром пришел в село через лес.

— Ты? Через лес? И никто тебя не остановил?

— Никто. Я и не знал, что у вас тут какая-то опасность в лесу.

Прошел просто насквозь. Но, погоди, — вдруг остановил он сам себя. — А ты-то как же? Ты ничего не знаешь, задаешь вопросы… Это как получилось? Ты же была с тем отрядом, что помог селянам в ночном бою?

— К-каким отрядом? — заикнулась Ким. — Там же конные были!

— Оп-па! — вмешался Витас. — Да у нас тут новости! Может, прежде чем в поселок соваться, выясним, наконец, какого же, извиняюсь, черта одиночка в дозоре сидела? А? И куда она смотрела, если наши ее скрутили? Локо стоял рядом, но не с ними. Он смотрел вперед. Туда, где должны быть поселки свободных, где он тоже мог бы стать свободным.

Но он только выглядел тяжелым и неуклюжим. Его движение совпало с движением Найфа. Найф прихватил за талию девушку, а Локо уперся широкой ладонью в грудь хранителя, не давая ему приблизиться к свободной.

— Стоп! — резко выдохнул Найф. — Мы. Идем. Вместе. Вы это просто забыли, да?

— А что он…, — рвалась из его рук девушка, но за саблю не хваталась.

— Да ладно, ладно тебе, — выкрикивал Витас. — Скажи сразу, что тебя в дозоре повязали хранители! Первый отряд! Наши! Бац! Найф оказался вдруг перед ним и открытой ладонью махнул по шее — тот так и покатился. Локо синхронно с Найфом сделал шаг вперед и в сторону, и кинувшаяся вперед Ким уперлась носом в его грудь.

— Спасибо, — на ходу буркнул Найф, за шиворот поднимая Витаса.

— Не за что, — так же пробурчал Локо, удерживая на вытянутых руках за плечи рвущуюся в драку свободную.

— Еще? — заглянул Найф в глаза Витаса. Тот, только что расслабленный и заторможенный после удара, вдруг напрягся, крутнулся, рыбкой выскользнул из его рук, оставив плащ и ранец в руках патрульного, в падении ударил обеими ногами, откатился в сторону, и уже вскочил с мечом наизготовку. Найф, рухнувший на спину, тоже поднялся, удивленно глядя на хранителя.

— Эй, парень, ты так и не понял ничего? Мы здесь вместе. Или тебе очень подраться хочется?

— Ты меня ударил, — сквозь зубы проговорил Витас.

— Да. А как тебя еще можно было заставить замолчать? Мои извинения ты примешь? Или хочешь как-то иначе?

— Извинения? — Витас опустил меч, с удивлением смотря на Найфа. — Ты хочешь сказать, что вот сейчас, при всех, ясно и громко извинишься передо мной? И кто ты после этого?

— Да. Внимание! — Найф поднял руку, привлекая общее внимание к себе. — Я, Найф, патрульный, приношу свои извинения Витасу, хранителю, которого ударил не со зла, а чтобы заставить замолчать и не вызывать ссору в отряде.

— Ну, ничего себе…, — расслабилась вдруг и Ким, перестав пытаться отпихнуть с дороги сельского парня. — Вот это да-а-а… И что теперь?

— Я что-то не так сказал? — Найф стоял спокойно и смотрел по очереди то на одного, то на другую. — Я сделал ошибку. Не надо было его бить. Я извинился. Но это не от слабости моей. Я сейчас, прямо здесь готов дать урок вам обоим. Сразу — обоим. Но потом мы пойдем, и будем идти, пока не остановимся. Пока не сделаем дело. Это вас успокоит, наконец?

— Мне кажется, или он все-таки берет на себя слишком много? — промурлыкала Ким, вытягивая саблю из ножен. Она быстро соображала, и уже чувствовала себя заодно с Витасом. И тот уже пошел приставным шагом, все время смещаясь в сторону левой руки патрульного, держа меч как нож, у пояса, острием вперед.

— Локо! — не поворачивая головы бросил Найф. — Ты отойди пока, но смотри тоже. Тебе полезно. Он вдруг задвигался, захромал, припадая то на одну, то на другую ногу, складываясь пополам, подпрыгивая в непонятном рваном ритме.

Вернее, ритм должен был быть, но он не угадывался. Вот, он шагнул в сторону Витаса, но сам чуть не упал по направлению к Ким, пропуская его меч над собой. И тут же отшатнулся от просвистевшей сабли. Он еще не доставал ножи. Зато все время говорил, то ли отвлекая их внимание, то ли и правда обучая Локо:

— Смотри, смотри, он движется мне под левую руку. Так его учили.

И это правильно. Если я сражаюсь правой рукой. А если я левша? Ну, вот, смотри, он услышал, притормозил. И зря. Движение надо доводить до конца. Всегда до конца, если уж начал. А если я его только отвлекаю? Это же я тебе говорю, а не ему. И потом, я на самом деле — двурукий. Мне все равно, какой рукой…, — он замолк, падая и перекатываясь, а на месте где только что стоял Найф, уже крутилась Ким, рисуя восьмерки саблей.

— …А она правильно поступает. Он отвлекает, она бьет в спину.

Совершенно правильно. Только не со мной. У меня хороший слух. И я даже слышу, как падает клинок мне на голову, — он кувыркнулся еще, так и не повернувшись к ней лицом, а потом, упершись руками в землю, «выстрелил» ногами назад как раз в тот момент, когда ее сабля чуть не врезалась в землю. Одна его нога остановилась в пальце от ее лица, а другая плотно приложилась к животу, сбивая дыхание.

— Уф-ф-ф, — только выдохнула Ким, налетев на ногу. Найф, продолжая движение, гибко вскочил на ноги, и тут же толкнул не успевшую собраться свободную в плечо, лишая равновесия, сразу другой рукой, еще раз, она уже моталась в его руках, как тряпка, но вот подставлена нога, и Ким рухнула на землю, а Найф уже встречал скрещенными руками удар подскочившего сзади Витаса. Меч прошел совсем близко от его бока, а рука хранителя оказалась в ловушке.

Найф крутнулся, присел на колено, подернул слегка, и Витас перелетел через его голову, укладываясь рядом с начавшей хохотать Ким. Она хлопала в ладоши, пихала локтем Витаса в бок, и чуть не визжала от восторга:

— Нет, ты понимаешь, да? Он говорит, я не мастер. Он, говорит, я просто так Найф. Ты видел, да? Ха-ха-ха! Витас с минуту сидел, хмуро глядя на нее, но потом тоже рассмеялся. Найф присел перед ними, посмеиваясь.

— Все, бойцы, разборки закончены, да?

— Ты силён, — кивнул Витас. — Спасибо за науку. Но имей в виду: на этот прием я больше не попадусь.

— И это правильно. Но и я придумаю что-то другое. Ну, Локо, что скажешь? Локо чуть покраснел, но потом все же спросил:

— Ты против клинка только? А посох или боевой шест? Пробовал?

— Эх, парень… Что я только не пробовал… Ты о себе, что ли? Не надо. Я могу сразу сказать: с Ким, хоть она и свободная, ты бы справился, а вот Витас был бы с тобой наравне. А я могу с вами тремя… Сразу. Да. Вот так. Найф вдруг замолчал, смотря на лица, обращенные к нему. Потом встал, и сверху, свысока сказал:

— Вот что. Хватит нам дурачиться. В лесу неладно. В селе — неладно. Нам бы надо быстрее вернуться, но раз уж пришли к поселку, стоит заглянуть туда, так, Ким? И бегом-бегом в село. Согласны? Трое молодых без споров встали. Витас шагнул в сторону, нагнулся за ранцем и плащом. Локо уже подпрыгивал, прислушиваясь, не бренчит ли что, не мешается ли при ходьбе. Ким вложила саблю в ножны и двинулась вперед по тропинке, обозначая свое место в группе, бросив на ходу:

— Ну, пошли, да?

Хранилище

Время в хранилище, казалось, стало двигаться быстрее, чем обычно.

Из отсека в отсек расхаживали ветераны. Отзывали в сторону мужчин, коротко переговаривались, двигались дальше. Усиленные караулы охраняли ворота. На наружные посты вышли дополнительные силы: свободные угрожали хранилищу! Еще не истёк час, отмеченный большими песочными часами, стоящими в углу зала, а уже он был наполнен хмурыми хранителями, тихо проходящими на свои места. Зажгли все лампы. Стало светло и сразу стало тепло и душно. В первые ряды вышли командиры отрядов, учителя, ветераны, оружейники, кладовщики. Петр смотрел с высоты своего роста на осветившийся десятком ламп зал, который был почти полон. «Много нас. Много. Зря Старый говорил, что не время. Давно надо было нам взяться за соседей. Давно», — думал он, присматриваясь к народу. Все здесь знали всех. Жизнь в хранилище — это жизнь в большом общежитии, подчиняющемся установленным законам. Что у тебя в отсеке не касается никого, но когда ты вышел — ты хранитель, как и все остальные. Вы равны. И права у всех одинаковые. Но и обязанности — тоже. Он еще раз осмотрелся, шевельнул вопросительно бровью Виктору.

Тот, стоящий у стены со скрещенными на груди руками, кивнул — все в порядке. Его отряд держал сегодня караул с вечера до вечера. С другой стороны, окруженный бойцами, присел в первый ряд чернявый Тимур, командир третьего отряда. Поднял руку, крутанул кистью, привлекая внимание, покивал понимающе и ободряюще. Петр вздохнул, сделал шаг вперед:

— Хранители! Братья! Легкий шум, который всегда сопровождает большое количество людей, затих. Все лица обратились к нему, командиру первого, а значит, лучшего, отряда.

— Сегодня днем умер наш Старый. Помянем. Слитный шум от вставания. Все встали, склонили головы, задумались.

— Мы не будем горевать и оплакивать. Так, братья? Мы знаем, что рано или поздно смерть приходит за всеми. Но каждая смерть должна нести пользу хранилищу. Только так мы сможем выжить, вырасти, передать нашим детям наше знание и наше имущество. Петр глянул в первый ряд: учителя, оружейники и кладовщики кивали, довольно. Их труд ценится. Они по-прежнему нужны.

— Перед смертью Старый успел сделать много. Он подготовил нас к войне. Он вел нас к ней все время. Он предупреждал, что вот придет время, и мы пойдем в бой. И время пришло, братья. Вчера было нападение на село. Патруль не успел прийти, но пришли свободные, и теперь требуют, чтобы село перестало торговать с нами. Я так говорю, учитель?

— Да, ты говоришь правду! — поднявшись, подтвердил сельский учитель.

— Старый ночью послал разведчика в лес. Он послал лучшего из молодых. Лекса. Он сделал паузу:

— Помянем Лекса. Опять общее вставание, опущенные головы, молчание.

— Старый все время ждал вражеского нападения. Он предчувствовал… Старый послал еще разведку в лес, утром. Он послал Витаса. Мы все еще ждем. Мы все еще надеемся. Но мы не можем только ждать! Петр вгляделся в зал:

— Учитель принес новость: патруль тоже хочет подмять всё под себя. Священник — патрульный! Бродяга-разведчик с юга — патрульный!

Мы здесь одни, братья! У нас нет союзников! Так ли это? Он замолк, давая всем прочувствовать ситуацию и обдумать возникший вопрос.

— А как же село? — с места крикнул Тимур.

— Да. Точно. Село. Село готово торговать с нами. В селе наши лекарь и учитель. Село — наши друзья. Староста села был другом Старого. Мы должны помочь селу, и мы должны дать бой нашим врагам. А если наши враги и враги села — одно и то же, это значит, что мы и село — союзники. Так, братья?

— Так! — выдохнули почти сотня собравшихся хранителей.

— Но сначала: нам нужен Старый. Хранилище не может без Старого. И мы все вместе сейчас назначим Старого. Не узким кругом, а всем хранилищем. Так решил Совет. Он замолчал и сделал шаг назад. В зале царила тишина. Хранители думали, посматривали на соседей.

Так, чтобы Старого ставили все хранители, не бывало. Надо решать, надо выбрать достойнейшего.

— Пётр? — голос прозвучал хрипло поначалу. — Петр, а если мы поставим тебя?

— Нет, братья. Я — командир первого отряда. Я — боец. А нам нужен Старый. Ну, посмотрите же на меня. Разве я похож на Старого? По рядам прошелся хохоток. Да, высокий и широкий Петр никак не напоминал худого и сгорбленного Старого. Поднял руку Тимур. Встал, обернулся к залу:

— Хранители! Старый должен быть хранителем. Так?

— Да!

— Значит, он здесь, в зале. Он с нами. Старый должен быть ветераном. Так?

— Да!

— Ветераны — здесь, смотрите на них. Старый должен быть стар и умен. Так?

— Да!

— Смотрите на старейших ветеранов, братья! Вы видите их? Я предлагаю: Михаил. Он ветеран. Он был лично знаком со Старым, который сегодня ушел от нас. Он был с ним в бою. Он знает нашего врага. Я предлагаю: Михаил. Решайте. Петр не давал задуматься, отвлечься на разговоры. Он тут же шагнул вперед, перехватывая инициативу:

— Я согласен с Тимуром и голосую за Михаила! Виктор оттолкнулся от стены, поднял руку:

— И я — за Михаила.

— Голосуем, братья! В полной тишине поднимались руки, а командиры отрядов смотрели в зал, смотрели каждому в глаза. Все подняли руки. Все, до одного.

— Старый, почему ты еще не здесь? — спросил Петр и указал рукой на стол с лампой. — Здесь твое место, на свету. Седой, но еще крепкий Михаил пробрался через зал, остановился у стола, повернулся ко всем:

— Спасибо, братья. За доверие — спасибо. Ну, а теперь…, — голос Старого окреп, — все свободны, кроме командиров отрядов и оружейников. Всем быть готовыми по сигналу выступить на бой.

Хранилище идет на помощь союзникам. Мы, хранители, всегда держим своё слово!

Патруль

— Сержант!

— Есть, сержант! — стукнул себя в грудь сержант, подходя к капитану, с недоумением оглядывающемуся посреди площади.

— Сержант, какого это вы тут устроили…

— У меня был только оперативный отряд, капитан! Я сделал, что успел.

— Да ну? Тогда — доклад! Я жду доклад, сержант! Старослужащий сержант посмотрел на своего капитана с хмурым удивлением, вызванным как тоном последнего, так и бессонной ночью, вытянулся и начал говорить, делая паузы между словами, чтобы не упустить чего-нибудь и все вспомнить.

— По колокольному звону в ночь мы вышли к селу. В село сразу не вошли…

— Почему? — нарисовал на лице интерес капитан.

— Нас не пустили, капитан! Нас, патруль, остановили на околице и угрожали стрельбой!

— Ага. Это раз, — капитан загнул палец.

— После беседы со старостой села — там же, на околице! — нас пустили, но проводили, как под конвоем до площади. Я был вынужден угрожать старосте приходом в село всего патруля!

— Два, — второй палец прижался к первому.

— Мы начали патрулирование улиц и выяснение обстоятельств боя…

— Так, бой ночью все же был?

— Капитан! Я считаю, что боя не было!

— Объясни, — капитан скучающе смотрел на черный заборы, на церковь, на своих патрульных, занявших позиции в начале каждой улицы.

— Селяне, — сержант скривился, показывая свое крайнее неуважение к боевым качествам сельских дружинников, — потеряли семерых, которые были выбиты на своих маршрутах. Один дежурный, оставшийся в живых, просто имел более крепкий череп. Он и сейчас без сознания. Но — жив.

Итого, как я понял: две пары дежурных, две пары сменщиков. И все.

Больше потерь у селян нет. Хотя, они утверждают, что был бой на площади, было нападение на дом старосты и на дружинный дом. Они говорят, что бой был тяжелый, и что только вмешательство свободных спасло их.

— Так. Так. Да, так, — капитан загнул третий палец и поглядел в глаза сержанта. — А теперь, мой сержант, скажи мне, что ты еще подумал. Докладывай!

— Я подумал, капитан, что нас подставляют. Они — селяне, я имею в виду — позвали свободных, чтобы заключить с ними договор, и чтобы больше не работать с нами. А ночное нападение они не ждали, а было оно просто разведкой какой-то мелкой группы. Потому они и ушли без потерь. Это разведка, не налет. Они уничтожили патрули, подожгли дом, устроили шум, а потом посчитали, сколько бойцов выставит село, сколько — мы. Селяне же со свободными решили использовать момент…

— …И ты решил…

— И я решил, что селянам доверия больше нет. Я запер дружинников и старосту. Я согнал всех мужиков. Медленно, без шума, отсекая улицу от улицы. Я поставил караулы на всех дорогах и вызвал вас, капитан.

У меня очень мало людей.

— Ты поступил правильно, сержант. И выводы твои совпадают с моими. А теперь, дай своим людям отдохнуть. Но не снимать доспехов, быть наготове. Сам — тоже вздремни. Мы будем ждать. Ты ведь думаешь, что вечером все должно решиться?

— Да, мой капитан, я так думаю. Вечером придут свободные. Или даже ночью.

— Ну, и правильно думаешь… Правильно, — капитан поднял голову, посмотрел на ясное небо, пошевелил с хрустом шеей. — Где вы будете, если что?

— Погода хорошая, капитан, тепло. Мы расположимся на воздухе, вот там, за домом лекаря, у пруда. Вроде, и не на виду, но зато близко к площади и близко к дружинному дому.

— Свободен, сержант. Командуй своими. Капитан отвернулся и пошел по площади, подзывая то одного, то другого из пришедших с ним, а потом отправляя людей по постам. А сержант обернулся к остановившимся чуть в стороне сопровождающим:

— Андре, Базиль, собрать всех наших. Сдать посты пришедшей смене.

У нас есть пара-тройка часов отдыха. Всех — вот туда, за тот дом с горелым крыльцом. Жан, организовать еду, питье — и туда же всё.

Марш-марш! — и сам пошагал в ту сторону, куда указывал, сняв шлем и на ходу ослабляя ремни.

Село

— Жанжак., а ведь нам придется как-то селян выручать. Вот так все складывается…

— Вдвоем? Ну, нет, Старый. Не выйдет у нас. Видишь, патруль в селе. Много тут этих патрульных. А я все же не боец, знаешь. Да и ты… Хранители сидели на корточках за перилами колокольни, посматривая сверху на село и негромко переговариваясь. Они в первый раз в жизни оказались на самой высокой точке села, откуда видно было практически все — до самого леса на юге и до первых застав перед базой на севере. Сверху были видны посты патрульных на всех въездах в село, группа вооруженных возле дружинной избы, отдыхающую смену неподалеку от пруда. Кроме этого, по улицам прохаживались патрули. Они никого не задевали, но как-то так само собой вышло, что селян практически не было видно. Ни женщин, ни детей на улицах. Так, мелькнет кто-нибудь, пробегая к соседней избе, и опять только мерная поступь патрульных, привычно посматривающих по сторонам. Лекарь еще никак не мог опомниться от побежавших вдруг стремглав событий. Весь день получился какой-то скомканный, смятый. То этот ночной бой с кем-то неизвестным, в котором повезло остаться живым, то раненые дружинники, с которыми возился под утро, то священник и догадки учителя, то вдруг появление самого Старого, то патруль в селе… А священник-то теперь, выходит, союзник, потому что Старый сам его развязал и разговаривал с ним долго, а потом еще и чай все вместе пили. Он, священник, и повел их потом на колокольню, закрыв предварительно ворота и накинув изнутри большой тяжелый засов. Старый оценил толщину двери колокольни, уважительно пошевелив ее на черных смазанных дегтем петлях размером с воротные, похлопал рукой по кованым полосам железа, скрепляющим дерево с обеих сторон.

