Керриган Берн

Любовь горца

© Kerrigan Byrne, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Пролог

Уэстер-Росс, Шотландия

«С этим что-то нужно делать!» – так решил Лиам Маккензи, размышляя над ужасными событиями прошлого.

Он думал о страшном человеке, с холодной жестокостью и садизмом управлявшем кланом Маккензи из Уэстер-Росс. О женщине с ввалившимися глазами, сменившей несчастную мать Лиама, которая как тощий запуганный призрак бродила по залам замка Рейвенкрофт-Кип. О ее сыне, брате Лиама по отцу, который вечно прятался по углам и никогда не улыбался. О незаконном сыне Маккензи, недавно забитом до смерти в тюрьме Ньюгейт.

Нужно что-то делать с телом, которое Лиам недавно выловил в болоте Бренилох-Бох.

Это была Тесса Макграт. От нее остался только скелет, покрытый тиной, торфом и грязью, но Лиам сразу узнал ее, едва увидел остатки шерстяной накидки, которую он дал ей в ту ужасную ночь несколько лет назад.

Эта накидка – его последний акт милосердия – стала для Тессы саваном.

Тесса была грязной шлюхой и любила хвастаться своими необыкновенными умениями в деле любви, поэтому лэрд Хеймиш Маккензи нанял ее для своих сыновей. Нанял, чтобы она сделала из них мужчин. Но в действительности для чего-то куда более мерзкого и ужасного.

Тесса не понимала всей жестокости маркиза Рейвенкрофта, она не ведала, какая злоба таилась в Хеймише Маккензи.

– Она этого хочет, – усмехнулся отец Лиама, глядя на голую, с завязанными глазами Тессу, привязанную к кровати. – Она просто молит об этом!

Шлюха действительно этого хотела. Она просила об игривых ударах мягкого хлыста, который она принесла с собой для любовной игры. Она издавала страстные стоны, сладострастно извивалась. Она произносила обольстительные слова, давала непристойные обещания, способные привести в возбуждение любого шестнадцатилетнего мальчишку.

Но не Лиама.

Ее вины в том не было. Девица не могла представить, что готовил для нее лэрд. Она любила игры, включавшие боль, но Хеймиш Маккензи никогда не останавливался на достигнутом, он продолжал до тех пор, пока полностью не уничтожал противника.

Лиам подозревал, что Хеймиш намеревался избить девицу прямо перед ними и хотел заставить их наблюдать за этим. Но не думал, что отец намерен заставить своих сыновей ее бить и с болезненным садизмом наблюдать, как его сыновья становятся такими же чудовищами, как он сам.

Но когда лэрд показал им свое орудие, Лиам все понял. Это была древнеримская плеть с множеством хвостов, украшенных свинцовыми наконечниками, которых было так много, как змей на голове Медузы.

Все сыновья лэрда Маккензи содрогнулись: Хеймиш – незаконнорожденный сын, названный в честь отца; Лиам – его наследник, и мальчик по имени Торн – единственный сын от второй жены. Все они были хорошо знакомы с этой плетью, знали боль от ее прикосновений, помнили, как она сдирала с них кожу.

Они не верили своим глазам, когда лэрд ударил плетью поперек спины постанывающей шлюхи. Сначала та выгибалась и стонала в ожидании. А потом кричала, плакала, билась и умоляла о пощаде. И это после первых двух ударов.

Темные глаза отца загорелись от извращенного удовольствия. Он перешел на ту сторону кровати, где, выстроившись в ряд, стояли его сыновья, и протянул им ненавистную плетку.

– Каждый. По два удара, – приказал Хеймиш.

– Но она же не выживет, – запротестовал Торн прерывающимся от страха голосом.

На непокорность сына лэрд ответил ударом кулака, от которого тот упал на пол.

– Каждый. По два раза, – повторил он. – Мне все равно, кто сколько раз ударит, но я отпущу ее только после шести ударов.

Лэрд Маккензи был великаном, обычно он смотрел на своих сыновей сверху вниз, как и на большинство других мужчин. Но тогда Лиам впервые в жизни посмотрел отцу в глаза. Мало кто осмеливался ответить на горящий взгляд Хеймиша, а тем более противостоять ему в одиночку.

– Вот ты и начни, – приказал лэрд со злобной улыбкой, – или этим займусь я.

Тяжело осознавать, что человек, которого ты ненавидишь всей душой, так похож на тебя внешне. Предчувствовать, что однажды, лет через двадцать, такие же черные глаза монстра глянут на Лиама из зеркала и напомнят о той свирепости, что течет в порченой крови Маккензи. Видя вызов в глазах отца, Лиам понял, что наступит день, когда он не будет бояться этого человека. Он тоже станет огромным, хитрым, бесстрашным и жестоким. Однажды он бросит вызов этому чудовищу, став таким же зверем.

И блеск в глазах отца сказал ему, что тот ждет наступления этого дня.

Ухватившись за возможность угодить отцу, молодой Хеймиш потянулся за плетью, и на его невыразительном лице появилось знакомое выражение свирепого предвкушения. Хеймиш был готов выполнить приказ отца. И тогда Тесса была обречена.

– Нет. – Лиам вышел вперед и выдернул плетку из рук отца, прежде чем Хеймиш-младший успел ее схватить. – Это сделаю я!

Ветер выл над болотами, летя над Бренилох-Бох, и его вой напоминал вопли, которые издавала Тесса в ту ночь, извиваясь под ударами плетки, раздиравшей белую кожу. Ужас, наполнявший ее рыдания, вырвал сердце из груди Лиама. Вместо сердца в ней кровоточила глубокая рана.

Теперь он стоял над ее телом, и его рука сжимала влажный воздух так, что косточки на ней стали совсем белыми, как в ту ночь, когда он трясущейся рукой взял оплетенную рукоятку кожаной плетки.

Тесса так и не поняла, что он спас ее единственно возможным способом. Он выполнил жестокий приказ отца и постарался нанести ей как можно меньше ран. Как она могла это выдержать?

Лиаму хотелось, чтобы на этом та ночь завершилась. Но жестокость лэрда не знала пределов, и еще целый час, целый проклятый час происходили невероятные вещи, о которых невозможно говорить. Потом Лиам завернул Тессу в накидку и помог ей бежать.

Надо отдать ей должное – она не прекращала сопротивляться. Она угрожала страшной местью, захлебываясь слезами от боли и страха. Эти угрозы стали причиной ее гибели.

Тесса едва могла ходить: спотыкаясь спускалась по ступеням, и ее розовая кожа начала покрываться страшными синяками – результат избиений, полученных от лэрда Хеймиша.

Даже в юном возрасте Лиам был достаточно силен, чтобы донести Тессу на руках через поля до деревни. Боже, как он старался ее урезонить, извиниться перед ней, сделать хоть что-нибудь для успокоения жгучих укоров совести. Но она ничего не желала слушать, и он ее не винил за это.

– Весь мой клан встанет против вас, против всей вашей проклятой семьи! – кричала она. – Вот увидите! Я всем расскажу, всем покажу, что вы, дикие звери, сделали со мной! И они придут за вами! За всеми за вами!

Но ей не дали, ее заставили замолчать. Она была убита. И Лиам не сомневался, кто это сделал.

От зла лишь зло рождается, разве не так? Даже Дуган, младший из незаконнорожденных сыновей отца, выросший вдали от красных кирпичей замка Рейвенкрофт-Кип, будучи еще подростком убил священника.

Дуган… Отец заплатил, чтобы его младшего сына забили до смерти в тюрьме, но парню удалось бежать, и он стал другим человеком. Дуган втайне связался с Лиамом. Это случилось в то время, когда Дуган боролся за место главаря в лондонском преступном мире.

Сыновей Хеймиша Маккензи воспитали для кровопролития. Фатум, ткущий узоры их судеб, вплел в них насилие, а в жилы влил жестокость и бесстрашие.

«Король умер… да здравствует король!» – этими словами вместо подписи завершил Дуган свое послание Лиаму. В нем он просил брата совершить то, о чем тот давно мечтал.

Лиам завернул останки Тессы в полуразвалившуюся накидку и опустил их в чавкающую грязь болота, что стала ее могилой. Он смотрел, как болото медленно поглощает тело Тессы, а вместе с ним и то немногое, что осталось в нем от надежды и доброты. Вместо них в опустелой груди загорелся огонек ненависти, который раздувал своим зловонным дыханием сам дьявол.

Теперь мечта превратилась в необходимость. Лиам смотрел на раскинувшийся перед ним изумрудный ландшафт, окаймленный горами Кинросс, и думал о матери, о том, что отец растоптал ее душу и тело. Он вспоминал свой клан Маккензи из Уэстер-Росс, который трудился и покорялся безжалостному железному кулаку своего лэрда; вспоминал своих братьев, законных и незаконных. Никто из них не способен был противостоять издевательствам отца, поэтому Лиаму часто приходилось принимать на себя его удары.

Кто будет их защищать теперь, когда он уйдет на войну?

Лиам превратился в высокого мужчину, который не боялся смотреть в глаза отца. Его плечи стали широкими, а кожа на спине так задубела от многочисленных ударов плетки, что, казалось, сам Сатана обработал ее у себя в пекле. Кулаки Лиама стали достаточно тяжелыми, чтобы ответить на любой удар.

И Лиам решил пойти служить в армию ее величества. Огонь, пылавший в его крови и толкавший его на путь насилия, он решил направить на служение короне, которую благословили сам Бог и родина.

Это было единственным выходом из положения.

Но прежде следовало что-то предпринять, потому что день расплаты настал.

Лэрд Хеймиш Маккензи хотел превратить своего сына и наследника в такое же чудовище, как он сам. Но чудовища существуют в мифах и легендах, рожденных в древности предрассудками и больным воображением. Лиам решил, что не будет ни монстром, ни чудовищем. Он превратится в нечто иное. Он станет демоном.

Глава 1

Лондон, сентябрь 1878 года

Двадцать лет спустя

– Снимите одежду.

Не впервые в жизни леди Филомена Сент-Винсент, виконтесса Бенчли, слышала такие слова. Она была женой развратника и насильника. Но тут она потеряла дар речи и, ничего не понимая, уставилась на доктора Персиваля Розенблатта широко открытыми глазами. Неужели он действительно хочет, чтобы она разделась в его присутствии? Только женский персонал клиники наблюдал за проведением лечения в ледяных ванных в клинике Белль-Глен. Присутствие доктора-мужчины было делом неслыханным.

– Но, доктор, я же хорошо себя вела… – Она невольно отступила на шаг, охваченная страхом при виде ванны, в которой плескались куски льда, напоминавшие осколки битого стекла. – Я ничего такого не делала, чтобы заслужить подобное… лечение.

«Лечение» – это слово обладало в этом заведении самыми разными смыслами.

– Вы опять этим занимались! – произнесла сестра Грета Шопф, служившая Немезидой в клинике Белль-Глен, подошла к Филомене и схватила ее за запястье так, что жесткие пальцы вонзились в кожу, и задрала рукав до локтя. Полная немка, одетая в униформу с высоким воротом, белый фартук и шапочку, показала доктору руку пациентки. – Она опять этим занималась… но другим способом. Ночью нам пришлось привязать ее к кровати, чтобы она не предавалась своим аморальным занятиям.

– Но это же неправда, доктор! – выкрикнула Филомена, умоляюще глядя на врача. – Она ошибается, доктор Розенблатт. Этим занималась другая пациентка, Шарлотта Пендергаст, которая поцарапала мне руки ногтями. Клянусь, я никогда… Я воздерживаюсь, как могу, от аморальных занятий.

Раньше, во время их первых сессий, она все рассказывала доктору. Объясняла, что синяки и ссадины ей нанес муж-садист, лорд Гордон Сент-Винсент, виконт Бенчли, а вовсе не она сама. В первый период своего вынужденного пребывания в клинике она изо всех сил отрицала, что безумна, что подвержена приступам лунатизма и сексуальным отклонениям, потому что ничего такого на самом деле не было.

Вначале, по приезде в Белль-Глен, она старательно рассказывала о себе все, потому что была одинока и запугана.

Доктор Розенблатт напоминал Филомене ее отца, который занимался благотворительностью, сидя в своем строгом кабинете. У доктора было приятное круглое лицо, окруженное бакенбардами и вторым подбородком, румяные щеки и круглый живот. Он казался спокойным и умным профессионалом среднего возраста. Пора бы ей научиться не доверять себе в том, что касается других людей, особенно мужчин. Она всегда ошибалась.

Доктор Розенблатт открыл историю ее болезни и начал читать, хотя именно он написал все, что в ней содержалось.

– Вы начинаете возбуждаться, леди Бенчли, – заговорил он тихим голосом, каким обычно разговаривают с маленькими детьми и сумасшедшими.

– Нет! – воскликнула Филомена громче, чем сама хотела, так как сестра Шопф тащила ее в сторону ванны. – Нет!

Она заставила себя говорить приятно и сдержанно, как настоящая леди, но при этом изо всех сил упиралась.

– Доктор, я вовсе не возбуждаюсь, я предпочла бы обойтись без ледяной ванны. Пожалуйста! Неужели нет другого средства? Например, электроды, или наденьте на меня специальные варежки и уложите в постель.

Филомене вовсе не нравились альтернативные способы лечения. Она терпеть не могла электроды, ненавидела жесткие, шершавые маленькие варежки, которые надевали на руки так, что руками ничего нельзя было делать. Но она ничего так не боялась, как ледяных ванн.

– Ну, пожалуйста, – просила женщина, и слезы испуга наворачивались у нее на глаза.

– Вы просите так мило, леди Бенчли. – Глаза доктора скользили по ее рту и груди, которая выпирала под плотно облегающим грубым черным платьем. – Но, видите ли, я – ваш врач, и моя первая обязанность – лечить вашу болезнь. А теперь, пожалуйста, не сопротивляйтесь, снимите одежду сами или ее снимут с вас.

Сестра Шопф больно сжала запястье Филомены с неожиданной для женщины силой. Она тащила ее к ванне, другой рукой схватив за плечо.

– Вы снова будете со мной драться, леди Огненная вагина, или на этот раз будете вести себя разумно?

«Леди Огненная вагина» было прозвищем, которое дала Филомене одна из пациенток в самый первый день пребывания в Белль-Глен. Тогда в небольшой комнате пятнадцать женщин раздели догола, осмотрели, ощупали, проверили на вшивость, а затем облили ледяной водой. И тогда кто-то из них обратил внимание на необычный рыжий цвет волос Филомены и на темно-рыжий цвет ее волос между ног. Филомену часто грубо обзывали, и чаще всего члены семьи Сент-Винсент, особенно они издевались над ее необычным ростом, широкими бедрами и плечами. Но «леди Огненная вагина» было самым унизительным прозвищем из всех. Его часто использовали сестры и обслуживающий персонал клиники.

– Я не сделала ничего плохого! – Филомена умоляюще смотрела на доктора Розенблатта, но тот спокойно перелистывал ее историю болезни, не обращая на нее внимания. – Не надо помещать меня в ванну!

– У вас истерика, – ответил он тихо, – что еще раз убеждает меня в том, насколько вы безумны.

Сестры схватили Филомену с двух сторон и за руки потащили к ванне. Когда она была совсем близко, Филомена ударила ванну обеими ногами, стараясь ее перевернуть. Тяжелая ванна не поддавалась, но Филомена была рослой женщиной и достаточно сильной, чтобы освободиться от рук медсестер.

– Ну что тут у нас? – раздался веселый голос Леопольда Бернса. Бернс способен был осветить своим присутствием любую комнату, но для пациентов Белль-Глен его появление означало наступление тьмы. Помощник доктора был молодым человеком огромного роста, но казался старше своего возраста из-за уродливого носа картошкой и лысины в светлых волосах. – Опять безобразничаете, леди Бенчли?

У Филомены перехватило дыхание, легкие словно сдавило железным кулаком, когда она почувствовала, что вместо рук сестры Шопф ее обхватили руки Леопольда Бернса.

– Ну-ка снимайте одежду!

Теперь Филомена дралась по-настоящему. Всю жизнь она старалась быть правильной и послушной, была робкой, податливой и нежной, и всегда это давало только один результат. Но на этот раз она не хотела быть послушной участницей унизительной трагедии.

Она боролась и отталкивала руки сестер, которые пытались расстегнуть пуговицы на ее грубом платье, но они стащили его и сбросили на пол. Филомена кричала и умоляла, билась и брыкалась, когда сестры сняли с нее рубашку, – корсетов в клинике не разрешали носить, – и жадным глазам доктора Розенблатта и Бернса предстала ее обнаженная грудь. Они любовались ею, не скрываясь, и Филомена смутно удивилась, как это женщины-сестры могут принимать участие в подобном извращении.

Причиной слез, бегущих по ее щекам, было не только унижение и страх, но и невыносимо отвратительный запах изо рта Бернса, который прижал ее к себе, стиснув в медвежьих объятьях. Делая вид, что помогает сестрам снять с Филомены панталоны, он сжал ее груди, и, наклонившись к уху, прошептал, обдавая противным запахом:

– Чем больше вы сопротивляетесь, леди Огненная вагина, тем сильнее мне приходится действовать руками.

– Ваши руки всегда лезут куда не надо, – ответила Филомена.

Холодный воздух, охвативший тело, подсказал ей, что ее раздели донага. Но не это пугало ее сейчас больше всего – она спиной почувствовала, как напрягся член ее мучителя.

Бернс так сжал ее толстыми руками, что заставил задохнуться. Острая боль пронзила грудь, она ощутила нечто похожее на острый край, вонзившийся в бок, который лишил ее возможности вдохнуть воздух и закричать.

– Эти сумасшедшие несут такую чушь, – произнес Бернс, переваливая парализованное тело Филомены через край ванны, в то время как сестры держали ее за ноги.

Филомена с ужасом смотрела на медленное приближение ледяной воды и ничего не могла сделать, только приготовиться к погружению. Куски льда кололи и царапали кожу, как кошачьи когти, рефлекторно вызывая желание вырваться. Все ее тело мучительно болело, но когда она попыталась выскочить из воды, то увидела, что кожа ее цела.

В отчаянии Филомена била руками о край ванны, задыхаясь и издавая короткие стоны. Наконец ей удалось встать во весь рост и практически выбраться из ванны, но три пары сильных рук схватили ее и затолкали обратно. Она с головой погрузилась в воду.

Филомена пыталась отбиться от своих мучителей, но их руки держали крепко, не давая шевелиться. Постепенно паника прекратилась, и она замерла. Может быть, это конец? Она погибнет, заключенная в тюрьму, вместе с другими несчастными, всеми забытыми жителями империи. Гнусный развратник-кокни будет тискать ее грудь, сестры-садистки держать ее голову под водой, а врач хладнокровно наблюдать за этим.

Она вспомнила свое письмо леди Фаре Блэквелл, графине Нортуок. Интересно, получила ли она его и предприняла что-нибудь для спасения Филомены? Или просто не обратила внимания на ее мольбы о помощи? Легкие стало нестерпимо жечь, и Филомена решила, что, видимо, ей уже не доведется узнать ответ.

Может, это к лучшему. Она уйдет из этого мира, окруженная холодом и безжалостными осколками льда, что очень похоже на ее жизнь последние пять лет.

Вряд ли в аду будет хуже, чем здесь. Возможно, она страдает здесь за свои грехи? Видимо, Бог – не мстительный Господь, описанный в Библии, а просто равнодушный Творец. Тогда, может быть, ей удастся упросить его выделить ей крошечное, незаметное место где-нибудь в уголке на небесах? Которое не нужно больше никому. Тихое, удаленное место в самой глубине обширного Неба, где она сможет существовать в тишине и уединении, не думая о поруганных ожиданиях и множестве своих ошибок. Там облака укрывают небо мягким покрывалом, сквозь которое пробиваются лучи солнца, падая сияющими столбами на просторы лугов, как это бывает в конце лета, такие теплые, как божественное прощение.

Филомена закрыла глаза и вдохнула ледяную воду, и тут руки ее мучителей вытащили ее на поверхность. Она с душераздирающим кашлем исторгла из себя ту небольшую толику воды, которая попала в легкие.

Когда спазмы прошли, она постаралась наполнить легкие воздухом. Момент, когда Филомена ощутила приближение смерти, а с ней и умиротворение, уже прошел, и она поняла, что слишком труслива и не может убить себя.

Филомена, дрожа, села в ванной и поддалась новому приступу отчаяния. Она прижала колени к груди, чувствуя, как холод лишает ее сил и способности двигаться.

– Вымойте ее, и тогда начнем, – распорядился доктор Розенблатт.

Сестры терли ей кожу жестким мылом с особой суровостью, приговаривая, что это мытье заменит еженедельную ванну.

Прошло пять минут, кожа Филомена горела, как будто в нее впились тысяча иголок. Но она сжала челюсти, стараясь победить холод, пронизывающий ее до костей.

– Теперь я буду задавать вам вопросы, леди Бенчли. – Доктор Розенблатт подошел к самому краю ванны. – Мне хотелось бы понять, как на вас воздействует данная информация. Если я пойму, что вы честно мне отвечаете, то я позволю вам выйти из ванны. Вы меня поняли?

Филомена кивнула.

– Отлично. – Доктор перебирал бумаги, отыскивая нужный листок, и потом положил его поверх истории болезни. – Для начала займемся основными вопросами. Доводилось ли вам слышать ночью голоса в той комнате, где вы спите, леди Бенчли? Не мешают ли эти голоса вам спать, не мучали ли они вас?

Филомена отвечала, глядя прямо перед собой, но отвечала честно:

– Я слышала только крики пациенток. И голоса медсестер, которые над ними издевались.

Грета Шопф больно ущипнула ее за плечо, но Филомена даже не поморщилась.

– Хорошо. – Доктор не поднимал голову от бумаг. – Случалось ли вам видеть странные вещи, видения, призраки и галлюцинации?

Филомена отвечала очень осторожно, так как знала, что галлюцинации являются признаком безумия:

– Никогда!

– Еще пару вопросов для статистики в соответствии с вашим диагнозом, – продолжал доктор Розенблатт.

От холода мысли Филомены путались. Кровь в сосудах текла все медленнее, и она начала сильно дрожать. Филомене приходилось буквально выдавливать слова сквозь стучащие зубы. Она знала, какие вопросы ей предстоят. Ее муж и его мать заплатили семейному доктору, чтобы тот поставил диагноз «психосексуальная истерия» и «аморальное сумасшествие». И добрый доктор Розенблатт с удовольствием задавал вопросы на эту тему, копаясь в подробностях.

– Расскажите, как часто вы и лорд Бенчли выполняли супружеские обязанности?

Филомене не хотелось отвечать на подобный вопрос в присутствии свидетелей, и она ответила:

– Я уже говорила вам.

– Да, вы говорили, что вначале муж приходил к вам пять раз в неделю, а потом перестал приходить совсем. Он понял, что вы не можете родить ему ребенка, и стал искать общества других женщин. – Доктор Розенблатт наклонился к ней, пытаясь заглянуть в глаза, но взгляд у нее помутился от холода. – Исключение составляли те случаи, когда вы просили его взять вас силой. Он сказал, что это вызывало в нем отвращение, особенно когда вы просили воплотить ваши гнусные сексуальные фантазии. Разве не так, леди Бенчли?

Филомена почувствовала, что даже в ледяной ванне она горит от стыда.

– Он лгал… Я… никогда… не хотела ничего такого.

Холод добрался до груди, и у нее перехватило дыхание.

– Я предупредил вас, что только правда поможет вам освободиться из вашего нынешнего состояния, – напомнил доктор Розенблатт.

Правда? Правда состояла в том, что муж был таким же садистом, как и доктор. Гордон Сент-Винсент старался найти в человеке слабое место и заставить его страдать. Найти то, чего человек действительно боялся, что в себе ненавидел. А найдя, использовал информацию себе на пользу.

Ад в семье Сент-Винсент разворачивался постепенно. Очень скоро, когда Гордон понял, что добился своего и его издевательства больше не задевали жену, он стал прибегать к насилию. Поступки, за которые другого человека посадили бы в тюрьму, соверши он их на улице, считались вполне допустимыми, если они совершались по отношению к жене.

Что такое четверть часа? Просто ничего, песчинка на бесконечном песчаном пляже. Но когда находишься в ледяной ванне, эта четверть превращается в бесконечность, уходящую все дальше от теплых лучей солнца. И остается только холод, только белая-белая комната и страдание.

Филомена потеряла способность видеть стрелки на часах. Суставы окаменели, а мускулы свело такой страшной судорогой и болью, что она невольно издала истошный крик.

Господи, она ведет себя как сумасшедшая! Руки свело под странным углом по отношению к груди, спина изгибается в конвульсиях. Сердце бьется все медленнее и с перебоями.

Она устала, так устала!

И тут ее вынули из ванны, схватив за локти, которые так окаменели, что выдержали вес ее тела. Филомена настолько замерзла, что сама превратилась в лед. У нее не было сил, она перестала обращать внимание на доктора Розенблатта и Бернса, которые с интересом наблюдали, как ее растирают полотенцами и надевают через голову грубое хлопковое платье.

Онемели не только мускулы, онемение перекинулось на внутренние органы Филомены. Она никогда раньше не проводила в ледяной ванне больше десяти минут. Теперь она не чувствовала даже грубые рывки гребня по длинным волосам.

Филомена попыталась идти, но колени подгибались, ноги ее не держали, так как холод лишил ее силы. Бернс поймал Филомену, когда она начала падать на пол, но лучше бы ей упасть!

– Она слишком тяжела для нас, мистер Бернс, отнесите ее в комнату, – приказала сестра Шопф.

– Рад стараться, мадам, – весело ответил Бернс.

– Я помогу. Кажется, ванна остановила ее истерику, теперь некоторое время она будет спокойна. – Доктор Розенблатт оттолкнулся от стены и захлопнул историю болезни. – Отнесите-ка это в мой кабинет и проследите, чтобы нас не беспокоили.

Бесполезные ноги Филомены с ужасным звуком скребли пол длинного коридора, вдоль которого ее тащили двое мужчин. Стены и потолок коридора были выкрашены в тот особенный белый цвет, который бывает только в подобных заведениях. Газовые фонари, висящие между дверями, не оживляли, а только подчеркивали холод и пустоту помещения. Даже замки и засовы на железных дверях были выкрашены белым. Все стерильно, в том числе и спальни, в которых нет ни света, ни тепла. Скромные ночные рубашки, чистые, с высоким воротом, сковывающие движения, но при этом облегающие и позволяющие видеть тело под ними.

Из груди Филомены невольно вырывались поскуливающие звуки, и она никак не могла с этим справиться. Челюсти болели, оттого что она их крепко сжимала, стараясь остановить стук зубов. Ночные звуки клиники, казалось, били по нервам. Каждое завывание несчастных сумасшедших царапало ей кожу, как ногтями. Заслышав звуки тяжелых шагов по коридору, некоторые женщины прильнули к железным прутьям решеток на крошечных окошках, смотрящих из комнат в коридор. Эти взгляды кололи Филомену, как иглы. Некоторые глядели на нее с издевкой, с ужасом, их глаза выдавали безумие. Другие, подобно ей оказавшиеся за этими стенами без причины, смотрели с жалостью, сквозь слезы. Филомена почти ничего не видела – в тот момент она не могла даже повернуть головы.

– Мне нравится, что она такая чистенькая и покорная, – сказал Бернс. – Но мне совсем не хочется совать член в кусок льда.

При этих словах Филомену охватил приступ паники. Она подозревала, что именно насилие над женщинами было целью доктора и его помощника. Знала, что для них клиника Белль-Глен стала чем-то вроде увеселительного заведения. Иногда среди ночи Филомена слышала крики давно живущих в клинике женщин, которые рожали прямо здесь. Она плакала и впервые в жизни благодарила небо за то, что была слишком высокой, слишком крупной и не вызывала у мужчин желания.

– Снаружи она уже теплая, – ответил доктор. – А мускульные сокращения сделают акт… еще интереснее.

Ужас охватил Филомену даже сильнее, чем грубые мужские руки.

– Пожалуйста, не надо, – залепетала она, но тут ее зубы снова застучали от охватившего ее холода. Если бы только она могла сопротивляться! Конечно, это ей не поможет, но у нее хотя бы не будет ощущения, что она закована в собственную плоть. Весь ее бессильный гнев был направлен на собственную беспомощность.

– Вот и хорошо, миледи, вы еще будете просить нас о милости, – произнес с наслаждением Бернс и обратился к доктору, стоявшему рядом. – Я давно хотел добраться до этих сисек. Почему вы заставили меня так долго ждать?

– Вспомните, Бернс, это же не переполненная государственная клиника, где нет надлежащего контроля. Потом она не простая женщина, а виконтесса. Я должен был убедиться, что семья не будет о ней волноваться, что они не изменят своего решения и не заберут ее домой. Но виконт Бенчли недавно заверил меня, что ее полностью поручили нашим заботам.

Бернс издал довольное урчание, а желудок Филомены едва не исторгнул ту малую порцию пищи, что в нем была. Вечером ей дали кусок хлеба с запеченным в нем пауком, поэтому она выпила только немного невкусного бульона.

– Никогда еще мне не доводилось иметь аристократку, – пробормотал Бернс.