— Никак колокола бережешь, святой отец? — хмыкнул он.

— И колокола…, — пробормотал священник, пропуская их в дверь и снова закрывая, но уже изнутри. Засов тоже поражал своими размерами.

По существу, при закрытом засове открыть, как-то вытянуть наружу эту дверь было практически невозможно. «То-то рубили дверь ночью!»— подумал Жанжак. — «Так они могли весь день рубить — и все без толку». Прямо от двери вверх, а потом направо и дальше вдоль стен поднималась деревянная лестница со скрипучими ступенями. Удобные гладко ошкуренные перила были толщиной с руку, еще больше укрепляя деревянную колокольню. А левее, под лестницей, была еще одна небольшая дверца, тоже запертая на замок.

— Умно, — заметил Старый. — Правильно закручено… А там что?

— Кладовка это, — мотнул головой батюшка. — Ну, и это…, — он посмотрел на Старого, и тот кивнул понятливо в ответ.

— Пошли, лекарь, нам наверх, — дернул он за рукав Жанжака и первым затопал по ступенькам вверх, принюхиваясь на ходу к чему-то. Жанжак тоже несколько раз шумно втянул воздух. Ну, что…

Какое-то масло чувствуется. Знакомый запах, но только вот не вспомнить сразу — откуда. А пока — наверх. И вот они, уже отдышавшись после подъема, сидели за сплошными высокими, чуть ли не по грудь, перилами, посматривая сверху и думая каждый о своем. Старый уже не вспоминал о хранилище. Он высматривал подходы к дружинной избе и проигрывал в голове возможные ходы противника. То, что патруль, с которым всегда был нейтралитет, стал вдруг противником, его не удивляло. Он давно ждал, что ситуация, в которой вокруг села кормились и свободные, и патрульные, и его хранилище, разрешится каким-то взрывом. Тут одно только неизвестное и непонятное: кто же был в селе ночью? И как понимать этот ночной бой?

О свободных он старался не задумываться, как и о страшной посылке… «Не задумываться!» Старый еще раз осторожно выглянул сверху:

— Как думаешь, сколько их здесь?

— Полсотни, не меньше, — ответил лекарь, давно уже посчитавший в уме всех патрульных.

— А вот как думаешь, если бы наши — все разом? А?

— Трудно, Старый. Даже если все — все равно трудно. Вот вместе с сельскими если — мы могли бы справиться. Но все равно трудно. Это же патруль! — уважительно протянул лекарь. Он смотрел, вздыхая, в сторону своего дома, в распахнутую дверь которого входили и выходили патрульные. Прикидывал, что там могло сохраниться, а о чем наверняка можно забыть.

— Солнце-то садится, а? — толкнул его в бок Старый. — Часа два до темноты, так? А в темноте нашим было бы удобнее…

— Не два, а все три, пожалуй, — глянул искоса на солнце, висящее, казалось, прямо над макушками деревьев на западе лекарь. — Сначала ж сумерки, потом уж и темнота полная. В темноте, пожалуй, нам проще, да.

— Но ты понимаешь, да, что наступать на село — нельзя? Если наши отряды, все сразу, пойдут в бой, даже ночью, то слишком многих положим под заборами. Постреляют же всех еще издали. Отсюда надо помогать, изнутри.

— Вдвоем? Нет, Старый, я на такое не пойду. Я не боец, ты же сам знаешь…

— Да, знаю, знаю… Я просто размышляю. Вот, если бы как-то устроить заварушку, ударить изнутри, а наши — снаружи, то, ведь… А?

— Ну, да, конечно. А кто — изнутри?

— Вот я что и говорю: старосту надо обязательно выручать и селян.

Они теперь — ух, какие злые на патруль. Так я думаю. Снизу из люка медленно поднялся сельский батюшка, протянул им два черных больших бинокля:

— Вот, возьмите. Удобнее так будет.

— И почему я не удивлен? — Старый ловко подкрутил наводку, посмотрел, привстав, в сторону леса. — Во! Отлично! Все, как на ладони. Стоп! Он вдруг замер, напрягшись:

— Жанжак, посмотри-ка на лес. Что я вижу? Жанжак подрегулировал бинокль, приложился, медленно повел слева направо, тщательно высматривая, что так удивило старого хранителя.

Вдалеке, на полдороги к селу, виднелись темные фигуры.

— Четверо? А? — Старый был неспокоен. — Правда, четверо? Так?

— Раз, два, три, четыре… Ну, четверо. И что?

— Это ж наши возвращаются! Там Витас! И свободная там…

Значит… Эх, черт… Вот же, я же знал, что все не так! А четвертый… Это ж старосты сын! Он сел на пол, откинувшись спиной на перила, зашитые досками.

Огляделся шальными глазами:

— Жанжак. Слушай, Жанжак! А ты сможешь опять из села выйти, а?

— Ну, так, выходил же!

— Жанжак, дружище… Беги к ним. Беги! Предупреди! Скажи! А потом тихо-тихо веди их сюда. Вот мне и бойцы! Ну? Это же ты сможешь, а? Жанжак еще раз приложился к биноклю, прикидывая, как прикрываться взгорком, потом вот теми кустами, чтобы выйти наперерез.

— Ну, а что… Это я могу. И тогда у тебя отряд почти, Старый! — усмехнулся он, положил бинокль на пол и шагнул на лестницу.

— Там батюшке скажи, что за нашими идешь. За теми, что в лес ходили. Он откроет и закроет за тобой… … Впереди шел быстро, но сторожко, прислушиваясь и присматриваясь ко всему вокруг, Найф. Теперь он вел свою группу в село. Разногласий больше не было. Когда он сказал, что идти придется не по дороге, никто не возразил. Теперь он шел впереди, за ним двое молодых, которые, казалось, просто притягивались друг к другу, а последней, иногда оглядываясь на лес, шла подавленная всем увиденным Ким. Не должно быть так, просто не должно! Все пошло наперекосяк с того часа, когда она решила доказать свою «взрослость», свое умение, когда пошла к селу и вдруг оказалась в подземельях хранилища. Вот, и в лес ее, выходит, послали хранители. В ее лес — ее же и послали! А там… Она шла и время от времени оглядывалась на постепенно отступающую линию темных елей. Вон там, у той сосны, выступившей как будто из общего строя деревьев, начинается старая дорога. И там они были. И там видели странное: дорога была расчищена. Вся расчищена. Кроме небольшой кулиски в два дерева с кустарником. Как будто кто-то приготовил широкую и ровную дорогу с юга, но сделал так, чтобы от села никто этого не видел. Зачем? Кто это сделал? Когда успели?

Ничего не понятно! Локо и Витас шли рядом, в ногу, тяжело ступая по увядающей траве.

Они иногда перекидывались парой слов, оглядывали друг друга, улыбались слегка, и снова шли вперед. Одинаковый возраст сближал их.

Кроме того, они знали, что у села с хранилищем давний мир. А еще, отец не раз говорил Локо, что в случае чего — бежать надо в хранилище, потому что только там всегда помогут. Из кустов справа раздался тихий свист. Найф резко присел, парни попадали, тут же схватившись за арбалеты. Ким смотрела по сторонам, не понимая, чего тут можно испугаться.

— Э-эй, Найф! — голос показался знакомым. — А идите-ка вы все сюда.

— Кто здесь?

— Лекарь я местный. Помнишь меня? Вот и иди на голос. В кусты иди. Найф еще раз осмотрелся — вроде, ничего подозрительного — и двинулся к кустам. За ним, смущенно отряхиваясь, потянулись Локо и Витас. На месте осталась только Ким. Теперь она присела на корточки и посматривала то назад, в сторону леса, то вперед, на кусты, к которым уже подошел Найф. … С колокольни Старый с удовлетворенной улыбкой следил за встречей Жанжака с группой, двигавшейся от леса. Ну, что же… Это дело сделано. Он опять посмотрел в другую сторону, к базе. Там движения никакого заметно не было. Опять повернулся было к лесу, но вдруг замер, как будто не веря себе, и снова медленно-медленно стал поворачиваться к северу, осматривая кустарник вокруг полей. Что такое? В бинокль он видел, как короткими перебежками, все ближе и ближе к селу продвигались фигуры в пятнистых балахонах с капюшонами.

Неужели, свободные? Вот! Вот же еще союзники! Осталось как-то дать весть своим, в хранилище. Но — как? Те, с лекарем, подойдут еще не скоро, минут десять ждать придется. А свободные, похоже, с минуты на минуту готовы вступить в бой. Причем — он повернулся в другую сторону и стал осматривать в бинокль восточные подходы к селу, со стороны хранилища — причем, и тут тоже они. Похоже, с двух сторон собираются напасть, удовлетворенно кивнул он сам себе головой. Ну, понятно. На патруль с севера нападать бесполезно. Там с базы могут ударить в тыл наступающим. А вот так, клещами… Правда, чего ж они с юга-то не пошли? Хотя… С юга их всегда ждут, точно. Значит — все правильно. Но как сообщить своим? … Старый дождался закрытия ворот и двинулся по просеке, сопровождаемый небольшим оперативным резервом — группой ветеранов.

— Старый! От Петра донесение! На село идут свободные! Много!

— Свободные? Ну, вот и свиделись, значит. Передай: дождаться, как вступят в бой — и атаковать. Атаковать так, чтобы больше не было вопросов о свободных! Все хранители, распределенные по отрядам, уже вышли их хранилища и цепью, с боевым охранением на флангах, двигались к селу. За закрытыми воротами осталась смена караульных, обиженных на Старого — не взял в бой! — а также женщины и старики. Все, кто мог драться, были в строю. Сегодня хранилище рассчитается со свободными, а заодно укажет место патрулю. Сегодня хранилище окажет помощь селу. Так решило собрание. Так решил совет. Так решил Старый. …

— Уй, ё-о-о-о…, — протянул Старый, смотря в бинокль на дальнюю опушку леса. — Это как же? Мелкими муравьями в стеклах бинокля из леса выходили и расползались влево и вправо конные фигуры. Их становилось все больше и больше, и на юге, на самом краю леса начинала скапливаться кавалерийская лава, медленно-медленно начинающая разгон в сторону села.

— Помогите мне! — прохрипел снизу из люка священник. — Ну, быстрее же! Старый наклонился к люку и принял по очереди два тяжелых свертка, замотанные в одеяла, наподобие тех, что были в ходу в хранилище.

— Это что еще у вас?

— Сейчас, сейчас, — бормотал священник, разворачивая. — Вот так.

И вот так.

— А-а-а… То-то запах мне показался знакомым. В нашей оружейке так же пахнет. И что там? — с любопытством, вытянув шею, Старый смотрел на возящегося у его ног сельского батюшку. Тот, как будто только заметил его, только что помогавшего втаскивать тяжелое железо наверх, повернулся, сжимая правой рукой крест:

— Да вот, понимаете… Оружие тут у меня.

— Я знал! — заулыбался Старый.

— Я это понял уже. Так что — никаких обид, — священник приподнял крест, сжал за поперечную перекладину, из отверстия, открывшегося в торце длинного основания креста, вырвался сноп огня, раздался грохот. Старый покачнулся, все еще продолжая удерживать улыбку, и рухнул возле свертков. Священник нагнулся, вынул из-за его пояса нож и деловито перерезал старику горло. Вздохнул, как после тяжкой, грязной, но очень нужной и правильно выполненной работы, накрыл тело одеялом, а содержимое свертков — большой черный пулемет и коробку с пулеметной лентой — подвинул к перилам.

— Вот так, — сказал он вполголоса. — Вот так. … На «Павелецкой» я не стал выходить, а кинулся вниз, в переход на радиальную линию. Встреча была назначена у входа в вокзал, и выход с радиальной был как раз там, неподалеку от места встречи. Толпа раздражала. Сплошной поток тёк и в одну и в другую сторону.

Народ с сумками, все потные, загорелые. Не пробиться.

Время-время-время! Опоздаю! Толкался, обгонял, и вот выскочил на «Павелецкую-радиальную». Вон эскалатор. Скорее! Расталкивая плечами стоящих на лестнице, бегу вверх. Сердце рвется из груди, воздуха не хватает. Выскакиваю — это же тот же дальний вестибюль, что и с кольцевой! Как же это?

Перепутал-то как? Не в ту сторону повернул, что ли? Выбегаю на улицу, уже опаздывая, уже доставая на ходу из кармана мобильник, чтобы извиниться, чтобы объяснить… Бегом, бегом…

Толкнул на ходу милиционера у подземного перехода. Тот придержал за локоть, проговорил только: «Поосторожней, пожалуйста». Вниз, скорее в переход… И вдруг что-то толкнуло в спину, ударило по ногам. Сзади навалились какие-то люди. Падаю, плашмя падаю прямо лицом вперед на ступени, вытянув руки (знаю, что нельзя падать на руки, но ступеньки, ступеньки!). Кто-то падает сверху на меня. Больно. Больно рукам, больно ребрам сбоку, где приложился о край ступеньки, больно ноге. Правая нога легла на излом.

— А-а-а-а-а, с-с-с-суки! — кричу, а крика своего не слышу. — А-а-а-а… Ногу, гады! Ногу сломаете! А-а-а-а-а-а! Расталкиваю локтями и кулаками лежащих рядом, расталкиваю лежащих сверху на мне, еле выбираюсь, поднимаюсь со ступенек, корчась от боли. Голова оказывается выше края ограждения подземного перехода.

Впереди, там, куда я так стремился, разрастается огромное облако пыли и дыма, за которым скрывается здание вокзала.

— Что же это такое, мать вашу? — бормочу вслух и опять не слышу собственного голоса. Тут опять толчок, опять удар снизу по ногам, и я падаю уже на спину, на что-то мягкое, плашмя, головой вниз по ступенькам. Надо мной ясное небо, и вдруг совершенно бесшумно вспухают пузырями и начинают осыпаться вниз стекла офисных окон. Внезапно «включается» звук. Слышу дикий, нечеловеческий какой-то женский визг. Разве может так долго кричать человек? Грохот, какой-то нутряной, как будто камни у меня внутри ворочаются, сталкиваются и ломаются с хрустом и чуть ли не болью. И опять толчок, и еще один сразу. «Землетрясение, что ли? Какое может быть землетрясение в Москве?» Переворачиваюсь, на четвереньках быстро прямо по лежащим людям отползаю в переход. Сзади сверху падают стекла, осколки впиваются в спины. Крик становится громче: теперь уже кричат все. В переходе, обычно ярко освещенном, совершенно темно. Еле поднимаюсь и на полусогнутых ногах, держась за бок, вытянув одну руку вперед, иду в темноту, к выходу на вокзальную площадь.

Там, у вокзала, меня ждут. Вернее, ждали, а я вот опоздал. В темноте натыкаюсь на мягкое. Кто-то ползет в другую сторону.

Ничего, совсем ничего не видно. Вот тут должен быть поворот. Делаю шаг налево и наступаю на кого-то. Отскакиваю, но ничего же не слышно. Не слышно и не видно. Осторожно щупаю перед собой ногой — везде мягко. Вот, вроде, кусок бетонного пола, а за ним сразу — какие-то кучи щебня. И лестницу не видно и выход не светится.

Сплошной завал. Бетонные плиты, тела под ними, какое-то крошево. И запах пыли. Пыли и почему-то железа. Пыль висит в воздухе, скрипит на зубах, лезет в глаза. Медленно-медленно, ощупывая пол, отступаю назад. Так же, держась за стену, ковыляю обратно к светлому пятну входа.

Спотыкаюсь о кого-то, падаю на четвереньки и замираю, скорчившись на боку. Больно. Очень больно. До тошноты больно, до головокружения.

Хочется закрыть глаза и так полежать. Кажется, у меня поднялась температура. Смешно — о температуре думаю. А больше ни о чем и не думаю. Карабкаюсь потихоньку вперед и вверх. Вот уже и улицу видно. Вот там — улица. Там светло. Там врачи.

Там помощь. Подо мной сплошной слой тел. Руки в грязи. На лестницах лежат трупы. Я сейчас понял, что это трупы. На самом верху замер, лежа на спине, давешний милиционер. Осколок стекла с тетрадку величиной почти перебил его горло. Вниз по ступенькам под тела стекает кровь.

У меня руки в крови. В ушах шумит. Где-то далеко слышна сирена. Вылезаю на самый верх. Поднимаюсь с колен. Там, где был вокзал, где меня ждали, колышется серо-бурое облако пыли и дыма. Вся площадь завалена кусками бетона и запружена остановившимися машинами.

Высотка через дорогу превратилась в груду щебня Вой сирен и крик. Непрекращающийся женский крик.

Убежище

Свет медленно, чтобы глаза успели привыкнуть, разгорался вверху, освещая двух мужчин в форме с погонами, сидящих перед медленно меркнущими экранами. Когда экраны погасли, а свет набрал полную яркость, что-то щелкнуло, они сразу зашевелились, снимая шлемы, закрывающие все лицо, стали потягиваться, прокашливаться…

— Это как понимать? — строго спросил один. — Это кто у вас так странно запрограммировал?

— Сбой программы, товарищ полковник! Прошу извинить, эмоциональный фон наложился — и сбой в конце получился! Старший, к которому обратились по званию, вытер лоб, покрутил головой, похрустел позвонками.

— Фон, говоришь? А откуда там, в вашей программе, мой фон?

— Э-э-э… Не понял, товарищ полковник… Это были мои воспоминания!

— Москва? Павелецкий вокзал? Твои?

— Никак нет! Тула, товарищ полковник. Оружейка. Зачистка складов и остальное… Они посидели вполоборота, глядя друг другу в глаза. Полковник хмыкнул недоверчиво, пожал плечами.

— Но вообще-то в этот раз все как-то живенько получилось… Я бы даже сказал — жизненно, с полным моим эффектом присутствия. Я лично поверил.

— Так, работаем же, товарищ полковник! Работаем! Я ведь предупредил, что программа стала совсем другой! Еще лучше! — обрадовано заговорил второй. Он понял, что программный сбой сегодня обсуждаться больше не будет.

— Какое соотношение? — старший по званию посмотрел на часы. — Один к четырем, что ли?

— Один к пяти. Можно бы еще быстрее, но тогда будет заметно, что компьютер «не тянет». Дискретно может получиться… Они помолчали. Один еще обдумывал увиденное, второй напряженно ожидал команды.

— И все-таки, значит, вот такой у вас результат?

— Согласно введенным параметрам, товарищ полковник. Можно было поставить другой год, или другую местность выбрать. Не желаете попробовать?

— Потом, потом… Я еще раз зайду, может быть, завтра. Да, скорее всего, завтра, днем. Подготовь там все, а параметры введем уже при мне. Я подумаю тут с аналитиками, что и как надо проиграть. Полковник встал из кресла, пошевелил плечами:

— Смотри-ка… И не устал ведь совсем.