– Вот так, леди Бенчли, – повернулся доктор к Филомене. – Вам следует знать, что ваш муж разделил и продал часть земли поместья Берч-Хейвен-Плейс, чтобы сделать щедрое пожертвование нашему заведению. Поэтому вы будете нашей гостей до конца своих дней.

Услышав ужасную новость, Филомена только всхлипнула, но слез уже не было. Кажется, теперь у нее совсем не осталось слез. Берч-Хейвен-Плейс был ее настоящим домом, ее единственным убежищем. Теперь она потеряла все, что у нее было.

К тому времени, когда они добрались до ее комнаты, толстяк-доктор Розенблатт запыхался и теперь ее тащил только его помощник.

– Не очень-то легкая птичка! Хотя это как раз хорошо. Таких сисечек не найдешь у какой-нибудь деликатной леди.

В руках доктора звякнули ключи, которые он достал из кармана, и это повергло Филомену в новый приступ паники, отчего сердце сильно забилось о ребра. В голове как будто зажегся огонь и потек вниз по позвоночнику, все тело будто погрузили в разъедающую кислоту.

Толстые пальцы доктора дрожали от возбуждения, полные щеки покраснели под седой бородой.

– Я буду первым, – сказал он. – Я ведь не знаю, что ты будешь с ней делать.

– Так понимаю, что вы и знать не хотите, – ухмыльнулся Бернс, и доктор ухмыльнулся в ответ.

И тут на глаза Филомены наконец навернулись слезы, и это показалось ей даже более важным, чем грубые руки, держащие ее онемевшее тело. Как бы Филомена хотела, чтобы ее, как прежде, шокировала их вульгарность! Раньше ей никогда не приходилось терпеть близость мужчины после того, как она сказала «нет» или когда плакала и сопротивлялась. Тут ее муж соблюдал приличия.

Когда дверь в ее комнату была открыта, Филомена почувствовала, что уже может шевелить пальцами. К ней возвращались силы, а кровь активнее текла по жилам. Это значило, что она может сопротивляться. Но разве она справится с двумя мужчинами?

Конечно, нет. Они ведь настоящие животные. Они издевались над ее ростом и размером ее бедер, в то время как тело мистера Бернса покрыто жирком, а доктор Розенблатт был просто толстяком. Они с ней справятся, и потом… она не могла сдержать позыв рвоты, который заставил ее задохнуться.

– Доктор Розенблатт! – в коридоре, как пушечный выстрел, раздался голос сестры Шопф. – Немедленно идите сюда!

Послышалась какофония безумных голосов – это пробудились другие пациенты, некоторые начали визжать и издавать страшные вопли.

– Произошло вторжение! – кричала сестра.

– Вторжение? – доктор Розенблатт заметно побледнел. – Кто?

– Полиция!

Доктор с отвращением выругался и бросил ключи Бернсу:

– Затащи ее в комнату и привяжи к кровати, а я займусь решением проблемы.

– С удовольствием! – Бернс прижал Филомену к себе и втолкнул в ту самую комнату, где ей приходилось по ночам вести бесконечную борьбу с наступающей тьмой.

– Только не привязывайте меня! – прохрипела она, так как отчаяние вернуло ей голос. – Не надо этого делать. Оставьте меня, пожалуйста!

Она очень боялась, когда ее привязывали ночью. Этот страх порождал особенное ночное безумие в то время, когда тело не могло двигаться, а мысли бешено метались в голове. Филомена воображала всевозможные ужасы, порожденные холодом из-за неподвижности, когда она лежала распростертая на жесткой кровати. Она представляла, как случайно возникший огонь медленно ее поглотит, или лондонские крысы доберутся до ее ног и начнут их грызть, или пауки станут ползать по ее телу, а она не сможет их стряхнуть.

А тут появился новый страх. Двое мужчин получат неограниченный доступ к ее телу, а она не сможет сопротивляться, даже двинуться не сможет, чтобы смягчить боль, сопровождающую половой акт.

Постепенно от груди к бедрам и плечам начала медленно возвращаться сила. Везде, где Бернс ее трогал, ей казалось, что ее режут бритвами по шелку кожи. Треск разрезаемого шелка был почти ощутимым. Вместе с возвращением подвижности вспыхнула паника, и Филомена начала дергаться в грубых объятиях Бернса. Она билась, пытаясь оттолкнуть его, но чувствовала, насколько слабыми были ее попытки.

– Умоляю, не привязывайте меня!

И когда одной рукой Бернс потянулся за кожаным ремнем, которым ее привязывали к кровати, она размахнулась и локтем ударила своего мучителя по подбородку.

Бернс оскалил гнилые зубы, развернул Филомену и ударил огромным кулаком по лицу. Он отпустил ее, и она бессильно упала на твердый пол. Боль вспыхнула сначала в голове, ударила в уши и спустилась по шее, но она успела подставить трясущиеся руки, прежде чем голова стукнулась об пол. Во рту появился соленый привкус железа – Филомена прикусила щеку.

Бернс присел перед ней, и на его мясистом лице появилось обычное приятное выражение:

– Позвольте мне кое-что напомнить вам, графиня Огненная вагина, – я делаю это только по доброте сердечной, – мерзкий запах изо рта заставил глаза Филомены наполниться слезами. – Это снаружи вы благородная дама, которая ждет, что все будут вам угождать и лизать вам зад, но здесь вы просто сумасшедшая сука, которую заперли, потому что вы всем опротивели. И я скажу вам то, что говорю здесь всем. Если ты мне угодишь, я облегчу твою жизнь. А если ты будешь дрянью, то и жизнь твоя будет дрянной. И никто не поверит, что синяки тебе поставил я, все будут думать, что ты их сама себе понаставила.

Всё тело Филомены задрожало, наполняясь кровью, кожа горела, но ей все равно было холодно. Однако, несмотря на это, она ощущала, что в душе ее закипает черная сила, нечто темное и разрушительное, как будто пробудились демоны, с которыми она сражалась всю жизнь.

– Меня зовут виконтесса Огненная вагина, ты, мерзкое животное, – отрезала Филомена, удивив себя и Бернса. – Если уж ты хочешь звать меня этим поганым прозвищем, то хоть титул называй правильно!

И плюнула кровью в ненавистное лицо. Он повел себя именно так, как она ожидала, – его следующий удар подарил ей потерю сознания, чего она так добивалась.

Филомене (отец звал ее Меной) трудно было представить, как выглядит Рай. Но всякий раз, когда она думала о нем, перед ней вставал образ родного дома. Настоящего дома. Ей представлялся не Бенчли-Корт – величественный, роскошный особняк, где она прожила с мужем пять мучительных лет, иссушивших ее душу. И не клиника Белль-Глен, где она сейчас лежала на холодном каменном полу в луже собственной крови.

Нет, она думала о настоящем доме, ее Берч-Хейвен-Плейс, об идиллическом поместье в Хэмпшире, принадлежащем ее отцу-баронету. Берч-Хейвен-Плейс настолько же походил на рай, насколько клиника – на чистилище.

Погруженная в темные воды обморока, Филомена чувствовала на своем лице солнце южной Англии. Можно было закрыть глаза и снова ощутить игру света и тени, как бывало, когда она устраивала пикник в своей любимой березовой роще или просто читала под деревьями летним днем. Она любила смотреть через поля на свой уютный дом в георгианском стиле, который представлял собой не скромный коттедж, но и не настоящий помещичий особняк. Она любовалась его краснокирпичными стенами, белыми окнами и целым лесом труб на крыше. Отец часто говорил, что этих труб слишком много. Но Мена обожала эти, казалось бы, ненужные трубы.

Когда она была маленькой, сад был ее сказочной страной, где обитало ее воображение. Потом была конюшня, поскольку ей позволяли верхом обследовать окрестности до того места, где поля скатывались к морю. Большой камин в скудно обставленной гостиной был теплым уголком, где каждую зиму вместе с отцом было так уютно склоняться над книгами, чувствуя себя отрезанными от остального мира.

Отец был очень милым человеком, но его происхождение не позволяло ему стать членом высшего общества: он был слишком деликатен для света, слишком эксцентричен для любого общества вообще и слишком богат, чтобы им можно было пренебрегать. Мать Филомены умерла от скарлатины, когда девочка была еще совсем маленькой, и барон Филип Хотон защищал и баловал единственную дочь как мог. Он дал ей хорошее образование, обращался с ней как со своим сокровищем и научил любить интеллектуальные занятия и сельское хозяйство.

Когда семейство Сент-Винсентов купило огромное поместье Грандфилд-Мэнор рядом с Берч-Хейвен, барон увидел в этом возможность спасти свою единственную дочь от незавидной судьбы старой девы. Тяжелая болезнь, которую он скрывал от Мены, разрушила кости отца. И незадолго до ее свадьбы болезнь его убила, оставив Филомену одну на свете на милость сурового мужа и его ненавистной семьи.

Теперь поместья Берч-Хейвен тоже не стало, отец давно умер, и в мире не осталось ни тепла, ни солнечного света.

Холод пронзил Филомену, когда она пришла в сознание и поняла, что находится не на небесах. Она открыла глаза и увидела лицо дьявола, окликающего ее по имени, повязку на глазу, которая пересекала угрюмое, сердитое, но при этом красивое лицо сатира.

– Не шевелитесь, леди Бенчли.

Это говорил черноволосый и темноглазый дьявол, заворачивая дрожащее тело Филомены во что-то тяжелое и теплое. Наверное, в свою накидку.

– Не смотрите туда, – приказал он тихо.

Рядом кричал какой-то человек. Неужели мистер Бернс? Этот голос заставил Филомену поежиться. Ее лицо ныло от боли. Из коридора доносились безумные и радостные крики женщин, среди которых раздавались строгие голоса мужчин.

Рядом раздался отвратительный треск, и Филомена оглянулась, несмотря на запрет черноволосого дьявола.

Бернс упал из рук незнакомого светловолосого военного. Его шея была странно вывернута под невозможным углом, а глаза невидяще уставились на холодные белые стены. Последние минуты мистера Бернса были наполнены ужасом, и Филомену это обрадовало.

– Ему не следовало распускать руки, – пояснил убийца ничего не выражающим голосом.

– Мистер Арджент, неужели вы только что убили этого человека? – с укором спросил светловолосый мужчина в безупречно отглаженном костюме, который вошел в комнату Филомены.

Он говорил тоном старшего товарища, хотя вряд ли был намного старше Дориана Блэквелла или Кристофера Арджента. Арджент тронул носком сапога плечо Бернса, и на его холодном лице появилось выражение полной невинности:

– Нет, старший инспектор Морли, я нашел его уже мертвым.

Старший инспектор перевел взгляд с Арджента на Филомену, и в его голубых глазах отразилось сочувствие. Потом он посмотрел на черноволосого дьявола, склонившегося над женщиной. Глава Скотленд-Ярда был человеком умным, и Филомена поняла, что он в течение нескольких секунд оценил ситуацию.

– Что скажете, Блэквелл?

– Этот подонок, кажется, поскользнулся, пытаясь оскорбить действием эту леди. – Дориан Блэквелл, известный под прозвищем Черное сердце из Бен-Мора, пожал плечами и мельком глянул на Арджента, а потом перевел взгляд на старшего инспектора Морли.

Между тремя мужчинами произошел короткий безмолвный разговор, во время которого Филомена боялась вздохнуть, и после этого старший инспектор опустил плечи и кивнул:

– Я пришлю врача для виконтессы, – произнес он сквозь стиснутые зубы. – Настоящего врача, поскольку собираюсь добиться, чтобы здешнего доктора повесили.

– А я займусь этой грудой мусора, – произнес Арджент, взяв грязное тело Бернса за ногу и потащив его к двери, будто оно весило не больше мешка с картошкой.

Повернувшись к Филомене, Дориан наклонил голову, чтобы разглядеть ее здоровым глазом, и ласково произнес:

– Лежите, не двигайтесь, леди Бенчли. Моя жена, леди Нортуок, ждет в экипаже. Если доктор скажет, что вам можно двигаться, мы тотчас вас отсюда заберем.

И тут Филомена снова потеряла сознание, на этот раз от облегчения.

Глава 2

Галлюцинации, видения, сны наяву – вот они, настоящие симптомы безумия. Но Филомена каждый раз щипала себя, чтобы проснуться, и не просыпалась.

Это была явь. Филомена быстро смигнула подступившие слезы благодарности и взглянула на двух дам, удобно устроившихся на козетках. Они уже второй день с интересом наблюдали, как мадам Сандрин с помощницами готовили для Филомены новый гардероб. Если бы Мена решила их нарисовать, то картина называлась бы «Ангел и соблазнительница».

Фара Ли Блэквелл, графиня Нортуок, расположившаяся справа от Филомены, была воплощением женственности, ангельски нежной английской красоты. Ее платье из муслина цвета слоновой кости, украшенное кружевом, подчеркивало изящество светлой прически с вплетенными золотыми нитями. Фара пила чай из тонкой фарфоровой чашки. Никто бы не подумал, что она была женой знаменитого Черного сердца из Бен-Мора, короля лондонского преступного мира.

Слева от Филомены раскинулась в роскошной позе Миллисент Ли Кер, одетая в темно-красное платье. Она крутила на пальце кольцо из слоновой кости и, прищурив темные как ночь глаза, рассматривала Филомену. Во рту она держала шоколадный трюфель, не скрывая чувственного удовольствия.

– Знаю, вы стесняетесь своих широких плеч, дорогая, но когда вы сутулитесь, то производите впечатление покорности и неуверенности в себе. У вас прекрасная фигура, и вы должны ею гордиться. Откиньте плечи назад, распрямитесь, как будто за плечами выросли ангельские крылья.

Милли встала, выпрямилась и показала, что нужно делать. Ее поза демонстрировала уверенность и властность.

– И еще. Держите подбородок параллельно полу. Куда бы вы ни глядели, что бы ни делали, никогда не опускайте подбородок.

Получать уроки от самой знаменитой актрисы на лондонской сцене! Филомена не могла поверить своей удаче. Она старательно повторила королевскую позу Милли, глядя на себя в зеркала, окружавшие подиум, где она стояла.

Теперь ее плечи, широкие и округлые, являли картину гордого достоинства. Грудь возвышалась над новым корсетом, который немного стискивал ее и делал меньше. На ней было надето платье в зелено-золотую клетку, украшенное элегантными темными пуговицами, которое полностью соответствовало ее новому положению гувернантки.

Однако весь эффект портило лицо. Филомена потрогала языком разбитую губу и поняла, что опухоль значительно уменьшилась за три дня, прошедшие с тех пор, как ее увезли из клиники Белль-Глен. Под глазом у нее набух черный синяк, мешавший смотреть. Но все это время она прикладывала к синяку холодные компрессы, о чем позаботилась леди Нортуок, и сейчас лицо стало походить на то, каким было прежде. Хотя синяки все еще были яркими и напоминали о человеке, который их поставил.

Миллисент Ли Кер была невестой Кристофера Арджента, того самого, кто без труда сломал шею мистеру Бернсу. Филомене было интересно, знает ли актриса, на что способен ее суженый. Нужно лишь раз взглянуть на Арджента, чтобы понять, что он смертельно опасен. Арктических холод его голубых глаз таял только при виде Миллисент и ее прелестного сына Джейкоба. Филомена всю жизнь будет благодарить этого человека за то, что он оттащил Бернса от ее бесчувственного тела и спас от позора, который ее ожидал.

Филомене казалось, она должна ужаснуться тому, что ей пришлось присутствовать при убийстве человека, но она радовалась и была благодарна за то, что Бернс больше не будет мучать беззащитных женщин. Еще больше она была благодарна этим двум женщинам, взявшим ее под свою опеку и даже заплатившим за новую одежду, которую шила для нее самая модная портниха в Лондоне, а также за новое белье, обувь и другие необходимые вещи.

Она подозревала, что мадам Сандрин работала на Дориана Блэквелла, и поэтому умела держать язык за зубами.

– Вот так-то лучше, – похвалила Милли. – Я думаю, мы добились правильного эффекта. Теперь никто не усомнится в том, что вы уверены в себе и своем авторитете.

– Признаюсь, у меня никогда не было никакого авторитета… да и уверенности в себе тоже.

– Вот это и называется актерская игра! – сказала Милли и отошла, дав возможность мадам Сандрин, темноволосой маленькой француженке, державшей в руке корзинку с разными мелочами, заниматься платьем.

Мадам поставила корзинку и наклонилась, чтобы осмотреть подол последнего платья из нового гардероба Филомены.

– Знаете, я обнаружила, что очень часто, когда изображаешь что-нибудь, начинаешь в это верить.

– Милли права, дорогая! – Фара поставила чашку на столик у козетки и встала. – Часто приходится изображать уверенность в себе, и уверенность в конце концов появляется.

Фара внимательно осмотрела лицо Филомены, в ее глазах читалось сочувствие и ободрение.

– Ваши раны скоро заживут, – заверила Милли. – Вы теперь выглядите значительно лучше. Мне кажется, мы сочинили замечательную историю, объясняющую их происхождение.

– История действительно замечательная, даю слово, – согласилась Фара. – Ваше положение продлится недолго. Дориан уже начал процесс, после которого вас освободят от вашего диагноза, хотя он идет ужасающе медленно.

– Давайте повторим роль!

Несмотря на обличье настоящей соблазнительницы, Миллисент Ли Кер обладала умом и настойчивостью офицера, обучающего отряд.

– Назовите свое имя.

Филомена сделала глубокий вздох и постаралась сосредоточиться, чтобы в ее памяти правильно запечатлелись сведения, соответствующие той новой личности, которую создал для нее Дориан Блэквелл.

– Меня зовут Филомена Локхарт.

– Откуда вы?

– Из Борнмута в графстве Дорсет, но последние четыре года я жила в Лондоне, где работала гувернанткой.

– Я все же думаю, что нужно полностью сменить имя, – предложила Фара. – Пусть это будет что-нибудь обычное, например, Джейн, Энн или Мэри.

Но Миллисент энергично покачала головой.

– Она не выглядит как обычная женщина с таким именем. Я уверена, что легче говорить ложь, если в ней содержится толика правды. Она отзывается на имя Филомена, потому что к нему привыкла, к тому же оно достаточно обычное. Мы выбрали Борнмут, потому что он расположен недалеко от Хэмпшира, где Филомена выросла, знает этот город и может вспомнить подробности, если спросят.

Фара подумала, постукивая пальцем по ямочке на подбородке, и сказала:

– Пожалуй, ты права.

Мисс Ли Кер снова повернула к Филомене прелестное личико, окруженное кудрями, и продолжала задавать вопросы.

– У кого вы работали в Лондоне?

– В семействе Уайтхолл. Муж и жена, муж – судовладелец.

– Как их зовут?

– Джордж и Франческа.

– Как зовут их детей?

– Себастьян – он учится в Итоне, и Клара – она обручена.

– С кем обручена?

Филомена задумалась, глаза ее расширились, и тут она поморщилась, потому что от этого движения заболел синяк вокруг глаза.

– Я не помню, чтобы мы об этом говорили.

– Потому что об этом мы еще не говорили. – Актриса внимательно выбирала еще одну конфету-трюфель, как шахматист выбирает следующую шахматную фигуру. – Я хочу показать вам, что нужно импровизировать. Просто говорите то, что первое придет в голову.

– В последнее время голова у меня удручающе пуста, – вздохнула Филомена.

Фара сочувственно кивнула:

– Вы испытали огромное напряжение. Милли, может быть, нужно сделать перерыв?

– Нет! – воскликнула Филомена и тут же получила от мадам Сандрин укоризненный взгляд. Она опомнилась и замерла. – Нет, я буду стараться.

– Как зовут жениха Клары?

– Может быть, Джордж? – Это было первое имя, пришедшее в голову.

– Но так зовут ее papa, – сказала снизу мадам Сандрин с сильным французским акцентом.

Филомена растерялась – даже портниха соображает лучше нее.

– Я всегда была плохая лгунья, – пожаловалась Филомена, прижимая руку ко лбу. – И актриса из меня отвратительная! Мне кажется, я не справлюсь.

– Чепуха! – Милли подбоченилась, подчеркнув совершенную форму своих бедер, обтянутых темно-красным шелком. – Вы сильная! Разве может это испытание сравниться с тем, что вам довелось выдержать?

Никто прежде не называл Филомену сильной, наоборот, ее считали тихой мышкой. Возможно, сила не была ее достоинством, но она помогла ей все пережить. Ведь она сумела уцелеть, разве нет? Во многом благодаря доброте этих двух удивительных женщин.

Неожиданный прилив благодарности охватил Филомену, у нее сжалось горло.

– Не знаю, как я смогу отблагодарить вас обеих за то, что вы для меня сделали. Вы не просто спасли, а еще дали мне новую одежду, новую жизнь, дали мне работу. Я надеюсь, что не подведу вас и смогу запомнить все, что мы тут придумали, и правильно запомнить.

Милли тряхнула кудрями, ее глаза заискрились.

– Как бы я хотела, чтобы все это вам не пригодилось, чтобы нам не пришлось отсылать вас так далеко. Но ваш муж и его родители подняли страшный шум и ищут вас. Господи, они такие…

Тут Фара ее остановила.

– У вас все будет хорошо, – сказала она ободряюще.

– Повторяю, вы можете остаться у нас, – предложила Милли. – Кристофер застрелил одного из членов вашей семьи, спасая мне жизнь. Поэтому наш дом в Белгравии будет последним местом, где вас будут искать.

И опять глаза Филомены наполнились слезами от бесконечной щедрости этих женщин.

– Вы не представляете, как много для меня значат ваши предложения. Но полиция знает, что я рассказала о всех преступлениях моей семьи, чтобы спасти вашу. Главный инспектор Морли знает, что мы хорошо знакомы, и мне кажется, это может поставить под удар новую карьеру вашего жениха.

Милли нахмурилась, чувствуя разочарование, но возражать не стала. Кристофер Арджент был самым высокооплачиваемым наемным убийцей в империи. Но теперь, полюбив Милли, он решил попробовать себя в роли поборника закона. Если вспомнить, что случилось с мистером Бернсом, то возникают сомнения, подходит ли этот мужчина для такой роли.

– Мы уже решили, что из соображений безопасности вы должны покинуть Лондон, так как ваш муж или его шпионы могут явиться сюда, – мягко напомнила Фара. – К тому же в Шотландии все подготовлено, и лорд Рейвенкрофт уже сообщил, что встретит ваш поезд завтра вечером.

У Филомены упало сердце. Она еще не осознала по-настоящему, как за столь короткий период из виконтессы превратилась в узницу Белль-Глен, а потом в незамужнюю гувернантку.

Тут мадам Сандрин встала, ее глаза округлились от удивления:

– Вы будете работать у Демона-горца?

– Что вы сказали? – охнула Филомена. Она не могла скрыть дрожи в голосе. – Кто это?

Фара поморщилась, и это не успокоило растущую панику Филомены.

Мадам Сандрин заторопилась и с чувством начала рассказывать:

– Говорят, маркиз Рейвенкрофт в свое время вышел на перекресток трех дорог, чтобы заключить союз с самим дьяволом, и тот обещал, что маркиз никогда не погибнет в бою. Рассказывают, что он бросался навстречу пушкам и ружьям, но пули и ядра его огибали, пролетали мимо, будто его не было. Он убил столько человек, что в аду лежит целая гора костей, названная его именем. Он самый свирепый человек из ныне живущих. Говорят, он может убить одним касанием…

– Мадам Сандрин, – резко сказала Фара. – Достаточно!

– Целая гора костей? – Филомена, не веря своим ушам, уставилась на двух женщин, которые выглядели сейчас довольно виновато. – Куда вы меня отсылаете?

Фара вышла вперед:

– Вы же знаете, как газеты умеют делать из всего сенсацию. Да, лорд Рейвенкрофт двадцать лет был военным и награжден за выдающуюся доблесть, проявленную в Азии и обеих Индиях. Его дети уже выросли и стали почти взрослыми, значит, он уже пожилой человек. Он уволился из армии и стал просто отцом семейства и землевладельцем. Уверяю вас, вам нечего бояться.

Но Филомена испугалась. Внутри у нее все сжалось, а ноги начали подгибаться. Неужели она попадет из огня да в полымя? Возможно, на мнение Фары влияет ее собственное положение жены Черного сердца из Бен-Мора, который стал королем преступного мира Лондона в результате войны, залившей кровью улицы лондонского Вест-Энда.

– Когда живешь с таким смертельно опасным мужем, не задумываясь, посылаешь человека к… самому свирепому человеку из ныне живущих, – закончила она вслух.

Дрожь заставила ее голос прерваться, кожа на лбу начала дергаться от тика. Филомена упала на колени и начала ловить ртом воздух.

Фара опустилась рядом и стала теплой рукой гладить ей спину:

– Мена, я понимаю, вы меня еще недостаточно хорошо знаете, но я – ваш друг, и я не послала бы вас туда, где вам может грозить опасность.

Но Филомена только трясла головой, потому что не могла говорить, так билось у нее сердце. Страх сжал ей горло.

Фара достала что-то из кармана юбки и протянула Филомене. Это было письмо со взломанной сургучной печатью.

– Прочтите, – сказала она, – и тогда решайте. Дело в том, что, показывая вам это письмо, я доверяю вам сведения, о которых знают немногие.

Милли присела рядом и взяла Филомену за руку:

– Я знаю, каково это – побывать в безнадежной ситуации, и хочу вам помочь.

Филомена уставилась на письмо и постаралась выровнять дыхание. На толстом листе бумаги было написано имя Фары. Подчерк был крупный, твердый, мужской. Буквы одного размера и очертаний выстроены в ряд, как солдаты на плацу.

– Что это? – прошептала Филомена.

– Иногда, – голос Милли, обычно такой веселый, стал тихим и серьезным, – в ситуациях, подобной вашей, самым безопасным местом является дом страшного человека.

«Дорогая леди Нортуок!

Этим письмом я хочу уведомить Вас и Дориана, что я оставил военную службу и вернулся в Рейвенкрофт-Кип, чтобы заниматься фермами, принадлежащими нашему клану, арендаторами и нашей винокурней.

Возможно, Вы знаете, что я овдовел десять лет назад и мои дети росли почти как сироты. Большую часть их жизни я провел на службе Ее Величества за границей. В мое отсутствие их образованием почти никто не занимался.

Если солдату удалось дожить до моего возраста, то у него есть много причин для сожалений. Но мои сожаления не ограничиваются теми ужасами, которые случились со мной на войне, они относятся и к тому, что я оставил на родине. Это касается не только детей, но и Вашего мужа, моего брата.

Я знаю, что не имею права просить Вас о снисхождении. Я не тот человек, что привык полагаться на доброту других. Однако, будучи простым солдатом, я плохо подготовлен к тому, чтобы учить моих детей манерам, которые необходимы для наследников титула маркиза. Рианна будет выезжать в этом сезоне, а Эндрю хочет учиться в университете, когда придет время. Значит, им нужна чрезвычайно опытная гувернантка и наставница. Поэтому я прошу Вас не ради меня, а ради детей найти такую гувернантку. Они заслуживают самого лучшего образования. Цена не имеет значения. Сообщите гувернантке, что все ее дорожные расходы будут возмещены и она получит такую оплату, какую вы сочтете удовлетворительной.

Буду чрезвычайно признателен за Вашу помощь. Пожалуйста, передайте Вашему мужу мои наилучшие пожелания.

С благодарностью, подполковник Уильям Грант Руарид Маккензи, маркиз Рейвенкрофт

Уэстер-Росс, Шотландия, осень 1878 года»

Филомена посчитала настоящей божьей милостью, что колесо экипажа с шумом развалилось не на опасном участке дороги через Хайленд, а когда они уже повернули на запад, в сторону покрытого зеленью полуострова, где расположен Рейвенкрофт-Кип. Если бы оно сломалось раньше, их экипаж неминуемо разбился бы о черные камни, покрывавшие дно долины, заросшей мхом.

Кучер в полной ливрее – его звали Кеннет Маккензи – один встретил ее на железнодорожной станции Страткаррон. Филомена и предположить не могла, что этот пожилой мужчина преодолеет крутые повороты через перевал Хайленд с такой скоростью, будто за ним гналась сама смерть с косой.

Бегло осмотрев сломанное колесо, кучер пробормотал что-то на невнятном английском, отпряг одну из четырех лошадей и отправился за помощью, оставив Филомену наедине с тремя лошадьми, в то время как на них надвигалась гроза. Прошло уже больше часа – Филомена проверила по новым карманным часам. Проливной дождь постепенно скрыл от нее прекрасный вид, которым она любовалась до этого.

Пейзажи Хайленда заворожили ее настолько, что она забыла о своем несчастном желудке, который изрядно встряхнуло во время крутых изгибов дороги, и о страхе за жизнь. Филомена и раньше видела красивые ландшафты, поскольку выросла на фоне буколических пейзажей Хэмпшира.

Но Уэстер-Росс ничем не напоминал мирные поля и луга Южной Англии. Эти места дышали непокоренной дикостью, каждый камень был окружен древней мистикой. Она чувствовала это так же ясно, как водяную пыль, наполнившую воздух во время грозы, или осенний аромат отцветающего вереска и татарника. Мох и обильная растительность покрывали темные скалы и землю, раскрасив их во всевозможные оттенки зеленого.

Теперь низкие тучи легли на черные каменные вершины, как неумолимые захватчики. В этих местах даже дождь был другим. В отличие от дождей Лондона влага не падала с высоких небес, она окутывала человека холодом нераскрытых тайн, окружала плотным туманом, который разрывал сильный ветер.

Филомена дрожала, несмотря на теплое платье из тяжелой шерсти и одеяло, которым ее укрыл кучер, вытащив из-под сиденья. Холод добрался до нее через одежду, пробирал до костей.

Но все-таки это не ледяная ванна, значит, она способна это выдержать. Однако непонятно, сколько придется терпеть. Вдруг что-то случилось с Кеннетом Маккензи, пока он скакал через бурю? Из-за дождя видимость упала до десяти шагов, и в таких местах можно легко угодить в какое-нибудь болото или упасть в овраг.

Вдруг послышался звук, напоминающий быстрое биение ее сердца, и Филомена выглянула из окна экипажа. Она увидела нескольких всадников, возникших из тумана подобно призракам воинов-якобитов, появляющимся на этих болотах последние сто лет.

У нее перехватило дыхание. Их мощные плечи были укрыты тяжелыми накидками, но голые колени торчали из-под сине-зеленых с золотом килтов. Всадники заставили лошадей перейти на шаг и подъехали ближе к экипажу, и тогда Филомена смогла их рассмотреть.

Тут она поняла, насколько беззащитна перед лицом опасности. Конечно, это могла быть помощь, вызванная Кеннетом Маккензи, но самого Кеннета среди всадников не было. Она насчитала семерых, все большие и ужасно грязные. Это могли быть разбойники, насильники, убийцы – да кто угодно!

О боже! Всадники окружили экипаж и стали с любопытством заглядывать в окошки, залитые дождем, переговариваясь между собой на мелодичном наречии горских шотландцев. Филомена решила, что это гэльский язык, хотя не понимала ни слова.

И тут она увидела его. Во рту у нее пересохло, а по телу пробежала дрожь, не имеющая никакого отношения к холоду. На нем был испачканный килт и свободная льняная рубаха под совершенно мокрой накидкой. Всадник сидел на жеребце шайрской породы и держал себя настоящим королем. Темные волосы крупными, мокрыми от дождя волнами спускались на спину, а от широких плеч исходила мощь.

Кем бы ни был этот всадник, он был вожаком. Это было видно по тому, как к нему обращались другие, как они глядели на него. Он главенствовал если не по рождению, то по природному превосходству силы. Всадник возвышался над всеми. Потом он заглянул к ней в экипаж.

Даже сквозь свою черную вуаль и сажу, испачкавшую его лицо, Филомена сумела разглядеть напряжение, исходившее от этого человека. Агрессия сверкала в яростных, глубоко посаженных глазах. Он казался свирепым воином из племени пиктов, который не только мог выжить в этих красивых суровых местах, но и покорить их.

Филомена вздрогнула, увидев мелькнувшую перед глазами часть обнаженного мускулистого бедра, когда всадник спешился. Даже стоя на земле, он был выше и шире остальных мужчин. Боже, он, кажется, подходит все ближе и хочет открыть дверцу. Филомена бросилась к ней и вытащила ключ в тот момент, когда великан попытался открыть экипаж. И тут их глаза встретились. В этот момент она перестала видеть дождь. И все, что было вокруг.

Филомена уже знала, что бывают в жизни минуты, которые меняют все. В результате существование делится на до и после, и становится ясно, кто чего стоит. Благодаря им открываются самые потайные части личности для честного и строгого осмотра, а также для понимания, какие изменения произошли. В ее жизни было несколько таких поворотов. Сначала трагическая смерть ее матери, когда Филомене было всего девять лет. Потом, когда она впервые пустила свою лошадь в галоп на ферме отца и ощутила вкус полной свободы. Был первый поцелуй. И ужасное испытание первой брачной ночи. А еще был момент, когда она узнала, что никогда не сможет стать матерью.

Поэтому Филомена осознала, что настал такой момент. Но не только она занималась осмотром – великан по другую сторону хлипкой дверцы тоже ее разглядывал. То, что Филомена увидела в этих янтарно-черных глазах, одновременно пугало и притягивало. Перед ней был человек, способный на невероятную жестокость, но в то же время за недоверием и злостью в его глазах таилась печаль. Этот шотландец мог показаться даже красавцем, если смыть грязь и копоть, потому что эти обветренные горцы были по-своему привлекательны.

Филомена моргнула, ругая себя за то, что так смотрела на этого разбойника-убийцу, и оцепенение прошло.

– Откройте дверь, – приказал разбойник глубоким басом.

– Нет! – ответила Филомена и, вспомнив о хороших манерах, повторила. – Не надо, пожалуйста!

Они называли его Демоном-горцем.

В течение двадцати лет Лиам Маккензи возглавлял ряд пехотных, потом кавалерийских и артиллерийских полков. Во время восстания сипаев бился с разъяренными толпами и покрыл себя славой, когда удалось подавить это восстание. Он способствовал ликвидации Ост-Индской кампании с помощью шпионажа, убийств и даже прямого военного вмешательства, залил джунгли кровью, чтобы корона могла установить прямой контроль над кампанией. Он возглавлял атаку на китайские пушки во время Второй Опиумной войны, умудрившись верхом прорваться через азиатскую огневую батарею. Секретно проводил спасательные операции в Абиссинии и области Ашанти, оставляя после себя горы трупов. Он занимался подготовкой наемных убийц и сам убивал предателей, свергал целые династии и казнил тиранов. Вот таким был Уильям Грант Руарид Маккензи, подполковник Королевских хайлендских войск, маркиз Рейвенкрофт, девятый лэрд и глава клана Маккензи из Уэстер-Росс. Агент короны и вождь своего народа.

Когда Лиам отдавал приказ, ему подчинялись и аристократы, и плебеи, чаще всего не задавая вопросов. У него не было времени на эту даму. На восточных полях возник пожар, и его люди боролись с ним до изнеможения. Дождь оказался даром божьим, он спас озимые. Когда Кеннет прискакал к ним и объяснил, что произошло с экипажем, людям пришлось бросить все и мчаться пять миль под холодным осенним дождем, чтобы спасти эту хорошенькую неженку.

И эта дамочка не пустила его в его собственный экипаж, не послушалась команды, ответив вежливо «не надо, пожалуйста!». В другом случае он просто сорвал бы дверцу с петель, вытащил ее из коляски и заставил пожалеть о случившемся. Придется так и сделать, иначе его люди подумают, что он – слабак. А может быть, наоборот, они решат, что он – настоящий зверь. Теперь Лиам уже не знал, что делать. Ведь Маккензи – фермеры, а не солдаты, и правила, которыми он руководствовался раньше, не подходили для Рейвенкрофта. К сожалению!

Их взгляды встретились, и Лиам почувствовал, как земля у него под ногами вздрогнула, чего никогда не было раньше. Но вздрогнула не так, как бывает на податливой почве болота, и не так, как на скользком иле под грубыми башмаками. Просто земля медленно повернулась в космосе и встала на то место, которое было для нее предназначено.

Что-то светилось в мягком взгляде сияющих зеленых глаз, и это нечто, казалось, лишило его способности соображать. Лиам был взволнован, даже разъярен. Он подергал ручку дверцы.

– Откройте немедленно! – процедил он сквозь стиснутые зубы.

Но чертовка чинно покачала головой, и ее губы под тяжелой вуалью дрогнули. Она открыла небольшое окошечко, устроенное для вентиляции над большим окном, и ответила на безупречном английском языке:

– Благодарю вас, но я не могу открыть.

У Лиама даже косточки хрустнули, так крепко он сжал кулак.

– Кажется, мы изрядно напугали девицу, – заметил на родном гэльском Рассел Маккензи, управляющий Лиама. – Посмотрите, на кого мы похожи!

Лиам посмотрел на измазанного сажей управляющего, на свою промокшую одежду и согласился:

– О да!

Потом снова повернулся к женщине:

– Если вы отправитесь с нами, мы отвезем вас в Рейвенкрофт-Кип и спасем от бури. А потом пошлем за вашими вещами.

Филомена нервно оглядела мужчин, окруживших коляску, и Лиаму показалось, что, когда она повернула голову, он заметил рану на ее губе. Но рассмотреть женщину, пока она была внутри, не удавалось. И это, видит бог, его очень раздражало, так как хотелось увидеть ее целиком и понять, так ли она хороша, как ее глаза.

– Я высоко ценю ваше щедрое предложение, сэр, но мне нужно дождаться кого-нибудь из поместья Рейвенкрофт, чтобы они меня забрали отсюда. Они прибудут с минуты на минуту.

Ее слова вызвали оживление у спутников Лиама. А он подумал, что не помнит, когда его так часто благодарили в течение одного разговора и при этом отказывали.

– Это мы и есть, девушка, – сказал Томас Кэмпбелл, мужчина, похожий на медведя, и указал на Лиама. – А вот это сам маркиз, правда ведь, лэрд?

– Да. – Лиам кивнул, ожидая, что теперь, когда все стало на свои места, ему откроют дверцу.

Но вместо ожидаемых знаков почтения женщина скептически повела бровью, оглядев его, и ответила:

– Все-таки я подожду.

На этот раз смех стал еще громче, и Лиам стиснул зубы.

– Я Лиам Маккензи, маркиз Рейвенкрофт, лэрд и глава клана Маккензи из Уэстер-Росс.

Язык упрямой дамы облизнул рану на губе, потому что она обдумывала возникшую проблему. Тем временем Лиам снова потрогал дверцу, чтобы проверить, не открыта ли она. И тут в голову женщины пришла идея.

– Есть ли при вас доказательства вашего титула или дворянского звания? – спросила она, глядя на него выжидательно, будто предлагала решение важной проблемы. – Например, перстень с печаткой или печать…

– То, что я не развалил этот экипаж на куски голыми руками, уже доказывает мое дворянское звание, – прорычал Лиам сквозь стиснутые зубы. – Откройте же эту чертову дверь!

– Извините, не открою! – И она захлопнула окошко.

Смешки его подчиненных тут же оборвались, стоило ему развернуться и посмотреть на них. Лиам снова повернулся к экипажу и стукнул в окошко, на этот раз стараясь его не разбить. Дама тут же открыла.

– Вам что-нибудь нужно?

– Эй! – подал голос Рассел Маккензи, прежде чем его хозяин заговорил. – Почему вы решили, что это не лэрд Маккензи?

Лиам хотел было рыкнуть на Рассела, но пришлось признать, что это был хороший вопрос.

– Потому что маркиз – отец двоих уже довольно взрослых детей, вернувшийся с военной службы, которая продолжалась несколько десятков лет. Он должен быть довольно пожилым человеком, а не таким… дюжим молодцом… – леди повела длинными ресницами в сторону Лиама, прежде чем завершить, – и не так выглядеть.

В Лиаме вдруг проснулось нечто давно забытое, давно похороненное в самом темном уголке души. Странная гордость, свойственная подросткам в период взросления. В свои сорок лет он уже забыл, как это бывает. Ему не раз приходилось испытывать откровенные заигрывания со стороны красивых женщин, даже довольно молодых. Но признание его мужественности со стороны девицы под густой вуалью неожиданно заставило его покраснеть, как неопытного щенка.

– Черт возьми, вот так проблема! Нужно вытащить ее оттуда, Лиам, – убеждал его Рассел на гэльском, не скрывая усмешки. – В своем медном корсете она же замерзнет, как ведьма на болоте!

Лиам вздохнул, чтобы успокоиться.

– Что нужно сделать, чтобы вы добрались до Рейвенкрофт-Кип? – спросил Лиам тоном, которым говорят с несмышленым ребенком.

– Думаю… – Женщина осмотрела его команду, потом взглянула на него. – Раз вы спрашиваете, то я, конечно, заплачу вам, если вы, джентльмены, почините колесо у этого экипажа.

Все четыре Маккензи и двое Кэмпбеллов зашлись громовым смехом, заставив женщину нахмуриться. Даже Лиам прикусил губу, чтобы скрыть улыбку. Он внимательно следил за тем, как его новая гувернантка с изумлением наблюдает за ними.

– Всего-то? – Томас Кэмпбелл фыркнул, стряхивая капли дождя с шапки.

– Просто поставить на место колесо и отправить вас с богом? – Рассел рассмеялся так громко, что его лошадь взбрыкнула.

– Именно так! – строго ответила Филомена.

Горцы вообще веселый народ, но Лиам давно не слышал, чтобы его люди смеялись так искренне:

– Отошлите-ка вы ее домой! Не очень-то она сообразительна! Может, лучше взять ее в любовницы вместо гувернантки, она такая забавная и хорошенькая!

Лиам с интересом стал разглядывать выражение лица женщины, скрытое густой вуалью. Судя по голосу и по тому, что видно под вуалью, она довольно молода. Интересно, почему Фара Блэквелл выбрала именно ее, чтобы послать к нему? Разве он неясно изложил свои требования?

Девица терпеливо ждала, пока не стихнет веселье и снова заговорила:

– Извините меня, господа, но я осмотрела колесо немного ранее, еще до того, как начался дождь, и мне показалось, что его несложно будет закрепить, если вы возьметесь за дело все вместе.

– Ну-ка, барышня, поучите нас, как это можно сделать! – Рассел вытер то ли дождевые капли, то ли слезы смеха с красной обветренной щеки. – Нужно просто надеть колесо на ось и закрепить там… чем? Может, молитвой?

На этот раз женщина тоже улыбнулась:

– Нет… – и указала из окна длинным элегантным пальчиком. – Посмотрите, и вы увидите, что и колесо, и ось в отличном состоянии. Если вы посмотрите сюда, то увидите, что основные детали здесь две чеки, – она встала на колени, чтобы высунуть руку из оконца и указать на причину проблемы. – Их срезало сверху, поэтому колесо отскочило.

Все мужчины, Лиам в том числе, молча уставились на нее. Исчезли все признаки насмешки. Отчасти это произошло из-за ее слов, а отчасти потому, что она прижалась грудью к окошку экипажа. Несмотря на плотное шерстяное платье бордового цвета, они поняли, что такая роскошная фигура может только во сне присниться. Возможно, она выглядела смешно, когда высунулась из крошечного оконца. Но Лиам сгорал от стыда, и не только от стыда, когда понял, что, как и другие мужчины, пялится на женщину с отвисшей челюстью. Неужели это ее настоящая грудь, а не какое-нибудь ловкое приспособление, придуманное в Лондоне? В тот момент он пожертвовал бы одним глазом, чтобы узнать правду. И тут же ему захотелось выжечь глаза всем, кто на нее уставился.

– Ну-ка, – прикрикнул он на мужчин. – Проверьте колесо.

Проверкой занялся Рассел, который склонился, чтобы убедиться в правильности суждения женщины.

– Будь я проклят, а ведь она права! – пробормотал он Лиаму, удивляясь, как это молодая леди с такими грудями может разбираться в устройстве колеса.

– Знаете, леди, у нас тут на перевале не валяются где попало лишние чеки. – Рассел посмотрел на нее, как будто ожидая немедленного решения и этого затруднения.

– Теперь, когда мы знаем, в чем проблема, – Лиам произнес ровным, уверенным голосом, – я бы попросил вас еще раз подумать и сесть со мной на лошадь, чтобы проехать жалкие пять миль до Рейвенкрофт-Кип.

Теперь он уже не совсем понимал, почему так хочет, чтобы она села на его лошадь, но он страстно желал, чтобы она перестала высовываться из окна и спряталась подальше от жадных глаз его людей.

Выражение лица женщины посветлело.

– В этом нет нужды. – Она обратилась к Расселу, так как его круглое веснушчатое лицо, красные щеки и постоянно добродушное выражение казались ей самыми симпатичными. – Разве нельзя снять чеку с одного из оставшихся колес, поскольку на каждом есть по две чеки? Эти жалкие пять миль они продержатся и на одной, а уже на месте можно будет сделать и более тщательный ремонт.

Наконец она вытащила руку из окна, и ее тело отодвинулось вглубь экипажа. Теперь Лиам не знал, благодарить ли ему бога или проклинать.

Рассел подумал и произнес:

– Нам нужно что-то, чем можно было бы ее закрепить. – Он задумчиво потрепал свою рыжую бороду и подмигнул женщине. – Хоть мы тут все молодцы, но закрепить чеку голыми руками не можем.

– У меня есть сумка с инструментами, – подал голос Кевин, сын Томаса Кэмпбелла, спешился и потянулся к своей седельной сумке.

Лиам остановил его жестом.

– Будет проще доставить вас в Рейвенкрофт, а потом починить экипаж, не отягощенный лишним весом, – произнес он.

Дама от возмущения даже задохнулась, а все женатые мужчины предупреждающе хмыкнули.

– Я имею в виду проклятые чемоданы, нагруженные на крышу коляски.

Казалось, его знаменитый вспыльчивый нрав начал проявлять себя. Лиам указал на своего коня Магнуса и протянул женщине руку, как будто стенки экипажа их не разделяли.

– Будьте любезны, леди!

Она разглядывала его протянутую руку с таким вниманием, что Лиам тоже посмотрел, все ли с ней в порядке. Просто рука, и ничего больше. Вся в мозолях, квадратная, немного поцарапанная, но ничего необычного, разве только размер. Но тут уж ничего нельзя поделать. Рука не походила на изящную руку маркиза, и они оба это знали.

– Не могу… Я боюсь!

Лиам напряженно разглядывал ее в течение минуты, и никто даже не пошевелился в ожидании его реакции. Поначалу ему показалось, что эти слова «не могу, я боюсь» означают вежливый отказ. Но, подумав, решил, что они значат нечто совсем другое, просто признание, что она действительно боится.

Комок раздражения в его груди немного растаял, и на его месте возникло нечто другое, возможно, разочарование. Ему и прежде доводилось видеть подобное выражение в женских глазах: одновременно неуверенность, подозрительность и стремление успокоить собеседника. У его матери было такое выражение лица, когда она говорила с отцом.

Лиам снова посмотрел на свои руки. Может, она увидела кровь, их когда-то обагрившую? Или почувствовала жестокость, живущую в его черной душе? Возможно, она поняла, какие порочные, грешные стремления бродят сейчас в его теле? Она права, что его боится.

– За дело, ребята! – Лиам вздохнул поглубже, взялся за колесную ось и поднял самую тяжелую часть экипажа, чтобы кто-нибудь другой поставил колесо на место.

Он чувствовал ее взгляд все время, пока они поднимали и чинили коляску, сам не понимая, отчего это так его волнует. Но то, что она видела, как он кряхтит под тяжестью и потеет, его чертовски возбуждало.

Лиам не позволил себе взглянуть на женщину, даже когда они все завершили, вскочил на коня Магнуса и послал его в галоп, оставив своих людей и распорядившись, чтобы они доставили экипаж до Рейвенкрофта. Лиам хотел принять ванну и переодеться, чтобы наконец она встретила настоящего маркиза.

Глава 3

Дождь придал красным кирпичам Рейвенкрофт-Кип глубокий, но печальный оттенок. Филомене он понравился с первого взгляда, потому что, как бы сказал ее отец, его крыша была явно перенаселена трубами. Она насчитала их четырнадцать и еще четыре башни, когда ее экипаж прогрохотал по древнему каменному мосту через изумрудное озеро.

Архитектура начала семнадцатого века изменила облик оборонительных крепостных валов и башни, которая была возведена еще во времена Роберта Брюса. В доме были необычно большие окна для такого величественного каменного сооружения, и Филомена подумала, что, когда появляется солнце, из них открывается вид на сверкающее море и скалы внизу. Она еще раз начала считать трубы на крыше, когда экипаж обогнул фонтан перед зданием, но тут крыша скрылась из вида.

Филомена понимала, что замок должен быть большим, на то он и замок. Но в этом здании должно быть не меньше ста комнат, а может, и больше.

Филомена закрыла глаза и молча поблагодарила Блэквеллов за то, что послали ее сюда. В таком изолированном от мира месте она сможет вести тихую и уединенную жизнь, о которой мечтала в Белль-Глен. Она надеялась, что эпизод со сломанным экипажем станет единственным неприятным сюрпризом этого дня, особенно если ей удастся избежать еще одной встречи со страшным горцем, с которым пришлось столкнуться на дороге. Тогда все будет хорошо.

Его люди были вполне любезны, один из них даже сел на козлы, чтобы доставить экипаж до Рейвенкрофта. Однако внешний вид ужасного горца очень ее взволновал, тем более что сердце еще сильно билось из-за бешеной скачки по дороге. Что же в облике этого свирепого человека так ужаснуло Филомену? Ведь до сих пор только так называемые цивилизованные люди заставляли ее страдать.

Ее до крайности изумила могучая телесная сила горца, когда он вместе со своими людьми приподнял экипаж. Должно быть, мощь таилась в его огромном размере, высоченном росте, широких плечах и невероятной выпуклой груди, хотя, возможно, она выглядела такой благодаря накидке.

Филомена помнила Дориана Блэквелла – он был крупным и мускулистым мужчиной. Ширина плеч Кристофера Арджента была такой, что он проходил не во все двери. Во всем Лондоне не найдешь такого силача, как Арджент. Но, кажется, такого силача, каким был горец, ей еще не доводилось встречать. Она никогда не видела такого огромного, но прекрасно сложенного человека. Его килт не столько скрывал, сколько обнажал бедра, похожие на стволы деревьев, когда он поднимал ее экипаж. На шее напряглись жилы, челюсть окаменела – и это было так красиво! Филомена невольно представляла то, что пряталось под толстой накидкой, и это ее волновало.

Господи боже! Она не могла отвести от него глаз. Когда он ускакал и скрылся в тумане, она испытала такое чувство, будто в лесу встретила необычное дикое существо, которое кинулось бежать от нее и скрылось в темноте. Возникло чувство разочарования, оттого что такая встреча – случай редкий и никогда не повторится вновь. Но она решила, что это к лучшему. Кто знает, на что способен такой человек?

Филомена уже немного пришла в себя, когда экипаж проехал мимо главного входа в замок, куда вела широкая торжественная лестница, и, объехав ее, направился к большому, но более скромному входу в задней части здания. Это вход для прислуги. Все правильно. Сейчас пришло время помнить, что она не та, кем была прежде.

Филомена глубоко вздохнула, но тут же ахнула, потому что неожиданно перед ней возник человек в яркой одежде, танцующим шагом спустившийся к ней по лестнице. Он широким жестом распахнул перед ней дверцу экипажа и открыл большой зонт, чтобы укрыть от дождя.

– Мисс Филомена Локхарт? – и прежде чем она успела ответить, он схватил с колен ее единственный саквояж, причем этот жест был исполнен изящества. – Меня зовут Раджаникант Даянанд, я – слуга лэрда Лиама Маккензи, маркиза Рейвенкрофта. Меня послали к вам, чтобы забрать вас и проводить в замок.

Слово «впечатляющий» подходило этому худощавому молодому человеку и его одежде как нельзя лучше. Из-под малинового шервани блестела шелковая рубаха-куртка ярко-оранжевого цвета с золотом. Словом «шервани», вспомнила Филомена, называется богато вышитое длинное мужское пальто, которое любят носить индусы. Ноги у Раджаниканта были обмотаны в темно-коричневый шелк того же цвета, что и шарф, укутывающий шею.

Филомена оперлась на его руку и нырнула под зонт, чтобы вместе с провожатым подняться по ступеням и оказаться в небольшом помещении рядом с кухней, которое служило раздевалкой.

– Благодарю вас, мистер Даянанд, – и она стряхнула со своей шерстяной ротонды капли дождя, в то время как индус складывал зонт и ставил его в подставку.

– Все зовут меня Джани, – улыбнулся он, и его глаза засверкали.

Благодаря невероятно яркой одежде трудно было определить настоящий возраст Джани. Ему могло быть и пятнадцать, и двадцать пять, потому что его кожа была темной и очень гладкой.

– Что же, пусть будет Джани. – Филомена протянула ему руку. – А я…

– Вы Филомена Локхарт, я знаю. Мы очень вас ждали. – Он широким жестом указал на столпившихся около кухни и во всех дверях слуг, смотревших на нее в молчании.

Группа служанок собралась вокруг стола, накрытого для чая, а девчонка, помогающая на кухне собирать посуду для ужина, так и замерла с открытым ртом. Несколько лакеев и рабочих сидели на грубо сколоченных стульях вокруг стола, их крупные руки сжимали кружки с элем. Они солидно разговаривали с толстым поваром, поворачивавшим большой вертел, на котором жарилась какая-то крупная птица. Все они выглядели грязными, усталыми и глядели на нее осоловело.

– Здравствуйте, – вежливо произнесла Филомена, хотя сердце у нее билось прямо в горле, и сделала небольшой реверанс.

Неожиданно она ощутила чувство вины за то, что совсем не знала своих слуг. Хотя в доме мужа подобную фамильярность не потерпели бы. Она была там полностью изолирована, даже от сочувствия прислуги.

Мужчины вокруг стола коротко кивнули в ответ и пробормотали что-то вроде «Здрво!».

В надежде, что это было местное приветствие, она ответила:

– Приятно познакомиться!

– Англичанка, – пробормотал толстый повар с заметным французским акцентом так громко, что все услышали. – Эх!

– Это Жан-Пьер, наш всегда сердитый повар, – сообщил ей Джани.

Но в такой ситуации Филомена знала, что нужно делать:

– Votrecanard sent la perfection. Je peux seulement espérer goûter quelque chose de si délicieux pendant mon séjour [1].

Все тут же посмотрели на повара, у которого лицо расплылось в улыбке.

– Мадам прекрасно говорит по-французски. Я приготовлю вам сегодня вечером особый десерт. Пожалуйста, скажите, что вы предпочитаете вино, а не то пойло, которую эти луддиты называют скотчем и пьют как воду. – Повар даже плюнул на пол.

– По правде говоря, я отдаю предпочтение винам Прованса. – Филомена одарила повара сияющей улыбкой через густую вуаль, хотя прекрасно знала, что это так называемое пойло продается по всему миру и стоит дороже золота.

– Тогда добро пожаловать в Рейвенкрофт, мадмуазель!

– Мерси!

– Пойдемте, мисс Филомена Локхарт! – Джани схватил ее за руку и энергично потянул за собой через огромные кухни. – Скоро подадут обед, и маркиз пожелал, чтобы вы на нем присутствовали. Нужно торопиться, иначе вы не успеете переодеться.

Филомена еще не вышла из кухни, когда там раздался гвалт. Она не понимала ни слова, потому что говорили на гэльском, так как слуги думали, что вряд ли воспитанная англичанка знает их язык.

– Вы им понравились, – сказал Джани, ведя ее через узкий коридор, где были комнаты прислуги.

– Откуда вы знаете? – Филомена нахмурилась, ведь помимо приятного впечатления, которое она произвела на Жан-Пьера, остальные приняли ее довольно прохладно.

– Не вините их! С утра на полях возник пожар. Это просто божья милость, что началась гроза, иначе погибли бы все озимые посевы. Они еще приходят в себя после пережитого страха и волнения.

– Боже мой! – воскликнула Филомена. – Это действительно ужасно! Надеюсь, никто не пострадал?

– Нет, нам повезло. Из-за этого пожара вас не смогли встретить на станции, только кучер. Я знаю, что маркиз сам намеревался встретить вас, и думаю, теперь он будет сожалеть, что не смог.

– Почему вы так думаете? – спросила Филомена.

– Потому что, мисс Филомена Локхарт, мы все ждали, что приедет пожилая и толстая дама, а вы молодая и красивая.

– Я не очень молодая и, конечно, не красивая.

Филомена вспомнила, сколько раз ей говорили, что она слишком толстая. Он просто льстец, этот Джани. Ей он очень понравился.

– Вы можете звать меня просто Мена.

Джани покачал головой:

– Вы настоящая английская леди, и я должен обращаться к вам как положено!

– Тогда мисс Мена.

Джани, не останавливаясь, через плечо сверкнул улыбкой и кивнул:

– Мисс Мена. Я думаю, маркизу вы тоже понравитесь.

Филомена потрогала поврежденную губу. Конечно, она на это тоже надеется, потому что маркиз Рейвенкрофт, или, как его называют, Демон-горец, был ее единственным шансом спрятаться.

Лиам невольно заглядывал в темное пространство за дверями столовой. Он был очень голоден и зол. Прошло уже три минуты, и все, сидящие за столом, молча ждали, когда появится последняя гостья, мисс Филомена Локхарт, новая английская гувернантка. Разве можно придумать имя более британское, чем Филомена? Такое имя должно принадлежать остроносой старой деве, говорящей в нос и постоянно неодобрительно хмурящей лоб.

Но тут явилась полногрудая девица с изумрудными глазами, которая очаровала при встрече всех его людей. Смутный намек на ее красоту он разглядел через залитое дождем окно экипажа и через черную вуаль ее шляпы. Все время, что Лиам посвятил мытью и переодеванию, он перебирал в памяти эти несколько мгновений, стараясь восстановить в памяти ее таинственные черты.

Между тем ему следовало думать о сегодняшнем пожаре. Надо было понять, почему срезало чеку на колесе экипажа: ее срезало так чисто, что приходила мысль о преднамеренной порче. То есть ему было о чем подумать, вместо того чтобы вспоминать о прекрасной груди мисс Филомены Локхарт.

Лиам явился в столовую в расстройстве, и тут его настроение испортилось окончательно.