— Так кресла правильные, товарищ полковник! Не зря средства вложены. В таком кресле можно и весь день просидеть без всякого ущерба для здоровья.

— Да, я заметил еще, вот сейчас как раз формулируется в голове… Что это у вас всей живности там только собаки, пауки, да птица разная. И деревья эти… Елки, да осины, осины, да сосны. И больше ничего? Это вы сами так, что ли? Или это тоже прогноз?

— Нет, это все компьютер. Он на основании имеющихся данных спрогнозировал разные виды животных, но при вводе условий, и чтобы реалистичней была модель, мы там поставили некоторые ограничения. А то «тормозило» бы…

— Говоришь, разные виды? Посмотреть можно? — заинтересованно повернулся к подчиненному полковник.

— Там страшноватые все, товарищ полковник. Все-таки облако, по розе ветров если смотреть, как раз там прошло. Мутации неприятные, — извиняющимся тоном пробормотал подчиненный. Было видно, что снова сажать полковника в кресло он не хотел.

— Ну, и ладно. Успеется с этим. Пока… Еще одно: вот, то хранилище, которое я видел, оно, как, реально-то существует? Это же из резерва?

— На нашей карте его нет, товарищ полковник!

— А как же я его тогда видел? — полковник пошевелил бровями, поморщил лоб в задумчивости. — И коридоры эти видел… И обстановка вся соответствующая. Знакомое все. Или сами запрограммировали такое?

— Это программа экстраполировала имеющиеся данные.

— Тпр-р-р-ру! Ты не с подчиненным говоришь, ёпть! — довольно рассмеялся полковник. — Значит, говоришь, экстраполировала? Сама?

Взяла вот и экстраполировала?

— Так точно! Полковник повернулся всем телом, глянул в глаза:

— Ты гарантируешь, что это не ваши мальчики условие такое вбили?

А то как-то уж очень все… Слишком как-то… Тут и база еще какая-то… И какие-то свободные… От чего свободные-то?

— База есть, товарищ полковник! Мы проверили, по нашим данным как раз в том месте на дороге стоит база местного ОМОН. Ну, то есть стояла база. До того, как… В общем…, — смешался и замолчал подчиненный.

— Значит, база все-таки есть… Может, и село идентифицируешь?

— Мы по местности примерно можем три села привязать. Точных координат не было, но в том районе, похоже очень, три села таких было. Сёла большие к началу всего. Полковник задумался на минуту:

— Знаешь, что… А пошлем-ка мы туда человечка. Живой человек — он все равно умнее компьютера. Отметь на карте, хотя бы приблизительно, это место, а я подумаю, кого послать…

— Товарищ полковник, на карте уже отмечено!

— Молодца! Может, ты мне и порекомендуешь кого-нибудь в пеший поход тогда? Небось, прикидывал уже, раз карту приготовил?

— Я тут прикидывал уже варианты. Вот тот капитан новенький, что инструктором-рукопашником принят у нас…

— Мишка, что ли? Рыжий? Это мой уже давний знакомый. Мы с ним и в Питер ходили, и в Тверь заглядывали. Этот пройдет везде. Надежный и ловкий. Как там его обзывают-то студиозусы наши?

— Микки-Нож, товарищ полковник! Как в «Опере нищих»!

— Надо же, почти как в программе вашей… Найф. Вот пусть такой позывной у него и будет. Ты сегодня, прямо сейчас даже, его сюда вызови и покажи, что у нас получилось. Покажи обязательно. Прокрути запись, объясни. Мне с ним потом инструктаж проводить, так он должен быть в курсе. Считай, допуск он получил. Понял?

— Так точно! Полковник постоял еще на месте, обдумывая что-то.

— В общем, так. Рекомендации твои понятны. Готовь аппаратуру к завтрашнему дню. Завтра, часа в два, мы тебя навестим. Возможно, с генералом. Понял?

— Так точно! — вытянулся второй.

— Дурачка из себя не строй, но и слишком умных, с заумью этакой ученой, он тоже не любит. Покажешь действие программы. Проведешь по уже спрограммированным ситуациям. Если потребует что-то ввести, срочно изменить, попросишь один день. Больше он все равно не даст, да больше и нельзя. Вы хоть и стратеги, но все равно надо побыстрее дела решать. Техника простаивать не должна. Ясно?

— Так…

— И перестань ты тянуться, не первогодок, чай… Хотя, блин, приятно. Х-х-хы-ы-ы… Ну, трудитесь тут, «стратеги». Он еще раз оглядел зал, и, уже отворачиваясь, пробурчал:

— И чтобы — никаких больше сбоев. Эмоциональных. Ясно? Полковник повернулся и вышел в полутемный коридор с редкими плафонами по потолку, где со скамей, тянущихся вдоль стен, вскочили и разобрались парами сопровождающие. Двое тут же двинулись к выходу, закрытому толстой металлической дверью с колесом-кремальерой вместо запора, еще двое приостановились на полдороги, а пара последняя прикрывала спину начальства.

— Ну, что там? — вполголоса спросил полковник у того, что стоял справа от него.

— Тихо, товарищ полковник. Ситуация под контролем.

— Ну-ну… Под контролем. Всё у вас и всегда под контролем. Готовы?

— Всегда!

— Тогда — выходим. Колесо бесшумно раскрутилось, постепенно открывая слабо освещенный, поднимающийся под небольшим углом вверх прямоугольный в сечении коридор с голыми бетонными стенами, по которым в толстых пластиковых трубах тянулись защищенные броней кабели высокого напряжения. Первая пара пробежала до конца коридора и остановилась у лестницы, ведущей наверх. Вторая пара последовала за ней. Теперь шагнул вперед и полковник с оставшимися охранниками. Дверь, толщиной с полметра, сразу стала закрываться. Еще пара секунд, щелчок, и теперь только имеющий пароли доступа смог бы войти в этот отсек. При условии, что его туда пустят. Эти двери открывались только изнутри. Короткий лестничный пролет заканчивался площадкой перед второй дверью. Тяжелой стальной дверью, обшитой снаружи деревом. Идущий впереди сделал шаг вперед, посмотрел в глазок, поднял руку: внимание! Крутанул кистью, показывая сектор, поднял три пальца над головой — трое! Вторая пара присела, подпирая стены, стволы автоматов направлены на дверь. Полковник огляделся, все ли на местах, присел сам у стены, чтобы не мешать, дал отмашку: начали! Лязг засова, пинок тяжелым ботинком в дверь, первый отскочил в сторону, и сразу слитный грохот трех автоматов нарушил тишину открывшегося за дверью пустого пространства. Что-то коротко стукнулось в дверь. И опять тишина. Первый поднял над головой руку с растопыренной пятерней. Начал загибать пальцы. Раз, два, три… Как только пятерня превратилась в кулак, первая пара выскочила наружу, тут же отпрыгнув каждый в свою сторону, а вторая пара села на корточки в дверном проеме, обшаривая стволами автоматов и глазами все, что было перед ними. Минута молчания. Снаружи донеслось:

— Чисто! Проходя за первыми двумя парами в дверь, полковник покосился на торчащий из деревянной обшивки металлический штырь с локоть длиной, покачал головой: «Фантасты, блин, стратеги-прогнозисты… Арбалеты у них там у всех, понимаешь…» Он поднял голову к серому дождливому небу, видному сквозь все пять оставшихся полуразрушенных этажей, вдохнул прохладный воздух, махнул рукой:

— Закрывай! Щелчок замка сзади. Дверь с полуотломанной табличкой «Центр стратегических исследований» мягко чавкнула, закрываясь. «Да, кстати, надо будет и группу быстрого реагирования туда направить. Мишку — уже сегодня, а группу чуть позже, через пару-тройку дней. На поддержку. Если, конечно, генерал позволит.

Завтра надо будет его убедить. Так, да. А вот Мишку — прямо сегодня.

Срочно».

Село

— Что это было? — замерла, присев от неожиданности, глядя на вдруг резко потемневшее, а потом снова осветившееся почти совсем скатившимся за лес солнцем небо Ким.

— Не останавливаться! Вперед, вперед! — шепотом подгонял всех Жанжак. — Вас там сам Старый ждет — работа предстоит! И не светитесь вы, на цыпочках, на цыпочках! Не переводя дыхания, перемахнули через забор, и так же, пригнувшись, почти бесшумно, цепочкой пересекли церковный двор.

— Сюда! — махнул рукой в сторону колокольни Жанжак, отдуваясь на ходу и держась за грудь. Набегался он сегодня, как в детстве на уроках, когда сзади бежал учитель боя и бил отстающих деревянным мечом плашмя по затылку, по спине, ниже спины — куда достанет на бегу. Но только не по ногам.

Это так. По ногам на бегу бить нельзя. Калечить нельзя. А бегали от души. По коридорам, по кольцу, в сумраке, перепрыгивая через ноги, потому что все встреченные хранители считали себя просто обязанными поставить молодым подножку. Жанжак стукнул кулаком в дверь. Постоял, прислушиваясь, сквозь шум в ушах от собственного дыхания, сквозь стук сердца — ничего.

Стукнул еще раз.

— Эй, как там тебя! — шумнул слегка, оглянувшись тут же с опаской на высокий забор и на закрытые ворота. Тяжелая крепкая дверь, вся в шрамах от ударов топором, не открывалась.

— Постой, — на его плечо опустилась рука — сзади стоял бесшумно подошедший Найф. По нему и не скажешь, что пробежали пару километров. — Не кричи. Объясни толком, что и как.

— Но там же Старый! — ткнул лекарь кулаком в дверь. — Это же он меня за вами послал!

— Но шуметь-то зачем? Не открывают? А может, нет там никого? Ты объясни, чего нас сюда вел? Почему скрытно? В чем дело?

— Так ведь — это… Ведь селян-то патруль под замок посадил!

— Что-о-о? — выдвинулся грудью вперед взмокший после пробежки Локо. — Как это — под замок? А батя? А братья?

— И старосту тоже. Всех мужиков, вон, в дружинную избу забили и караул у дверей поставили.

— Патруль? — оторопел Найф. — Так, у патруля же, как я слышал, договор с селом?

— Ага, договор… Только к бою ночью они не поспели. А потом, видать, разобиделись, когда село заявило, что со свободными договор заключит. Ну, вот. Я так думаю. Учитель-то больше понимал, но он в хранилище ушел. А оттуда — Старый пришел. Один. Вот он вас и звал, чтобы отряд составить и селян освободить. Он же дружен со старостой.

— А причем здесь церковь? — хмуро глянул из-за спины сына старосты Витас. Его учили в школе, что священники — такие же обманщики, как свободные. Только хитрее. Сами не бьют. Только других подговаривают.

— Так с колокольни же видно лучше, — Жанжак даже удивился непонятливости. А потом добавил зачем-то:

— А священник — патрульный. И замолк, сам пораженный вдруг тем, что сказал.

— И Старый остался с ним? — недоумевающее спросил Витас.

— Жанжак, — непривычно ласково спросил Найф, — так ты, значит, со Старым обсуждал, как мужиков от патруля освободить, и потом за нами кинулся, а он — там? Остался с патрульным? Пауза затянулась.

— А мне плевать на вашего Старого, — вдруг вскрикнул Локо. — Мой отец — там. И братья тоже. И я пойду их выручать!

— Один?

— А хоть и один! — он скинул мешок, одним движением натянул тетиву арбалета, вставил в гнездо стрелу. — Я пошел. А вы — как хотите. Ждите тут своего Старого… Или батюшку…

Центр

— Ну? Где тут и что у тебя? Показывай. Это был не отряд, а какая-то сборная солянка. Кто в кожаных жестких плащах, кто в черной форме с погонами, кто — обвешан железом и в руках железо. Все стояли напряженно, настороженно, оглядываясь по сторонам, всматриваясь в тени. Но вокруг все было тихо. Тихо и пустынно, как на хорошо ухоженном кладбище в будни. Вот только и птиц слышно не было. Вокруг в утренних сумерках темнели горы щебня, в которых то тут, то там виднелись черные провалы — здесь когда-то давно были первые этажи — входы в подъезды и подвалы многоэтажек, рассыпавшихся неведомо когда. Местами сквозь камни тянулись к небу вездесущие неубиваемые ничем тополя и редкие искривленные самым странным образом березки. Под ногами неровные глыбы асфальта сменялись мягко шуршащим песком, раздуваемым утренним прохладным ветерком. Найф вел группу за собой. Он мог бы крутнуться, упасть, сшибить ногами заднего, задавить его быстро, отнять оружие, отбиться, перекатиться в тень, стреляя на ходу, скрыться — город был знаком…

Или вовсе даже незнаком? Он шел, с удивлением не узнавая окружающего. Да и стальная цепочка, заканчивающаяся на его запястье, не давала почувствовать себя свободным. Когда в него ткнул палец, и его выдернули из толпы, он не стал ждать расстрела, а упал, как подкошенный, под ноги караула, лежа, ногами как ножницами сбил одного, перекатился в тень, кувыркнулся назад, вскочил и сразу прыгнул вверх, встречая ударом ноги того, кто кинулся к нему. Но тут вспыхнул прожектор, ударив до слез по глазам, сзади навалились, кто-то врезал от души по затылку, лежащего его еще попинали, но без излишеств. Просто поучили. Особенно старался тот, которого он свалил первым. Ребер не ломали, но кровь пустили. А когда его перевернули на спину и прижали руки ногами, подошел здоровенный мужик в рясе, посмотрел на него сверху и покачал головой:

— Не наш. Не здешний.

— Я из центра!

— Оп-па! Из центра? — раздалось от группы, темнеющей возле машины с прожектором. — Сюда его!

— Так, говоришь, из центра ты? И что там, в твоем центре? — спрашивали его, беззлобно тыча кулаком в лицо.

— Как — что? — не понял Найф.

— Ну, связь, там, еда, патроны, оружие, одежда, склады… Что там, в твоем центре? Что такое — твой центр? Найф не понимал вопроса. Центр — это центр. Там власть, там руководство. Не будет центра — все рассыплется. Хотя, оно и так уже все рассыпалось.

— Да, — подтвердил он. — Еда, патроны, оружие, компьютеры, связь…

— Компьютеры? Бредишь, рыжий, фантазируешь? Какие могут быть сейчас компьютеры?

— Я знаю это место, — уверенно сказал он. — Я проведу. Главное, решил он тогда, добраться до своих. Там, в центре, их встретят. Там все и разрешится. Найфа пристегнули стальной не толстой, но крепкой — он проверил на разрыв — цепочкой к какому-то крюку, посадили в машину. А потом была поездка. Тот путь, что он проходил за три дня, они преодолели за три часа. Теперь он стоял на площади и не узнавал ее. Где сохранившиеся здания? Где академия? Здесь? За площадью, почти свободной от обломков, лежала куча щебня, а не тот большой дом, почти целый, который он видел, уходя отсюда.

— Вот…, — он звякнул цепочкой, махнув рукой. — Меня послали отсюда.

— Отсюда? Это — центр? Центр чего? Кому ты служишь? Его не били, только спрашивали лениво. Били тогда, когда вязали.

Били, когда спрашивали, а он не отвечал, пока не понял, что и как говорить. А теперь не били. Вопрос был задан с ленцой, протяжно, чуть в нос, с ясно слышащейся издевкой.

— Ну, как там тебя, Найф? Ты пугал нас центром… Центром чего?

Где этот центр? Кто тебя послал? Где они все? Где запасы? Где патроны? А?

— Это было там, в том доме.

— Тот дом разрушился много лет назад. И все вокруг — такое же.

Это руины, понимаешь? Этот город мертв. Очень давно мертв. Мы сюда даже не ездим.

— Но я, правда, жил здесь! И отсюда мы ходили в рейд по разным городам. И я был учителем рукопашного боя, — Найф как будто убеждал сам себя. Ему уже не верилось, что недавно, всего какой-то месяц назад, он был здесь, и все было совсем не так. Не так! Куда его привезли?

— Это просто фантастика какая-то, — пробормотал он.

— Это реальность, парень. А фантаст у нас, похоже, один. Ты.

Показывай, показывай, — толкнули в спину. Он пошел через площадь, все медленнее и медленнее переступая босыми ногами: сапоги у него отняли еще там, в селе. За ним следовали с оружием наизготовку пятеро в черном.

— Вот, — убито сказал он, останавливаясь перед черным провалом, ведущим в подвал разрушенного здания. Вроде, все было так похоже и одновременно совсем не похоже. Вот же остатки сада, с корявыми яблонями-дичками, заглушенными широколистными тополями, вот гора щебня на месте здания, а вот тут должен быть вход в подземелье, где он получал инструктаж. На месте входа — почти круглая, ощерившаяся битым кирпичом и арматурой дыра, ведущая вниз. И в шаге от света разгорающегося дня черная колышущаяся поверхность воды с масляными пятнами, крысиными трупами и каким-то мусором. Его обступили, заглядывая вниз.

— Вот там у тебя патроны, да? Там еда? Там компьютеры? Да ты точно фантаст, парень, — были последние слова, которые услышал в своей жизни Найф.

Игровая

В душной теплой темноте свет давали только экраны мониторов, выстроенных вдоль стен на длинных полках. У каждого монитора — фигура в шлеме. Некоторые просто сидят прямо, смотря куда-то перед собой, другие качаются влево и вправо, уклоняются, не сходя с места.

Несколько человек играли в командную игру, перекидываясь односложными репликами:

— Влево.

— Беру этого.

— Проход чист. Все вперед.

— Пулеметчиком прикройте! Крайний справа, почти в самом углу, худой длинный парень стянул шлем с головы и стукнул кулаком по столу:

— Вот ведь гадство какое, а! Моего опять убили! Ну, никак не могу пройти.

— А ты своего как прокачивал-то? — поинтересовался лениво кто-то сзади.

— Рукопашником. Он у меня любого вынести может. Уровень уже крутой…

— Ха! Против лома нет приема. Против огнестрела твой рукопашник — ноль без палочки. А надо было его на шпионаж и дипломатию качать, тогда еще может получиться. И еще обязательно команда нужна крепкая.

Вот там силовики требуются.

— А у меня и команда вся почти полегла в селе. Такое мочилово было… Откуда что взялось только!

— Вот и не вышло ничего из-за этого. Это ж не реалтайм стратегия, в конце концов, не фишки по карте двигать. Тут надо, как с людьми.

Команда должна быть обязательно.

— Да ладно, я сейчас еще раз попробую. Эй, у меня еще есть время? — крикнул он в сторону.

— С час примерно еще можешь, — откликнулся дежурный от двери. Шлем снова натянут на голову. Опущено забрало. Пальцы шевелятся, отдавая команду на перезагрузку. Только вот медленно очень загружается программа. Тяжелая. Тормозная. В самом начале надо ввести разные коды. Но это было не трудно: коды были написаны на розовой бумажке, прилепленной сбоку на монитор. Правда, она уже потрепалась, и надо было бы ее обновить, да некогда и некому, потому что не такая уж и популярная была эта игра. Там начало совершенно не интересное. Сначала эмблема с орлом и земным шаром покрутилась перед глазами, а потом текст поплыл и картинки неживые. /На окраине столицы в глубоком бетонном подвале под двенадцатью этажами, отданными на откуп студентам, давно скрывался мощный вычислительный центр. Студенты здесь были не простые, в форме с погонами, и вычислительный центр — тоже был очень и очень непростой.