Быстрый стук женских каблучков на каменному полу коридора вторил быстрому стуку его сердца. Лиам вскочил на ноги так быстро, что его стул произвел ужасный скребущий звук. В это мгновение женщина влетела в столовую, поражая взгляд разлетевшимися кудрями и потрясающим декольте.

– Прошу простить меня за опоздание, – запыхалась она, и все присутствующие за столом встали ей навстречу. – Рейвенкрофт, несмотря на то что выглядит прямоугольным в плане, оказался настоящим лабиринтом, и я безнадежно заблудилась…

Слова замерли у нее на губах, когда она увидела его во главе стола. В этот момент Лиам почувствовал самодовольное удовлетворение, так как приложил немало усилий, чтобы привести в порядок свою внешность в ожидании появления на ее лице именно этого выражения. Он даже собрал свои черные волосы в косу и побрился второй раз, чтобы убрать выросшую за день щетину.

Тем не менее Лиам чувствовал себя за этим столом не хозяином, а самозванцем, хотя не ожидал от себя такого. Хотя что в этом удивительного? Он еще не привык к этой роли. Лиам был солдатом, вожаком. Он был убийцей и чудовищем. Но отнюдь не джентльменом и не благородным аристократом.

Благородным аристократом? А ведь он намеревался наказать ее публично за то, что подвергла сомнению его слова и принадлежность к аристократии в присутствии его людей. За то, что отняла у него драгоценное время во время тушения пожара на полях. За то, что заставила его ждать во время обеда.

А еще за то, что занимала его мысли весь вечер. Но, возможно, она спровоцировала его на вспышку гнева, потому что вслух высказала сомнения, терзавшие Лиама, в том, что он может перестать быть чудовищем и превратиться в настоящего лэрда.

Он так ждал, что в ее глазах появится выражение изумления и паники. Но сейчас стало ясно, что все то, что он намеревался сказать или сделать, придется отложить, ибо он в эту минуту забыл обо всем.

И в этом тоже была ее вина. Вся вина за его растерянность ложилась на ее плечи, на ее прекрасные обнаженные плечи. Лиам вцепился в край стола, чтобы устоять на ногах. То, что он представлял себе под густой вуалью и толстой шерстяной ротондой, не шло ни в какое сравнение с мисс Филоменой Локхарт, которая теперь перед ним предстала.

Ее простое платье для званого обеда было сшито из скромного зеленого шелка, на нем почти не было украшений, кроме черной узорчатой тесьмы, нашитой на лиф, и кружев на подоле. Но на такой фигуре, как ее, любое платье становилось необыкновенно соблазнительным. Удивительное мастерство портнихи добилось того, что тесьма подчеркивала пышные полупрозрачные рукава, обнажавшие плечи, а длинные черные перчатки доходили почти до самых рукавов. Простая шелковая лента цвета оникса, окружавшая прелестную шею, была ее единственным украшением. Лиам нехотя признал, что ей не нужно никаких украшений. Она хороша сама по себе.

Лиам был уверен, что ее портниха непременно будет в аду за то, что пробудила в нем греховные мысли и заставила их раскаленной лавой наполнить его тело. Порочные пальцы, изготовившие это платье, прекрасно знали, что станет с любым мужчиной, когда тот увидит эту женщину в этом платье. Оно полностью соответствовало всем требованиям приличия, но каждый, кто знал Филомену Локхарт, понимал, что женщину с такой грудью нужно одевать в платье, застегнутое до шеи. Это проклятое платье было создано, чтобы заставить его страдать.

Лиам почувствовал приступ страшного голода, и обильная слюна заполнила рот. Филомена Локхарт выглядела восхитительно: полные губы похожи на спелую землянику, роскошная белая грудь – на взбитые девонширские сливки. Пышные волосы откинуты назад, и только несколько прядей падают на плечи, как гранатовое каберне.

Его глаза были прикованы к невероятно полным бедрам, к белой коже, стиснутой между рукавами и перчатками. Рука Лиама так плотно схватила дубовый стол, что даже косточки побелели. Но стол был твердым, а ее кожа такой мягкой, если сжать ее руками…

– Он не похож на того пожилого человека, которого вы ожидали здесь встретить, барышня, не правда ли? – Рассел, усмехаясь, прервал молчание.

Лиам посмотрел направо и впервые заметил, что его немолодой управляющий тоже позаботился о своей внешности и даже подстриг рыжую бороду, чего обычно не делал всю зиму до весны.

К счастью, Лиам понял, что никто не заметил его волнение, потому что все смотрели на гувернантку. Кроме, пожалуй, ее самой.

– Признаюсь, я не знаю, что сказать! – Ее грудь волновалась, и она явно готовилась долго извиняться, поэтому он не дал ей закончить.

– Позвольте мне представить вам моих детей, мисс Локхарт. Это Рианна и Эндрю Маккензи.

Дети унаследовали от него иссиня-черные волосы, но их реакция на представление была совсем разной и совершенно неприемлемой.

– Что это случилось у вас с губой? – спросила Рианна. Ее шоколадные глаза на угловатом лице стали величиной с блюдца. – Вы носите косметику? Покупаете ее в Париже? Я слышала, что такую косметику носят только актрисы и проститутки.

– Haud yer Wheerst, Rianna, – скомандовал Лиам, и за это получил от дочери разъяренный взгляд, хотя ей пришлось покориться.

Она совсем не умеет себя вести и никого не уважает, пришлось со стыдом признать Лиаму. В армии он за такое неуважение бил тростью или даже стрелял. После такого выступления дочери Лиам не знал, что делать. Даже в гневе он никогда не поднимал руку на детей. Слишком много такого творилось в этом доме раньше, и Лиам не хотел походить на отца.

– Вы сами видите, мисс Локхарт, как нам нужен ваш опыт. Рианна должна извиниться за свое своеволие.

Все затаили дыхание в ожидании, как бы Рианна не закатила одну из своих знаменитых истерик, но та только выпятила нижнюю губу и пробормотала, не поднимая глаз:

– Вот еще!

Перчатка мисс Локхарт прижалась к ее губе и задержалась там ненадолго. После нескольких секунд растерянности она одарила дочь Лиама нежной улыбкой.

– Мне всегда нравились люди с пытливым умом. Мне кажется, сейчас самое подходящее время объяснить, что неделю назад я попала в дорожное происшествие и получила несколько ссадин и синяков. А косметика – это просто уступка моему тщеславию, я так хотела произвести на вас хорошее впечатление.

Ее голос так напоминал теплый мед, сладкий и тягучий, что Лиам позволил ему окутать его немного дольше, чем нужно.

– Дорожное происшествие? – повторил он, цепляясь за остатки благоразумия. – Что-то часто с вами случаются такие происшествия.

Этот комментарий шокировал ее больше, чем он рассчитывал.

– Да, пожалуй. – Она беспомощно взглянула на него, не зная, что сказать.

– Мы рады, что в этот раз вы не ушиблись, – сказал Рассел, улыбнувшись барышне самой своей обаятельной улыбкой.

– Спасибо, мистер Маккензи. – В уголках ее рта появились ямочки, и это отвлекло Лиама от того, что он только что собирался сказать.

К счастью, мисс Локхарт не нуждалась в подсказках:

– Мне приятно было с вами познакомиться, Рианна и Эндрю. Я с нетерпением ждала нашей встречи.

Эндрю повел себя в полном соответствии с приличиями: пробормотал «Я тоже!» и не произнес больше ни слова, но стоял там, где должен был стоять, и поклонился так, как положено, чтобы не привлекать лишний раз внимание отца.

– Вы одеты лучше, чем все гувернантки, которые у меня были, – бесхитростно заметила Рианна. – Это последняя лондонская мода?

– Да. – Грудь мисс Локхарт подозрительно покраснела. – Но у вас будет еще более красивое приданое, когда вы повзрослеете.

– Для большинства я уже вполне взрослая, – вспыхнула Рианна. – Отец заставляет меня ждать еще год, и к тому времени я стану старой девой.

Мисс Локхарт улыбнулась снова, но Лиам заметил, что в ее глазах мелькнула грусть.

– Не слишком торопитесь выходить замуж, дорогая, – сказала она, но тут же опомнилась. – Дайте мне немного времени, и вы будете украшением следующего сезона, клянусь вам!

Рианна скептически оглядела свою новую гувернантку, но потом кивнула.

– Прошу вас, садитесь, мисс Локхарт. Суп стынет. – Лиам указал на место рядом с Рианной, стараясь не замечать, как двигаются широкие бедра гувернантки, когда она идет.

Эта женщина двигалась не той скользящей походкой, как другие леди. Она плыла, и каждое движение ее ноги передавалось ее пышному телу. Поворот бедра, движение руки и легкое колебание нежной кожи в декольте.

Скрипнув зубами, Лиам тоже сел.

– У нас тут в доме военный порядок, мисс Локхарт. В будущем обед начнется ровно в восемь часов вечера.

– Да, сэр. – Рыжие ресницы опустились под его неодобрительным взглядом.

Лиам почувствовал, как его пронзило чувство раскаяния за сказанное.

Джани пододвинул для Филомены стул, и она грациозно на него опустилась. Лиам углубился в свой суп в тот момент, когда его подали, чтобы только на нее не смотреть.

Обед считался деловой трапезой, поэтому обычно его поглощали в молчании. Только иногда Лиам и Рассел коротко обсуждали хозяйственные вопросы, при этом все остальные помалкивали. Поэтому когда мисс Локхарт нарушила молчание, все обменялись взглядами от неловкости.

– Рианна, вы позволите мне показать вам, как лондонские дамы едят суп? Ведь в мои обязанности входит научить вас хорошим манерам.

Рианна перестала шумно хлебать и бросила рассерженный взгляд на новую гувернантку. Лиам видел, что его дочь очень хочет узнать, как настоящие дамы едят суп, но ненавидит, когда ее поучают. У девочки трудный характер. Она с пренебрежением относится к авторитетам, но очень страдает оттого, что не понимает, как себя нужно вести, и постоянно нарушает правила.

– Попробуйте, – ответила Рианна настороженно.

Все стали внимательно наблюдать, как мисс Локхарт деликатно взяла суповую ложку и окунула ее в тарелку с картофельно-луковым супом.

– Набирайте суп, двигая ложку от себя, а не к себе, медленно подносите ее ко рту и не наклоняйтесь над тарелкой. Очень важно беззвучно, мелкими глотками есть суп, а не хлебать его.

Лиам невольно смотрел на ее губы, когда она осторожно проглотила свой суп и опустила ложку в тарелку. Она ела так же, как делала все остальное, – спокойно и элегантно. Неужели она действительно не понимает, как обольстительна, или притворяется?

– Попробуйте сделать, как я, – продолжала гувернантка.

Рианна повторила ее движения довольно точно, но в конце присутствующие, замершие в ожидании, услышали хлюпающий звук.

– Просто поднесите ложку к губам и не старайтесь втянуть с нее все содержимое, – поправила мисс Лохарт. – Вот так.

Она снова изящно подняла ложку, но не успела донести ее до рта, как ее рука дрогнула, и половина содержимого вылилась на белую кожу груди.

Все замерли, а кожа на груди Филомены снова порозовела от смущения. Рианна не смогла сдержать неприличный смешок и прижала руку ко рту. Плечи ее задрожали. Даже Эндрю закусил губу, чтобы не рассмеяться.

И тут гувернантка сама сначала улыбнулась, а потом из ее горла вырвался веселый смех. Теперь, почувствовав, что уже можно смеяться, Рианна залилась вовсю, к ней присоединился Эндрю, а затем и Рассел. Напряженность, царившая за столом, рассеялась, как неприятный запах.

Лиам подумал, что за этим столом давно не было слышно смеха, и не только за столом, в доме тоже. Но сам он не мог смеяться. Не потому что не хотел – ему было не до смеха.

Его поразила нежная кремовая текстура супа, такая белая и сливочная. Попав на грудь гувернантки, суп начал стекать прямо в ложбинку, но она успела схватить салфетку, лежащую на коленях. Промокнув кожу на груди, она, как все, радовалась веселью, воцарившемуся за столом.

В это время перед мысленным взором Лиама возникали сладострастные и порочные видения. Трудно поверить, что такие мысли пришли к нему в присутствии детей, но он ничего не мог с собой поделать. Он представлял, как теплая сливочная жидкость течет между этими роскошными грудями, и с трудом боролся с похотью, кипевшей в крови.

В действительности такие видения не имели ничего общего с этой женщиной. Виновата натура Маккензи – из-за нее рождались грубые, низкие желания. Сам дьявол нашептывает ему грешные, отвратительные мысли.

Филомена не знала, что именно стало причиной: вкусная еда, французское вино или мягкий свет свечей в канделябрах, но душивший ее железный обруч, стягивавший ребра, вдруг лопнул. Впервые за много месяцев она смогла вдохнуть полной грудью и почувствовать запах хрустящих летних яблок в вине Вувре, которое повар Жан-Пьер велел подать к столу для десертного суфле.

Она пригубила бокал с вином и внимательно через стекло посмотрела на маркиза, который обсуждал с Расселом Маккензи подозрительно возникший пожар на полях. После того как был убран со стола суп, он ни разу не обратил на нее внимания. Ей до сих пор не верилось, что свирепый горец, встреченный на дороге, превратился в этого маркиза. А ведь он говорил тогда правду. Хотя теперь горец нарядился в вечерний костюм с белым галстуком, побрился и убрал волосы назад в аккуратную косу, Филомена все равно ждала, что в любую минуту аристократическая внешность слетит с него как шелуха и появится суровый варвар, готовый разрубить ее на части своей шотландской саблей-клеймором.

Она взволнованно поставила бокал на стол. «Боже, он думает, что я – просто дура, если судить по моему поведению на дороге». Но маркиз не сказал об этом ни слова, и Филомена надеялась, что и в дальнейшем не скажет. Но, может быть, нужно, чтобы он сказал и у нее появилась бы возможность объясниться, оправдаться.

Филомена смотрела, как работали его лицевые мускулы, медленно пережевывая пищу. Лэрд внимательно слушал доклад своего управляющего. Только безнадежный глупец мог ожидать от такого человека, что он станет выслушивать оправдания. Он был не из тех, кто щедро раздает милости и никогда – прощение. И ей следует это помнить.

Его зовут Демон-горец, и он приходится старшим братом Черному сердцу из Бен-Мора. Такие прозвища нельзя получить в результате рождения или женитьбы, как титул маркиза или графа, его приобретают путем жестокости и кровопролития. Об этом легко забыть, когда сидишь в роскошном зале замка при свете канделябров, но вот отблеск огня в камине отразился в янтаре его глаз, и никакая богатая одежда уже не может скрыть свирепость его натуры.

Вдруг Филомене показалось, что она нашла убежище в берлоге спящего медведя, и эта мысль тотчас отрезвила ее даже быстрее, чем требовали приличия. Когда обед завершился, она ласково пожелала детям спокойной ночи и, прощаясь, присела в реверансе перед Расселом и маркизом.

Рианна тоже попыталась сделать книксен, и Филомена заметила про себя, что и этим нужно будет заняться с девочкой. Эндрю ей просто кивнул и, пробормотав извинение, быстро удалился, не поднимая глаз от ковра на полу. Для своих тринадцати лет он был довольно высок и очень строен, хотя ноги и руки были крупноваты для его фигуры, и это значило, что впоследствии он станет таким же здоровяком, как отец.

Замкнутость мальчика огорчила Филомену, и она решила, что когда сможет наконец покинуть столовую, то перед сном подумает, как снискать его расположение, тем более что вряд ли она сможет быстро заснуть.

– Прошу, останьтесь на минуту, мисс Локхарт, я хочу с вами поговорить.

При звуке командного голоса Рейвенкрофта железный обруч снова сдавил легкие, из-за недостатка воздуха Филомена почувствовала слабость во всем теле. Повернувшись к маркизу, она постаралась, чтобы большой обеденный стол находился между ними.

– Да, сэр? – ответила она и увидела, что Рассел Маккензи начал отступать за дверь и вскоре исчез, оставив ее наедине с ужасным Демоном-горцем.

– Простите, я не знаток этикета, но разве хорошие манеры позволяют разговаривать через комнату?

Выражение его лица не выдавало никаких эмоций. Ни поднятой брови, ни улыбки, ни даже сердитого взгляда, он только внимательно наблюдал за ней, поэтому от страха и неуверенности в себе каждый волосок у нее на голове стал дыбом.

Лэрд практически потребовал, чтобы она приблизилась, и это прозвучало как вызов. Даже как соблазн.

– Нет, сэр, не позволяют.

Филомена вспомнила наставления Милли Ли Кер, подняла подбородок и заставила себя глядеть ему в глаза, для чего ей пришлось вспомнить все, что ей говорили о британской гордости и превосходстве, когда она приехала в Лондон в качестве виконтессы Бенчли.

В немигающих глазах лэрда отразилось пламя, которое ее обожгло, и на секунду Филомена поверила, что это демон глядит на нее из пропасти ада. Он смотрел на ее приближение тем самым огненным взором, каким дьявол озирает свое проклятое царство.

Чтобы справиться с этим ощущением, Филомена распрямила плечи, будто расправила ангельские крылья за спиной, и прошла все расстояние от одного конца стола до другого походкой королевской особы. Но постаралась, чтобы между ними оставался угол стола и стул с высокой спинкой. Она пыталась быть храброй, но без глупости.

Филомена очень жалела, что съела так много за обедом, потому что съеденное стало беспокойно шевелиться у нее в желудке, угрожая вырваться наружу. Тем не менее она не опускала глаз, хотя на это потребовались все ее силы, и даже больше.

Его глаза осматривали ее так, что Филомене хотелось прикрыться руками, чтобы он не понял, насколько беззащитной она чувствует себя в его присутствии.

– У нас не было возможности познакомиться официально, – заметил маркиз. – Должен сказать, мисс Локхарт, что вы не такая, как я ожидал.

Филомена попыталась изобразить вежливую улыбку и постаралась найти силы, чтобы сказать что-нибудь остроумное и приятное.

– Кажется, сэр, обстоятельства нашего знакомства были неожиданными для нас обоих.

Она ведь действительно не ожидала, что он такой молодой, такой потрясающе мужественный – и такой греховно привлекательный. Но разве позволительно так думать?

Филомена хотела всего лишь сказать что-то остроумное, развеять напряжение, возникшее между ними, но поняла, что ее ответ ему не понравился.

– Да. – Маркиз не ответил на улыбку, и Филомена с трудом подавила в себе желание забиться в угол, как наказанное дитя.

В своей жизни она почти не встречала людей, которые заставляли ее чувствовать себя маленькой. Большинство мужчин были с ней либо одного роста, и она могла прямо смотреть им в глаза, либо она возвышалась над ними. Но Рейвенкрофт смотрел на нее сверху вниз, как на карлицу, и ей приходилось закидывать голову, чтобы встретить его суровый взгляд.

Перед ней стоял настоящий солдат, с безупречной выправкой, прямой и неуступчивый, руки за спиной, каждый волос на голове приглажен, каждая складка одежды на месте. Стоя так близко, Филомена увидела фамильное сходство между Лиамом Маккензи и Дорианом Блэквеллом. Те же густые черные волосы, те же черные беспокойные глаза, та же грубая, почти варварская структура костей. Такие же жесткие углы и широкие кости, и ни единой слабины. Но губы Блэквелла изгибались в сардонической ухмылке, а губы Рейвенкрофта были вытянуты в строгую прямую линию, по которой нельзя понять, что он думает. У Дориана был вид одинокого хищника, голодного и угрожающего. А для Рейвенкрофта еще не придумали клетки, в которую его можно было бы засадить. Целые нации падали к его ногам. Ему кланялись короли, перед ним унижались тираны.

Филомена подумала, могут ли такие губы смягчиться в улыбке, эти горячие, безжалостные глаза стать нежными?

– Я просил леди Нортуок прислать мне умную, опытную и образованную гувернантку, и она прислала вас, мисс Локхарт. Что вы думаете по этому поводу?

От этих слов Филомену охватила паника, хотя тон был нейтральным.

– Разве вы не получили посланные мной рекомендации? Уверяю вас, сэр, я вполне квалифицирована, чтобы обучить ваших детей хорошим манерам. Леди Нортуок сообщила мне, после чтения рекомендаций от Уайтхоллов…

– Ваши рекомендации безупречны. Но то, что необходимо моим детям, сильно отличается от требований Уайтхоллов, вы понимаете это? Уайтхоллы – купцы, торговцы. А я – маркиз, думаю, теперь вы в этом убедились.

– Маркиз, который выглядит как бунтарь-якобинец, – напомнила ему Филомена. – Прошу меня простить за то, что не поверила вам, но вы были покрыты грязью и пеплом от пожарища на полях, и я никогда прежде не встречала маркизов, которые помогали бы своим работникам физическим трудом.

Рейвенкрофт шагнул вперед, и Филомена отступила, прижав руку к животу, стараясь утихомирить волнение в желудке, где, казалось, бился рой бабочек.

– Я только хотела сказать…

– Есть люди, мисс Локхарт, которые считают, что дворянину необходимо следить за всем, что происходит в его владениях. Но есть и такие, которые находят в высшей степени странным, что приличная лондонская гувернантка знает так много об устройстве колес повозки.

Филомена вспомнила мудрый совет мисс Ли Кер о том, что ложь непременно должна содержать элемент правды.

– Мой отец был джентльменом и землевладельцем, который любил заниматься сельским хозяйством и был ученым человеком. Я многому у него научилась, когда была ребенком, поэтому…

– Вы хоть представляете, сколько мои люди и я сам потеряли времени, пытаясь спасти вашу упрямую шкуру? Если бы вы разрешили мне отвезти вас на моей лошади, мы бы не потеряли столько светлого времени днем.

– Мне действительно жаль, что так вышло, – сказала Филомена вполне искренне. – Но я путешествовала в одиночку, и вы не можете ожидать…

– Чтобы обучать моих детей, вам нужно знать не только, как управлять фермой или как отвлекать мужчин от дела, наряжаясь в красивое платье, но и как им следует себя вести в приличном обществе, – прервал ее Рейвенкрофт.

– Тогда самым первым наставлением для них будет, что в обществе считается грубым и неприемлемым постоянно обрывать людей и не давать им договорить, – отрезала Филомена.

Господи! С трудом верилось, что это сказала она, такая одинокая и беззащитная. Вот так, стоя перед самым опасным воином во всей истории Британских островов! И это она только что указала ему на его плохие манеры! Неужели она сбежала из сумасшедшего дома специально для того, чтобы тронуться умом в этом доме?

– Ну так продолжайте, – скомандовал Рейвенкрофт, и в его голосе чувствовался нарастающий гнев, который отразился и на лице. – Надеюсь, вы хотите извиниться за то, что потратили мое время.

Филомена почувствовала, как раздулись ее ноздри, как внутри закипела желчь. Что это? Раздражение? Но ведь она думала, что не способна ни на гнев, ни на раздражение. Ее детство было полно нежности и любви, а во взрослой жизни над ней постоянно насмехались и унижали ее. Ей никогда не приходилось бороться с собственным раздражением и гневом. Но теперь это нужно сделать, иначе она потеряет возможность спрятаться от преследования.

Закрыв глаза, Филомена призвала на помощь всю свою учтивость, а также способность к послушанию, которая требовалась ей в течение всех лет жизни с жестоким и грубым мужем. Открыв рот, она было начала произносить свое продуманное извинение, когда маркиз прервал ее снова:

– Почему вы не замужем?

– Прошу прощения?

– Разве не лучше иметь мужа и собственных детей, а не учить хорошим манерам чужих, плохо воспитанных отпрысков? – Его глаза снова осмотрели ее с ног до головы, оставляя на теле дрожащий след. – Вы слишком молоды, чтобы служить авторитетом для моей дочери, ведь вы старше ее лет на десять, не больше.

– Я старше ее ровно на десять лет.

Он проигнорировал ответ, и уголки его рта побелели от напряжения, причина которого была непонятна Филомене.

– Будь вы шотландской барышней, примерно возраста Рианны, вас бы давно уволок в церковь какой-нибудь парень, чтобы сделать своей женой, не спрашивая, согласны вы или нет. Еще вероятнее, вас взяли бы в жены в библейском смысле этого слова, а вашему отцу швырнули положенные тридцать монет.

Филомена уставилась на него в изумлении, полуоткрыв рот. Казалось, он по-прежнему сердится, даже голос стал еще громче. Но при этом все выглядело так, будто маркиз сказал ей комплимент.

– Поэтому я удивляюсь, – продолжал он, – что делает в наших местах маленькая красавица-англичанка? Почему она не греет постель в покоях богатого мужа, не проводит время за чаем и светскими развлечениями и не воспитывает наследников?

Он назвал ее маленькой? Может, она ослышалась, или он имел в виду что-то другое? Неужели он сказал «красавица»? О ней?

Ее пронзила такая острая боль, что пропал весь гнев, а вместе с ним и храбрость. Неужели он хочет ее оскорбить? Неужели она покинула один дом, где так любили над ней издеваться, чтобы попасть в другой, такой же?

– Не вижу, каким образом это вас касается. – Она ненавидела свою слабость, свою трусость, которую неспособна была скрыть.

– Все, что происходит в стенах этого дома и на землях Маккензи, меня касается. Это включает и вас. Особенно теперь, когда вы будете оказывать влияние на моих детей.

Он сделал еще один шаг вперед, и Филомена не успела отступить. Маркиз протянул руку и взял ее за подбородок. Испуганный звук, который издала Филомена, удивил их обоих. Взгляд Рейвенкрофта стал острее, но подбородок из руки он не выпустил.

Нежный женский подбородок был хрупким, как стекло. Филомена понимала, что ему ничего не стоит его раздробить простым сжатием сильных и грубых пальцев. Глаза маркиза глядели прямо на ее губы, и они невольно раскрылись, издавая испуганные вздохи.

Рейвенкрофт наклонился к ней, сокрушая своей силой и близостью. Она видела его так близко, как видели его многие перед тем, как проститься с жизнью. Жесткие, почти нечеловеческие черты лица, закаленные десятилетиями суровой дисциплины и жестокости, и глаза, смотрящие так, будто измеряли ее, прежде чем уложить в гроб. Показалось, будто в огромной столовой свет от камина и свечей сменился тенью.

Филомена знала, что люди, подобные хозяину замка Рейвенкрофт-Кип, рождаются редко. А когда рождаются, то история превращает их либо в богов, либо в демонов.

Грубой подушечкой большого пальца он мягко, будто шепотом, провел по разбитой губе Филомены. Эту ласку она почувствовала всем телом. От нее по коже прошли дрожь и покалывание, которое добралось до самых глубин, где родилось мягкое тепло. Неужели он хочет ее поцеловать? Сердце в груди встрепенулось и замерло, а потом сделало прыжок и быстро заколотилось.

Рот маркиза тоже приоткрылся, глаза сузились, в них мелькнуло нечто вроде жара, а потом… подозрение. Рука на подбородке сделалась мягче, и он повернул ее лицо к свету канделябра, взял со стола чистую салфетку и аккуратно вытер пудру, которой она попыталась спрятать синяк под глазом.

– Скажите-ка мне, мисс Локхарт, – его голос стал напоминать тихий рокот, – что с вами действительно произошло.

– Я уже сказала. – Она буквально заставила себя не заскулить от страха по мере того, как он обнаруживал ее раны.

– Помню, дорожное происшествие, – сказал он ровным голосом.

– Да.

Его слова прозвучали скорее как вопрос, чем ответ, и Филомена в страхе закрыла глаза в ожидании, что он разоблачит ее обман, разоблачит ее игру. А что такой человек сделает с ней, с такой бессовестной обманщицей?

– Сэр? – Она поморщилась, услышав в своем голосе настоящую панику.

– Что? – пророкотал лэрд, с трудом отрывая взгляд от ее ран, особенно на губах.

Филомена и так была очень уязвима, а в его присутствии чувствовала себя особенно слабой и насквозь прозрачной. Лэрд может сделать с ней что захочет, и никто не потребует с него ответа. Что-то в его поведении подсказало ей, что и он прекрасно это понимает. Филомена находилась полностью в его власти, и в то же время она его обманывала.

– Позвольте мне… то есть… это неприлично…

Рука поднялась почти против ее воли и опустилась ему на плечо, когда Филомена попыталась освободить свой подбородок от его цепких пальцев. Рейвенкрофт внимательно и долго посмотрел на ее руку, лежащую на рукаве смокинга, с тем выражением, с каким смотрят на опасное насекомое. Потом, точно так же внезапно, как схватил, отпустил ее.

Отвернувшись от Филомены, маркиз сжал руки в кулаки и хрипло произнес:

– Скоро вы узнаете, мисс Локхарт, что мои манеры не похожи на деликатное обращение англичан.

Филомена не знала, что ответить, поэтому молча смотрела на его могучую спину, обтянутую смокингом.

– Вы здесь для того, чтобы учить моих детей, и оставьте всякую надежду исправить меня и превратить в джентльмена, я им не стану.

Когда он снова повернулся к ней, огонь в камине осветил несколько серебряных прядок в черных волосах.

– По рождению я благородный аристократ, но я неблагороден по природе. Думаю, нам лучше видеться как можно реже. Нам нет необходимости встречаться, кроме как за обедом или если я захочу узнать, как обучаются мои дети.

Филомена понимала, что маркиз сделал ей подарок, дал ей возможность действовать по своему усмотрению, если цель ее пребывания в замке будет выполнена. Именно этого она хотела более всего на свете.

– Да, сэр!

– Лэрд, – поправил он ее. – У вас, в Англии, я – маркиз Рейвенкрофт, а на моей земле я лэрд. Лэрд Маккензи.

Он забыл упомянуть, что его зовут Демон-горец, но она об этом помнила, потому что, увидев дьявольский огонь в его глазах, забыть это невозможно.

– Конечно, лэрд Маккензи. – Филомена сделала реверанс, чтобы только не поднимать на него глаз.

Маркиз кивнул. Огонь камина отбрасывал тени на его резкие черты.

– Можете идти!

Она ушла из столовой, как только получила разрешение, и пустилась бежать, едва оказалась в коридоре. Богато расшитые гобелены на стенах слились для нее в неразличимую смесь синих, зеленых и золотых тонов – так быстро она бежала. Филомена оглянулась: из-за стремительного движения тени у нее за спиной сгустились. Но ей показалось, что в глубине мелькнуло что-то или кто-то и исчезло.

Филомена шла, не сбавляя темпа, пока не добралась до знакомой двери своей комнаты. К ее удивлению, ей отвели покои на втором этаже западного крыла, где жили члены семьи, а не на первом этаже под лестницей, где обитала прислуга. Она решила, что это сделано для того, чтобы дети были ближе к ней.

Ворвавшись в комнату, Филомена захлопнула дверь и повернула ключ в замке, чтобы надежно запереться. Она прислонилась к дубовой двери, прижавшись к ней щекой, и вскоре ее согрело тепло, идущее от камина, где кто-то разжег для нее огонь.

Пока Филомена стояла у двери, она усилием воли заставила сердце успокоиться, легкие – дышать спокойно, а себя – перестать дрожать. Она невольно потрогала щеку, которая все еще ощущала твердое прикосновение мужественной руки. Для такого великана, обладающего невероятной силой, он обращался с ней удивительно нежно. А ведь она успела забыть, что такое бывает.

Оторвавшись от двери, Филомена на подкашивающихся ногах пошла в спальню. Раньше она слишком торопилась, чтобы переодеться и вовремя успеть к обеду, и не успела рассмотреть свои покои как следует. Филомена провела рукой по гладко отполированному дереву туалетного столика и рабочего стола. Казалось, их изготовила умелая рука того же краснодеревщика, который создал из красного дерева ее кровать с балдахином. Она потрогала матрас на кровати и приятно удивилась его мягкой упругости. Холодные стены оживляли зеленые, синие и шоколадные цвета драпировок.

В этом доме явно чувствовалось отсутствие женской руки, вокруг царили цвета клана Маккензи. Но Филомене даже нравилось это готическое окружение. Здесь многие века обитали члены семейства Маккензи из Уэстер-Росс. Эти камни видели рождение наследников, гибель бунтовщиков и смену не одного монарха. Кое-кто скажет, что теперь это английский замок, где живет английский лорд. Глупые люди, они ошибаются!

Лэрд Лиам Маккензи был горцем до мозга костей. Его люди жили на этой земле задолго до англичан. Даже задолго до шотландцев. В нем течет кровь не только варваров-пиктов, но и разбойников-викингов.

Служанка приготовила для Филомены постель, накрыла ее покрывалом с тартаном клана Маккензи и взбила зеленые с золотом подушки. Может быть, милый Джани прав и есть надежда, что они примут ее как свою… что ей будет здесь хорошо. По крайней мере, ее примут те, кто здесь работает, но не хозяин.

Филомена постаралась выкинуть лэрда из головы и сравнила эту небольшую, простую комнату с теми покоями, что были у нее в Бенчли-Корт. Там она была хозяйкой в течение пяти ужасных лет и ненавидела каждую секунду пребывания в том доме. Муж настоял, чтобы она позволила его матери, леди Эстер Сент-Винсент, украсить их жилье. Поэтому в комнатах Филомены была плетеная мебель с лавандовой обивкой, украшенная розовыми кружевами. Как же она все это ненавидела!

Но даже Бенчли-Корт не шел ни в какое сравнение с белыми стенами клиники Белль-Глен. Чистыми, холодными, стерильными, как сам ад, где царили несчастье и беззащитность. В тяжелые годы, которые она прожила с мужем, она никогда не подозревала, что сущеcтвует такое полное одиночество, какое окружило ее в Белль-Глен. Она не знала, что в душе каждого человека есть глубокая темная бездна, в которую можно падать много месяцев, пока не достигнешь дна. Там человека ожидает только безумие.

С тех пор как она покинула клинику Белль-Глен, она никогда ее не вспоминала. Не позволяла себе думать о том, что ее спасли от полного отчаяния. Что появись Дориан Блэквелл буквально несколькими минутами позже, ее бы изнасиловали.

Нет! Филомена рванула шелковую ленту на шее, потому что неожиданно она стала ее душить. Нельзя позволять себе это вспоминать. Нельзя скорбеть. Нельзя думать о том, что было или что могло быть. Она будет работать, будет все время занята, и это единственный способ справиться и забыть.

Филомена вспомнила, что видела шкаф, который был размещен в небольшой круглой башне рядом с камином. Наверное, нужно распаковать вещи. Или лучше подготовить план работы с детьми на завтра, а разобрать чемодан можно и потом. Думая о том, что поместить в шкафу, она вошла в маленькую круглую башню. И замерла.

Внутри нее что-то сжалось, когда она увидела, что было расположено в середине этой комнаты и ожидало ее появления. Сердце сильно забилось, она почувствовала, как сморщилось ее лицо. Она помимо воли сделала несколько шагов и приблизилась к тому, что могло стать ее кошмаром.

Может, все это ей только приснилось? И ее спаситель, смельчак Черное сердце из Бен-Мора, и Фара, и Милли? Новая одежда и новая жизнь? Ее шанс на спасение? Что, если в этой большой ванне, такой белой, блестящей и чистой, нет ничего… кроме льда?

Филомена скрипнула зубами и не стала обращать внимания на одинокую слезу, выкатившуюся из глаз и мешающую ей видеть. Она стянула с руки перчатку и посмотрела на свои белые бескровные пальцы. Потом осторожно протянула дрожащую руку к воде и погрузила ее в ванну.

Она громко всхлипнула, потом еще раз. Наконец, ноги больше не стали ее держать и она сползла на пол. Вместе с хриплыми, отрывистыми рыданиями из горла вырывалось ее горе, ярость и ужас, ведь за последние дни она научилась быть сильной и храброй.

А ванна оказалась вполне реальной и очень, очень теплой.

Глава 4

– Раз, два, три. Раз, два, три… Ой! – Филомена отпрыгнула, спасая ногу из-под каблука Рианны. Опять!

– О, мисс Локхарт, пожалуйста, извините! – воскликнула девочка, следуя за Филоменой, которая заковыляла и шлепнулась на мягкий диван около окна в большой солнечной комнате. – Я безнадежна, вальс у меня совсем не получается. Мне кажется, я никогда не научусь двигаться в танце вперед спиной.

– Все в порядке. – Филомена стала успокаивать девочку, баюкая свою ноющую ногу. – Научиться вальсировать непросто.

Она специально выбрала эту комнату для уроков танца. Большие окна и стеклянные двери открывались на балкон, глядящий на море, а на мягком ковре стояло красивое фортепиано. Та комната, в которой раньше была детская, а потом классная, была довольно мрачной, и Филомена придумала план, чтобы перенести занятия в более подходящее помещение.

День начался с классической литературы и начальных занятий по французскому, но вскоре Филомена нашла у Эндрю дешевый приключенческий роман, спрятанный под томиком Джонатана Свифта, а затем, послушав, как варварски дети корежат язык любви, превращая его в нечто безобразное, она решила, что урок музыки и танцев поможет им отвлечься. Ей казалось, что после танцев голова лучше работает, будто музыка и ритм открывают какие-то пути, которые без них не отыскать.

К сожалению, в случае детей Маккензи этот прием не сработал. Рианна оказалась старательной ученицей, хотя и не очень способной. Эндрю относился к Филомене вполне серьезно, но с долей презрения. Он был талантливым музыкантом-пианистом, играл легко и технично.

Филомена вскоре поняла, что в течение последних лет у них сменилось несколько учителей и гувернанток. Они обучили детей основам чтения, письма, арифметики и истории. Но по мере того как они росли, гувернантки от них быстро уходили. Поэтому молодые Маккензи практически ничего не знали о том, как заниматься хозяйством; о хорошем вкусе, этикете: о том, как вести светский разговор; не знали французского, не имели представления о теории музыки и общественных науках.

В конце концов, она была виконтессой и дочерью джентльмена, освоила все, что написано и сказано о британском социальном устройстве, поэтому могла их обучить лучше многих. Филомена была твердо намерена добиться успеха, и не только потому, что ей нужна была эта работа, чтобы скрывать свои тайны. Детям Маккензи совершенно необходимы были те знания, которыми она владела. Их отец тоже это понимал.

– Эндрю, прошу вас, – попросила она. – Почему бы вам не потанцевать с сестрой, пока я играю на фортепиано. Мне нужна передышка.

– Я не танцую, – ответил мальчик, изучая внимательно свои пальцы, лежащие на клавиатуре.

– Это не важно, – сказала Филомена ободряюще. – Я вас научу, пока Рианна будет заниматься музыкой. Мы попробуем сначала медленно.

– Нет, я не сказал, что не умею танцевать. Я сказал, что не танцую.

Мальчик выдвинул вперед челюсть, а в глазах загорелись огоньки упрямства и бунта.

– Но как же вы будете производить приятное впечатление на молодых леди, если вы не умеете танцевать вальс?

– Я не желаю ни на кого производить впечатление, – сказал Эндрю резко.

Филомена посмотрела в окно. Ей так хотелось выйти и погреться на редком осеннем солнце, вместо того чтобы терпеть мрачное настроение Эндрю. На горизонте собирались тучи, но сейчас солнце сверкало на морской воде и освещало горные пики. После долгого пребывания в Белль-Глен ей так хотелось почувствовать теплые лучи на лице, без помех побродить по лесу.

Но нет, она должна учить детей.

Филомена постаралась не сердится, быть доброй и терпеливой, несмотря на то что нервы ее были уже на пределе. Она подошла к фортепиано и снова обратилась к мальчику.

– Прошу вас, – стала она уговаривать. – Признаюсь, я не очень хороша как партнер в танце, я не привыкла играть роль джентльмена. По отношению к вашей сестре это несправедливо.

– Вам следовало бы научиться, у вас и рост и фигура как у джентльмена, – пробормотал Эндрю, отодвигаясь от нее.

Филомена отдернула руку, потому что Эндрю вскочил со стула и кинулся к западному выходу из комнаты.

– Эндрю, не будь такой скотиной! – воскликнула Рианна ему вслед.

И тут на пороге появился Джани, неся в руках поднос с чайными чашками. Эндрю и Джани едва не столкнулись, и впечатление от драматического выхода было испорчено. Но это позволило Филомене прийти в себя после обидной вспышки мальчика. Эндрю фыркнул на оторопевшего Джани и попытался его обойти.

– Эндрю Маккензи. – Филомена произнесла отчетливо каждый слог имени, как это делал ее отец, когда она, бывало, вызывала его недовольство. Сказанное тихим голосом, такое произношение всегда приводило ее в чувство. – Если вы не хотите, чтобы я обсудила ваше поведение с вашим отцом сегодня после обеда, то извинитесь перед Джани за вашу поспешность, возьмите у него поднос и принесите сюда.

В комнате стало тихо, как в гробнице, – все ждали, что будет делать Эндрю. Обращаясь к остолбенелому Джани, мальчик пробормотал что-то похожее на извинение и взял из его рук поднос. Угроза обратиться к отцу оказалась действенной, хотя Филомена не хотела прибегать к подобному средству. Так нельзя установить доверие или дружеские отношения, но допустить подобное поведение она тоже не могла. Если оставить его незамеченным, то мальчик, подверженный подобным вспышкам, вырастет жестоким человеком. А в мире и так чересчур много жестоких людей.

Эндрю брякнул чайный поднос на стол и остановился перед Филоменой прямой как столб.

– Когда вы покидаете комнату, где находятся леди, следует прежде поклониться и принести извинения. – Мена не любила ссоры и столкновения, после них она чувствовала себя больной и несчастной, но тут она сощурила глаза и сердито посмотрела на Эндрю, который ответил ей взглядом, далеким от учтивости. – Я не стану требовать извинений, потому что не хочу, чтобы вы извинялись неискренне. Однако ваш отец нанял меня, чтобы обучить вас, как надо вести себя в приличном обществе, и я намерена выполнить свою работу, хотите ли вы этого или нет.

В глазах Эндрю читалось отвращение, худенькая фигура буквально тряслась от гнева, но после короткого напряженного ожидания, во время которого Филомена почти не дышала, он поклонился.

– Извините меня, леди, – произнес он так сухо, что, казалось, сам Нил от этого мог пересохнуть. Филомена ответила легким поклоном и посмотрела ему вслед, чувствуя, как замирает ее сердце от тоски. Что так сильно рассердило мальчика?

В глазах Джани читались сердечная благодарность и одобрение, но это не могло исправить настроение. Как бы она хотела снискать расположение Эндрю или, по крайней мере, наладить с ним нормальные отношения! Ноги под ней подломились, и она совсем неграциозно плюхнулась на табурет у рояля.

– Ваш чай, мисс Рианна. – Голос Джани был таким же шелковистым, как его красное одеяние.

Он налил чай в изящную чашку и передал девушке. Когда он прислуживал своей хозяйке, глаза у него становились, как бронзовые озера. Филомена заинтригованно наблюдала за ними. Рианна вежливо поблагодарила Джани, не взглянув на него. Тот поклонился Филомене, потом Рианне, но голову он склонил так, чтобы скрыть сиявшее в глазах обожание.

– Что еще я могу для вас сделать? – спросил он, и Филомена услышала в его голосе такую надежду и поклонение, что сердце ее дрогнуло.

Не замечая этого обожания, Рианна тряхнула головой, и ее темные кудри разлетелись по плечам:

– Нет, Джани, спасибо!

– Если что-то понадобится, позовите меня, леди! – Джани бесшумно удалился.

– Вы не слушайте, что говорит мой брат, мисс Локхарт, – умоляюще проговорила Рианна, как только они остались одни. – Да я бы убила кого угодно, только бы стать такой же высокой и элегантной, как вы! Вы ведь не уедете от нас из-за Эндрю?

Филомена заглянула в глаза девочки, и ей стало легче оттого, что та говорила искренне. Перед ней была девушка, которой вскоре предстоит стать женщиной. Она была лишена материнской заботы, к тому же гувернантки сменяли одна другую. Никто не занимался ее воспитанием и не объяснял, каково это – быть женщиной. Филомена ласково погладила черные кудри Рианны и потрепала ее руку.

– Меня не так легко обидеть, – улыбнулась она. – Чтобы от меня избавиться, потребуется не одна колкость!

Рианна обрадовалась.

– Наверное, придется все рассказать отцу, – сказала она и притворно вздохнула.

Но Филомена прикусила губу, а потом ответила:

– Но ведь Эндрю извинился, и я не вижу повода жаловаться вашему отцу.

Рианна посмотрела на нее сквозь длинные черные ресницы, и рот девочки искривился в озорной улыбке.

– А что вы думаете о моем отце, мисс Локхарт? Как вы думаете, он красивый?

Филомена замерла и прижала руку к груди, чтобы успокоить дыхание.

– Что за вопрос!

– Не бойтесь признаться, я никому не скажу. – Рианна нахмурила темные брови. – В нашем клане много женщин, которые считают отца красивым. Мне просто хотелось бы знать, нравится ли он англичанкам.

– Я не думаю, – Филомена не знала, что сказать, и решила, что неопределенность будет наилучшим дипломатическим выходом из положения, – что представление о мужской привлекательности различаются в Англии и Шотландии.

Хотя ей думалось, что представления о женской красоте здесь и в Англии различны.

– Меня совсем не удивляет, что ваш отец кажется привлекательным многим женщинам, потому что он маркиз и геройски служил короне.

– Но я не об этом спрашивала, – продолжила Рианна, не сбитая с толку, и стала расправлять желтый шелк своего красивого платья. – Я спросила, кажется ли вам мой отец привлекательным.

Филомена сжала губы. Перед ее внутренним взором предстал суровый образ маркиза таким, каким он был вчера за обедом, его буйная шевелюра, убранная в аккуратную косу, глаза, полыхающие темным огнем, массивное тело, зажатое в приличную одежду джентльмена. Он приблизился тогда к ней так близко, что она почувствовала сладкий запах суфле в его дыхании.

Однако часто ей на память приходил другой образ, тот, каким она увидела его во время первой встречи. Тогда дождь струился по его лицу и распущенным волосам, могучие ноги были коричневыми от загара, как будто их часто обжигало солнце. Глаза сверкали гневом. От него веяло мужской силой.

Разве он хорош собой? В традиционном смысле нет. Вот Гордон, ее муж, был действительно красив: худощавый, элегантный, аристократично-надменный.

Лэрд Маккензи был слишком могучим, его черты – слишком варварскими и свирепыми, чтобы считаться элегантными. Но Филомене показалось, что в нем есть некая мужская притягательность, особенно когда он говорил. Небольшая хрипотца в голосе придавала его произношению глубину, что было приятно и напоминало рокот океанской волны, набегающей на каменистый берег.

– Вы не можете найти приличного способа сказать нежной девушке, что ее отец слишком груб, стар и некрасив, не так ли, мисс Локхарт?

Он возник как будто в ответ на ее не совсем достойные мысли. Голос маркиза донесся до нее из дверей за их спиной.

– Значит, Рианна, твой вопрос неприличен.

Филомена вскочила с места, чуть не опрокинув рояльный табурет, и повернулась к нему лицом.

Он стоял, опершись широким плечом об арочный свод. В его позе было что-то от Сизифа, и казалось, что это он поддерживает каменные стены замка, а не наоборот.

Боже, а ведь он действительно красив! Этого нельзя отрицать. Опять Рейвенкрофт предстал перед ней в одежде воина своего клана. Тонкий хлопок его рубахи облегал выпуклую грудь. Закатанные рукава обнажали загорелые мускулы рук, которые напряглись под ее зачарованным взглядом. Волосы были распущены, и в солнечных лучах, согревающих комнату, блеснули седые пряди. Такого лэрда она еще не встречала. Выражение его лица было таким же обыденным, как килт Маккензи на бедрах. Маркиз медленно подошел к ним. Филомена пыталась заставить тяжелый, сухой язык произнести достойное приветствие, и при этом она старалась отойти от Рианны, чтобы между ней и маркизом сохранялось некоторое расстояние.

Почему, ну почему он все время говорит вещи, на которые нельзя найти приличный ответ? Почему каждый нерв в ее теле напрягается от его близости?

– Ты такой страшный зверюга, отец! – стала дразнить его Рианна. Она встала на цыпочки и поцеловала щетинистую щеку. – Но это не значит, что ты не самый раскрасивый мужчина в Уэстер-Росс, да и во всей Шотландии. Любая девушка так скажет.

– Самый красивый, – автоматически поправила Филомена, спрятавшаяся за фортепиано.

Глаза Рейвенкрофта стали пронзительными, черты лица напряглись, и он посмотрел на Филомену таким взглядом, что ей показалось, одежда на ней сейчас загорится, если маркиз не перестанет сверлить ее глазами.

Сообразив, что ее поправка может быть неправильно понята, Филомена поспешила исправить ситуацию:

– Не раскрасивый, а самый красивый – так будет правильно.

Рианна стала хихикать, и это усугубило ситуацию.

– Самый красивый – правильно… в предложении…

Филомена горела от смущения и едва переводила дыхание. Маркиз не улыбался, но в глазах читалась усмешка и скрытый, но опасный жар. И чем дольше он смотрел на нее, тем теснее казался ей корсет. Рука Филомены взлетела к кружевному шарфу, накинутому поверх корсажа. Она полагала, что этот шарф придает ей вид респектабельной гувернантки, но теперь он стал душить ее, несмотря на высокий ворот ее коричневого платья.

– Папа, Эндрю отказался танцевать с мисс Локхарт, – поторопилась доложить Рианна, не обращая внимания на строгий взгляд Филомены. – Он был ужасно груб с ней.

Веселье в глазах маркиза пропало:

– Как? Почему?

Филомена шагнула вперед:

– Прошу вас! Все совсем не так.

– Он сказал, что мисс Локхарт сложена как мужчина.

Глаза Рейвенкрофта скользнули по пышным изгибам тела Филомены, которые не оставляли сомнения в том, что она – женщина.

– Мой сын сказал что? – Такое отчетливое произношение каждого слова и грозное выражение, появившееся на его лице, заставили Филомену почувствовать настоящий страх за Эндрю.

Наслаждаясь происходящей драмой, Рианна заговорила еще оживленнее, хотя Филомене казалось, что дальше уже некуда.

– Да! И мисс Локхарт заставила его извиниться перед Джани и принести извинения нам, перед тем как уйти. Ты бы видел, как он был зол!

– Рианна! – с упреком воскликнула Филомена.

– Ей это удалось? – Брови лэрда взлетели вверх, и, кажется, гнев улетучился.

– Прошу вас. – Филомена рискнула выйти из-за фортепиано и двинуться в сторону грозного шотландца и его дочери. – Я хотела бы, чтобы этот случай прошел без последствий. Мы с Эндрю пока не нашли общего языка… Иногда мальчикам в его возрасте бывает трудно вести себя правильно в подобных ситуациях…

Она замолкла, чувствуя свою вину за то, что у нее не было настоящего опыта, поэтому ей трудно было смотреть в насмешливые глаза своего нанимателя.

– В конце концов, это нормально… – соврала она, беспокойно водя пальцами по сверкающей поверхности полированной крышки рояля, чувствуя каждую неровность нежными подушечками.

Когда она, собрав все свое мужество, взглянула на маркиза, она увидела, что тот жадно следит за движениями ее руки. Филомена сжала пальцы в кулак и быстро спрятала руку за спину.

– Хорошо, мисс Локхарт, вы лучше меня разбираетесь в воспитании. – Хотя маркиз явно не был полностью убежден. – Но мне не хотелось бы, чтобы сын вел себя как варвар.

– Понимаю, – пробормотала Филомена, подумав, что странно слышать такие слова от этого человека.

Маркиз поцеловал дочку в лоб, и его прямой рот слегка изогнулся в улыбке.

– В этом доме есть место только для одного варвара, так, nighean?

– Так, отец! – ответила Рианна ласково.

Внутри Филомены разжалось нечто тугое и неприятное, разжалось и растаяло, когда она увидела, какая нежность существовала в отношениях между дочерью и отцом. Лиам Маккензи, может быть, справедливо был назван Демоном-горцем, но своих детей он любил. Тогда почему он столько лет провел вдали от них? Наверняка мог подать в отставку в любое время, особенно в последние годы, и вернуться в Рейвенкрофт-Кип, чтобы заняться детьми. Мать семейства умерла почти десять лет назад, так почему он выбрал именно это время, чтобы вернуться?

Маркиз последний раз ласково погладил руку дочери и пошел к выходу.

– Эту неделю я проведу в винокурне! – сказал он и исчез за каменной аркой.

Филомена едва начала снова дышать, как он опять возник в проеме, сверкнув дьявольским огоньком в глазах.

– Извините меня, леди! – и безупречно поклонился, не спуская глаз с Филомены, из-за чего она ощутила слабость в коленках.

– Мы тебя не извиняем, отец! – захихикала Рианна, выпроваживая его.

– Нет, вы должны меня извинить, потому что даже варвар способен обучиться манерам джентльмена, если у него будет правильный учитель.

Он снова задержал взгляд на Филомене, быстро подмигнул дочери и наконец исчез.

Филомене показалось, что каждый раз, встречая маркиза, она знакомилась с новым человеком. То это был Демон-горец, то варвар – предводитель клана, то воин-аристократ, а вот теперь – любящий отец. Но в каждом новом обличье Рейвенкрофт глядел на нее так, что она начинала волноваться. Он смотрел так, будто перед ним была загадка, которую он хотел разрешить, или тайна, которую нужно раскрыть.

Но она предпочла бы остаться нераскрытой, так как ее секреты были слишком опасны.

Филомена глубоко вздохнула и повернулась к Рианне, которая понимающе смотрела на нее.

– Как он назвал вас… nighean?

– На гэльском так ласково называют дочь.

– О, как красиво звучит! – Филомена решила, что пока она живет среди горцев, нужно понемногу учить их язык. – Давайте-ка посмотрим, куда убежал ваш брат, – сказала Филомена, так как ей нужно было отвлечься от впечатления, произведенного неожиданным вторжением лэрда Маккензи, причем вторжением во все ее мысли.

– Может, не нужно? – заныла Рианна. – Он такой нудный!

Филомена взяла девочку под руку, и они медленно пошли по мягкому ковру солнечной комнаты.

– Вы сегодня очень злы на него и ябедничаете, – ласково упрекнула Филомена.

– Знаю, – ответила Рианна и усмехнулась. – Это у меня от отца. Он ведь настоящий brollachan.

– Что?

– Демон. Разве вы не знаете?

– Но вы ведь в это не верите, не так ли? – сказала Филомена, нахмурившись, хотя почувствовала, как по шее пробежал холодок волнения. – В то, что ваш отец – демон?

– Я не знаю, демон он или нет, но я слышу, о чем все шепчутся. Если он и не настоящий демон, то очень опасный человек, это точно.

– Это точно, – повторила Филомена, подумав уже не в первый раз, что не уверена, существуют ли на свете демоны.

Глава 5

«Он – демон, и он тебя погубит».

Филомена уронила из рук край портьеры и резко повернулась лицом к совершенно пустой комнате, где помещалась библиотека. Кто это сказал? Ужасная тишина наполняла окружающий мрак. Филомена лихорадочно окидывала взглядом портьеры, резную мебель в поисках источника, откуда шел голос.

– Кто это? – Ее слабый голос эхом отозвался от стен и окон, но ответа не было. – Кто здесь?

Пугающее молчание. Филомене показалось, что нет ничего страшнее, чем ощущение, что ты не одна в пустой комнате.

Маркиз забрал детей и после обеда поехал с ними в деревню Финлох. В свой первый свободный день Филомена решила взять хорошую книгу и погреться на таком редком, теплом осеннем солнышке в зимнем саду. В помещении, где располагалась библиотека, было меньше всего окон, зато в ней был огромный камин и слишком много канделябров. Маркиз, возможно, был человеком необразованным, но он понимал, что солнце вредит книгам, составлявшим его коллекцию. Поэтому окна в библиотеке были задернуты тяжелыми бархатными шторами.

Эта часть замка глядела не на море, а на Уэстер-Росс и на горы. Филомена подошла к окну и отодвинула занавеску. Блеск вечерних лучей солнца на золотых волнах ячменя и зеленые холмы вокруг отвлекли ее от пережитого испуга. Возможно, ее успокоили могучие спины работавших на полях людей. На некоторых были только килты, обмотанные вокруг бедер. Солнце золотило их загорелую кожу.

Филомена снова осмотрела мрачную библиотеку. Большая темная тень мелькнула и затаилась в тот момент, когда она наконец ее заметила.

– Пожалуйста, покажитесь! – позвала Филомена. – Вы меня пугаете!

– Если я покажусь, вы испугаетесь еще больше. – Мужской голос больше напоминал шипение змеи. Длинное шипящее «с-с-с», казалось, шло изо всех углов, но при этом ниоткуда. – Но я не причиню вам вреда, вам следует бояться лэрда.

– Почему? – спросила Филомена, медленно пробираясь вдоль стены к двери, которая теперь, казалось, находилась очень далеко. Ей хотелось позвать на помощь, но она не решалась. Если к ней прибегут, что она скажет? Что бестелесный голос предостерегал ее? Ее тут же снова отправят в Белль-Глен.

Холодные пальцы прикоснулись к ее шее над высоким воротником платья. Филомена издала полузадушенный крик. Резко повернувшись, она увидела только темную смазанную тень, блеск белков с кровавыми прожилками, окружавших черные, как ночь, зрачки.

Филомена отшатнулась и заставила ноги оторваться от пола, чтобы изо всех сил бежать из библиотеки. Она ни на минуту не задержалась в коридоре, не стала прятаться ни в солнечной комнате, ни в зимнем саду, ни в своей комнате. Она бежала, гонимая страхом, по черной лестнице, выскочила из замка и оказалась на солнечной лужайке. Филомена бежала через сад и не останавливалась до тех пор, пока не углубилась в лес, который окружал земли Рейвенкрофта с юга и запада.

Скоро она нашла оленью тропу и помчалась по ней среди деревьев, подобрав длинные юбки. Спасаясь от своего страха, она уходила все дальше в лес. Так она всегда поступала в поисках убежища, когда жила в Хэмпшире. Солнечные лучи пробирались сквозь густую листву, и Филомене казалось, что она снова в Берч-Хейвен-Плейс, где ее никогда не преследовали демоны.