Вычислительным центром его называли по давней традиции, хотя никаких вычислительных арифметических или математических задач перед ним не стояло. И бухгалтерия этого учебного заведения никогда не пользовалась услугами «своего» вычислительного центра. Да и студенты не заходили в него — не положено было./ /Вход в этот центр был организован с тыльной стороны здания, из старого яблоневого сада, окруженного высоким кирпичным забором, по верхнему краю которого вилась самая простая на вид «егоза». А въезд в сад преграждал постоянно опущенный металлический шлагбаум в черно-белую полоску, и второй сразу за ним — в виде стального троса, и еще стояла будка с непрозрачными снаружи стеклами, в которой круглые сутки сидел автоматчик в каске и бронежилете. Как только темнело, вспыхивали прожектора, направленные на площадку перед шлагбаумом, и вдвое чаще проходили патрули с внутренней стороны забора, тщательно осматривающие его верхний край./ /Деревянная крашеная коричневой масляной краской дверь открывалась из сада в длинный и широкий пропахший табачным дымом и пылью коридор, проходящий под холлом первого этажа вдоль всего здания. Из коридора двери вели в хозяйственные помещения: различные кабинеты, относящиеся к службам хозяйственного обеспечения, кладовки, подсобки, комнату охраны, которая была первой, сразу справа от входа. Только одна дверь, на вид деревянная, но на стук звучащая монолитной скалой, была постоянно закрыта. Черная табличка с узкой золотой окантовкой гласила: «Центр стратегических исследований». / Кто придумал, что все это надо каждый раз загружать? Главное, нельзя ни выключить, ни перескочить сразу в игру. Приходится каждый раз читать и одновременно слушать голос, который те же слова повторяет. Уже наизусть заучил. И картинки эти и схемы. Если бы все это на самом деле было — запросто нашел бы дорогу к этому центру и к его компьютерам. Потом был небольшой фильм. Ну, его-то можно было бы пропустить, вот только тогда пришлось бы смотреть долго на вращающийся разноцветный земной шар. Поэтому чаще не пропускали, и раз за разом смотрели с высоты птичьего полета на фантастически огромный город с башнями и куполами и с рекой, пересекающей его почти посередине, многоэтажные здания, в которых как в муравейниках мельтешили люди, колонны машин на дорогах… Ну вот, наконец-то. Загрузка закончилась, и поступило предложение создать героя или выбрать уже готового мода из списка. В прошлый раз он взял Найфа, рукопашника-ножевика и диверсанта. А ребята вон говорят, что шпион и дипломат были бы лучше. Та-ак, и кто тут из них дипломат-то? В дверь стукнули, дежурный приотворил ее в темноту коридора, и оттуда, из темноты, кто-то крикнул:

— Алекс здесь? Кто-нибудь видел сегодня Алекса?

— Ну, вот, — недовольно пробурчал парень, понимаясь из-за стола и выходя в коридор. — Что еще случилось? У меня же личное время!

— Алекс? Ты, что ли, Алекс?

— Ну, я, а что?

— Не груби старшим, мальчик. Тебе — к Старому. Срочно.

— Врешь!

— Хранители не врут, пацан. Беги к Старому и не нарывайся. Он не любит ждать. Темнота была привычной. Подкованные сапоги гремели по бетону и металлу коридоров. Сначала бетон, а потом железные решетки — это возле складов и мастерских. Потом опять бетон. Старый по традиции занимал первый отсек от входа. А игровая и школьные помещения — в самом конце. Надо торопиться — Старый ждать не любит. Старый просто так не позовет. Хорошо, что успел сохраниться. Завтра можно будет доиграть.

Значит, команду надо сохранять, как во всех ролевках. Не герой важен, а целая команда, значит.

Село

Жанжак проснулся, и какое-то мгновение лежал, не открывая глаз и мерно дыша. Потом осторожно приоткрыл глаза. В комнате было темно.

Сквозь закрытые на ночь ставни чуть пробивался красный колеблющийся свет. Костры горели на площади. Он снова закрыл глаза и стал ждать сна, вспоминая медленно и без эмоций все, что видел за день. Глупая, бессмысленная смерть девчонки-свободной. А разве бывает смерть не глупой? Но она даже ничего сделать не успела. Совсем молодая. Маленькая такая. Но вот сунулась вперед — и все. Молодой хранитель, сбросивший, наконец, с плеч свой ранец и копающийся в нем, пока здоровенный сын старосты как-то отбивается посохом от двух патрульных сразу, а Найф, уже срубивший быстро и совсем незаметно охранника, ковыряется в замке и потом открывает двери дружиной избы. Локо, отброшенный в сторону мощным ударом, с удивлением рассматривающий обломки своей деревяшки. Парень, стреляющий раз за разом из черного пистолета. Не каждому разведчику дают такое. Видно, дело и вправду было серьезное, раз Старый вооружил разведчика огнестрелом. Сколько он раз выстрелить успел? Пять? Или только четыре? Арбалетный болт, вылетевший из тени и почти пригвоздивший его к бревенчатой стене. Толпа озлобленных мужиков, выскочивших на улицу и тут же оказавшихся под ударом закованных в железо патрульных. Староста, склонившийся над сидящим у крыльца сыном, падает на него. Кровь из рассеченной головы заливает его рубаху, и Локо тоже весь в крови. Свободные, откуда-то появившиеся в селе, выпрыгивающие из-за домов. Общая схватка на площади, уцелеть в которой, кажется, просто невозможно. Появление наших. Как они вовремя! Все хранилище, все отряды, разом… Хотя, если бы патрульные не были отвлечены на дружинную избу, да на свободных, то неизвестно еще, как бы там все вышло. А значит, они все сделали правильно. Для своих — правильно. Старый все правильно рассчитал. Хранители ударили по свободным, тесня их к стальному клину патруля. Будто в ответ на стрельбу молодого — треск, как от трещотки, с колокольни. Такое оружие Жанжак видел один раз всего, когда во время учебы их водили к оружейникам. Пулемет — так называется. Только непонятно, куда стреляет, потому что никто не падает. И еще непонятно — откуда взялось? В селе такого точно не было. Сам Жанжак просто отскочил к своему дому, вырвался из схватки — потому что какой из него мечник? да никакой! — взобрался в распахнутые двери через обугленные ступени, и стал кидать из своего арбалета стрелу за стрелой в тех, кто показывался из качающейся по площади толпы, стараясь только не задеть своих. А когда к нему кинулись сразу двое, хлопнул дверью и накинул засов. А что было потом, он уже не видел. Только слышал. Такое было…

Какой-то свист, кто-то кричал на непонятном языке. Рубка была страшная. Потом сильный шум и пальба. Огнестрельное оружие. И много его. Как будто все склады хранилища распотрошили. Потом небольшая пауза, когда стало вдруг совсем-совсем тихо на площади. А потом в дверь постучали и раздался знакомый голос:

— Сосе-ед! Жанжак! Да выходите вы уже, все закончилось! Ну? Вы же лекарь, Жанжак, вы должны помогать людям! Он встал. Оказывается, все это время старый лекарь сидел на полу, прижавшись ухом к двери. Взял свою сумку и вышел, откинув засов.

Солнце давно село, но на площади было светло. Яркие светильники («прожектора» — вспомнил Жанжак) освещали толпу, прижатую к заборам.

На площади стояли машины. На машинах были пулеметы. И какие-то люди с оружием ходили по дворам. И еще такие же охраняли толпу, в которой были и местные дружинники, и хранители, и свободные и даже патрульный был с краю. Священник, нисколько не стесняясь, похлопал лекаря по бокам, скинул с его плеча перевязь с мечом, хмыкнул недоумевающе, покачав в руке пустые ножны без ножа, а потом подвел его к группе у машин:

— Это вот местный лекарь.

— Хорошо. Пусть лечит. А в конце было самое страшное. Бой — это совсем не страшно. Это может быть больно. Но не страшно. А страшно было, когда священник пошел к толпе и стал показывать то на одного, то на другого, и их выдергивали, ставили к стене, сухой треск — фигура ломалась и падала. И там уже была целая куча таких изломанных мертвых фигур. Священник показал на учителя, уцелевшего и даже не раненого. Но его не убили, а подвели к той же группе у машин.

— Учитель местный.

— Учитель, значит? Учить будешь?

— Буду, — сразу сказал учитель. И его отпустили. Сказали, чтобы шел и готовил класс к завтрашнему дню. Потом показали селу нового старосту. Жанжак даже и не удивился, когда старосту тоже вытащил на свет священник. Старостой стал Локо.

Он был весь в крови, но не ранен, только ушибы. А кровь, наверное, отца. Старого старосту все же зарубили патрульные. А рыжего Найфа увезли куда-то на одной машине. Жанжак не заметил, как постепенно снова провалился в сон. И во сне опять была черная безлунная ночь, и конные, и свободные, перебегающие от дома к дому, и он, лекарь, устало идущий через площадь к лежащим у забора раненым.

Вся наша жизнь

— Почему ты там повернул направо? Вот привязался. Какое его дело, если вдуматься? Кто, в конце концов, командир — он или я?

— Тебя колышет, малый?

— Я просто так спросил… Ну, вот. Сразу уже и обижается. Сразу губы распускает, а в глазах почти слеза.

— Ты спрашивай, конечно, но по делу. А не так вот — под руку!

Направо, потому что мне захотелось пойти направо. Мне лично. А налево мне как раз не захотелось. И пока в группе я командую, мы пойдем в ту сторону, куда захочется мне. Понял, пацан? Кивает. Понял. Попробовал бы не понять. Вчера подобрали его на дороге. Накормили, напоили. А теперь, вон, вопросы всякие задает.

Разговоры заводит. Быстро как оклемался. А мне тут именно направо…

Интуиция? Так это называли раньше? Вот — у меня она самая. Налево мне совсем не хотелось. Направо — сколько угодно. Я на развилке и повернул…

— Ура, город!

— А-а-а! Шеф, ты гений!

— Командир! Ну, ты даешь! Раздвинув спины, выхожу на край к обрыву. Мы стоим на холме. Тут вот сразу обрыв. А внизу, в километрах двух, не больше — город.

Маленький такой белый городок. Прямо как в кино. И никого там не видно. Никакого движения. Значит… А что — значит? Значит — наш город!

— Так, — говорю сурово. — Сейчас мы медленно… Все слышат? Мы очень медленно и осторожно спускаемся вниз и идем к городу, рассыпавшись в цепь. На всякий случай. Мало ли что. А потом мы долго живем в этом городе. И чистим его. Парами идем, парами. Все, как обычно!

— Командир, а как же… Точно. Я-то остался без пары. В прошлый раз налетели на какую-то крутую банду. У них оружие было почти у каждого. Была стрельба вдогонку. И теперь я остался один.

— Вон, с малым этим пойду. Буду учить наше подрастающее поколение. Смеются. Но как-то не одобрительно.

— А если что?

— Нормально, народ! В городе никого нет — я так чувствую. Я и правда так чувствую. Чувствую, что нам сегодня очень повезло.

Что город пуст и безлюден. И опасности в нем никакой нет. А все мои предосторожности — это просто из опыта. Это, чтобы никаких даже случайностей.

— Ну, вперед, что ли? Первая двойка пошла! Вторая… Двойки спускаются вниз, оступаясь на осыпях, перепрыгивая промоины. Первая уже напротив города. Они стоят и просто смотрят.

Даже не присели, не легли. Они верят моим предчувствиям. Я везучий. Вот и мы с этим пацаном спустились.

— Тебе лет-то сколько, малой?

— Двенадцать! Ну, что. Не так уж и мал, оказывается. Просто недокормлен малеха.

Пригодится, если двери изнутри вскрывать. Такого — в форточку, а там уж проберется.

— Цепью, цепью, так вашу!

— Командир, ты же сам сказал, что — никого! Ну, да. Говорил. Но все же… Оттаскиваю за рукав мальца, иду с самого края. Вон туда пойдем, к тем ангарам. Там должно быть административное здание, в котором наверняка будут всякие полезные для жизни вещицы. У меня на плечах рюкзак. Большой станковый рюкзак, в который можно человека упихать. Умеючи если. И рюкзак этот почти пуст. Колышется тентом над головой. Как Робинзон иду на картинке в книге. Только у Робинзона были шкуры и ружье. А у меня синтетика и пистолет в кармане. Без пистолета сегодня просто никак. Без пистолета тебя никто командиром не назовет.

— А звать тебя как? Отвлекаю мальчонку, а сам посматриваю по сторонам. Он задумывается почему-то. Это странно. Не помнит своего имени?

— Джон? — говорит неуверенно, будто спрашивает.

— А фамилия — Смит, что ли? — смеюсь понимающе. А он вдруг останавливается, бледнеет как-то и спрашивает, впиваясь глазами:

— Откуда вы знаете? Вы, что ли, мой родственник? Ну, просто индийское кино какое-то. Сейчас еще начнем пупки рассматривать и родинки считать. У меня этих родинок — на всю родню.

Которой на самом деле вовсе нет.

— Да пошутил я просто, пошутил. И попал. Так, что ли? А вот и эти ангары. Это какой-то, типа, аэродром, что ли. Бетонное серое поле, сараи какие-то по сторонам, ангары металлические с закрытыми воротами. И вон, домик со стеклянными большими окнами — нам точно туда. Окна отливают голубым, отражая чистое небо. Точно — администрация какая-то. Там должны быть шкафы и столы. Осталось только открыть дверь. А она как раз заперта наглухо. Бью со всей мочи ногой — бесполезно. А еще разок? Ну, ладно тогда.

— Отойди, — бурчу, а сам вытаскиваю пистолет. У меня Беретта. Калибр офигенный. Правда патронов маловато. Но для такого дела… Прицеливаюсь в самый край двери, туда, где должен быть язычок замка. Ригель? Да как угодно назови — лишь бы пулю словил. Идиоты разные стреляют в сам замок. И получают рикошет. И дверь остается закрытой. Стрелять надо в край. Это ослабляет дверь и может перебить язычок замка. Ба-бах! Дергается ствол, вылетает дымящаяся гильза. А я снова — ногой, ногой — и вышибаю нафиг эту проклятую дверь. За ней сумрачно, но все видно. Потому что день и окна во всю стену. Ну, начнем. Все шкафы проверить по очереди. Потом холодильник, кухонный шкаф. Не забыть тот шкафчик над умывальником — там могут быть лекарства и моющие средства. А на самый конец, на сладкое — стол в кабинете.

Иногда там бывают еще и сейфы, в кабинетах этих. Откуда бы иначе я достал себе пистолет?

— Пошли! — бросаю своему Джону. И мы идем. Так. Кожаная куртка. Перчатки. Летчицкий шлем. В столе — карта.

Стол не закрыт. Потому что — зачем его закрывать на ключ в обычное время? Вот и остался откртым. А на карте — весь город и его окрестности. Везуха! Ага, а что тут еще есть? Ну? А тут? А вот так если… Есть! Ну, не сейф, конечно. Но какой-то железный шкаф. Это ведь неспроста он тут стоит — и закрыт? Я хожу опять по комнатам, ищу. Не может быть, чтобы и тут не повезло! Ну? Где? И в туалете — вернее, это целый большой санузел с ванной — нахожу маленький аккуратный ломик. Тем ломиком, поковырявшись, вскрываю шкаф. Ну, вот. Вот так, значит.

— Держи, парень. Заслужил. Револьвер заряжен. Но ствол коротковат — не для боя. Для того, чтобы попугать или отстреливаться, если нос к носу. А вот это — мне. Две коробки патронов перекладываю в свой рюкзак.

Куртка мне мала — Джону велика. Надо отдать кому-то из своих парней.

Все сгодится в дело.

— А где все люди? — спрашивает паренек, вращая, как ковбой в кино, револьвер на указательном пальце.

— А людей тут нету, Джонни. Люди — это вот как раз мы.

— Чего же они ушли, выходит, а пистолет бросили?

— Это револьвер, — поправляю его машинально. Сам же смотрю на карту и расплываюсь в улыбке. Потому что — как не улыбаться такой везухе? Тут вот у них есть призывной пункт.

Оружие там вряд ли будет, а вот аппараты химической и радиационной разведки — наверняка.

— Ага, револьвер, — он со звонким щелчком взводит курок. — И все-таки, почему мы на развилке пошли направо?

— Потому что справа был вот этот самый город, — говорю, а сам смотрю на него поверх карты. Чего это он с оружием балуется?

— Но ведь ты не знал заранее, правда? Ты вообще не местный и ничего про окрестности не знаешь?

— Эй, эй, парень! Ты поосторожнее с этой дурой! Там хоть ствол короткий, но сделаешь во мне дырку — не запломбируешь!

— Как ты не понимаешь! Вот, прорвало нашего Джонни… Это настоящая истерика. Он кричит, что мы все не люди. И он — совсем не человек. И город этот — не город, потому что таких городов в жизни просто не бывает. А мы все — в самой обычной компьютерной игре. И он, кажется (он сам сказал — кажется!), в такую игру раньше играл. И цель в такой игре — все места обшарить, приодеться и вооружиться, а потом — банда на банду.

И кто сильнее, тот становится вроде как королем. Вот ведь… Но все правильно говорит, в сущности, как по писанному. А что мы тут делаем? Мы ищем оружие. Чтобы потом вернуться туда, где стреляли в нас, убить всех сопротивляющихся, захватить их женщин и другое оружие, и потом жить королями и феодалами на пустой земле… Я выхватываю свой пистолет. Два выстрела звучат одновременно. Но я-то уже тренировался. Да и слаб он еще, чтобы удержать ствол. Был слаб. Подбираю револьвер, обшариваю карманы. О! Жвачка мятная. Полезная и вкусная штука. Пара монет — взять. Мало ли что. Покойся с миром, пацан. Придумает же такое — игра! Так. Мне по карте направо, а там прямо… Продолжаем.

Будет ласковый дождь

Утро было, как утро. Самое обычное. Привычное. Сначала бодрая трель будильника, потом свернуть постель — он всегда убирал постель, потому что если не убирать за собой постель, то можно и не вставать. Пока комната проветривалась, нагонялся из решетки кондиционера морозный воздух, он успевал сделать зарядку.

Комплекс тренажеров в углу отсчитывал каждое совершенное им усилие, а беговая дорожка была хороша и позволяла двигаться в любом режиме. Умывание. Душ? Он помялся перед душевой кабиной, но все же не полез в нее. А чего там — душ? Что он, физическим трудом ночью занимался, что ли? Потому — чистка зубов, умывание, тщательное вытирание, с рассматриванием в зеркало своего отражения. Ну, что…

Неплохо. Для своих-то лет — совсем даже неплохо. И с морщинами неплохо, и с животом. Он повернулся в профиль, втянул живот и выпятил грудь — да, очень даже неплохо! Из ванной сразу направо — маленькая кухонька. Когда он идет в ванную, заходит туда и щелкает кнопкой чайника. А теперь, умытый, вкусно пахнущий мылом, зубной пастой и немного мужским дезодорантом, с полотенцем на еще влажной шее, он насыпает две ложки кофе в чистую чашку, помытую и поставленную на край стола с вечера, кладет три кусочка сахара и заливает кипятком, повторяя вслед за ним, съедающим с шипением сахар и кристаллики кофе:

— Ш-ш-ш…. В холодильнике всегда были свежие йогурты. Он почему-то никогда не задумывался — откуда. Какая, в сущности, разница? Главное, они там были. Всегда. И всегда был в прозрачной хлебнице свежий хлеб.

Или такой же свежий лаваш, который можно было разрывать на куски и есть с густым йогуртом с кусочками неизвестных фруктов, похрустывающими на зубах, запивая горячим крепким черным кофе. Завтракал он всегда у компьютера. И обедал там же. И ужинал — тоже. И вообще весь его день проходил перед компьютером, который был для него настоящим окном в мир, потому что окон в его квартире просто не было. Да и не нужны они были, эти окна. Что там смотреть?

Погоду? О погоде скажет сайт с прогнозом погоды. Да и друзья, проживающие неподалеку, тоже не раз и не два за день сообщат, что идет, мол, дождь, или что снег, или что на улице жарко и душно. Сначала он внимательно прочитывал длинную френдленту — он был «тысячником» в LiveJournal, и притом френдил всех взаимно — отвечал на комментарии под своими постами, а потом смотрел новости на трех разных новостных сайтах, прогноз погоды, проверял почтовые ящики, в которые уже набивалось по десятку-другому рекламных объявлений и прочего спама. В течение дня он иногда то включал, то выключал музыку, подпевая некоторым песням, писал несколько постов в свой журнал, потом принимался за роман, который задумал еще лет пять назад, но так никак и не мог закончить, хотя размер написанного уже тянул на хороший трехтомник. Ему не было скучно. Когда здесь скучать? Времени не хватает, чтобы все узнать и все увидеть. Египетские пирамиды? Он щелкал по ярлыку и рассматривал их в любой проекции. Великая китайская стена?

Где-то это было… А, вот она! И даже есть съемки из космоса, где видно, как она тянется червяком через горы и равнины. Московский Кремль? И о нем было множество материалов. В исторических форумах он спорил с теми, кто в который уже раз обещал катаклизмы, кризисы и очередную мировую войну. Он был историком по образованию и требовал всегда точных и ясных доказательств, а не домыслов или логики в построении модели дальнейшего развития.

— История алогична, коллеги! — повторял он постоянно. — Факты, только факты становятся историей. К вечеру, когда глаза уже не хотели и не могли смотреть в экран, он делал себе легкий ужин, потом, подумав, иногда принимал душ или даже заваливался в ванную, насыпав в горячую воду пахучую соль, и читая очередную книжку с экрана своего наладонника. Сегодня это была старая вещица, читанная еще в детстве. /«Десять пятнадцать. Распылители в саду извергли золотистые фонтаны, наполнив ласковый утренний воздух волнами сверкающих водяных бусинок. Вода струилась по оконным стеклам, стекала по обугленной западной стене, на которой белая краска начисто выгорела.

Вся западная стена была черной, кроме пяти небольших клочков. Вот краска обозначила фигуру мужчины, катящего травяную косилку. А вот, точно на фотографии, женщина нагнулась за цветком. Дальше еще силуэты, выжженные на дереве в одно титаническое мгновение…

Мальчишка вскинул вверх руки, над ним застыл контур подброшенного мяча, напротив мальчишки — девочка, ее руки подняты, ловят мяч, который так и не опустился»./ Ох, черт… Он вытер уголок глаза. Стареет, да. Слаб стал. «Будет ласковый дождь…»… Обязательно перед сном надо написать друзьям, чтобы не забывали зонтики. Перед тем как лечь, он делал еще один комплекс гимнастики, качая пресс. Потом ставил будильник на семь утра. Ну, и что, что кризис, что нет работы давно. Все равно, незачем расслабляться. Да и друзья со всего мира будут рады увидеть его в эфире, поболтать, перекинуться словцом, услышать его оценку событий. Потом он спокойно засыпал. А пока он спал, невидимые руки меняли набор продуктов в холодильнике, наполняли чайник чистейшей много раз профильтрованной водой, протирали полы в кухне и ванной. Все сохранившиеся в ходе возникшей на волне кризиса мировой войны компьютеры планеты берегли последнего оставшегося в живых человека.

Как редчайший экспонат. Как образец довоенной жизни. Как последнюю ниточку, связывающую мир с довоенным временем. Как объект для исследования, наконец. Редчайший объект со своеобразной реакцией на сигналы, выводимые компьютерами на экран монитора.

Геймеры

— Ну, прочухался уже, нуб лошистый?

— Это ты кого тут нубом назвал? — даже в полном расстройстве и непонятности окружающей среды Вик не мог позволить никому подвергнуть сомнению свой рейтинг. — Какого, собственно, ты тут словами кидаешься? Вдруг и как-то сразу посветлело. Все стало ясным, кроме какой-то прозрачной дымки, окутывающей все предметы и заставляющей всматриваться с некоторым напряжением — настройки видео, что ли, сбоят?

— Ну, а теперь — готов уже, что ли? Пора, мой друг, пора… Перед ним стоял в полный рост парень, затянутый в черную кожу с блестящими заклепками на карманах:

— Я Редрик, — протянул он руку. — В паре пойдем?

— Вик. Только я раньше за светлых всегда играл.

— Ну и дурак. За темную сторону иногда даже веселее. Помнишь, как была про подземелья игрушка, там в самом начале таким басом «It's good to be bad». Ну, попробуешь? Или мне другого напарника искать?

— Да запросто. Могу и be bad, могу и вовсе… Я все могу. Опыт сетевых игр у Вика был еще с младшешкольного возраста. Тогда они толпой гоняли орков и гоблинов. Потом пошел вездесущий «Старкрафт», за ним пришло время командных стрелялок. И вот совсем новое, с полным эффектом присутствия.

— Ты уже входил? — спросил он черного Редрика.

— Не, в первый раз сегодня. Тем и интересно. Игру раскручивали грамотно. Сообщали о «Нидфоспиде» какого-то немерянного уровня в смеси со стареньким «Дюком» и всеми старыми игрушками с месиловом-рубиловом. При этом заявлялись еще элементы РПГ, то есть развитие своего героя, поднятие уровня. И главное, герой — это всегда ты сам. Приходишь в игру, участвуешь во всем, повышаешь свой рейтинг — и все с полным эффектом присутствия. В общем — самая долгожданная игра этого года. А может, даже и пятилетия.

— У меня нож, — показал Редрик. Вик порыскал вокруг и подобрал какую-то железяку. В играх такого рода всегда так: сначала у тебя почти ничего нет, только ломик или нож простой. Это потом, по мере поднятия ранга, по мере роста экспириенса и перехода на новый левел — там будет уже все, что угодно, вплоть до атомной бомбы — так обсуждалось на форумах игроманов.

— Поехали? — Редрик щелкнул подножкой красно-лакового мотоцикла, пошевелил правой рукой, гоняя движок.

— It's good to be bad! — заорал Вик, влезая на заднее сиденье, задранное кверху по последней моде. — Йеху! Ура-а-а! И они помчались куда-то по незнакомому городу. По дороге били зеркала и стекла попутных машин. Пинали прохожих, неосторожно оказавшихся на самом краю тротуара. Расшвыривали столики летнего кафе, устроившегося на площади у перекрестка. Витрина кондитерского магазина показалась Вику заманчивой целью. Он показал, Редрик подрулил, и дождь рассыпавшегося в мелкую труху стекла засыпал мостовую. Где-то вдалеке послышалась сирена. Звук приближался, становился громче.

— Менты — как простые горожане? — прокричал на ходу Вик.

— Нет, они боты, их тоже надо отстреливать, а то тебя мочканут. А вот сохранялки на первом левеле нет, — не поворачивая головы, прокричал Редрик. Ветер бил в лицо, выжимая слезу. Они неслись, не разбирая дороги.

Мотоцикл скакал козлом на ухабах, ложился на крутых поворотах так, что седоки чуть не касались коленями серого асфальта (вот текстура отличная — подумал еще Вик — прямо как жизни!). Сирены уже выли и впереди.

— Уходим в переулки! — бросил Редрик, останавливаясь. На бегу он вытащил из кармана куртки нож, выщелкнул матово блеснувшее длинное лезвие. Вик бежал за ним, оглядываясь по сторонам. Арка, длинный, узкой темной кишкой, проходной двор, ворота впереди…

— Стой! Стой! — раздались крики сзади. Черт, боты здесь какие-то быстрые. Шибко умный компьютер. Так ни фига левел не поднять. Будешь бегать по первому уровню, как молодой.

Хоть в компании, хоть в одиночку. А-а-а… Хрен с ним. Вик повернул навстречу крикам, поднял свою железяку на уровень плеча, махнул пару раз, примериваясь.

— Брось, стрелять буду! — кричал из-под каски с прозрачным забралом молодой милиционер. — Брось на землю! Рядом с Виком вырос Редрик, плавно шагнул чуть в сторону, присел, выставив нож перед собой. Выстрелы прозвучали как будто со всех сторон. И сзади, и спереди, откуда стрелял этот напуганный мент. Сознание отключилось. … Чернота. …

— Бли-ин! Как больно!

— Ладно тебе… А мне не больно, думаешь? Редрик держался за бок, но все равно носком сапога продолжал толкать валяющегося на деревянных нарах Вика.

— Нет, ты понимаешь? Резиной стреляли, гады! Отбили все напрочь.

— О-о-о… Гадский эффект присутствия. А чего нас из игры не выкинуло?

— Так ведь живы!

— Черт, надо было лучше на мотоцикле до конца. А там хоть с моста, хоть под колеса. Сейчас бы уже дома сидели, перезагружались… А теперь что делать?

— Ну, есть выход. Только противный.

— Вешаться, что ли?

— Ну, а что делать? Мы ж не знаем, сколько в реале времени прошло. Может, там всего минуты? Может нас тут еще тогда долго мурыжить будут? А? …

— Товарищ полковник, откачали этих. Дежурный вовремя заметил.

— Дежурного поощрить. А того, кто принимал, да плохо осмотр произвел и не изъял то, чего не положено в камеру проносить — наказать. Что пацаны? Очухались? Или по-прежнему в полной несознанке?

— Какого там… Уверены, что они в игре. На сто процентов уверены. В лицо смеются. Мол, ничего им не будет. В крайнем случае, говорят, закончится оплаченное время — и выкинет их из игры. Ну, или если помрут все же.

— А что скажет наш психолог?

— А что я могу сказать? Рефлексы в норме. Заболеваний психических нет — если вы это имели в виду.

— Но они считают, что находятся в игре а мы, — полковник заглянул в протокол. — А мы, собственно, боты.

— А кто его знает, — задумчиво раздавил окурок в пепельнице психолог. — Может, они и правы. Может, все так и есть…

Системщики и юзеры

— Остановитесь! — раздался механический голос сверху. — Вы приближаетесь к охраняемой жилой зоне. У вас есть время повернуть назад. Макс медленно и осторожно сделал еще два шага.

— Внимание! Опасность! Но вы еще можете вернуться! Еще один шаг. Где-то наверху ржаво заскрипело и смолкло. Зато впереди шевельнулись кусты, указывая направление, куда смотреть, и из кустов, гулко откашлявшись, спросили стандартно:

— Кто, куда, зачем, откуда?

— Макс, эникейщик я, в жилье, значит, с рынка, — заученно отвечал Макс. Он был спокоен, как бывает обычно спокойным человек, выполняющий привычный ритуал не в первый раз.

— Эникейщик? Точно?

— А ты меня к компу пусти — сам увидишь.

— А мы разве вызывали эникейщика?

— Мне пофиг, кого вы там вызывали. У меня в журнале записано, значит должен получить отметку, что был. В кустах повозились, неодобрительно покряхтывая. Посыпались желтеющие листья. Кто-то мелкий шмыгнул по тропинке дальше, в тень.

Макс приготовился ждать.

— Эй, как там тебя, Макс, да? Кто тебя знает-то вообще? А то у нас сегодня капитана нет… То, что капитана нет, Макс знал и без того. Иначе не попытался бы среди дня, внаглую, напрямик буквально, пройти к технике. А ночью там все было под такой охраной, что и пытаться было бесполезно.

— Ну, кто… Кто меня знает — люди большие. Ты сам не со всякими знаком. Вот, Дир меня знает. Слышал такого?

— Так он же, вроде, с программерами крутится?

— А что, программеры вам теперь враги, что ли? Ты спросил, я ответил. Можешь простучать Диру, спросить.

— Да нет, ты не так понял просто…. Но если и Дир тоже… Ну, подходи, что ли. За кустами оказался самый настоящий блиндаж. Сначала-то, видимо, это был окопчик, но потом его углубили, накрыли несколькими бревнами, присыпали землей. Вся тропа, от самого поворота, была видна из низкой широкой амбразуры. Каждый пришелец — как на ладони.

Вот потому Макс и не дергался, ждал команды.

— Макс, значит? — вылезший из темного лаза огромный мужик, почему-то в зимней шапке, когда-то лохматой, а теперь изрядно облысевшей, протянул широкую ладонь. — Ну, будем знакомиться. Падла я.

— Еще одна проверочка, да? — усмехнулся Макс. — Падлу-то вы когда еще вздернули. Он же системщик у вас был.

— Да шучу я так, — осклабился мужик. — Книжку тут одну прочитал — вот и шучу. А то будто не видно сразу, что свой идет, по делам нашим, нормальный такой наш парень — эникейщик. А эникейщик юзеру завсегда товарищ и брат. Правильно говорю? Макс лихорадочно вспоминал правильный ответ. Каждая жилая зона имела свои позывные, требующие точного знания ответного пароля.

Так… Ключевые «книжка», «свой», «эникейщик», «юзер»… Ага, вспомнил!

— Если мануала нет — всегда зови эникейщика, — широко улыбнулся Макс.

— Мануал — последнее дело, — строго поднял палец встречающий. — Алексей я. Юзер. Продвинутый, можно сказать.

— Макс, эникейщик, — еще раз повторил Макс и пожал протянутую руку. — Что там у вас случилось? Чего погнали-то к вам в торговый день?

— А я знаю? Тебя погнали — ты и выясняй, что там случилось, — пробурчал Алексей, махнув рукой в сторону жилья и снова проваливаясь в свой схрон. Да, ребятки, давно вас днем не щипали. Похоже, сегодня дело выгорит. Макс уверенно — схему заучил на базе — двинулся дальше по тропе.

Пять минут быстрого шага — и вот они, стены жилой зоны. Жилья, как говорили местные. С большой буквы — Жилья. Стандарт, конечно.

Железобетон, кирпич, сталь, колючка всех сортов в несколько рядов, антенны поверху, ну и охрана в воротах, как положено.

— Стой! Ты кто такой еще?

— Стою. Макс я, эникейщик, — вздохнув, повторил Макс.

— Кто пропустил?

— Алексей, — ага, вот тут, выходит, прокалывались на «Падле», если верили дозорному.

— Куда идешь?

— К серверу вашему.

— Капитана на месте нет.

— Да знаю я — он меня на рынке и нашел, капитан ваш!

— Ты, парень, не груби. Хоть ты и специалист, но простому народу грубить не следует. Значит, так. К серверу — прямо. Бери ключ, расписывайся. Лузерами не обзываться, не грубить, в драку не лезть, не болтаться по Жилью. Ясно?

— Ясно.

— Ну, иди. Полчаса тебе времени. Потом придем за тобой. Макс отошел в полном ошалении. Ключ! От серверной! Целых полчаса!

И они еще и не лузеры? Полчаса — это по их старой инструкции, что на установку системы требуется сорок пять минут. Мол, за полчаса никакой системщик ничего не сделает. Ага, как же. А если у меня образ системный на флешке? И я за пять минут его распаковываю, а потом только убираю старое? Макс помотал головой в немом восхищении. Сервер был стандартный. И система была старая, как и говорили.

Почти вся память занята сетевыми играми — понятное дело. Ну, ничего.

Сейчас вы станете у меня частью единого целого. Макс быстро, на чистой механике, подключал и отключал устройства, ставил «с ноля» систему, врубал удаленный доступ и управление, устанавливал канал связи, посылал уговоренный сигнал… Из Центра по этому сигналу на мониторы юзеров начинали транслировать картинки загрузки новых игрушек. НуЈ вроде он как будто все наладил и у них теперь новьё разное. А эникейщик, пока такая загрузка идет, стало быть, медленно и тихо уходит. Теперь ему и правда надо было уходить. Быстро, очень быстро уходить. Он щелкнул замком, обернулся. Кольцом, окружая его, молча стояли обитатели Жилья. Было их много.

— Это он, он! Я следил за ним с самого начала! Он и Алексея обманул. И у ворот врал. А я видел — он там систему ставил! — из-за спин подпрыгивал худой мальчонок.

— Сдается нам, что ты, мил человек, системщик, — шагнул вперед скрюченный многочасовыми играми юзер.

— И что? — мысли прыгали, как байты в сети — быстро и бесполезно.

— И все. Перед тем, как его стоптали, успел еще Макс крикнуть несколько раз. Крикнуть, что лузеры они все здесь. Что теперь они все равно — в системе. И главное крикнуть, что за ним придут другие.

Аттракцион

За окном гостиницы плыл туман, сквозь который смутно просвечивались высокие деревья старого запущенного парка внизу у гостиницы. Парки сейчас как-то везде запущены и неухожены. Да и никто туда уже не ходит, кажется. Туман растекался тонкими ручьями, спускался с высоких холмов, рассеивался под встающим солнцем. Было все за этим окном ново и красиво. Жаль, что не было с собой фотоаппарата. Хотя, если бы и был — все равно никакого умения нет. Тут надо, как картину художник пишет. Чтобы не просто туман и просто деревья, а утреннее настроение, свежий ветерок, легкий шум со стороны недалекой дороги, металлическое поскрипывание старых заброшенных аттракционов. Всяких там цветных каруселей и качелей. Командировка в далекий город была ожидаемой. Давно туда надо было слетать. С одной стороны — работа. Она требовала побывать в дальнем филиале, настроить все, как надо, как положено, поучить местных специалистов. С другой стороны — не каждый мог похвастаться, что был на самом краю страны. Там дальше — только океан. Все, конец нашей земли. Тут даже в ванной возле зеркала над розеткой, висели объявления на трех языках — и ни одного на русском! Все иероглифами. Не считать же русской надпись красной краской по плитке «220V». Евгений Васильевич Косогоров очень любил такие командировки. Он и работу свою любил. В понедельник никогда не жаловался, что выходные слишком быстро закончились. А уж когда выпадало работу совместить с новыми местами, с прогулками по вечерам, с фотографированием того и сего налево и направо — о-о-о! Восемь часов на самолете — это трудно. Вечером вылетаешь, а прилетаешь уже после полудня. К обеду фактически. Глаза не смотрят на солнце, слезятся. Общее состояние, как будто отсидел себе все на свете. Но это только в самый первый день. Потом все налаживается.