Когда она почувствовала, что легкие того и гляди лопнут от напряжения, Филомена остановилась, протянула руки и обняла ствол древнего дуба. Она постаралась восстановить дыхание, но мысли ее метались вокруг ужасного призрака, от которого она сбежала. Неужели ей действительно встретилось привидение? Или демон?

Поверить этому было трудно, но она по-прежнему ощущала, как от страха встали дыбом волоски на коже. Закрыв глаза, она видела перед собой только жуткие черные зрачки, окруженные белками с яркими кровавыми прожилками. Никогда в жизни она не встречала подобных глаз. Да и не может ни одно живое существо обладать подобными глазами.

Но стоило ей отдышаться, ее пронзил другой ледяной страх. Воспоминания, которые она подавляла изо всех сил, снова поднялись на поверхность: «Неужели я слышу голоса? Или вижу то, чего нет на самом деле?».

Ровный голос доктора Розенблатта пугал ее так же сильно, как вопль призрака-банши. Филомена попыталась подавить импульс и не зажимать уши руками. Неужели она сходит с ума? Ведь галлюцинации – это признак настоящего безумия. Филомена не понимала, что хуже: встретить демона в библиотеке Рейвенкрофта или обнаружить, что он живет у нее в голове?

Что он сказал о лэрде? Шум в ушах заглушал все, но тут его пронзил громкий писк, вой, а потом собачий лай. Филомена оторвала голову от ствола и заглянула за дерево, и там увидела берег моря и прибой.

Собачий лай стал еще громче, и Филомена поняла – случилось несчастье. Она осторожно двинулась вперед, перебралась через поваленное дерево и пошла на звук через заросли. Вскоре они расступились, и Филомена оказалась на вершине холма, поросшего травой. К северу и югу от него возвышались черные скалы. Вниз круто спускалась тропа, проложенная через уже пожелтевшую поросль, которая вела к небольшой бухте с золотистым песком.

Внизу большая овчарка и ее маленький отпрыск прыгали в набегавшем прибое, громко лая и подвывая. Время от времени сука пыталась преодолеть волны прибоя и добраться до торчащих из воды скал, на которых визжал и просил о помощи крошечный черно-коричневый щенок.

Филомена тут же забыла о демонах, оглянулась по сторонам, заткнула юбки за широкий пояс и начала спускаться по крутой каменистой тропинке вниз, к бухте, стараясь не потерять равновесия. Видимо, собаки играли на песчаном пляже, прыгали вокруг камней, когда начался прилив. Сука успела спасти только одного щенка, когда вода стала слишком глубокой, а течение быстрым, и она не успела добраться до второго.

Берег Уэстер-Росса отделен от открытого моря Гебридскими островами и островом Скай, поэтому прибой здесь не такой бешеный, как у открытого моря. Филомена была уверена, что сумеет вовремя добраться до несчастного щенка.

Она сняла туфли и чулки, еще выше подняла юбки, а собаки бегали вокруг нее. Они прыгали, лаяли, прося о помощи, спешили к воде, возвращались и тыкались ей в ноги. Приступ страха стиснул ей ребра, когда Филомена поняла, насколько холодной и опасной была вода, но вид скулящего щенка на камне заставил ее собрать все свое мужество.

– Я помогу, – сказала она обезумевшей суке, которая ни минуты не стояла на месте и не давала себя погладить. – Я достану твоего малыша!

Ледяная вода заставила Филомену затаить дыхание, но она смело преодолела несильный прибой. Вода была холодной, но жуткие ледяные ванны в клинике были еще холодней. Она точно знала, как долго может продержаться при такой температуре.

Юбки стали очень тяжелыми, потому что вода добралась сначала до колен, а потом и до бедер. Филомена быстро нащупала ногой песчаную косу, на которой играли собаки, и скоро добралась до мокрых камней. Вода еще не достигла пояса.

Подобравшись к напуганному щенку, она протянула руки, и он тут же прыгнул на нее.

– Иди сюда, маленький, – успокаивала его она, поглаживая крошечное теплое тельце. Щенок уткнулся носом ей в шею. – С тобой все теперь в порядке, я тебя спасла. Твоя мама очень беспокоилась за тебя.

Холодная вода жгла ноги, она поднималась все выше и дошла до талии. Филомена прижала к себе мокрого щенка, повернулась к берегу и замерла. На берегу находились теперь не только сука и ее щенок. Около них был мужчина, который снимал ботинки, собираясь зайти в воду. Сейчас Филомена задрожала не от холода.

Мужчина помахал ей рукой и двинулся навстречу приливу, преодолевая встречное течение значительно лучше, чем Филомена.

– Как вы там, барышня? – спросил он приветливым голосом.

Филомена понимала, что выбора у нее нет. Она замерзнет насмерть или утонет, если зайдет поглубже в море, потому что не сумеет выплыть. К тому же мокрые тяжелые юбки не оставляли надежды, что ей удастся убежать.

Боже, видимо, здесь, среди горцев, удалось вывести особую породу мужчин! Килт с тартаном Маккензи всплыл вокруг мужчины, а потом погрузился в воду, когда его большое тело вздрогнуло от холода. Мужчина был высоким и широкоплечим, его сложение напомнило Филомене тех, кто работал на полях, засеянных овсом. Он весь состоял из мускулов, ни единого грамма жира, это стало отчетливо видно, когда намокла его рубаха, которая прилипла к широкой выпуклой груди.

– Со мной все в порядке, – ответила Филомена, когда он к ней приблизился.

Не обращая внимание на то, что женщина отшатнулась, мужчина загорелой рукой подхватил ее под локоть, а другой обнял за талию и потянул к берегу, одновременно помогая ей держать на руках щенка.

– Вот я вас и вытащил, – пророкотал незнакомец.

Филомена собралась ответить, что ее не надо было вытаскивать, но призналась сама себе, что помощь загорелого мужчины очень пригодилась – ей больше не пришлось полагаться на слабеющие ноги, которым все труднее было справляться с ледяным течением Атлантики.

Когда вода стала достигать колен, к ним навстречу бросилась взволнованная сука, и щенок на руках стал вырываться и просить, чтобы его отпустили. Филомена сделала еще несколько шагов, внутренне поблагодарив незнакомца за то, что он ее отпустил, выждала, когда волна откатится, и передала щенка его матери. Собаки принялись лаять, визжать, прыгать от радости. Сука стала вылизывать обоих щенков, а те побежали по высокой траве вверх, в сторону леса.

– Вот вам и вся благодарность! – усмехнулся горец у нее за спиной.

Филомена повернулась к нему и заглянула в самые удивительные зеленые глаза, какие ей доводилось встречать. Они были значительно темнее, чем ее глаза цвета нефрита, и напомнили ту древесную листву, через которую она пробиралась сегодня.

Внимание Филомены ненадолго задержалось на его сияющей улыбке, которая осветила красивое мужское лицо. Лицо показалось ей знакомым, но одновременно она была уверена, что никогда раньше не встречала этого человека. Резкие очертания челюсти, гордый широкий лоб – у него был облик Маккензи, хотя он напоминал скорее сокола, а не ворона. Волосы были цвета мокрого песка, и под лучами солнца в них мелькали золотистые и медные пряди. Мужчина был пострижен коротко по лондонской моде, хотя одет был как горец.

– Позвольте мне поблагодарить вас от имени моих невоспитанных дворняг, – произнес он с обезоруживающей улыбкой. – Трикси прекрасно управляется с овцами, но, на мой взгляд, немного глуповата и плохо плавает.

– Не за что, – ответила Филомена, отступая в сторону травянистого холма, со стыдом осознавая неловкость своего положения. – Простите, сэр, но мне уже нужно идти.

Она пыталась справиться со своими мокрыми юбками, ощущая под босыми ногами песок. То и другое мешало ей быстро сбежать.

– Вы англичанка, – заметил мужчина дружелюбно.

– Вы правы, – ответила она и наклонилась, чтобы поднять туфли и чулки, радуясь, что вода вытянула юбки из-за пояса, куда она их раньше заткнула. Филомена надеялась, что горец не видел ее, когда она задрала подол выше колен.

– Меня зовут Гэвин Сент-Джеймс из клана Маккензи… – Он замолк и протянул ей руку, которую Филомена постаралась не заметить, продолжая подниматься вверх по склону в сторону леса. Даже не оборачиваясь, она знала, что мужчина следует за ней. – А вы кто? – спросил он, и в его голосе чувствовалось только любопытство, он не сердился на нее за невежливость.

– Я так задержалась, – сказала Филомена через плечо. – Меня давно ждут в Рейвенкрофт-Кип, возможно, даже ищут, потому что час поздний.

Она быстро взобралась на холм, немного запыхавшись, и поспешила к оленьей тропе в надежде, что ее довольно прозрачный намек на то, что она не нуждается в сопровождении, будет понят. Но нет.

– Возможно, вы почувствуете себя спокойнее, если я скажу, что работаю мастером на винокурне и знаю, кто вы такая, потому что был на дороге, когда случилось то происшествие с чекой на колесе.

Филомена остановилась у самого края леса и повернулась к молодому человеку лицом:

– Вот как? А я вас не помню.

Хотя, сказать по правде, запомнила она только могучую фигуру лэрда.

– Я все больше стоял за вашим экипажем, – сказал он довольно робко. – На мне была такая лихая шляпа.

Порывшись в памяти, Филомена поняла, кто перед ней.

– Красная шляпа и темная куртка?

– Это был я. Знаете, может, вам будет интересно, но это ваша воспитанница назвала мою собаку Трикси, когда была еще совсем маленькой!

– Вот как! – Филомена убрала выбившуюся прядь волос в пучок на затылке. Ей действительно стало теперь спокойнее, и она меньше волновалась из-за того, что осталась наедине с незнакомым мужчиной в лесу. – Простите, пожалуйста, мою нелюбезность, но я не привыкла ходить одна по лесу с незнакомыми мужчинами.

– Не стоит извиняться, – произнес он, и в его глазах мелькнула лукавая искорка. – Теперь, когда мы уже знакомы, позвольте мне проводить вас до замка. Вы англичанка, и я ничуть не сомневаюсь в ваших способностях. Но как я буду глядеть в глаза матери, если она узнает, что я бросил в лесу девушку, которая едва не утонула?

Глаза у молодого человека были такими красивыми, а выражение лица – таким искренним, что ему невозможно было отказать. К тому же она совсем не торопилась вернуться в дом, где ее преследовали демоны.

– Правильно ли я предполагаю, что вы живете где-то поблизости? – спросила Филомена, наклоняясь за цветком вереска, растущего на самом краю леса.

– Да, – и он махнул рукой на северо-запад, легко догнав ее и поравнявшись. – Я из Инвертон-Кип, к северу от Герлох. А сюда я пришел с другими работниками, чтобы заняться переработкой летнего урожая, а потом посеять озимые.

– Да? А я и не знала, что недалеко от Рейвенкрофта есть еще один Кип.

Приветливая улыбка молодого человека опять пришлась ей по сердцу.

– Это еще одно гнездо Маккензи, которым управляет граф Торн.

– Я никогда не встречала графа Торна.

– И не надо вам его встречать, – серьезно предупредил юноша. – Это сводный брат Рейвенкрофта. Он большой любитель хорошо пожить и знаменитый развратник. Такой красивой девушке, как вы, стоит его избегать, а то можно попасть в беду.

Филомена подняла в изумлении брови:

– Я и не знала, что у Рейвенкрофта есть еще братья.

Молодой горец посмотрел на нее с интересом:

– Что вы имели в виду, говоря «еще братья»?

О боже, как же она могла так оговориться? Естественно, о Дориане Блэквелле мало кто знает. То есть о том, что раньше он был Дуганом Маккензи. Филомена никогда не простит себе, если выдаст секрет, который принадлежит не ей! Особенно если доверила Блэквеллам собственную тайну.

– Не многие посторонние знают о Хеймише, – сказал молодой человек, почувствовав ее огорчение. – Удивляюсь, что вам, англичанке, сказали так много.

– Я думала, Хеймишем звали отца Рейвенкрофта.

– Так и есть, – кивнул Гэвин, внимательно на нее посмотрев. – Но точно так же зовут старшего брата Лиама.

– Господи боже, сколько же их всего, братьев Маккензи?

– Слишком много. – Гэвин стал вглядываться в глубину леса в сторону Рейвенкрофт-Кип, хотя до него было еще очень далеко.

Филомена едва успела заметить тень, которая легла на добродушное лицо молодого горца, как она тут же исчезла.

– Время, когда лэрдом был Хеймиш-старший, было для клана Маккензи из Уэстер-Росс очень тяжелым, – пояснил он. – Молодой Хеймиш был первенцем, но незаконнорожденным. Лиам появился после него. Вскоре маркиза, его мать, умерла, как говорили многие, при подозрительных обстоятельствах. Ходили слухи, что после этого родились еще один или два бастарда, и никто не знает, кто и сколько именно. Лэрд не был добрым человеком, и своим любовницам он не оставлял выбора…

Филомена кивнула, и сердце ее сжалось от жалости к тем бедным женщинам, которых бросил покойный лэрд Маккензи.

– Я кое-что слышала об этом. И этот граф Торн – один из незаконнорожденных детей?

– Нет, он – первенец от второй жены лэрда Маккензи, поэтому получил младший титул и более скромный замок.

– А что стало с младшим Хеймишем?

«Однако если его судьба была такой же ужасной, как у Дориана Блэквелла, то лучше бы мне об этом не знать», – подумала Филомена.

– В основном его воспитывали вместе с Лиамом. Они были довольно близки, вместе ушли на войну, только…

– Только что?

– Лиам вернулся, а Хеймиш погиб в море.

– Как это печально!

Какое-то время они шли молча. Филомена сорвала еще несколько побегов с поздними цветками вереска, стебельки дикой лаванды и мелкие белые цветки с пушистыми листьями, похожими на папоротник. Неожиданно ей пришло в голову, что ее букет похож на те, что кладут на могилы.

– Их семья видела много трагедий. Оба Хеймиша, и старый и молодой, мать лэрда, потом его жена – все умерли.

– Да, что говорить… Колин, жена Лиама, была другой, – пробормотал Гэвин, глядя куда-то вдаль.

Филомена поразилась, с какой свободой этот горец произносил имя своего лэрда.

– Какой? – спросила она.

Он так долго не отвечал, что ей показалось, он ее не расслышал.

– Она была другой.

Филомена подумала, что наткнулась на какую-то тайну этого клана. Смерть двух молодых маркиз Маккензи напомнила ей о темных страхах, ее окружавших.

– Мистер Сент-Джеймс, – начала она.

– Пожалуйста, зовите меня Гэвин, англичанка, здесь не принято церемониться. – К нему вернулиcь прежнее благодушие и лукавая усмешка.

Филомену поразила его невероятной мужественности красота, и она с усилием заставила себя смотреть только вперед, на лес.

– Я подумала, может быть, вы скажете мне, слышали ли вы… знакомы ли вам…

Филомена даже глаза зажмурила, почувствовав себя ужасно глупо.

– Это о броллахане? – Гэвин закинул голову и засмеялся так заразительно, что Филомена невольно заметила, как играют вечерние тени на его красивой мускулистой шее и ключицах. – Наверное, до вас дошли слухи о лэрде, так ведь?

Филомена робко взглянула на него:

– Это ведь не только слухи, которые ходят внутри клана. О нем говорят как о Демоне-горце даже в Лондоне. Мне интересно… а местные верят этим мифам?

Чувственный рот Гэвина дернулся в веселой усмешке:

– Броллаханы обитали на нашей земле еще до того, как христиане принесли с собой страх перед демонами преисподней, но сама идея та же, мне кажется. Говорят, что броллахан был порождением Фоа, у него нет формы, но есть страшные красные глаза. Если встретишь его на пустынной дороге и заключишь с ним договор, он овладеет тобой на некоторое время и придает силы самой Фоа. Но потом, когда срок договора истекает, тащит в преисподнюю.

«Вот оно – тень с красными глазами?»

– Он опасен для других людей? – заикаясь, спросила Филомена.

– Только если встретишь его на дороге, но внутри дома он не опасен. Говорят, если броллахан водится в доме… или в замке, он приносит счастье. Они – благодарные духи и ненавидят сквозняки.

Филомена почувствовала неловкость, однако эта информация ее успокоила и позволила распрямить напряженные плечи.

– Что же, хорошая новость!

– Чаще всего их можно встретить именно в это время года. – Он снова внимательно посмотрел на нее тем особенным пристальным взглядом, что и раньше, потом наклонился и сорвал еще один стебель лаванды, чтобы добавить его в букет.

Они неторопливо шли через лес, в котором пели птицы, а иногда мелькали какие-то зверюшки.

– А вы, англичане, верите в демонов?

Филомена не могла забыть ужасную красноглазую тень, которую сегодня встретила. Ей хотелось бы думать, что это был сон, но лучше пусть это существо будет настоящим демоном, чем галлюцинацией.

– Думаю, начинаю в них верить, – призналась она с легкой гримасой.

– Это был Маккензи? Он напугал вас, барышня? – Тон молодого человека стал суровым.

– Нет, не напугал.

Он привел ее в ужас!

Спрятав лицо в цветы, Филомена взглянула на своего спутника. Он был большим и сильным, но в нем не было угрозы, как в Рейвенкрофте. В его внешности таилось обаяние, а не враждебность. Рядом с ним ей было легко, он не пугал ее, в то время как лэрд устрашал.

– Должна признать, что маркиз Рейвенкрофт оказался не таким, как я ожидала, когда согласилась у него работать. Он несколько… – Филомена остановилась в поисках нужного слова.

Гэвин начал загибать пальцы:

– Он внушительный, мрачный, неприветливый, властный, надменный, деспотичный, несговорчивый…

Когда перед ними появились красные камни Рейвенкрофт-Кип, Филомена смеялась в ответ на улыбку, от которой на щеке сурового горца появилась симпатичная ямочка.

– Он совсем не так страшен, как вы описываете. – Она сама удивилась тому, что защищает лэрда.

– Да, именно так.

Филомена подняла в удивлении брови, услышав в голосе неожиданную и серьезную резкость. Казалось, Гэвин Сент-Джеймс пытается предупредить ее насчет ее работодателя.

Филомена тогда спросила:

– Вы хорошо знаете лэрда Рейвенкрофта?

Ее вопрос заставил собеседника поднять мускулистое плечо.

– Прошло немало лет с тех пор, когда он поселился здесь постоянно, до этого он приезжал на несколько недель. Но я не уверен, что кто-нибудь знает его по-настоящему, с ним непросто подружиться. К тому же трудно доверять человеку, которого вырастил Хеймиш Маккензи и который так на него похож, а при этом разделяет его склонность к жестокости.

Но не склонность к жестокости заботила Филомену в том, что касалось жизни в Рейвенкрофте. Она видела ее с избытком в течение своей жизни. Хотя, вспомнив Дориана Блэквелла и членов его отряда, а также самого Рейвенкрофта и других людей, переживших войну… Ей досталось значительно меньше, чем им.

Филомена немало времени потратила на то, чтобы не думать, какое именно насилие к ней применят, если откроется ее обман.

– Тем не менее… – пробормотала она, обращаясь больше к себе, чем к собеседнику. – Он очень старается быть хорошим отцом.

– Да, – ответил Гэвин, равнодушно пожав плечами. – Он действительно любит своих отпрысков.

Взмахом руки молодой горец постарался развеять ту серьезность, которая появилась в их разговоре.

– Мне кажется, люди либо восхищаются лэрдом, либо его презирают, хотя люди нашего клана не могут не признать, что за короткий период своего пребывания в доме он принес в Уэстер-Росс справедливость и процветание.

– Восхищаются или презирают? Можно мне предположить, что вы относитесь ко второму лагерю?

Они вышли за границы леса, и горец глубоко вздохнул:

– Я не презираю лэрда. Хотя наши отношения были… сложными, – сказал он загадочно.

– Да, он человек сложный.

Филомена задумчиво смотрела на замок и целую минуту думала о своем загадочном хозяине, пока не почувствовала, как ее руку сжала теплая рука горца. Это тепло заставило ее вспомнить о мокрых юбках, в которых с каждой минутой становилось все холоднее.

– Спасибо вам, что проводили. – Она сделала небольшой книксен, и ее лицо смягчилось от искренней улыбки. – Отсюда я, пожалуй, пойду одна.

– Да, – согласился молодой человек, зеленые глаза которого сделались темными и горячими. – Вы дрожите, и губы у вас немного посинели. Можно я их поцелую, чтобы согреть и сделать розовыми?

Филомена смутилась и выдернула руку.

– Конечно, нет! – Она намеревалась сказать это сурово, но улыбка все испортила. – За кого вы меня принимаете?

Его глаза весело поблескивали, и Филомена почувствовала, как жар поднимается у нее из-за воротника платья.

– Я знаю только, что вы – умная барышня и самоотверженная спасительница маленьких щенков, в остальном я не знаю, что вы за женщина, хотя надеюсь когда-нибудь узнать.

У него была дьявольски обаятельная улыбка.

– Вот как? – Филомена смущенно рассмеялась. – Мне жаль разбивать ваши надежды, но я – респектабельная дама и благосклонность свою легко не дарю или не дарю совсем. Сейчас мне пора возвращаться в замок, доброго вам вечера!

Мужчина наклонился над ее рукой и запечатлел на ней долгий поцелуй. Свободный ворот его рубахи обнажил мускулистую грудь.

– Доброго вам вечера, барышня! – и он указал в ту сторону, где солнце уже садилось за деревья.

Филомена повернулась и вошла в сад. Когда он снова окликнул ее, она улыбалась.

– Я снова увижусь с вами, англичанка, не сомневайтесь!

Покачав головой по поводу его поведения, Филомена тем не менее не могла скрыть улыбку. Она уткнула нос в букет и вдохнула влажный запах вереска, смешанный с приятным камфорным ароматом лаванды.

С его стороны было не просто недостойно, а даже нагло предполагать, что возможна еще одна встреча. Она ведь была не просто замужней женщиной, которую разыскивает высокий королевский суд, она ни за что не хотела попасть в историю с еще одним обаятельным, потрясающе привлекательным мужчиной. Она усвоила свой урок после первого раза.

Хотя надо признать – было приятно получать знаки внимания от красивого горца. В течение замужней жизни ее отучили от мысли, что она чего-то стоит, для этого использовались косвенные насмешки, намеки и прямые унижения. Такие раны заживают иногда медленнее, чем раны на измученном теле.

Филомене показалось, что стандарты красоты здесь, на лесистом севере, отличаются от стандартов Лондона. Там любовью пользовались маленькие, тоненькие, деликатные леди. Мужчины довольно грубо ухаживали за Филоменой, но при этом отпускали замечания по поводу ее роста… и ее веса.

Гордон первое время был чувственным и ненасытным, что было совсем не так приятно. Даже наоборот. Но потом его мать и сестра превратили ее в то, что им казалось правильным для женщины. Тогда муж сделался холодным и жестоким.

Были другие мужчины, которые ухаживали за ней, хотели ее. Например, ее свекор, потом доктор Розенблатт, а потом и покойный мистер Бернс. Но для них она была просто объектом вожделения. С парой больших грудей и приятными теплыми отверстиями, необходимыми для получения удовольствия.

Но среди горцев… которые, как гиганты, бродят по своей полудикой земле, среди них она чувствует себя… женщиной, а не объектом. Женственной. Она бы соврала сама себе, если бы не признала того, что ей это нравилось. Вечерний флирт с Гэвином Сент-Джеймсом был подобен редким теплым лучам заходящего солнца. Он ни к чему не может привести, но все равно приятен.

Филомена вошла в сад и стала огибать колючий куст роз. Тут она заметила несколько вянущих розовых и бордовых цветков. Скоро ударит мороз, и это были последние розы, которые она увидит в этом году, ведь у Рейвенкрофта нет оранжереи. Филомена потянулась и сорвала их, чтобы добавить в свой букет.

Она закрыла глаза и вдохнула сладкий, даже слишком сладкий аромат, а потом повернула к замку. После того как переоденется к обеду, она сможет попросить экономку миссис Грейди дать ей вазу. Или сошьет мешочек с лавандой, чтобы использовать как подушку, или положит лаванду в ванну…

Тут мощные руки стиснули ей руки, как наручниками, и она чуть не уткнулась в чью-то широкую грудь.

– Извините меня, я не смотрела, куда иду…

Она не поняла, держащие ее руки дрожали от гнева или от усилия, чтобы не сломать ей кости. В тускнеющем свете дня его глаза сверкали гневом, и Филомена сжалась перед подавляющим величием лэрда Рейвенкрофта, который взирал на нее, едва сдерживая злость.

– Объясните мне, мисс Локхарт, какого черта вы делали одна в лесу с этим человеком?

Глава 6

«Ее губы – вот что меня погубило», – решил Лиам, мрачно глядя на испуганную гувернантку, которую держал в руках.

Он заметил ее, когда она шла через сад и напоминала порхающий цветочный лепесток. Уголки полных губ слегка приподняты, будто аромат роз напомнил ей о какой-то тайне. Эти губы снились ему не только во сне, он видел их даже днем. И если этот чертов мерзавец сумел очаровать ее настолько, что попробовал их на вкус, тогда он сотрет Инвертон-Кип с лица земли. Вместе с Гэвином Сент-Джеймсом внутри.

После славного дня, проведенного вместе с детьми, Лиам с удивлением обнаружил, что ждет возвращения домой. Потому что там будет мисс Локхарт, которая шелестит каким-нибудь красивым платьем по залам замка, приводя в волнение мужчин, улыбаясь своей доброй, но загадочной улыбкой.

Всю вторую половину дня он надеялся вновь увидеть эту улыбку. Но когда они вернулись, гувернантки, к сожалению, в замке не было. Рассел рассказал Лиаму, что ее видели, как она одна бежала в лес, как будто за ней гналась сама смерть.

Рейвенкрофт был вполне безопасным местом, но странные события, происходящие в последнее время, заставили Лиама подумать, что нехорошо лондонской барышне одной гулять по лесам Уэстер-Росс. В результате, когда уже стало темнеть, он отправился за ней сам, и стоило ему выйти, как он услыхал из леса ее музыкальный смех. Она появилась не одна.

Улыбка, которой он так наслаждался, предназначалась на этот раз не ему. И никому иному, как человеку, который однажды его уже предал.

Внутри вспыхнул знакомый гнев, и Лиам вцепился в него обеими руками, призывая к себе демона, который был выкован в адском пламени его ярости. Боль и подозрения были задавлены надменностью и чувством превосходства. И он не стал обращать внимание на нежную плоть, которую сжимал грубыми руками. Не стал он глядеть и на мокрые юбки, прилипшие к изгибам ее роскошного тела.

– Отвечай, женщина, – зарычал он. Он представлял, как она барахталась в воде в руках Гэвина Сент-Джеймса, и убийственный гнев заставил кровь закипеть в жилах. – Какого черта ты делала в лесу с этим человеком?

– Я… я гуляла вдоль морского берега. – Она старалась не глядеть ему в глаза. – Там щенок утопал, и я полезла в воду, чтобы спасти его для Трикси. А мистер Сент-Джеймс искал свою собаку и предложил проводить меня до дома и…

Слова вырывались беспорядочным потоком, лишенные ее обычного красноречия.

– Мне нельзя врать, это опасно! – заорал Лиам и встряхнул ее снова.

Но вместо того чтобы начать извиняться, женщина смертельно побледнела, в уголках глаз появилась влага, нежная кожа лица напряглась и обтянула прелестные черты. Лиам счел это проявлением вины и почувствовал себя физически больным.

– Это так вы себя ведете? Стоило вам на секунду остаться одной, и вы побежали в лес распутничать с известным мерзавцем?

Тут она подняла подбородок, твердо посмотрела ему в глаза, и выражение ее лица было совсем не плаксивым, как он ожидал от такой робкой особы. Это был бесстрашный вызов. Ее зрачки стали сине-зелеными, в них блеснули признаки приближающегося шторма. Она стала напоминать нимфу Калипсо, готовую обрушить на него свой гнев.

– Немедленно отпустите меня, сэр, – прошептала она медленно, очень медленно, стараясь выкрутиться из его рук, так что это причиняло ей боль.

Он разжал руки и опустил ее, хотя его ладони все еще ощущали тепло ее тела. Ему хотелось снова дотронуться до нее. Она отступила на шаг, потом еще, загораживаясь букетом, как щитом, и выражение лица сделалось холодным и твердым. Лиам разозлился, удивился и попытался приблизиться, отчего ее лицо стало еще враждебней.

– Как вы смеете? – произнесла она почти шепотом, но этот шепот подействовал, как удар палицы викинга. – Как смеете вы бросать мне подобные обвинения, когда я не давала вам ни малейшего повода для таких подозрений?

Лиам попытался возмутиться, чтобы подавить чувство стыда за то, что повел себя так грубо.

– А что я мог подумать, по-вашему, мисс Локхарт?

– Может быть, вам стоило узнать, как обстоит дела, прежде чем бросать мне дикие и непристойные обвинения? Прежде чем называть меня распутной?

Как бы ему хотелось, чтобы она действительно была распутницей, а не гувернанткой. Эта вздорная мысль настолько шокировала Лиама, что он произнес слова, которые совсем не хотел говорить:

– Не станете же вы возражать, что ваши лондонские лорды и леди, увидев подобное поведение, заподозрили бы вас в том же?