Евгений Васильевич быстро и легко акклиматизировался во всех своих поездках. Это другие могли стонать, что время слишком сдвинулось, что не спится, что сердце — бу-бух, бу-бух. А он спал хорошо и дома, и тут, «у самой дальней гавани Сою-у-за» — пропел мысленно, выходя из ванной. За окном вдали сквозь редеющую дымку тумана виднелось большое колесо обозрения. Кажется, или действительно немного повернулось?

Вот же странно. Разве в провинции парки работают? Это только в столице все вылизано и смазано. И деньги еще приносит хозяевам. А тут… Он заметил ярко-красную кабинку, потом отвернулся от окна, одеваясь. Повернулся — точно, двигается. Не быстро, но заметно. Вот уже и синяя поднимается вверх. А за ней тянется зеленая, потом желтая. Яркое колесо, веселое. И даже, кажется, музыка с той стороны доносится. После работы Евгений Васильевич прошел вдоль изгороди. Парк был окружен высоким забором из крепких стальных прутьев толщиной в два пальца, заостренных кверху. Если сам парк выглядел совершенно диким и неустроенным, то трехметровый забор, наоборот, блестел свежей черной краской.

— А где у вас тут вход в парк? — спросил он у девушек в холле гостиницы, забирая свой ключ. Они очень удивились странному вопросу, но потом дисциплинированно долго вспоминали, даже звонили кому-то, чтобы выяснить. Все же гость спросил — надо реагировать. Ответили в конце концов, что в парк вход закрыт, потому что в парк никто не ходит. Там теперь все аварийное.

И поэтому строго запрещено. Вот когда деньги будут, город парком займется. А пока — извините. Ну, в принципе, понятное и знакомое дело. Да и не нужен ему этот парк — что он, ребенок, что ли? Подавай ему качелей-каруселей, что ли? Вот только, поднявшись в номер, даже не разуваясь еще, Евгений Васильевич прошел к окну и увидел на самой верхней точке колеса обозрения желтую кабину. Тумана вечером уже не было — все было видно исключительно четко и хорошо. На яркой зелени соседнего холма — желтая. А утром там была красная. Это точно. Он поискал, как открыть окно — там все же звучала музыка. Там, вдалеке, звучала, хоть и негромко совсем — но пластиковые окна были наглухо закрыты, все ручки и запоры сняты, а вентиляция шла только через решетку воздуховода под потолком. На другой день он спросил о парке в офисе, на работе. Тут тоже все удивились, долго сами вспоминали, потом созванивались, искали в Интернете что-то, но ничего добавить не смогли. Да, парк закрыт. В парк доступ запрещен. Поэтому и забор такой высокий и крепкий, чтобы никто не пострадал. А то, мало ли, дети вдруг туда полезут. Или вот еще приезжие, кто не знает, что нельзя. А — нельзя. Понимаете, да? Ночью снились странные сны. Спалось легко и просто — зря пугали долгой акклиматизацией. На работе было все странно и зыбко. То есть, служебное задание вроде как есть. И вот есть место, где надо что-то делать. Но — зачем? Все чем-то заняты, все работают свою повседневную работу. Так что он уже сам находил, что еще надо бы исправить, сам исправлял, сам потом показывал, выслушивая благодарности и постоянное:

— Что бы мы без вас делали! А что бы делали… Работали бы, как и без него работали. Ну, поправил мелочи. Ну, облегчил немного работу. Но ведь работали как-то до его приезда. И неплохо, кстати, работали. В отчетах этот дальний филиал хвалили. С работы пошел пешком. Предлагали подвезти — тут никто почти не ходит пешком. Не принято у них ходить пешком. Но он всегда гулял по новым городам. Вот и тут. Отказался с улыбкой. Что тут идти?

Двадцать минут? Полчаса — это если стоять на каждом перекрестке и в местные красоты всматриваться. Но не по центральной улице пошел, а узенькой двухэтажной Курильской. Мимо старой школы, пахнущей краской, мимо детского сада, где как раз разбирали детей и машины стояли плотно, подмигивая друг другу, мимо березок. Улица упиралась прямо в решетку парка. Евгений Васильевич остановился и посмотрел вправо и влево. Вправо дорога шла, никуда не сворачивая, а забор парка упирался точно в угол гостиницы. Это, выходит, где-то там на седьмом этаже его окно, и из него как раз парк виден и колесо обозрения. Он прислушался. Но шум проезжающих машин перебивал все другие звуки. Никакой музыки или детских криков слышно не было. Хотя, если парк закрыт, так и не должно быть ни музыки, ни криков. Евгений Васильевич посмотрел на часы. Потом задумчиво оглянулся на заходящее солнце. До темноты еще два часа. Это, как минимум. И он пошел налево вдоль решетки, трогая иногда крепкие стальные прутья. Забор тянулся и тянулся. За ним было темно и зелено. Трава там стояла высокая, и никто ее не косил, жужжа оранжевыми косилками на широких ремнях. Иногда в просветы между кустами просматривались старые серые асфальтовые дорожки, засыпанные прошлогодней черной листвой. Евгений Васильевич посмотрел вперед, дальше — там улица переходила в настоящую дорогу, уходя за холм. Местные называли эти холмы сопками. Забор так и тянулся вдоль дороги. Пора было возвращаться. Пора было ужинать. Ночью уже, хорошо перед тем поужинав и крепко выпив — так-то он почти не пил, но в командировке себе позволял — Евгений Васильевич вышел на высокой бетонное крыльцо. Глубоко дышал. Смотрел на луну.

Вслушивался, затаив дыхание. Снова дышал свежестью, зеленью и немного солью недалекого океана. Откуда-то из-за стены деревьев слышны были обрывки какой-то музыки. Иногда вроде бы даже хоровое пение. Там, в парке, за деревьями. Там, где сегодня утром на самом верху колеса обозрения была уже зеленая кабинка. Днем специально спросил в офисе, где у них тут еще горы, о которых слышал, и где море. Они опять все ему мило улыбались (они тут все были очень милы и улыбчивы), а потом говорили, что и море есть, но туда ехать надо, а времени просто совсем нет, и горы есть, но просто их из центра города не видно. У нас тут, говорили, природа просто уникальная. Тут и зимы самые настоящие, с сугробами до третьего этажа. И лето — настоящее. С жарой и зноем. А если циклон, так почти тропические ливни — подвалы заливает, машины на улицах глохнут. Они даже гордились таким климатом и такой погодой. Но гор действительно видно не было. А море все же далеко. Это если перед самолетом специально съездить посмотреть, с самого утра, что ли. Но надо рассчитать, иначе можно опоздать на регистрацию. Вообще странное дело: на работе не знают, например, какие тут есть рестораны, в единственной в городе высотной гостинице.

Удивляются, что именно ее ему выбрали для проживания. Все, мол, обычно в другой живут — ближе к офису. А рестораны? Ну, не знаем, мы тут по ресторанам не ходим. А куда ходите? Опять улыбаются, переглядываются: мол, что ему тут рассказывать. Приехал и уедет. А мы тут живем. Он теперь пошел в гостиницу по центральной улице. Опять предлагали подвезти на машине. Тут, похоже, вообще никто не ходит пешком. Странное дело. Город маленький, зеленый, уютный, но все только ездят. Маршрутки, автобусы, свои машины. Вот и тут — что вы будете ноги бить? Сейчас подвезем! А тут идти всего полчаса. Или даже двадцать минут. И вообще — ходить полезно. Зашел по дороге в магазин и купил там самый дешевый фотоаппарат.

Теперь вечером ходил и все вокруг щелкал: забор этот черный.

Гостиницу. Высокие деревья в парке за стальной оградой. Сегодня хорошо — солнце. До этого был сплошной туман и сумерки туманные. При солнце видны сопки вокруг города. Очень далеко и очень красиво. Они обрисованы четко, как тушью на старинных японских картинах. Сделал несколько кадров с высокого крыльца. Снизу на него смотрел охранник в черном. Смотрел внимательно и как-то запоминающе. А колесо все же крутится. Сегодня оно не стоит, а именно поворачивается. Сменяются кабинки. Поднимаются и опускаются. Оттуда, наверно, не только весь парк видно, но и весь город. Сам-то город низкий. Старые улицы — в двухэтажных шлакоблочных домах пятидесятых лет. Центр — пятиэтажный. Сейсмические требования у них такие, говорят. Хотя, в самом центре строят две башни — уже довели до двенадцатого этажа. Да и гостиница в девять высоких этажей. Похвалил местным эти новые дома. Удивились, переглядываясь. Что, у нас строят высотки? Странно, странно. А где, говорите? В самом центре? Вот прямо около нас? Окна выходят на другую сторону, поэтому показать пальцем не получилось. Но все равно осталось ощущение, что говорят, как с малым ребенком. Мол, придумывай, что хочешь, говори, только не плачь и не хулигань. Да что они, издеваются все, что ли? Уже сами предложили съездить на море. Тут далеко, конечно, но на машине за полдня можно обернуться. Правда, никто там не купается, потому что вода холодная. А зачем тогда ехать? Ну, посмотреть на море. Неуверенно отвечают, будто сами не знают, зачем предлагали. Вечером Евгений Васильевич снова ходил вдоль ограды парка. Прошел туда и сюда, не жалея времени и ног. Ну, нет никакого входа. Будто и не было его никогда. Ни арок никаких, ни ворот на замке — нет ничего. Может, стоит обойти вокруг? Музыка-то слышна. Колесо, так его, вращается. Как же туда ходят люди? Девушки в гостинице делали большие глаза, удивлялись вопросам. А никто туда не ходит. Очень старый парк. Это же еще довоенный. Так вот и стоит заброшенный. Какая музыка? Какое колесо? Да вы шутите, правда? Ну, а как же раньше в парк ходили? А? Раньше-то — как? Пусть до войны. Утром договорился на работе и пошел по городу гулять. Зашел в большой краеведческий музей. Потолковал со старенькой сотрудницей. А никто не скажет, как оно было раньше с этим парком. Город приезжих. Весь город — приезжих. Местных тут никого и нет. Никаких вообще местных нет и не найти. После войны всех выселили, а потом заселили приезжие. Вот и эта старенькая музейская Маргарита Павловна — она тоже из приезжих. Тут давали такие подъемные, да еще с жильем было легче. Потом, надбавки разные — народ-то и потянулся. Ну, и климат еще, да. Вы знаете, у нас тут даже виноград по распадкам растет! И вызревает, что интересно. А вон та роща, что при въезде в город, зовется грушевым садом. И груши там есть. Только мелкие, одичали. Парк? Какой парк? Дальше Евгений Васильевич слушать ее не стал. Раз уж и тут ему начинают открыто врать и издеваться… Ушел из музея и пошел опять к парку. Вот же — парк. Вот забор в три метра. Вот деревья в парке. А там, дальше, километрах в двух-трех — огромное колесо обозрения. Работающее. Вот, блин… Действительно, как маленький ребенок! Вот же в голову вперлось! Он оглянулся по сторонам, поплевал на ладони, подпрыгнул, зацепился и стал медленно и аккуратно карабкаться вверх, упираясь ногами. Сзади стали тормозить машины. Кто-то кричал, что сейчас позовет полицию.

— Тьфу на вас! — громко сказал Евгений Васильевич, мягко спрыгнув в кусты. И тут же шагнул в густую тень деревьев. Ну, кто за ним кинется?

Как у них тут за нарушителями в парк ходят? А? Если входа никакого нет? Шум сзади сливался в непонятное шуршание на самом краю слуха, потом совсем стало тихо. Евгений Васильевич шел и шел вперед сначала по высокой траве, потом по заметенному старой листвой потрескавшемуся асфальту. Потом асфальт стал чистым. Потом — новым.

Черным и пахнущим гудроном. Музыка звучала все громче. Вот оно — колесо. Небольшая очередь к кассе. Медленное движение кабинок по кругу. Вверх — вниз, вверх — вниз. Вот же! На скамейках сидят старушки. Молодые мамы возят туда и сюда разноцветные коляски. Да что же это — как они все сюда попали? В запретное место? Тоже через забор, что ли? Евгений Васильевич стоял посреди центральной площади парка у работающего красивого фонтана, облицованного полированным красным гранитом, смотрел по сторонам и ничего не понимал. А потом к нему подошли двое полицейских в новенькой черной форме, представились по всем правилам и потребовали предъявить документы.

Рассмотрели с интересом командировочное удостоверение, вложенное в паспорт. Полистали привычно, проверив прописку. То есть, теперь это называлось регистрацией. Спросили как-то скучно и уныло:

— Нарушаем, гражданин? Он все еще не понимал.

— Просим вас покинуть территорию парка культуры и отдыха. Во избежание. Евгений Васильевич покорно повернул обратно, откуда пришел, но его цепко прихватили за локти, развернули и повели по широким людным аллеям мимо пруда с утками и лебедями, мимо шумных смуглых шашлычников, мимо скульптур и скамеек. Выход был роскошный, под старину. Высокие ворота. Арка. Колонны.

— Сюда, пожалуйста. Аккуратно вывели и оставили. Слева знакомый мост висел над Москвой-рекой. Сплошной поток машин сверкал на солнце, как стальная змея.

— Крымский мост, — сказал он вслух сам себе.

— Да. А вы приезжий, наверное? — поинтересовался кто-то сзади. Евгений Васильевич даже не оглянулся. Он слушал знакомый шум машин. Вдыхал знакомый воздух. Смотрел вокруг удивленно. Это как же — телепорт какой-то, что ли? Фантастика в действии?

— Никакой фантастики, гражданин. Опять он вслух говорил? Вот же — как приезжий какой-то, действительно. Просто обалдел от всего увиденного.

— Но как же это? — обернулся он.

— А так. Это Москва. Это река. Это Парк Горького. Какие еще у вас вопросы?

— А моя командировка? Восемь часов в самолете? Провинциальный город на краю страны? И тут он сам все понял. Щелкнуло как будто. Встали шестеренки в нужное положение. Вот оно, в чем дело… Нет никаких провинциальных городов. Давно уже нет. И страны этой нет, что за восемь часов не пролететь из центра к окраине. Есть только Москва. А чтобы народ не волновался, ему в этой Москве устроены разные парки и аттракционы. И работа его, никому не нужная в самом деле — это аттракцион, и командировка эта дурацкая — тоже аттракцион. И самолет — аттракцион. Могли и сутки внутри держать, показывая кино. И тот город странный — он тоже всего лишь аттракцион. Вся жизнь, выходит…

— Ну, вот вы уже все и поняли, правда? — спросил высокий человек в черном костюме, медленно надевая темные очки. — А теперь, пожалуйста, посмотрите сюда. Сверкнула вспышка. Очистилась память. Перезагрузилась система. Начался новый аттракцион.

Запахи

Сегодня с утра было прохладно. Откуда-то тянуло чуть горьковатым запахом прогоревшего костра из сухих листьев. «Настоящая осень скоро», — подумал Игорь, вдыхая полной грудью. Дышать было вольно и приятно. Так бы и шагал, четко отмахивая правой рукой. Но вот уже и место работы. А там не подышишь. Там пластиковые стеклопакеты и кондиционеры. Очистка и продувка, так сказать. Ближе к обеду вдруг слегка, на самой границе чувств, послышался запах чуть поджаренного лука. То есть не чуть поджаренного, а чуть слышен. Где-то далеко, наверное, в кафе или ресторанах, что были на первом этаже офисного центра, готовились к нашествию полуденных едоков. Народ зашевелился вдруг, стал посматривать на часы, потом перекрикиваться через прозрачные переборки, договариваясь о месте обеда. Игорь на обед не ходил. Он набирал вес сразу, как только начинал «правильно» питаться. Правильным же, по мнению большинства, было — регулярно и часто. Вот положен человеку обеденный перерыв, скажем.

Он так для чего назван? А как раз для того, чтобы пойти и пообедать.

Потому что если не обедать, обязательно начнется гастрит, язва и прочие неприятности. Да и просто — как можно терпеть? А то, что ничего же не делают, фактически, чтобы полученные килокалории сжечь — не думают. То есть, им бы даже и завтрака было много при таком расходе энергии. А они еще и на обед… Игорь нахмурился, дернул носом. Пахло не просто луком. Пахло крепким бульоном на свиной косточке. Пахло прозрачным гороховым супом. Не тем, что из зеленого гороха, в кашу превращающегося при варке, а из красивого, желтого и красного, сухого и твердого, предварительно замоченного. Такой суп раньше варила бабушка. С тонкой пленкой жира на поверхности, с золотистыми кусочками лука, с белыми чуть поджаренными гренками, высыпанными сверху. Игорь сглотнул набежавшую слюну. Вот ведь — рефлекс! Не надо ему обеда, не надо! Тут главное — перетерпеть. Главное, чтобы организм понял, кто в доме хозяин. Не желудок, а мозг! Голова! Вкусные запахи стали постепенно расходиться в воздухе, исчезать медленно, как улыбка чеширского кота в кино. А потом вдруг из щелей кондиционера подуло пронзительным сквознячком с чуть уловимым запахом лимона и мяты. Бр-р-р… Аж холодно стало! Зато о еде больше не вспоминается. И в сон полуденный не тянет. Голова ясная, свежая. Работать, работать и работать! Хорошо. После работы на тесной от скопившихся людей автобусной остановке душно пахло разогретым асфальтом, от выхлопных газов жгло глаза, и пропитывалась гарью одежда. Уже дома, медленно поднимаясь к себе на третий этаж, влетел в облако табачного дыма. Задержал дыхание и бегом проскочил последние метры. Влетел в квартиру, тут же заперся и стал переодеваться, засовывая пропотевшую и пропахшую бензином и табаком одежду в стиральную машину. Все же джинсы — лучшая офисная одежда. Их можно стирать хоть каждый день. На кухне, куда он пошел, чтобы приготовить что-нибудь на ужин, ощутимо пахло хорошо прожаренным мясом. Таким, с красно-коричневой корочкой, с розовым и сочным на разрезе. И еще картошкой. Молодой жареной картошкой с луком и укропом. «Надо будет завтра зайти на рынок», — подумал Игорь. — «Действительно, взять мяса хорошего пожарить, да с картошкой его потом…» Сегодня он доваривал старые пельмени, сереющие сквозь пластик упаковки в холодильнике — ну, не выбрасывать же! Он никогда не выбрасывал продукты. Всегда находил, как приготовить или использовать в готовке даже старый залежавшийся с зимы кусок твердого сала. Перед сном уже, совсем засыпая, он почувствовал теплый запах разогретого летним солнцем соснового леса, чуть сбрызнутого дождем.

Сны были солнечные, яркие, красивые. Во сне ему было хорошо. Утром тоже было хорошо. Из открытого окна несло промоченным ночным дождем асфальтом и тем особым запахом, который бывает сразу после грозы. Игорь улыбался, вспоминая сон. С улыбкой делал зарядку, с улыбкой умывался. На кухне… Вот на кухне улыбка ушла, и он стал даже смотреть по сторонам: откуда это всякие такие запахи несет? Такая вкусная смесь ванили, кофе и какао… Прямо вот и откусил бы от булочки, отпил бы крепкого и черного. Или густого сладкого с молоком. Кто-то из соседей, похоже, правильно завтракает, со вкусом. Игорь пожарил себе яичницу из трех яиц. Так пожарил, как пробовал в одном ресторане в командировке: обжарил яйца с обеих сторон, потом разрезал, свернул и положил на белый хлеб. Сверху веточку укропа — красиво и полезно. И запивал растворимым кофе, быстро просматривая в Интернете новости, погоду, спорт — в общем, то, без чего просто никак нельзя идти на работу. Вот, наши вчера опять проиграли в Кубке. Сегодня парни будут ругать вратаря и судью. И тренера будут ругать — это уж наверняка. На улице, хоть уже вылезло солнце, и от вчерашней прохлады ничего не осталось, он шел с улыбкой, напевая себе под нос:

— Из окон корочкой несет поджаренной… Стоп. А ведь — несет. Точно, несет! И песня, и настроение, и корочка — все как-то уже стало выстраиваться в голове, но тут подошел его автобус. В автобусе было мокро после мытья полов. Стоял запах горелой резины. Ни подремать, ни о снах красивых подумать.

Одна мысль — скорей бы уж доехать. На работе кондиционеры, чистый воздух. На уже разогретой остановке в конце маршрута остро пахло соленой рыбой. Гнилой соленой рыбой. Наверное, где-то поблизости в магазине разморозились холодильники. Тут не прогуливаться — бегом бежать на работу! Игорь остановился, потоптался на месте, посматривая на часы.

Время есть. Было бы как вчера, можно было прогуляться. А с такой вонью вокруг, густой и липкой какой-то, гулять совсем не хочется. И все же… Он повернулся и быстро пошел в ту сторону, откуда плотной волной несло этой — фу-у-у — уже гниющей рыбой. Волна липкого запаха катилась почему-то не от магазинов, а из небольшой рощицы, почти парка, только не асфальтированного, с обычными тропинками. Просто вот кусок природа посередине города. Неужели свалку там устроили? Но нет, вроде. Ни следов машин нет, ни мусора никакого — ничего. Вон блеснуло что-то в стороне. Под лучами солнца медленно таял кристалл непонятного происхождения. Прямо как сухой лед, только в синеву отдает и блестит на солнце. Тает и — воняет, черт побери! До тошноты! И тут Игорь сделал то, чего давно уже не делал. С детских лет, когда исследовал все подряд, на что упадет любопытный взгляд. Хотя, в детстве вот такого он не помнит. Или было что-то такое — с запахами? Порывшись в кармане, достал потертый пакетик, надорвал краешек, вытянул, оглянувшись по сторонам, длинную кишку дешевого презерватива. Прихватил через него кристалл, совсем уменьшившийся, ловко вывернул, завязал крепким узлом, сунул в боковой карман и отбежал от места, на котором стоять уже было просто невозможно — запах буквально ел глаза. Пока прошелся до офиса — все запахи куда-то исчезли. Он специально понюхал рукав, не обратив внимания на удивление охранника. Нет, никакой рыбой от него не пахло. Пахло его дезодорантом — совсем чуть-чуть. И немного туалетной водой. И все. А на работе был чистый воздух. Из кондиционеров несло морем, бризом, и даже как будто волны где-то вдалеке шумели. Народ собирался, разговаривал о вчерашнем футболе, раскладывая документы.

Игорь тоже высказал свое мнение. Он о тренере сказал. И народ тему подхватил. Конечно, судья, он гад, но тренер-то куда смотрел? Что за замены делал, а? В течение дня Игорь принюхивался и откладывал в память изменение запахов. И борщецом тянуло в обед, и апельсиновые нотки, сменившиеся холодными и чуть кислыми яблочными — после. И духота после работы. И опять облако табачное на лестничной площадке — кстати, а кто курит-то? Курящих там он ни разу не видел. Только дым и крепкий запах, заставляющие скорее закрыться в своей квартире. В ванной аккуратно вытащил из кармана добычу, посмотрел на свет.

Увидел, как опять начал уменьшаться на свету кристалл, а резиновый пузырь вдруг вырос, отвердел в руках, напрягся… Игорь отбросил его в ванную. Тут же негромко хлопнуло, и — ой… Он вылетел в коридор, прижимая сорванное с крючка полотенце к носу. А в дверь уже звонят нетерпеливо — наверное, соседи тоже почувствовали тошнотворный запах. Игорь открыл дверь, в которую, оттолкнув его, влетел человек в комбинезоне, сразу убежавший в ванную, откуда раздалось неприятное шипение. Но запах стал исчезать как-то сразу. А за этим, в комбинезоне, зашел другой, в костюме и при галстуке.

— Не учили тебя в детстве не совать нос не в свои дела? — спокойно спросил он, как давний знакомый — знакомого.

— А вы кто, собственно?

— Можно подумать, у тебя никаких теорий по этому поводу нет?

— И что теперь? — теории у Игоря были, но очень уж не понравился ему тон.

— И все, — криво ухмыльнулся незнакомый. — Все теперь. Ты, выходит, слишком много знаешь. Придется тебя — того…

— Чего — того? — не понял Игорь, уже внутренне сжимаясь от накатывающего страха.

— Палыч, блин! — вышел из ванной тот, что в комбинезоне. — Кончай пацана пугать. Не его вина тут.

— А кто пугает? — удивленно повернулся «костюм», а Игорь вдруг подумал, что костюм и галстук он запомнил, а вот лицо — нет.

— Никто его не пугает. Много знает, хорошо нюхает. Сейчас мы ему сделаем предложение, от которого он не сможет отказаться, а завтра — на новую работу. Так? Игорь переводил взгляд с одного на другого, ничего не понимая.

— Я спрашиваю — так, что ли? — и «костюм» хлопнул его по плечу.

— А-а-а… А что это было-то?

— Что было, что было… Ну, скажем, ароматерапия была, если тебе название надо какое-то для нашей работы. Что, хочешь сказать, что не действует, что ли? Или как?

— Действует, — ответил Игорь. — Еще как действует!

— Ну, значит, хорошо работаем, раз действует. Теперь и ты — с нами.

РПГ

— Спустить собак? Прокопий подумал, по привычке собирая бороду в кулак, подергал ее слегка, пропустил волосы сквозь пальцы.

— А он не заразный там? Собаки не околеют после? Нет? Ну, пусти, пусти поразвлечься. А я с балкончика тогда посмотрю, как будет улепетывать голытьба. Приходят под самый вечер, стучат. Каждый день такое. И ведь как выбирают, что ли… Видно же, что забор высокий, дом богатый — чего стучать? Богатство — оно не там, где подают всякому прохожему, а там, где берегут каждую денежку. Каждый кусок хлеба. Стоит, вон, под воротами, ждет чего-то.

— Ату его, ату! Если бы команда была «взять», то собаки повалили бы чужака, прихватили за горло, за руки, и ждали бы, пока подойдет хозяин. А вот «ату» — это радостная команда. Это можно гнать, звонко лая и покусывая не до смерти. Можно резвиться, сшибаясь лохматыми боками, кидаться под ноги убегающему в страхе человеку, потом снова лаять, наскакивая и пугая, чтобы скорее поднимался и бежал, бежал…

Притворно пугаться камня или палки. Отскакивать, взвизгивать, даря надежду, что получилось, отбился, а потом снова — всей кучей, с зубами и горящими глазами… Беги, чудик, беги!

— А-ха-ха! — смеялся в голос Прокопий. — Как они его валяют-то! А он-то, он-то… А-ха-ха! Штаны порвались, смотри! Задом сверкает на всю улицу! Ах, хорошо. Ах, порадовали. Ну, зови обратно, корми защитников. Ха-ха… Молодцы, молодцы, собачары, собаченции. Завтра опять можно будет повеселиться. … Артемий, задыхаясь, остановился на дальнем пригорке, погрозил кулаком высокой крыше богатого дома. Сволочи, а не люди. Его, Артемия Сизского, гнали собаками, как последнего бродягу. И ведь есть нож, да нельзя этих собак ножом. Тогда все село сразу поднимется на чужака — забьют насмерть. А так — вон, порвали штаны, синяков понаставили, изваляли всего в грязи, напугали. Нет, это не люди — это просто собаки какие-то. Из далеких Сиз Артемий ушел в самое время. Как раз после него и закрыли наглухо ворота. Там начался долгий лечебный пост — новую заразу лечили голодом. Голода боялась та чумка, от которой люди полнели, белели и даже синели, а потом прорывалась кровь сквозь истончившуюся кожу, и все. Смерть. Если уж заболел — лекарств никаких не было. А вот поголодать, чтобы не толстеть, чтобы продержаться… Это вот как раз Артемий и предложил герцогу, посмотрев в подвале на клетки с умирающими горожанами. Раз толстеют и лопаются — значит, просто не надо их кормить. А герцог — он-то как раз спокойно закроется в замке и переждет. Подвалы там глубокие, еды хватит надолго. Горожанам же даже полезно попоститься. И вообще говорят, человек неделю спокойно может не есть. Лишь бы вода была.

Вон, какая река посреди города — пейте, раз уж еды не будет. У герцога — подвалы и запасы. А у Артемия была холщовая сумка. И кошель в поясе справа. Пояс был шелковый — хороший, широкий и многослойный. Если развернуть шелк, так настоящий плащ получится. Только вот нет у него больше того плаща. И сумку ведь отняли, выйдя вдруг из кустов — дикие же люди! Ну, зачем им снадобья, в которых только медикус может разобраться? Что, будут пробовать все подряд? Да и пёс с ними — пусть тогда травятся и дохнут, как собаки! Хорошо еще, на сапоги разношенные не польстились — а у него просто ноги больные, опухают, нельзя ему новые сапоги. И нож засапожный поэтому остался. Так, небольшой ножик. Острый. Им хоть хлеб порезать, хоть окорока кусок стесать, хоть щепок настрогать для костра или для печной растопки… Только вот кушать очень хочется все время. Артемий не ел уже два дня. А иначе — разве же пошел бы он попрошайничать? Просто очень хочется есть. … Все началось как раз три дня назад. Саша и Женя подали, наконец, документы, потом обзвонили друзей, приглашая на свадьбу. А Мишка тут же предложил сыграть, раз уж такое дело. Типа, испытать себя и свою дружбу и любовь. Сейчас же игры с полным твоим присутствием, объяснял он. То есть, в чем был самый смысл такой игры? В том, что программа рандомно («как-как?»— переспросила Женька), ну, то есть, случайным образом раскидывала героев по странам и континентам. Но так, чтобы они могли встретиться и снова подружиться, и помочь друг другу, и узнать дружбу. А влюбленные, следовательно, чтобы опять влюбились друг в друга. Игру можно затеять так, чтобы время там шло быстрее. Тогда хоть год в игре, а тут, снаружи, пройдет всего, скажем, три дня. Или неделя как раз. Ну, что тут страшного-то? Мы же все — друзья с детства!

— Рандомно, говоришь? — задумывался Пашка. Он был уже капитаном, многое повидал и многое умел.

— И меня, значит, в какое-то там туловище втиснут, а не в армию?

— Совершенно случайным образом! В этом самый смак! Можно попробовать себя в другом деле. Можно как-то проявиться, что ли. В общем, такое вот у меня к вам предложение. Чем неделю до свадьбы в магазинах толкаться, подарки искать — взяли бы все вместе, да сыграли на неизвестной карте с неизвестными правилами. Или мы с вами дурнее машины? Дурнее игровой машины никто себя не чувствовал. Поэтому заполнили анкеты, советуясь и посмеиваясь, сдали, получили шлемы… Условное Средневековье, условный фентезийный мир, условное маленькое королевство — чтобы наверняка встретиться.

— В игре, — объяснял консультант, — каждый из вас будет ощущать себя не программистом Михаилом и не военным Павлом, а как раз тем героем, которым вас сделает машина. И действовать вы будете не основываясь на своем личном опыте, а только в рамках игрового процесса и знаний и качеств того героя, который станет вами на срок игры.

— Да ладно там! — смеялась Женька. — Лишь бы не уродкой какой. И не старухой. А с остальным разберемся!

— Рандомно, — сказал консультант, подняв кверху палец. И нажал левой рукой большую красную кнопку. … Герцог Эугениус смотрел с балкона своего замка на город и тихо, но отчетливо и длинно, с простонародными загибами, ругался. Время было осеннее. Самое хорошее время для охоты. А он должен сидеть тут и смотреть на свой город, который за какие-то непонятные прегрешения боги наказали страшной и очень неприятной на вид болезнью. Хорошо еще, что не заплатил этому медикусу лишнего. Тоже придумал — голодать! Это кто здесь будет голодать? Это герцог будет голодать?

Или его семья будет голодать? Или, может, стражников заставить голодать? Вот как себе представляет этот дурак? Кстати, дурак… Зря, наверное, выгнали медикуса. Надо было и правда сделать его дураком. Был бы под руками все время, веселил. А если что, так и полечил бы заодно. Двойная была бы польза: и смех от него, и лекарства. Но теперь уже не вернуть. То есть, если послать, так и вернут. Только сам же приказал закрыть ворота. А может, снова открыть? И пёс с ней, этой болезнью. Кого приберут боги, тому, значит, все равно суждено. Кто-то же останется.

— Ха! — сказал герцог и стукнул кулаком по перилам. — Герцог я, или где?

— Что прикажете? — высунулся из ниши слуга.

— Коней седлать к охоте — раз. Ворота города открыть — два.

Медикуса этого изловить и доставить — три.

— Завтрак, ваша светлость?

— Позавтракаю на природе. Уложите там в корзину, как обычно. Ну, вот все и решилось. Практически само собой, да как мудро и правильно. Болезнь — она от чего? От богов. Вот пусть боги и разбираются, кому болеть, а кому охотиться. … Алексе не повезло. Многим в городе не повезло, но что ей до многих, когда поутру не могла согнуть руки — так они опухли. И ноги тоже. Как колоды бело-синие. Все распухло. Нажмешь пальцем — ямка.

Потом медленно-медленно заплывает, исчезает. Кожа стала гладкая-гладкая. Аж блестящая. Мамка плакала и ругалась, что не надо было ходить на площадь к цирку. Все болезни, кричала она в дверь, боясь подойти ближе, от приезжих! Все! Не было их, так и не болел никто. А раз ворота открыты, раз в богатый город едут всякие, кому не лень, так и везут эту заразу с собой! Иногда она переставала кричать и спрашивала тихонько:

— Лекса, у тебя болит что? Или? Ничего не болело. Только кружилась голова, и пухло все тело. Даже хотелось ткнуть острым, чтобы вытекла лишняя жидкость, чтобы не было так страшно. А было страшно.

— А герцог наш на охоту снова ускакал, — сказал младший брат, пробегая по коридору.

— А ну, брысь отсюдова! — закричала мамка. — Еще не хватало, чтобы ты заразился! Марш, я сказала! К вечеру у Алексы отворились жилы. Совершенно неслышно вскрылись, и потекло горячее по рукам и ногам. И было вовсе не больно. Только кружилась голова, и было страшно. Пока не уснула. … Из игры выходили по очереди, по одному. Как выбрасывала машина.

То есть, опять же рандомно. Вставали молча, смотрели на остающихся, которые еще были в игре, выходили, не дожидаясь. Ни слова. Никому. Консультант кивал каждому на прощание, но тоже ничего не говорил.

Его это все не касалось. Он тут — только для игры. Последним ушла Женька. Очнулась, как после сна, осмотрелась еще мутным рассеянным взглядом. Успокоилась — нет никого. Встала молча, ничего не спрашивая, махнула консультанту на его кивок, и ушла. Все ушли.

— Так, кто там у нас сегодня следующий? Какая группа и по какому поводу? — громко спросил из коммуникатора старший смены.

— Школа. Выпускной класс. Дружба, любовь, романтика, все такое.

— Запускать?

— Давай. Следующий!

Ненадежный

— А прямо до места нельзя было доехать? Пашка пыхтел и злился. В жаркую погоду тащиться по пыльной грунтовке с рюкзаком, палаткой в чехле поверх него, спальником, принайтованном сбоку, да еще с двумя пластиковыми бутылями воды в руках — это как? Не считая еще всякого металла, навешанного спереди и сзади, и слева, и справа. Тут никакая разгрузка не поможет. Да и сама разгрузка с оттопыренными всякими нужными мелочами карманами была весом как полноценный бронежилет.

— От станции автобус только досюда. А дальше пешком. Все равно кому. Хоть «оргам», хоть мастерам, хоть игрокам. Кто хочет — тот всегда дойдет. Мишка тоже постоянно вытирал пот — то рукавом, то беретом, который давно снял и держал в руке. Кто-нибудь другой посмеялся бы: летом — и в берете! Есть ведь бейсболки. Шляпы разные бывают.

Наконец, просто панама камуфляжная — и та легче и удобнее берета. Но Мишка везде и в любую погоду таскал свой черный берет. Он считал, что в таком берете похож на Че Гевару. Только пока без бороды и усов. Девчонки молчали. Им тоже было жарко. Но все же груз у них был меньше. Как бы не вдвое меньше. Рыцари тащили за себя и за них. К тому же, говорили ведь, что идти совсем недалеко.

— Вон деревня, — ткнул рукой Юрка. — А вон — лес. Там и речка есть, искупаемся потом. Деревня, как деревня. Нищая и убитая временем, снегом, дождем и солнцем. Черные бревенчатые дома с насупленными маленькими окошками-глазами. Недавно покрашенный ядовито-розовой краской вагончик с кривоватыми крупными буквами на вывеске «КООП». Пара крепких домов — там, небось, приезжие живут. Теперь везде живут приезжие. Покупают жилье, приезжают на лето. А некоторые и на весь год уезжают к свежему воздуху и здоровой пище.

— Здравствуйте, — обратилась вежливая Ирка к старику в полосатом старом пиджаке, курящему какую-то дрянь на скамейке у дома.

— И вам здравствовать, — неторопливо ответил он.

— Скажите, скоро дождь будет, да? Или можно идти дальше? А то вон как парит.

— Да нет, — он пыхнул сизым дымом. — Дождя сегодня-завтра точно не будет. Кости-то не ломит. И спина, вроде, в порядке. Не будет дождя, значит.

— А что же там гремит тогда? — ткнул Пашка в далекий горизонт.

— Так у нас тут завсегда гремит. Война, ить, она тихой никогда не бывает.

— Какая еще война? — вскинулся Юрка.

— Я же говорил, хреново будет без связи!

— Нет, что за новости, а? Как в книжке, что ли? Стоило куда-то уехать из дома на пару дней, так уже сразу и война? Дед спокойно курил и рассматривал шумящих туристов.

— Так, а вы не на войну, что ли? Вон и одеты вроде по-военному, и армата разная, вижу… Так, что спрашиваете, когда и так все знаете? Людочка умоляюще сжала руки у груди:

— Дедушка, миленький, с кем война-то? Мы же просто не знаем ничего! Мы же только сегодня из дома!

— Тьфу! С кем война, с кем война… С кем надо, с тем, стало быть, и война! Приехали тут… Эх! — старик махнул рукой и ушел в дом, хлопнув дверью. …

— А правда ведь, здорово громыхает, — заметил, отдуваясь, Пашка.

— А я тащу тут, бурчу, не слышу ничего. Ну, у кого айпадик работает? Связи не было никакой. Совсем. А в деревне непривычно не наблюдалось проводов и столбов. Любых, даже самых старых, деревянных, побитых временем и поеденных древоточцем.