– А разве вы не говорили мне, что отличаетесь от них?

Лиам моргнул и замолк. Никто еще не говорил с ним таким тоном, очень давно не говорил. Он полагал, что эта маленькая английская барышня – просто робкая мышка. Хотя ее лицо было бледным и бескровным, глаза от возмущения и гнева горели зеленым огнем.

– Мистер Сент-Джеймс обращался со мной более уважительно и по-джентльменски, чем вы за все то время, которое я провела в вашем замке, мой лэрд, и он не распускал руки.

– И как я мог это знать?

Она выглядела такой виноватой, когда он обвинил ее во лжи.

– Я даю вам слово благородной леди.

– Я не верю никакому слову.

Кроме того, разве она – леди? Она просто гувернантка.

– Это не моя вина, – парировала Филомена. – У Шекспира сказано: «Подозрительность преследует тех, чья совесть отягощена виной».

Лиам дернул головой, будто его ударили. В этот момент он не мог смотреть на нее, поэтому не видел в ее глазах такой же огонь, какой сжигал его. Он уже был не в состоянии держать себя в руках. Скрежеща зубами от разрывавших его эмоций, он шагнул вперед, заставляя ее отступать и отступать к стене замка. Его демон требовал загнать ее в угол, чтобы она стала беззащитной, трепетала перед ним. Чтобы она умоляла, пала на колени. Он хотел ее! Хотел, чтобы она лежала под ним. Или на нем, все равно. Мысль о том, что она может быть с другим мужчиной, особенно с тем, заставляла кровь Маккензи кипеть и требовать подчинения.

Но для такой умной барышни она была недостаточно сообразительна и не боялась его. Это необходимо было немедленно исправить для ее же пользы. В конце концов, это он был чудовищем, демоном. Для всех будет лучше, если она станет держаться от него подальше. Но разве не он сам все время искал ее общества?

Лиам отринул эти мысли и посмотрел на женщину таким взглядом, от которого самые смелые мужчины падали на колени.

– Если вы хотите по-прежнему здесь работать и желаете, чтобы мистер Сент-Джеймс продолжал жить, сохранив обе руки, сделайте так, чтобы эти руки держались от вас подальше. Я не желаю, чтобы вы водили с ним компанию.

– Я и не собиралась, – сказала она.

Ее глаза стали огромными, потому что она почувствовала спиной холодную стену замка, значит, отступать дальше было некуда. Но она по-прежнему высоко поднимала подбородок и откинула плечи так далеко, как позволяла стена позади нее.

– Но независимо от моих намерений, у вас нет права диктовать мне, как и с кем я должна проводить мое свободное время!

Последние путы, сдерживавшие его гнев, лопнули, и он вырвался на поверхность:

– Черт побери! Я здесь лэрд! – Он раскинул руки, чтобы показать свои владения. – И пока вы на меня работаете, вы будете слушать, когда я вам приказываю…

Ее реакция превратила пламень его гнева в кусочки льда. Слова застряли в горле, которое душили раскаяние и жалость. Пламень погас и стал пеплом. Филомена не задрожала, не заплакала, как сделала бы на ее месте любая, если такой, как Лиам, замахнулся бы на нее. Нет, она съежилась.

Цветы упали к ее ногам, так как она, защищаясь, закрыла лицо руками. Филомена прижала подбородок к груди и крепко зажмурила глаза. Она сжалась и приготовилась к тому, что он ее ударит.

И это еще не самое ужасное.

Ее дрожащие ладони, на которых были мелкие капельки крови, открыли Лиаму ужасную правду. Когда эта женщина ему противостояла, она вовсе не была такой бесстрашной, как он думал… Она преодолела свой страх. Сжимая колючие цветы до побеления косточек, Филомена даже не поморщилась, хотя шипы впились в ее нежную кожу. Все то время, пока он угрожал ей, она, не замечая боли, противостояла ему, несмотря на страх.

Все подозрения и ревность, которую он испытывал, не признаваясь себе в этом, растаяли, как растаяло и ее мужество. С глаз Лиама спала красная пелена гнева, и он увидел то, что подтверждало ее рассказ. От нее пахло морем, лесом и поздними лесными травами. Кроме того, от влажного лифа ее платья несло знакомым запахом мокрой псины. Юбки были мокрыми и грязными, но блузка – чистой, а сложная прическа осталась нетронутой. Если у нее произошло что-то с Гэвином Сент-Джеймсом, то вся ее одежда была бы в беспорядке. Ему представился образ этой женщины с распухшими от грубых поцелуев губами, роскошными волосами, рассыпавшимися по плечам. Обнаженное тело, распаленное страстью, которое так хотелось потрогать, почувствовать губами… которое хотелось обожать!

– Боже мой! – прошептал он.

Никогда в своей жизни, в которой ему часто приходилось чувствовать раскаяние, он не осознавал себя таким мерзавцем. Лиам попытался остановиться. Он сказал себе, что нужно повернуться и уйти, оставив выяснение отношений на другой раз. Но почему-то его руки сами потянулись к ней и нежно взяли за запястья, так нежно, как он только умел.

Она почти не сопротивлялась, когда Лиам убрал ее руки и увидел перед собой бледное, несчастное лицо. И напуганные глаза настоящей беженки. Такое же выражение он встречал на лицах несчастных жертв насилия на Ближнем Востоке, в Индии и Африке. В их глазах, кроме отчаяния и изнеможения, читался вопрос: «Ты тоже будешь делать мне больно?».

Делать больно было его профессией, которой он владел в совершенстве. Его командиры сразу обратили на это внимание и превратили неуправляемого юнца в эффективное средство борьбы с врагом. Боль стала его оружием, его союзником. За свою жизнь он причинил боль очень многим.

Но причинить боль ей было немыслимо, как стереть из памяти грехи прошлого. Лиам ненавидел себя почти так же сильно, как презирал человека, из-за которого в ее глазах появилось это выражение. Он почти предвкушал, как употребит свой опыт в деле нанесения особенной, ужасной боли этому человеку.

Переборов свой нрав, он постарался удалить со своего лица признаки гнева и начал искать носовой платок.

– Mo àilleachd, – прошептал Лиам нежно.

Ее глаза смотрели настороженно и вопросительно, она ждала и молчала, наблюдая, как Лиам прижимал платок к маленьким кровоточащим ранкам.

– Tha mi duillch… Maith mi. Простите меня!

Никогда прежде не доводилось Лиаму просить прощения, поэтому он сумел сделать это только на родном языке. Возможно, потому что просил о слишком многом. Он не заслуживал прощения. Уже много лет не заслуживал.

Мисс Локхарт настороженно следила за его лицом, глядя на него огромными испуганными глазами. Она замерла, как заведенная пружина, и походила на кролика, готового вскочить и убежать от того, кто хотел его погладить.

Челюсть Лиама шевелилась, будто пережевывая свою непомерную гордость, чтобы ее проглотить. Он искренне раскаивался.

– Клянусь вам честью лэрда клана Маккензи, что никогда вас не ударю.

Она напряженно следила за каждым движением его мускулов, оценивая каждое выражение лица.

– Я не подвергаю сомнению вашу честь, лэрд, но я, кажется, тоже не верю ничьему слову.

Ведь подобные обещания она слышала и раньше, их тоже нарушали.

Что теперь с ними будет?

Небольшую прядь ее красивых волос бриз вырвал из прически и откинул на нежное лицо. Лиам выпустил из рук ее пораненное запястье, чтобы убрать завиток с почти зажившего синяка на щеке.

Она поморщилась, но не отодвинулась.

– За свою жизнь я нанес немало подобных ран, поэтому узнаю след от удара кулаком, – пробормотал он.

Лиам хотел сказать, что никогда не поднимал руку на женщину, но та ужасная ночь, пережитая в юности, превратила бы его слова в ложь, поэтому его начал душить давно знакомый стыд, и он промолчал.

Она сделала глоток, и напряжение слегка спало.

– Верю, что ваша прогулка по лесу в компании Гэвина Сент-Джеймса была вполне невинной, но, барышня, вы должны признаться, что скрываете от меня что-то.

Длинные ресницы опустились на бледные щеки, и Лиам с радостью понял, что она – никудышная лгунья. Очаровательная черта в женщине.

– Это было вовсе не дорожное происшествие. Какой-то подлец вас ударил. Так ведь?

Он ласково погладил ее шелковистую, прохладную, такую невыразимо нежную щеку своими грубыми от работы пальцами. Филомена в течение нескольких секунд не отрываясь смотрела в пространство за его спиной и едва заметно кивнула.

– Расскажите мне! – потребовал он.

Ее лицо стало отчаянно мрачным:

– Не могу, я не могу. Пожалуйста, не спрашивайте!

Солнце вспыхнуло в последний раз, опускаясь за деревья, и бросило на ее волосы яркий отблеск, превратив их в золотой пожар. Глаза цвета нефрита заблестели непролитыми слезами. Никогда в жизни Лиам не видел подобной поразительной красоты.

Он был взволнован. Она смотрела на него, как будто видела перед собой не того человека, которым он хотел быть, а его настоящего. Демона, которого он пытался держать в узде, но который почти вырвался из-под контроля, чтобы напасть на женщину.

Защитный инстинкт родился глубоко в душе и охватил его существо. Это было опасно, но так же неизбежно, как наступление ночи. Эта женщина, которую прислала ему Фара Блэквелл, обладала удивительными способностями, была умна и к тому же прекрасна… Но она бежала от чего-то. Или от кого-то?

Возможно, поэтому ее глаза так беспокоили его, заставляли думать о том, что они видят, когда глядят на него. Кажется, какое ему дело? Он никогда раньше об этом не задумывался. И почему, глядя на нее сейчас, он так хочет быть ее спасителем, в котором она явно нуждается? Ведь он никогда никого не спасал. Всегда спасались от него. Он был тем, от кого бежали, Демоном-горцем, от которого не было спасения. Только боль.

Боже, как он устал! Устал от страха в глазах окружающих. От подчинения, от предчувствия боли.

Англичане любили его за те ужасы, которые он творил во имя империи. Его клан ненавидел его за те ужасы, которые творил его отец. Но для выживания им нужна была эта земля и его дело. Поэтому его терпели, боялись и подчинялись ему. Но старались его не раздражать, потому что его гнев вошел в легенды.

А что, если хоть раз в жизни он сможет возбудить другие эмоции? Что, если он использует свой сильный и опасный характер для защиты чего-то нежного и уязвимого, редкого и прекрасного? Что, если взамен он обретет то, что искал на этой земле, – обретет мир?

Лиам осторожно попробовал пальцами шелковистую прядь ее волос и заправил за аккуратное ухо.

– Знаете ли вы, как именовалась эта земля до того, как ее назвали Уэстер-Росс, еще до того, как она стала Шотландией? Это название до сих пор упоминают только шепотом.

Филомена нахмурила брови, и между ними пролегла маленькая морщинка.

– Признаюсь, не знаю, – ответила она, хотя чувствовалось, что она не понимает, почему он сменил предмет разговора, и не доверяет ему.

– Comraich, – проговорил Лиам со всей почтительностью, – что значит «святилище, убежище». Тысячи лет люди шли сюда через горный перевал, чтобы спрятаться.

Филомена закусила губу, и глаза Лиама смотрели на нее не отрываясь.

– Вы именно так и поступили, мисс Локхарт? Вы приехали сюда в поисках убежища?

Она смотрела на его пальцы, как будто надеялась обрести в них тепло.

– Не знаю, что вам ответить. – Ее взгляд встретился с ним в поисках подсказки, в поисках поддержки.

– Вы найдете здесь убежище!

Лиам понял, что эти слова ее поразили.

– Почему? Вы же не можете мне доверять, – выдохнула она.

Что она имела в виду – что ей нельзя доверять? Или что доверять нельзя ему? Выражение ее глаз, скрывающих какой-то секрет, напомнили картины времен Возрождения, на которых были ангелы, ведающие какую-то великую божественную тайну.

Так почему? Потому что он хотел, чтобы она была рядом. Потому что звук ее мягкого голоса действовал на него физически с такой силой, какую не могли пробудить самые экзотические жрицы любви. Она сумела храбро противостоять ему, чего никто не мог сделать, она не испугалась его гнева. И поставила его на место.

Конечно, она спровоцировала вспышку его злости. Но потом каким-то образом смогла ее потушить.

– Потому что по крови я не только маркиз Рейвенкрофт, – этот титул дали моим предкам британцы, – прежде всего я лэрд клана Маккензи из Уэстер-Росс. Я уже сказал, что мы, здешние лэрды, всегда предоставляли убежище любому, кто его искал, даже нашим врагам, особенно тем, кто боролся с англичанами. Соблюдать гостеприимство горцев – наш священный долг.

Ему казалось, что от непривычки его рот порвется, так он старался улыбнуться. Но судя по лицу Филомены, эта попытка ему удалась.

Ее глаза стали еще больше, и она недоверчиво вздохнула:

– Но я ведь англичанка.

– Прав ли я, предполагая, что тот, от кого вы скрываетесь, тоже англичанин?

После продолжительного молчания она кивнула с опущенными глазами. Это стало первым признанием, зажегшим искру надежды.

Лиам заметил, что она разжала руку, которой вцепилась в его носовой платок, и начал осторожно промокать ее ладонь. Когда удалось стереть с нее капельки засохшей крови, следы от шипов совсем пропали.

– Я думала, вы собираетесь… – Она снова вздохнула, но, когда он взглянул ей в глаза, она, кажется, забыла, что хотела сказать. Тогда Лиам снова сосредоточился на ее ладони. – Я думала, вы собираетесь меня уволить.

Да ни за что на свете, черт побери, он не позволит ей уехать!

Но вслух Лиам произнес другое:

– Не будем говорить про убежище, но я думаю, вы хорошо влияете на Рианну и Эндрю.

– Вы правда так думаете?

Это искреннее удивление показалось ему таким милым!

– Я только что провел целый день с детьми, и, хотя прошла всего неделя, их поведение стало заметно лучше.

Ее удовольствие от комплимента было настолько явным, что Лиам ощутил его как бальзам на раны.

– Мне так приятно это слышать. Я беспокоилась, что прогресс был слишком… постепенным.

– Мы, горцы, упрямы и несговорчивы, поэтому постепенный прогресс – это лучшее, чего можно от нас добиться.

Лиам услышал легкую ноту радости в ее голосе и поднял голову. Вот она, ее улыбка! Та самая, от которой ее глаза начинают сверкать, как у нефритовых скульптур, которыми он восхищался в Китае. Это именно то, чего он так ждал от этого дня, и это было поводом для улыбки.

Лиаму казалось, он уже слишком стар, слишком циничен, чтобы испытывать восторг от собственных достижений. Неужели чудеса никогда не кончатся? Видимо, нет, если дело касается его гувернантки.

И только тут он заметил, что Филомена дрожит. Ее губы утратили обычный розовый цвет, и сквозь бледную, почти прозрачную кожу стали видны тонкие сосуды. «Ей холодно», – сообразил Лиам.

– Пойдемте в дом, барышня.

– Спасибо, пойдемте.

Она согнулась, чтобы рукой, в которой не было его носового платка, собрать упавшие цветы. Лиам мысленно обругал себя и наклонился, чтобы помочь. Филомена бросила на него благодарный взгляд, и Лиам заметил – она внимательно посмотрела на его плечи, потом взгляд опустился на мускулистую часть руки, не скрытую коротким рукавом рубашки.

– Ой! – Она поморщилась и уронила розу, которую только что подняла, и его платок.

Шип остался в нежной подушечке пальца, и Филомена, морщась, стала его вынимать.

– Дайте-ка, барышня, – заторопился Лиам. – Эти розы ужасно ревнивы.

Он взял ее ладонь в свою руку, прижал большим пальцем, чтобы зафиксировать, и быстро вытащил розовый шип, не причиняя боли. На пальце появилась крошечная капелька крови.

У Лиама больше не было платка, а тот, что упал на землю, нельзя было использовать, поэтому Лиам сделал то, что первое пришло ему в голову. Он сунул ее палец в рот. Сжав губами маленькую ранку, он с любопытством и удовольствием наблюдал за ее реакцией.

Филомена замерла, и глаза ее превратились в две огромные блестящие луны. Реакция его собственного тела была такой же неожиданной и мгновенной.

Ее палец был холодным, как лед внутри горячего рта, Лиам лизнул его и согрел сосущим движением. Его порадовало, как она резко вздохнула и вздрогнула. Ее палец имел вкус моря. Лиам почувствовал вкус морской пены, смешанный с лавандой, видел биение пульса под тонкой кожей запястья. Почувствовал дрожь, пробежавшую по руке, когда он еще раз пососал ее палец.

Из ранки больше не шла кровь, он не чувствовал ее на языке. Но ему не хотелось отпускать руку Филомены. Вместо этого он, следуя импульсу, провел языком по внутренней стороне ее пальца и ощутил, как она задержала дыхание, и увидел, как расширились ее зрачки.

В эту минуту он понял, что совершил ужасную ошибку. Ни в коем случае нельзя было пробовать ее на вкус. Нельзя видеть, как увлажнились ее глаза, как приоткрылись полные губы, ощущая непристойные движения его рта.

Ее взгляд оторвался от того, что он делал с ее пальцем, и она заглянула ему в глаза. Тот самый первобытный инстинкт, который сделал из него превосходного убийцу, позволил ему заметить жар желания, скрытый под смятением невинности. Ее испуг был той первобытной эмоцией, которая могла стать чем-то не менее первобытным. Он осознал, что способен раздуть эту искру в адское пламя, и это воспалило его собственную кровь.

Ему хотелось стать ответом на вопрос, который зрел у нее внутри. Хотелось удовлетворить ее любопытство и научить вещам, о которых она и не помышляла. Лиам желал сорвать с нее мокрую одежду и прижать нагое тело к своему, почувствовать момент, когда дрожь от холода превратится в содрогание экстаза. Хотел, чтобы вожделение охватило их обоих.

А ведь он предупреждал своих подчиненных и приказывал им не посещать опиумных притонов и увеселительных заведений Азии. Потому что лучше никогда не делать в этом направлении ни единого шага. Ибо стоит только попробовать эту сладчайшую отраву, захочешь получить и все остальное. Подобный голод неутолим. Будешь готов отдать себя целиком, чтобы испытать это еще и еще. Будешь просить, умолять, красть и убивать ради этого.

Мисс Филомена Локхарт как раз и есть то самое недостижимое наслаждение. И он только что отведал его первый вкус. Бархатные цепи опутали его и приковали его душу окончательно и бесповоротно. Его аппетиты всегда были больше, чем у остальных мужчин. Он понимал, что жаждет слишком многого и слишком часто. И был очень осторожен, чертовски осторожен, когда дело касалось выпивки, или игры, или множества других вещей, которыми развлекались мужчины, подобные ему.

В том числе и женщины. Именно из-за этой всепоглощающей потребности он держал себя в узде вплоть до полного отречения. Он был крупным мужчиной, крупнее очень многих. Он боялся не своей силы, а того, что он не сможет сдержать свою силу.

Вот тут и таился секрет особой привлекательности мисс Локхарт. Рука, которую он держал, была женственной, но не хрупкой. Ее щедрые, статные формы притягивали его. Она была сильной, здоровой, в ее фигуре было больше изгибов, выпуклостей и округлостей, чем у тех женщин, к которым он привык. Ему показалось, что с ней он сможет в полную силу удовлетворить свое вожделение – и она это выдержит. Она не казалась слишком слабой, слишком беззащитной.

Но, возможно, он не прав? Кто-то же попытался ее сломить и почти преуспел в этом.

Как будто почувствовав ход его мыслей, она выдернула палец у него изо рта и прижала руку к груди. Быстро замигала и поднялась на ноги.

– Благодарю вас, лэрд, за…

Лиам видел, что она ищет нужные слова, и хотел помочь. Хорошие манеры требовали, чтобы он тоже встал, но он не смог. Особенно в том состоянии сексуального возбуждения, в котором находился.

Она пробормотала:

– Извините… – и бегом бросилась прочь, забыв про цветы, которые лежали на земле в ярком беспорядке.

Лиам мрачно глядел вниз на ароматный букет, не позволяя себе смотреть ей вслед. Ему нельзя видеть движения ее полных ягодиц, когда она бежала. Он не осмеливался встать. Если он останется там, где сейчас, то хищник внутри него не погонится за ней. Иначе он ее непременно догонит… И неизвестно, что сделает с ней. Она станет ягненком в пасти льва. Ее постигнет судьба других прекрасных и невинных существ, которых он когда-то осмелился полюбить. Она умрет.

Гибельной была судьба тех, кого он любил. Вот цена его славы. Вот что давало ему право владеть этой древней землей. Он был результатом бесчисленных поколений жестоких правителей. И по мере того как мир становился все более цивилизованным, для него оставалось в нем все меньше места.

«Не смей», – предупредил он сам себя. Холод наступающей ночи проникал в его тело и душу, но не мог убить дрожь желания, истребить вкус ее тела на языке. Ему не следовало пробовать ее на вкус!

Глава 7

Филомена переоделась в сухую одежду, но все равно продолжала дрожать. Она села на изящный стул около камина и протянула руки к огню. При этом она понимала, что колотившая ее дрожь не имеет отношения к холоду, но связана c внутренним жаром, с желанием. Этот жар она заметила в глазах маркиза, когда тот поднес ее палец к губам. Потом сама ощутила его, когда палец оказался у него во рту, когда его язык мягко прошелся по ее холодной коже.

Как она могла это допустить? Как она позволила, чтобы это случилось? Как ласковое тепло его предложения о защите неожиданно превратилось в пожар чувств, опаливший ее всю? Ее палец до сих пор хранил ощущение жара, и Филомена проверила, не остался ли действительно ожог.

Стиснув пальцы в кулак, она откинулась на спинку и прижала кулаки к груди. Пропади все пропадом, но его губы были такими нежными, слишком нежными, и впечатление, оставленное ими, разжигало кровь, и этот жар распространялся по телу, опускаясь все ниже…

Тихий стук в дверь прервал ее беспокойные мысли. Филомена встала, не чувствуя под собой ног, поправила волосы и провела руками по своему зелено-золотому платью, чтобы убедиться в том, что кружева на ее лифе в полном порядке.

На пороге ее ждала сверкающая улыбка Джани, которая производила ошеломляющее впечатление на фоне его яркой одежды.

– Мисс Мена, вам пришло письмо, и я сам хотел его вручить.

– Спасибо, Джани.

Филомена взяла маленький конверт, и сердце сжалось от недоброго предчувствия, так как она мгновенно узнала мелкий, но отчетливый подчерк Фары Блэквелл. Улыбнувшись благодарно, она попыталась закрыть дверь.

– Простите мою навязчивость, мисс Мена, но я не мог не заметить, что вы живете здесь уже несколько дней, но до сих пор не распаковали до конца свои чемоданы. – Джани стал на цыпочки, вытянул шею и заглянул ей через плечо.

Обернувшись, Филомена увидела, что ее чемоданы по-прежнему стоят у подножья кровати, и она почти ничего не сделала, чтобы переместить их содержимое в шкаф. Каждый раз, когда она собиралась этим заняться, что-то отвлекало ее. Может быть, ей снова придется бежать? Что, если она не понравится маркизу и он ее уволит? Естественно, если ее вещи останутся в чемоданах, собраться будет легче.

– У меня до сих пор не было времени по-настоящему освоиться.

Шоколадные глаза вспыхнули от удовольствия, и Джани хлопнул в ладоши, как будто в голову ему пришла отличная идея. Неуловимым движением фиолетового шелка он скользнул мимо нее и проник в комнату.

– Позвольте мне помочь вам, мисс Мена. Мы успеем справиться с этим до ужина.

– В действительности это не важно.

Филомена засунула письмо за пояс и нервно последовала за Джани, который поспешил к шкафу, размещенному в башне, и раскрыл резные дверцы. Филомене очень хотелось прочесть письмо, и она искала способ избавиться от Джани, не задевая его чувств.

– Я прислуживал Маккензи в течение многих лет, пока он не привез меня в Рейвенкрофт, – гордо возвестил Джани. – Мне нет равных в наведении порядка.

– Я ничуть не сомневаюсь в этом, но…

– Когда лэрд был подполковником, я следил за всеми двенадцатью его униформами и за другими его вещами.

Джани подошел к чемоданам, открыл один из них, отбросил крышку и замер, будто увидел ядовитую змею.

– Что такое? – спросила Филомена с замиранием сердца. – Что там?

– Нет-нет, мисс Мена, ничего, ничего. Просто это дурная примета – класть рядом красную одежду и синюю, – ответил Джани серьезно.

– Разве? – спросила она и заглянула в чемодан, будто видела его содержание впервые.

– Да. В моей деревне они считаются самыми счастливыми цветами. Один означает чувственность и чистоту, а другой – цвет созидания. Очень мощный. И эти цвета борются друг с другом и создают вам множество проблем.

Действительно, проблем у нее немало.

– Борются друг с другом… – задумчиво сказала Филомена. – Прямо у меня в комнате?

Она посмотрела на юношу скептически, размышляя: «Как странно, что в его культуре чувственность и чистота близки друг к другу».

Джани важно кивнул.

– Я все исправлю и размещу вашу одежду самым лучшим образом в соответствии с цветом, временем года и аксессуарами.

Он взял ее красную шерстяную накидку, которую Филомена сложила и бросила в шкаф, расправил и стал чистить.

Филомена хотела остаться одна, но ей и прежде доводилось встречать такое же выражение серьезной целеустремленности и добродушной снисходительности. Бывало, у ее отца появлялось на лице подобное выражение, и тогда она четко понимала, что не стоит становиться у него на пути. По правде говоря, ей никогда не приходилось самой распаковывать и раскладывать по местам свои вещи. У нее всегда были слуги, поэтому ей одновременно было и стыдно за себя, и она была благодарна за помощь.

Улучив минуту, она повернулась спиной и развернула письмо, которое, кажется, неоднократно сворачивали и разворачивали. Ее сердце сильно забилось о ребра, когда она вчитывалась в слова, тщательно подобранные Фарой.

«Дорогая Филомена!

Я от всей души надеюсь, что вы хорошо устроились на новом месте. В Лондоне все лихорадочно готовятся к будущему сезону, и сплетен ходит множество. Я подумала, что стоит сообщить вам о них, чтобы вы не чувствовали себя в изоляции. Самая горячая сплетня, которую все обсуждают, касается виконтессы, сбежавшей из клиники Белль-Глен больше двух недель назад, когда не кто иной, как мой муж устроил там настоящий переворот. Она исчезла. И никто не знает, что думать по этому поводу.

Виконт и его семья вне себя от беспокойства. Они буквально перевернули город вверх дном в процессе поисков и угрожают начать поиски за рубежом, более того, намерены даже нанять детективов. Однако мне кажется любопытным тот факт, что ее свекор подал прошение в высокий суд, чтобы начать процесс признания виконтессы умершей. Я от всей души надеюсь, что она будет осторожна и ее никогда не найдут эти ужасные люди. Даже несмотря на то что мой дорогой муж позаботился об улучшении ситуации в клинике Белль-Глен, мне бы не хотелось, чтобы она туда вернулась.

Напишите мне, пожалуйста, как вам понравилась Шотландия. Я так скучаю по замку Бен-Мор. Возможно, летом мы туда вернемся, и я приеду навестить вас.

Дорогая Мена, будьте осторожны.

Ваша верная подруга,

Леди Фара Блэквелл, графиня Нортуок»

– Вы так побледнели, мисс Мена, – заметил Джани. – Как бы вы не упали в обморок!

Он протянул руки, чтобы помочь, но Филомена запротестовала:

– Нет-нет, я в порядке, Джани. Просто плохие новости.

– Кто-то умер? – Его влажные глаза были полны сочувствия.

«Возможно, я», – пришла в голову саркастическая мысль. И Филомена спрятала письмо за широкий пояс.

– Нет, Джани, ничего серьезного, – соврала она и достала корсаж того зеленого платья, в котором была на своем первом обеде в замке.

Она аккуратно повесила его, повторяя движения Джани в надежде отвлечь его от мысли о письме.

– Я не часто вспоминаю, что маркиз был подполковником, – заметила Филомена, продолжая неоконченный разговор. – В Англии к нему именно так и обращались бы, а здесь, в Рейвенкрофте, я почти никогда не слышала, чтобы о нем говорили как о подполковнике.

– Возможно, мисс Мена, это потому, что большинство Маккензи невысокого мнения о британцах и их армии, а значит, и об армейских званиях, – сказал Джани, вешая ее накидку в шкаф и поворачиваясь снова к чемодану.

– Пожалуй, так, – пробормотала Филомена.

Прошло несколько столетий со времен восстаний якобитов, но в подобных местах, где традицию впитывают с молоком матери, предрассудки живут очень долго. Она никогда особенно не интересовалась политикой, но помнила критическое отношение отца к захватнической политике британской империи.

Ей захотелось узнать побольше о Джани и его отношениях с маркизом, поэтому она спросила:

– Давно ли вы служите у лэрда?

– Десять лет, – ответил он весело.

– И сколько лет вы провели здесь, в замке?

– Совсем недолго, но я очень доволен, что живу здесь. Я повидал много войн и много стран, но так получалось, что все они были жаркими. Я не жалуюсь, но должен признать, что меня взволновал вид настоящего снега.