— У них тут и телефонов нет, похоже…

— Конечно, нет. И телевизоров. И компьютеров. И вообще ничего нет. Куда ты нас привез, Юрко? Юрка оглядывался растерянно и отругивался не зло:

— Не привез я вас… Сами приехали… Еще другие приедут… Все по карте. Место в лесу хорошее — сам видел.

— Юр, ты лучше скажи — что делать сейчас будем? В лес пойдем или как? Он посмотрел на часы: возвращаться обратно было уже поздно.

Предлагал же всем выезжать с самого утра, пораньше. Нет, возились, как обычно, до самого обеда. А теперь уже ни автобуса не будет до утра, ни электрички. И в лес на ночь глядя…

— Ну, устроимся тут пока. Как-нибудь… … «Как-нибудь» получилось только у того же деда, который будто и ждал за дверью, когда они примут решение. В дом он никого не пустил.

Даже девчонок. Хмурился и не понимал намеков. А сарай во дворе на задах открыл. Внутри пахло старым сеном и сухим деревом. В узкое незастекленное окно под самой крышей вливался свежий воздух. И комары.

— Вам тут места хватит?

— Да, спасибо! Все же не в лесу…

— Ну, и ладно тогда. … Ужинали всухомятку, не рискнув разводить во дворе костер. В дом к печке уже не просились. Дед смотрел на них злобно и бурчал что-то нецензурное про «дезертиров» и «мамкиных вояк». Над лесом поблескивали зарницы. Накатывал гул и грохот. Иногда вздрагивал пол, как в тех домах, которые стоят над линией метро.

— Да какая тут война, что вы! — переговаривались мальчишки. — Теперешняя война такая: ракетой бумкнут, и сразу — тишина. И все, значит. А потом десантники пройдут, зачистят быстренько. А тут — вон как гремит. К дождю, наверное. В степи так бывает. Вроде, небо чистое, вызвездило, только полыхает где-то вдали. А потом как грянет!

— Да какая же тут степь? Вон же лес стеной!

— Так, а за лесом тебе что? Конечно, степь. Там и грохочет, значит. С тем и уснули, разделившись: девочки — налево, мальчики — направо. …

— Эй, вставайте! — разбудил их стук в ночи. — Было пол беды, да теперь вся беда. И мчится уже к нам помощь, да где еще она? А нам бы вот только ночь простоять, да день продержаться. Ну, есть еще хоть кто живой? Ночь бы нам, да еще день… Спали, как были, в камуфляже, по-походному. Поэтому выбрались из сарая быстро. Перед высоким военным стоял навытяжку старик. «Ел глазами», выкатывал грудь.

— Я всегда готов!

— Нет, дед. Твое время уже прошло. А вот постояльцы твои… Эх, хороши, ведь! Ну, что, поможете своим?

— А вы кто такой, собственно?

— Да я сам местный. Тутошний. Меня, вон, дед Пахом в детстве не раз крапивой стегал…

— А нечего за чужими-то яблоками! — тут же сварливо откликнулся старик.

— Вот. А теперь я — там, — махнул военный рукой в сторону далекого гула. — Нам там совсем тесно. Просто никак уже. Нам бы людей, хоть сколько. Понимаете, а? И патроны есть, и снарядов хватает, да вот с людьми — никак. Ночь бы всего ночь простоять, да день продержаться. А там уже и наши подойдут. Он посмотрел на сонных ребят, взмахом руки как будто отделил девушек, будто отодвинул их в сторону. И сам чуть повернулся, показывая, что не для них разговор.

— Девчонок не надо. Им еще рожать. Без них справимся.

— Чего это? — тут же возмутилась Ирка. — Как что, так сразу — в сторону? Нет, уж. Мы — как все. Людочка мелко кивала, сдвигаясь к парням.

— А вот ты, — черный в ночи палец уткнулся в грудь Юрке. — Ты, гляжу, главный у них? Что скажешь?

— Да я бы с радостью помог. Тем более, «своим», — выделил Юрка голосом. — Только мне завтра народ встречать, организовывать все. Я же сюда не отдыхать приехал. Я же в оргкомитете, понимаете?

— Комитетчик. Понимаю.

— А ты? Парень, ты здорово похож на Че Гевару. Ты не можешь отказать в помощи! Мишка поправил берет, поднял подбородок.

— Если бы вот за них, — мотнул головой в сторону девчонок. — Или, скажем, за компанию со своими. А так — нет. Я тут вовсе нездешний.

Проезжий, можно сказать. Ничего не знаю про всякие ваши дела. А Пашка просто плюнул под ноги и шагнул вперед.

— Ну, пошли тогда, что ли?

— Паш, ты что?

— Пашенька, а как же мы без тебя?

— Старик, завтра ведь народ соберется — как играть без тебя будем?

— Да ладно, ребята… Сказано же — ночь всего простоять, да день продержаться. Ну, раз уж нет никого больше. Значит, моя очередь пришла. Они шагнули в темноту и неслышно растворились в ней, будто и не было никого. … Утром пришли еще и еще игроки. Потом еще и еще подтягивались, как обычно проспавшие утреннюю электричку. Юрка раздавал задания.

Выставили «регулировщика» на повороте. Чтобы сразу в лес всех поворачивал, не через деревню. Место оказалось просто великолепным. «Оргов» хвалили за место.

Тут тебе и холмик вроде небольшой под лагерь. И река внизу. И кусты разные. И поляна со следами костра — то есть, тут это можно — костры палить. Небо синее. Трава зеленая. Вода чистая. Земляника на склонах.

Хорошо. Даже очень. Только Пашка, гад такой, все испортил. Без него играть было скучно. Не было главного богатыря с огромным мечом. То есть, меч-то был, только он никому не подошел. Поэтому игру чуть переиначили, сдвинув акценты. Но на память себе записали, чтобы Пашку больше ни в одну игру не звать. Ненадежный он оказался.

Нельзя на таких полагаться ни в чем серьезном.

Конец времен

Надо было что-то решать. И решать надо было быстро. Без потерь, так выходило, не обойтись. Значит, начинается самое главное. Оно же — самое плохое. В том и есть задача настоящего командира, чтобы решить и приказать, кому умирать, а кому остаться в живых. Без командира все понятно: каждый сам за себя и за ближайших друзей. А если и погибнешь, так смерть эта за други своя, и еще на миру и смерть красна, и еще… В общем, никому не хочется погибать, конечно. Но если приходится, так хоть рядом со своими. И — побеждая. Черные угловатые колонны чужих каких-то насекомоподобных кораблей медленно вползали в центр экрана. Это на экране медленно. Чтобы человеческий глаз успел расшифровать графические посылки и нарисовать в мозгу картину, ничем почти не отличающуюся от того, что на самом деле. Взрослому это трудно. У него мозги высушены работой. Ему приходится напрягаться. А дети — легки на подъем, легки на веру. Скажи им, что инопланетянин где-то здесь — и они ведь найдут тебе этого инопланетянина! Ну, нашли, да? И что теперь с ним делать? Вот он. То есть — они. Штаб ждал. Виртуальные отражения реальных генералов и офицеров смотрели на карту. На самом деле эта карта в многомерной проекции крутилась у каждого на его трехмерном головизоре. Но здесь получалось, что будто бы изба с низким потолком, будто стол, будто бы бумажная карта, свешивающая длинные края вниз, к утоптанному земляному полу, посыпанному душистой летней соломой.

— Так, — сказал Вовка и сурово обвел взглядом своих героев. — Значит, будет так… Все замерли в напряжении. …

— Вовка! Вовка, что ж ты, в самом деле! Голосфера мигнула и исчезла в проводах, вырванных из сети.

— Что? — не понял Вовка.

— Что, что… Я же тебя сколько уже ужинать зову! Уже остыло все!

А ты все в компьютере своем сидишь…

— Как, опять? — не понял Вовка. Не в том деле «опять», что снова ужин. Ужин был каждый день.

Организм должен питаться и расти. Но вот так — из вирта в реал — опять, что ли? Сколько же можно, в конце-то концов?

— Ну? — ласково улыбалась мать. — Ожил? Пойдем, маленький, поедим. И чайку соорудим с тортиком… Вовка в тоске поднял глаза к потолку. Там, далеко отсюда, его эскадры готовились к последнему бою. Все решалось сегодня. Сейчас.

Или вся планета будет погружена в ужас и порабощение, а зловещие пришельцы примутся вылавливать сотни и тысячи и миллионы… Или победа на последних силах, на большой крови победа. Хотя в вакууме кровь не течет. Там вообще ничто не течет. Вовка глянул в сторону шлема и джойстика.

— Нет-нет, — сказала мать, ловко отодвигая его от стола. — Мы идем ужинать.

— Мам, там же галактика в опасности…

— Ага. Голактего опасносте, — хихикнула она и подтолкнула его к кухне. — Иди, иди, спаситель галактик! Конечно, подумал Вовка, она понимает, что он просто так ляпнул, не подумав. Не галактика, конечно. Какая еще галактика? Фантастика, что ли? Тут — реальность! Солнечная система. То есть, не надо врать даже себе, не система — именно и конкретно наша Земля. И отсчет времени уже пошел. Еще пять минут, и начнется. Можно будет видеть невооруженным взглядом. Опять же, если будет, кому и что видеть.

Первый удар у них всегда не по армии — по населению. Чтобы уже бесполезно было воевать. Потому что просто и тупо не за что и не за кого — сожженная планета и сожженные люди…

— Руки мыл?

— Что?

— Совсем заигрался? Руки помой и возвращайся к столу. Я накладываю. Запахи от стола текли самые соблазнительные. Вовка еще подумал, что это могли быть диверсанты, цель которых отвлечь его от руководства звездной баталией. Но потом сам устыдился: неужели мог подумать, что мать стала диверсанткой? Откуда-то очень издалека и на полном затухании сигнала донесся вопрос:

— Владимир Михайлович! Так мы начинаем? Таймер почти уже… Нет! Нет, хотел сказать Вовка. Но кто его услышит в условиях детского сада и песочницы? Расцвели над далеким горизонтом раноцветные шары космических мегатонных взрывов. Эх, чуть не плакал Вовка, теряем Землю, теряем…

— Пятый флот, левее брать, левее!

— Вот тебе, Вовочка овсяная кашка. Она страшно полезная! Там и микроэлементы всякие… Что это за салют, в самом деле! Нашли же время. Детям обедать и спать положено днем. А эти шуметь начинают.

— Мне надо, — рванулся Вовка.

— Сидеть! Есть кашу! Ишь, что удумал — игрушками обед заменять.

Сидеть! Ложку бери! Грохнуло так, что заложило уши. Над Землей — грохнуло. А где-то в черном космосе сгорел беззвучно и беспламенно большой китайский крейсер. Последний крейсер Земли. Нельзя плакать. Нельзя. Они же просто не понимают. Ну, кто бы им сказал, простым таким, что сейчас на самом деле происходит?

— Да ты что, Вовка? Плачешь, что ли? Ой, ты, мой маленький! Ой, ты, дитё сопливое… Да ты ешь, ешь! Подрастешь вот, в школу пойдешь. А там, глядишь, и в космос тебя возьмут. В космосе умирали последние защитники Земли. Вовка плакал и ел овсяную кашу.

Карты

Папы, мамы и тети Нади нет дома. Они уехали на крестины к тому старому офицеру, который ездит на маленькой серой лошади. В ожидании их возвращения Гриша, Аня, Алеша, Соня и кухаркин сын Андрей сидят в столовой за обеденным столом и играют в лото.

А.П.Чехов. Детвора

Вечером после традиционного семейного ужина собирались в большой комнате, которую бабушка смешно называла «залой». Гасили яркий верхний свет. На круглый стол ставили свечи. Бабушке так было темно, и в ее углу включали старый торшер, дающий мягкий желтый свет как раз над ее потертым креслом. Помолчав для порядку, приступали. Пока дети были маленькими, все это называли просто игрой. Теперь, когда они подросли и стали что-то соображать — Игрой. Говорили по очереди. От самого младшего — к старшему. Младшим был Артур. Он уже давно намекал родителям, как ему надоело быть младшим. Но родители только смеялись и говорили, что терпеть ему еще долго. Зато, шептала бабушка, успокаивая его, младшие — всегда самые любимые. Артур хмурился, морщил лоб и разбирался со своими записями в школьном блокноте.

— У меня новый друг. Его зовут Виктор. Его родители работают в компьютерном магазине. Папка — директором там, а мамка — бухгалтером.

— Хм…, — теперь морщился отец. — Папка, мамка… По имени-отчеству не знаешь? А вообще не совсем понимаю, как им позволяют так работать. Выходит, связь у них там — у директора и бухгалтера. Странно. А кто владелец магазина? Артуру было всего восемь лет, и он не знал, кто владелец магазина. Поэтому он сопел, начинал листать свой потрепанный блокнот и находил новую запись:

— А вот еще у меня теперь есть новый друг — Васька. Он вообще-то немного хулиган и троечник. Но зато очень сильный и добрый. За меня кого угодно побьет.

— Родители кто? — спрашивала заинтересованно бабушка, поднимая голову от своего вечного вязания.

— У него только мамка. Раиса Петровна. Она у нас в школе уборщицей работает. Тоже добрая.

— А-а-а, — кивала бабушка. — Райка это, Тетеркина. Из бараков.

Знаю, знаю.

— Валет? — спрашивала мама, придвигая к себе свежую колоду карт.

— Шестерка, — отмахивался отец.

— А тот, первый, как его, Виктор? Он как у вас учится? Что умеет?

Вообще — зачем он?

— Ну, он иногда списывать дает на математике…

— Десятка. Не больше. Две карты скользили к Артуру. Он прихватывал их, вкладывал в свою колоду, начинал ее тасовать, исподлобья поглядывая на старших.

— А я зато подружилась с дочкой начальника военкомата! — гордо поднимала подбородок Ритка. — У нее папка — самый настоящий полковник! Самый разнастоящий! А сама Тайка задавака, конечно, но со мной дружить хочет. Родители переглядывались молча, Ритка получала даму. Старший, Сергей, сидел насупленный.

— Ну? Какие у тебя успехи, сын? — энергично и с улыбкой спрашивал отец.

— Да какие тут могут быть успехи, бать? У меня уже давно полный набор на руках! И что теперь? Где мне тебе еще друзей брать?

— Не груби отцу! — сразу начинала повышать голос мама. — Ты до сих пор ничего не понимаешь. Нас, смотри, всего шестеро с бабушкой.

А если ты посчитаешь друзей — ого-го! И вы все — с друзьями. И не бывает такого, что больше не с кем дружить. Во дворе, в магазине, на чужой улице, в школе, в клубе, на секции своей — ищи нового друга!

Есть такие люди, что везде ищут врагов. Это просто дураки. Они долго не проживут. И ничего хорошего в их жизни не будет. А друг — он и в старости все равно друг. Он пригодится всегда. Как может быть, что совсем нет друзей?

— Да у меня, вроде, есть, — Сергей разворачивал веером свои карты. — Вот, все картинки подобраны. Даже тузы есть.

— И что? Вот скинешь ты мелочь, тузы лягут на кого-то. И опять пустой? Опять с ноля? Нет, сын. Ты мне лучше скажи, кто у тебя еще есть. Кстати, с кем это ты вчера так долго шел из школы? Сергей краснел. Это было видно даже при свечах.

— Ну, это не друг. То есть, не совсем друг. То есть…

— Как звать-то?

— Ну, Людка…

— Людмила. Хорошее имя, — кидала реплику бабушка. — А чьих она будет?

— Да они переехали недавно, никто ничего не знает.

— Вот видишь. Ты про нее совсем ничего не знаешь. А она про тебя знает уже много. Вот скажи, она знает, что у тебя есть сестра и брат?

— Знает, — кивал Сергей.

— А про родителей — знает?

— Ну, наверное…

— И вот сейчас она, может быть, тасует свою колоду и думает, кто ей попался: жалкая шестерка или король. А может, сам туз. Сергей хмурился, кусал губу, представляя картину. Начинал заводиться:

— Я не карта!

— Все — карты, — говорила из своего угла каждый раз одно и то же бабушка. — А иначе как гадать? Как играть? Если не карта, так и не погадаешь ни на кого. Так что ты тут не прав. И мы все — карты в чьей-то колоде.

— Игра идет, — серьезно добавлял отец. — Игра уже началась. А мы еще не готовы. У Артурчика — полколоды всего. У Маргариты не хватает старших. А теперь и ты пропускаешь мимо. Пасуешь, фактически. Так не годится. Надо готовиться к жизни, надо рассчитывать. Надо запоминать ходы. Лучше иметь на руках две колоды, чем совсем ничего. В общем, сын, приводи свою Людмилу — посмотрим на нее. Раз уж сам не можешь. Сергей вздыхал, смотрел на мать. Она улыбалась и шептала:

— В субботу, сынок, в субботу. Пригласи ее на чай. А потом начиналась тренировочная игра. Большая Игра не разыгрывалась. Это слишком опасно. А тренироваться все равно надо.

Кубики бросались по очереди. Вытаскивались карточки с разными условиями. Гасились карты из колоды, лежащей перед каждым. Конечно, Сергею было проще — у него полная колода. Но это тебе не в простецкого подкидного играть. Тут решала не только сила карты, но и цифра кубика. Случай правил бал. И иногда даже Артур выигрывал партию. Тогда он обязательно получал подарок. Правда, бабушка всегда потом напоминала, чтобы не зазнавались.

Что это все пока игрушки, еще не Игра. И что мало, мало, мало… И родители добавляли каждый раз, что мало, мало, мало.

— Запомните дети — друзей много не бывает. Мало — бывает. В Игре каждая карта пригодится. И простая, но верная шестерка, которая может вдруг побить туза…

— О! — вскрикнул Артур, подняв палец к потолку. — О! У меня уже есть шестерка!

— И туз дает какую-то гарантию и основу…

— В общем, — завершал вечер отец, записавший в толстую книгу все новые имена и карты, — Дети мои, дружиться, дружиться и дружиться. И тогда, глядишь… А бабушка добавляла:

— Игра идет. Надо быть готовым. Жду от Артурчика подвига. Жду от Сереженьки вторую колоду. И Риточка — ты же у нас умница и красавица. Постарайся, девочка! Когда дети уходили, родители еще долго сидели за столом. Бабушка подсаживалась к ним, и они вместе перебирали карты, раскладывали какие-то сложные взрослые пасьянсы, спорили вполголоса о ценности той или иной глянцевой карточки. А потом, оглянувшись на дверь, выкладывали на стол и карты своих детей. Все были картами. Только они сами были игроками. Так они думали, тасуя сложные колоды.

Content

Карнишин Александр
ВСЯ НАША ЖИЗНЬ

ИГРА

Село

Хранилище

Село

Хранилище

Лес

Село

Хранилище

Село

Витас

Ким

Найф

Хранилище

Локо

Село

Лес

Хранилище

Патруль

Село

Убежище

Село

Центр

Игровая

Село

Вся наша жизнь

Будет ласковый дождь

Геймеры

Системщики и юзеры

Аттракцион

Запахи

РПГ

Ненадежный

Конец времен

Карты