Он улыбнулся ей, достал из чемодана нечто белое и тонкое – ее белье, и начал внимательно рассматривать. Филомена схватила свою вещь и спрятала за спиной. Глаза Джани лукаво блестели, но он позволил увести себя к чемодану с обувными коробками.

Разбирая свое нижнее белье и раскладывая его по ящикам, Филомена повернулась к Джани, чтобы спросить:

– Можно мне узнать… помните ли вы что-нибудь о покойной маркизе Рейвенкрофт?

Он кивнул, с трудом удерживая в руках высокую стопку обувных коробок.

– Ее звали леди Колин. Она была совсем сумасшедшая.

– Сумасшедшая? – У Филомены замерло сердце. – То есть ее следовало поместить в клинику?

– Да.

О нет! Филомена отвернулась, чтобы Джани не заметил, как исказилось от страха ее лицо. Хотя как он мог видеть, если обзор ему загораживала груда коробок, которые он нес к шкафу в башне? «Кажется, Милли Ли Кер несколько увлеклась во время посещения обувщика!»

Закусив губу, Филомена вспомнила утреннюю встречу в библиотеке. Кого она увидела там, демона? Или это было ее собственное безумие?

Она постаралась, чтобы голос звучал, как обычно, и спросила:

– С моей стороны не будет слишком ужасно, если я спрошу, как… она умерла? Я слышала, дети это обсуждали, но не поняла всего, и мне показалось, что расспрашивать об этом жестоко.

– Они всех подробностей не знают, – ответил Джани из-за разделявшей их стенки. – Эти подробности чересчур ужасны.

– Да?

Ее сердце сильно забилось. Она страстно хотела узнать, что произошло, но не осмеливалась спросить, поэтому замолчала, ожидая, что Джани сам захочет нарушить молчание. К счастью, он именно так и сделал.

– У нее случались ужасные приступы. Такие ужасные, что маркизу приходилось изолировать ее от детей. Однажды ночью она забралась на крышу и бросилась оттуда вниз.

«О господи!»

– Почему? – спросила в ужасе Филомена. – Дети были в доме? А где был маркиз?

Джани вышел из-за стены, покачивая головой.

– Дети были у бабушки в Лондоне, а лэрд и я уезжали в это время за границу. Маркиза вызвали в Раджанпур на похороны. Это было больше девяти лет назад. Дети считают, что мать умерла от болезни, и маркиз очень рассердится, если узнает, что они думают иначе.

– От меня они ничего не узнают, – пообещала Филомена.

Так что же означала та странная утренняя встреча в сумерках библиотеки? Видимо, она очень устала. Настолько измучилась, что все это ей привиделось. Возможно, она запомнила все не так, и это было плодом воспаленного воображения.

Филомена захотела сменить тему разговора и спросила:

– Сколько же лет было вам, Джани, десять лет назад?

– Я был тогда совсем маленьким мальчиком, мне исполнилось около семи.

Вместе с Джани она доставала из чемодана все свои юбки и продолжала расспросы.

– Совсем малыш. Неужели родители позволили вам работать на маркиза в таком возрасте?

– Мои родители были среди восставших, они боролись с британцами и Ост-Индской компанией. Все они были убиты, когда отряд лэрда… захватил нашу деревню. Все были убиты, кроме меня.

Его голос оставался спокойным, даже приятным, но лицо потемнело, на нем появилось неопределенно-сдержанное выражение.

– Боже мой, Джани!

У Филомены перехватило дыхание. Нижняя юбка, которую она держала в руках, упала кучей к ее ногам. Юноша покачал головой, но ловкие движения рук ни на минуту не останавливались.

– Это было давно. Время обладает способностью смягчать любую трагедию, благодаря ему легче забыть боль.

Филомена была потрясена и не могла сосредоточиться на деле, но и промолчать не сумела:

– Как же ты можешь после этого работать на него? Жить под его крышей и служить ему?

Его темные, красивые глаза взглянули на нее, и он печально улыбнулся:

– Потому что он предложил мне месть.

– Что? – Филомена не верила своим ушам.

– Маркиз был тогда капитаном. Он со своим командиром нашли меня на куче мусора, где я искал еду. Я был очень зол, и когда их увидел, начал бросать в них камни, даже стекло. Я на них кричал, плевался. Командир вытащил пистолет и собирался меня застрелить, но Рейвенкрофт его остановил. Помню, я очень испугался, когда он подошел ко мне. Никогда прежде я не видел таких больших людей, таких высоких и широкоплечих. Он заставил меня замолчать и взял на руки. Отнес меня в свою палатку и накормил. Я был очень зол, но я умирал от голода.

Даже в тусклом свете закатного солнца его черные волосы блестели, но в глазах была тьма.

– Вы знаете, что он мне сказал, пока я ел?

Филомена покачала головой:

– Даже представить не могу!

– Он сказал, что, если я захочу, он будет меня кормить, обучать и защищать. Пообещал, что, когда я стану мужчиной и мой гнев превратится к тому времени в ненависть, он всегда будет рядом. Я смогу отомстить, когда пожелаю. Он пообещал, что не будет сопротивляться.

Филомена шлепнулась на кровать позади себя и сказала недоверчиво:

– Для вас это большой соблазн.

Глаза Джани утратили обычный блеск, так как он всматривался в прошлое.

– Я сидел, бывало, на койке и ел ужин, который он мне принес. Он всегда давал мне острый нож, даже если на ужин не было мяса, и мы ели в молчании. Много лет я ложился в постель, намереваясь перерезать ему горло, когда он заснет.

– Что же вас останавливало?

– Думаю, это был взгляд, которым он смотрел на меня каждую ночь, прежде чем задуть лампу…

Джани остановился и поглядел на Филомену, как будто вспомнив, что они не очень хорошо знакомы.

– Как он смотрел? – спросила она, не сумев сдержаться от расспросов.

– Как если бы он хотел, чтобы я это сделал.

Джани собрал ее юбки в охапку и понес к шкафу, а Филомена в изумлении уставилась ему вслед, ожидая, когда он вернется.

– Но у него же дети!

– Да. Но он никогда не позволял им узнать себя по-настоящему, – выражение лица Джани было задумчивым.

Филомена встала, чтобы помочь, но ее движения были скованными, а мысли в голове стремительно путались.

– Даже по прошествии стольких лет вы не можете его вот так простить!

– Маркиз сдержал свое обещание. Он брал меня с собой, когда ему пришлось ездить по всему миру, даже обеспечил меня в завещании на случай своей смерти. Я не знаю, мисс Мена, виноват ли он в смерти моих родителей, но я точно знаю, что мы оба стали частью военной машины империи, которая возникла задолго до наших дней. – Джани остановился и выглянул из окна, чтобы полюбоваться на лес, простиравшийся вниз по холмам до самого моря. – Когда он впервые привез меня сюда, я понял, что Рейвенкрофты были воспитаны, чтобы стать воинами, такова их судьба.

Он повернулся к Филомене, но его белозубая улыбка была совсем не радостной.

– Вы можете представить его в какой-нибудь иной роли?

– Нет, – признала Филомена, хотя сердце ее разрывалось от той трагедии, что перед ней предстала. – Кажется, не могу.

– Я не хотел вас огорчить, мисс Мена, – сказал Джани серьезно. – Я вполне доволен своей жизнью, и у меня есть иные причины… здесь оставаться.

Странно, но впервые за весь их разговор юноша действительно выглядел опечаленным. И Филомена понимала, почему.

– Рианна? – спросила она тихо.

Он просто поглядел на нее, и все стало ясно.

– Она отвечает вам взаимностью?

– Она не знает, – и тут на его лице отразился страх, но Филомена поспешила его успокоить.

– Все в порядке, – заверила она и положила руку на его шелковый рукав. – Я никому не скажу. У меня есть свои секреты, и я никогда не обману доверие друга.

Джани посмотрел ей в глаза, потом кивнул.

– Это безнадежно, мисс Мена. Дочь маркиза не может выйти замуж за лакея, особенно иностранца. Разве вы здесь не для того, чтобы научить ее, как должна вести себя жена благородного человека?

Филомена подняла руку и погладила его по гладкой щеке, чувствуя, как в горле застрял комок.

– Милый Джани, нет на свете человека более деликатного и благородного, чем вы.

Странный блеск появился в черных глазах, и он быстро отвернулся.

– Тогда позвольте мне привести в порядок ваш письменный стол, чтобы вы могли за ним работать как можно более успешно, – сказал он, улыбнувшись через силу. – Когда вы будете отвечать на ваше письмо, вы еще вспомните меня с благодарностью.

– Если хотите, – ответила Филомена с дрожащей улыбкой, позволив юноше сменить тему разговора. Она вернулась к своим чемоданам, чтобы наконец их разобрать. Оба работали в молчании, погрузившись в свои мысли.

Вскоре прозвучал гонг на обед, и Филомена решила, что вдвоем с симпатичным помощником они успели сделать очень много.

– Мисс Мена! – воскликнул Джани, открывая дверь.

Она подняла голову от туалетного столика, где торопливо поправляла прическу.

– Это лежало в коридоре рядом с вашей дверью.

Когда она увидела, что он держал в руках, острые углы царапавших ее мыслей смягчились, и она вспомнила недавнюю встречу с маркизом. И то возбуждение, что она испытала.

Филомена протянула руки и взяла аккуратный, хотя и неумело составленный букет из тех цветов, что она бросила, когда убежала из сада. К нему не прилагалось ни записки, ни карточки, только ленточка с тартаном Маккензи, которой был завязан букет. Но она догадалась, кто оставил его около дверей.

Филомена осторожно потрогала толстые розовые стебли, и сердце ее растаяло – Рейвенкрофт убрал со стеблей все шипы.

Глава 8

Лиам провел рукой по мягкой зелени свежего торфяного мха и постарался не вспоминать живую зелень глаз мисс Локхарт. Неужели ему предстоит пережить еще одно испытание на бесконечной дороге к миру? Почему он никак не может оставить в покое эту женщину? Ведь он не способен смотреть даже на такую невинную вещь, как мох, чтобы не вспомнить какую-нибудь часть ее тела. Гувернантка живет в замке Рейвенкрофт уже две недели, и каждый вечер во время обеда ему едва удается скрыть под столом, как он возбуждается в ее присутствии.

Он стал давить мягкие растеньица жесткой рукой и хрипло спросил Рассела:

– Так сколько баррелей торфа заказал Гриндал?

– Достаточно, чтобы обработать весь урожай, – ответил управляющий. – Он сказал, что обсудил это с вами.

– Я что-то не помню.

Рассел скинул шляпу, обнажив клочковатую рыжую шевелюру, и нервно почесал в затылке.

– Если вы не против, то я скажу, мой лэрд, что последнее время вы… немного рассеянны.

– Незачем мне это говорить!

Хотя это правда. Он всегда был целеустремленным, собранным и непреклонным человеком, и никакая англичанка не может его изменить. Винокурня Рейвенкрофтов едва не разорилась из-за пьяных выходок его отца. И будь он проклят, если внесет в это запятнанное наследие свой вклад и лишит дохода многие семейства.

Лиам вспомнил дыхательную технику, которой его обучил индийский гуру, сделал вдох через нос и, медленно считая, выдохнул через рот.

Рассел применил свою технику и сказал:

– Доставка оказалась дорогой, и мы едва ли сможем себе это позволить, не взяв часть доходов от арендной платы, потому что в прошлом году закупили новые медные заторные чаны для ячменя. Гриндал сказал, что торф ускорит горение в печи и нагревание ячменя, а также добавит аромат дыма к вкусу, поэтому большинство винокурен Хайленда используют эту технологию.

Черт побери! Он хотел, чтобы винокурня окупала себя, и стремился не брать средства для ее содержания из других источников дохода.

Лиам посмотрел направо на длинные ряды бочек из белого дуба, где созревает виски-скотч, потом снова взглянул на огонь в печи. Здесь он помогал бондарю Томасу Кэмпбеллу собирать и обжигать привезенные бочки для виски этого года. Для большинства такая работа была слишком тяжелой, но Лиам любил этот монотонный труд.

Сначала Эндрю набивает влажные дубовые пластинки на дно бочки и передает ее Томасу Кэмпбеллу для обжига над огнем. Затем Лиам берет уже обожженную бочку и сгибает доски, чтобы сжать их металлическими обручами, потом хватает кузнечный молот и забивает их на место. Лиам получал удовольствие от физического напряжения, от того, что находил выход своей силе. Ему так нужен был такой выход!

Проблема с торфом отвлекла его от этой деятельности, что было ему неприятно. Еще раз вдохнув и выдохнув, Лиам бросил кусок торфа обратно в емкость.

– В односолодовый виски Рейвенкрофт входят три – и не больше – компонента. Какие это компоненты, Эндрю?

Он повернулся к сыну, настроение которого было довольно мрачным, чернее сажи, испачкавшей его тонкую рубашку, а лицо – упрямым и несчастным. Лиам специально привел сына сюда, чтобы тот испытал радость напряженного труда, который следует за сбором урожая ячменя. Сначала перемалывают зерно, потом его заливают водой и получают сусло. Привозят и собирают бочки. В заторных чанах медленно происходит ферментация. Затем идет процесс перегонки. И наконец бочки с виски ставят на созревание, которое длится не менее трех лет и еще один день, а иногда и более двадцати лет.

– Не знаю я, какие компоненты, – пробормотал Эндрю.

– Конечно, знаешь. Они не меняются уже несколько столетий.

Лиам старался, чтобы в голосе не слышался его нарастающий гнев.

Мрачно глядя на ящики с мхом, сын поднял плечо:

– Я не помню!

Сжав зубы, чтобы не злиться на сына, на управляющего и на чертова поставщика, Лиам стал перечислять, отгибая пальцы:

– Ячменный солод, вода из реки Глен и дрожжи. Все! – сообщил он присутствующим. – И я не собираюсь добавлять к моему виски вкус золы от болотного торфа.

– Этот торф был специально заготовлен для скотча, – ответил Рассел. – И он вовсе не болотный.

Лиам не привык повторяться, но все равно медленно произнес:

– Ячмень. Вода. Дрожжи.

Рассел посмотрел на лэрда и захлопнул крышку ящика с торфом.

– Что вы хотите делать со всем этим?

– Сожгите его. Выбросьте в море. Подотритесь им! Мне все равно, – прорычал Лиам. – Но я шкуру спущу с любого, кто посмеет поместить его рядом с моим виски.

– Мистер Маккензи, – прозвучал рядом нежный хрипловатый голос, и все волосы на теле Лиама встали дыбом, а желание, как теплое масло, разлилось по телу и добралось до паха. – Я слышала, что из торфа получается отличное удобрение, если добавить его в компост. Может быть, внести его вместе с удобрением в верхний слой почвы перед наступлением морозов?

– Мисс Локхарт, леди Рианна! – Рассел радостно улыбался, снова снимая шляпу и приглаживая растрепанные волосы. – Какая приятная неожиданность!

Никакая дыхательная техника не могла подготовить Лиама к появлению мисс Локхарт, одетой в простое платье цвета темного золота, точно совпадающего с цветом ячменя, который обжаривался в печи. Шерстяная шаль с сине-зелено-золотым тартаном Маккензи была накинута на голову и плечи, из-под нее виднелась только небольшая прядь волос, но Лиам подумал, что под шалью они распущены по спине.

Интересно, длинные ли у нее волосы? И такие ли они шелковистые на ощупь, как выглядят?

Несмотря на серое осеннее небо, Филомена сияла, как закатное солнце. Если судить по тому, как замедлилась деятельность вокруг амбаров и других зданий винокурни, он был не единственным мужчиной, кто это заметил.

Филомена обращалась только к Расселу, но ее взгляд был обращен к Лиаму, она смотрела на его голову с волосами, прихваченными повязкой, на расстегнутую рубашку, грязный килт и башмаки. Закончив осмотр, она подняла глаза и встретилась с ним взглядом, но он не успел понять, что именно он в них увидел до того, как она опустила ресницы. Однако его тело отреагировало мгновенно. И очень сильно.

Мисс Локхарт тихонько толкнула локтем Рианну, стоявшую рядом с ней. Дочь Лиама была одета в лавандовое платье, темные кудри распущены по плечам. Она вышла немного вперед, сделала красивый реверанс и сказала приятным голосом:

– Мистер Рассел, мистер Кэмпбелл, отец! Добрый вечер!

Лиам потянулся к дочери, но вспомнил о саже на руках, об испачканной рубахе и килте и передумал:

– Сегодня ты выглядишь настоящей взрослой барышней, nighean.

Филомена Локхарт начала превращение его дикой девчонки в леди. Гувернантка умудряется все время его удивлять.

Черт побери!

Рассел пододвинулся поближе к дамам, пряча в бороде улыбку:

– Что вы сказали о добавлении торфа в компост, мисс Локхарт?

– Видите ли, мистер Маккензи…

– Большинство здесь присутствующих – Маккензи, поэтому зовите меня Рассел.

Он предложил ей руку и улыбнулся той обаятельной улыбкой, которая завоевала сердце не одной хорошенькой девушки. Их было даже больше, чем он заслуживал.

– Тогда меня называйте Меной. – Она оперлась на предложенную руку, и они медленно пошли в сторону ящиков с торфом во дворе.

Мена. Лиам стиснул зубы, чтобы не произнести ее имя вслух. Оно было нежным, округлым, красивым и женственным. Как и все, что ей свойственно.

Но вид ее чистой, мягкой руки, лежащей на грязном рукаве рабочей куртки Рассела, вызвал у него приступ раздражения. Лиам оставил свой пост около открытого огня рядом с Кэмпбеллом и последовал за ними к ящикам с торфом.

– Вы и гувернантка, и специалист по ремонту экипажей, а теперь и по сельскому хозяйству, мисс Локхарт? – спросил он с вызовом.

Филомена встретила этот вызов скромной улыбкой, благодаря которой около ее полных губ появилась прелестная ямочка:

– Я совсем не специалист в сельском хозяйстве, но мой отец, когда учил меня читать, давал мне для практики американский журнал по сельскому хозяйству. Я теперь не помню всего, что я тогда прочитала, но хорошо помню, что часто американские фермеры, выращивающие ячмень, завозили из Шотландии местный торф для удобрения своих полей и для борьбы с болезнями и вредителями.

– Она такая умная, правда ведь, отец? – воскликнула Рианна.

– Верно, – кивнул Лиам, хотя лицо его было сердитым. – Но она забывает, что почвы Шотландии и так полны торфом, поэтому если добавить еще, то получится переизбыток аммиака.

– Правильно, – уступил Рассел, бросив на Филомену извиняющийся взгляд и похлопывая ее по руке. – Но идея была хорошая, особенно для женщины.

Лиам с удовольствием отметил про себя, что Филомена мягко, но решительно убрала свою руку с руки Рассела. Видимо, ее рассердило замечание, указывающее на мужское превосходство.

– Я знаю из авторитетных источников, что переизбыток аммиака можно нейтрализовать таким веществом, как бикарбонат натрия, то есть содой, – не уступала Филомена. – Это совсем недорого, и ее можно заказать в любой фирме, занимающейся обеспечением фермеров удобрениями. Ее доставляют на поездах. Возможно, вы немного, на несколько дней, задержитесь, но сэкономите деньги и с пользой для хозяйства сможете использовать торф. Я уже не говорю, что на следующий год вы соберете богатый урожай.

Ее речь была встречена изумленным молчанием, что, как видно, доставило ей большое удовольствие. Лиам ожидал, что она скажет сейчас что-нибудь язвительное, но Филомена повернулась к Эндрю и перестала обращать на них внимание.

– Все это выглядит очень увлекательно. – Она обратилась к мальчику с лукавой улыбкой. – Я уверена, работа с вашим отцом доставляет вам больше удовольствия, чем спряжение французских глаголов.

Эндрю пожал плечами и повернулся к сестре:

– А ты что здесь делаешь?

– Хочу увидеть, что здесь происходит, – упрямо ответила Рианна. – Это несправедливо, что только тебе разрешают работать в винокурне.

– Мальчик в свое время унаследует Рейвенкрофт, поэтому он должен изучить дело, – ответил ей Рассел. – А вы уедете в дом мужа, поэтому не стоит вам забивать прелестную головку черной работой, которая здесь происходит.

Слова управляющего задели Лиама за живое, но тут он заметил, что гувернантка успела положить руку на плечо Рианны, прежде чем та начала выражать свое возмущение по поводу высказывания Рассела. Лиам видел, что примирительная улыбка Филомены была результатом практики и воспитания, она не отражалась в глазах.

– Возможно, вы правы, сэр, но я придерживаюсь мнения, что человеку полезно знать, откуда берутся средства для поддержания его существования, не важно, юноша это или барышня.

Глаза Лиама сузились от удовольствия, что слово, которое в разговорах постоянно использовали его люди, вошло в ее чистейший и правильный английский язык. Кроме того, он не мог не согласиться, что в чем-то эта барышня права.

Все глаза были устремлены на него в ожидании, одобрит он или отвергнет ее речи, но сам Лиам видел только одни глаза, в яркой зелени которых пряталась надежда.

– Рассел, – сказал он наконец, – Гэвин сейчас у перегонных кубов, отведи туда Рианну, пусть она начнет с них.

Торжествующая улыбка Рианны его обрадовала.

– Спасибо тебе, отец! – Она хотела его обнять, но вспомнила, какой он чумазый, и остановилась. – Пойдемте, мисс Локхарт.

– Мисс Локхарт останется здесь. – Лиам обрадованно заметил, как та побледнела. – Хочу с вами поговорить.

– Да, отец. – Рианна отошла и пошла за Расселом.

– А мне можно уйти? – спросил Эндрю.

Лиам грозно посмотрел на него.

– Нет, ты не можешь уйти, здесь еще осталась для тебя работа, и ты ее не бросишь, пока не закончишь.

Эндрю указал на Кэмпбелла:

– Это работа для бочара, а не для нас!

Лиам стиснул челюсти, так его разозлила непокорность сына. Руки его невольно сжались в кулаки, и гнев, его вечный спутник, закипел в жилах.

– Мне не нужен бесполезный сын-бездельник. Тебе предстоит заниматься этим делом, поэтому ты должен знать все подробности до самых мелких деталей и уметь выполнять любую работу. Наступило время, Эндрю, когда тебе необходимо нести ответственность за что-то, а не только удовлетворять собственные прихоти, – прорычал Лиам. – И ты никуда отсюда не уйдешь, пока все бочки не будут собраны, ты понял?

В воздухе почти физически ощущалось напряжение, возникшее между отцом и сыном в результате столкновения двух характеров, оно казалось таким же горячим, как огонь, обжигающий бочки.

– Да, – ответил сын сквозь зубы и повернулся к отцу спиной.

Лиам кивнул Томасу Кэмпбеллу, который понимающе и одобрительно усмехнулся, поскольку сам был отцом троих сыновей.

– Пойдемте со мной, мисс Локхарт, – отрывисто произнес Лиам и направился через площадку к складским помещениям.

Ее туфли стучали по земле чаще, чем его башмаки, но она тем не менее поспевала за его нарочито широкими шагами. Наконец он вошел под широкую арку в кирпичное складское помещение. Постоянная прохлада, царившая в этом здании, охладила его тело, разгоряченное работой и огнем печи, и остудила гнев. Неожиданно остановившись, он едва не сбил с ног удивленную гувернантку, которая все же успела остановиться вовремя.

– Этот парень просто с ума меня сводит, – сердился он, пытаясь пригладить волосы. – Бродит по замку, как мрачная туча, и рычит на всех, кто попадается ему на пути. Упрямый, злой, строптивый, своевольный…

Он замолк, потому что у нее на щеке опять появилась ямочка.

– Вас это развлекает? – Он хмуро глядел на нее, скрестив руки на груди.

Филомена покрепче завернулась в шаль и подняла бровь:

– Извините, мой лэрд, но я не совсем понимаю, кого именно из Рейвенкрофтов вы имеете в виду, – и в уголках ее полных губ появилась легкая усмешка, что смягчило для него обидный намек, скрытый в ее словах.

Его гнев тут же испарился, напомнив ту «долю ангелов», что испаряется из бочки скотча, когда одну из них вскрывают. И как она умудряется этого добиться? При помощи какой-то особой женской магии? Она заколдовала его просто ямочкой на щеке и веселой искрой в глазах. И неожиданно весь его гнев погас, и он смог дышать спокойно.

Какой-то скрежещущий звук вылетел из его горла, то ли веселый, то ли удивленный.

– Неужели я такой людоед?

– Не совсем людоед. – Ее улыбка стала заметнее. – Я вспоминаю сказку, которую читала в детстве о довольно вредном тролле, который жил под мостом и пугал всех, кто по мосту ходил. Вот с ним я вижу определенное сходство.

В его горле зародился смех, но был подавлен, вместо него Лиам безнадежно вздохнул и потер лоб, где возникло неприятное ощущение. Но тут заметил, что руки у него все еще в саже. Наверное, он действительно так за день покрылся грязью, что стал похож на тролля.

Тут в его руке оказался белый тонкий платок, и Лиам, не задумываясь, поднес его к лицу, чтобы стереть грязь. Платок тут же стал черным и безнадежно грязным. Он понял, что не может оторвать глаз от того, во что превратился ее чистый, деликатный платочек.

– Из меня получился неплохой солдат, но никудышный отец, – признал он угрюмо.

– Я уверена, вы превосходны во всех отношениях. – Она ободряюще положила руку на его рукав. Лиам уставился на эту руку недоверчиво, потому что никто ничего подобного с ним еще не делал. – Возможно, между подполковником и отцом не такая уж большая разница, просто нужно применять другую тактику.

Весь смысл существования Лиама сосредоточился на ее лилейно-белой руке, лежащей на его коже. Он смотрел на длинные элегантные пальцы, покоящиеся на выпуклых мускулах, и представлял, как они сжимают кое-что другое. Обнимают его, гладят. И вдруг тот пожар, который, казалось, грозил поглотить его целиком, тот огонь, с которым он ежедневно боролся, перекинулся на другой объект. На его мужской член.

И она почувствовала перемену в его настроении, убрала руку, но постаралась скрыть это движение, обратив взгляд на ряды бочек с виски, громоздившихся до потолка. Она провела пальцем по гербу Рейвенкрофтов, выжженному на дне бочки в том месте, где будет кран.

– Мисс Локхарт, – начал лэрд, дотронувшись до ее шали, намереваясь посмотреть на ее волосы. – Мена, мне хотелось бы…

– Вы говорили, что хотите со мной что-то обсудить, – произнесла она с наигранной бодростью и отступила на шаг.

Лиам уронил руку, и все, что он собирался сказать, испарилось, как «доля ангелов» из виски. Потому что была неосязаема, пока не вспыхнула одна-единственная искра.

– Джани сказал мне сегодня, что несколько дней назад вы получили из Лондона плохие вести. Я понял, что вы именно поэтому держитесь особняком. И я решил, узнать, как у вас дела.

– Ничего особенного, уверяю вас. Просто… сплетни об общих знакомых. Пустяки.

Она опять пытается врать. Лиаму не раз приходилось участвовать в допросах, его самого тоже не однажды допрашивали, поэтому он легко умел определить ложь.

Джани упомянул, что письмо было от невестки Лиама, Фары Блэквелл. Обычно он легко примирился бы с мыслью, что в письме содержались всякие пустяки. Именно Фара предложила кандидатуру этой гувернантки, поэтому в самом получении письма не было ничего тревожного.

Но что-то внутри Лиама подсказывало, что есть повод для беспокойства и тревоги. Это было инстинктивное ощущение опасности, на которое он всегда полагался в дни военной службы. Оно не раз спасало ему жизнь.

Опасность была неподалеку, он это чувствовал. Страшная угроза нависла над замком, но определить ее было так же сложно, как найти тень во мраке.

Угроза таилась в срезанной чеке на колесе экипажа, на котором он собирался встретить ее на вокзале. В пожаре, который грозил уничтожить весь его урожай. В насилии, которому, видимо, подвергалась гувернантка. В страхе и боли, таящихся в ее глазах.

Кроме того, был еще Джани, который все время глядел на его дочь, выражение глаз Эндрю, когда он смотрел на него, Гэвин и Рассел, которые пялились на Филомену. Потаенный огонь, тлеющий в разных взглядах, мог привести к взрыву. Но это не касалось ее глаз… В них не было ничего, только тень.

– Кажется, все от меня что-то скрывают, – произнес Лиан мрачно, сделав к ней шаг.

Но изо всех тайн, окружавших семейство Рейвенкрофт как духи прошлого, он более всего хотел узнать секрет гувернантки. Сначала ему показалось, что ее черты исказились от страха, потому что он близко подошел к ней, но потом услышал треск расколотого дерева и оглушительный удар падающей бочки с виски.

Лиам рванулся вперед, схватил Филомену за талию и оторвал от земли. Он отскочил, держа ее на весу, в промежуток между полками рядом с дверью. Лиам крепко прижимал ее к себе, в то время как мимо них с грохотом прокатилась большая бочка весом в четыреста пятьдесят фунтов [2].

Так они стояли несколько мгновений. Руками он сжимал ее голову. Оба лихорадочно дышали. Господи, она действительно была такой мягкой, как рисовала ему фантазия. Ее пышные груди упирались в его твердую грудь, как упругие подушки. Волосы у него на теле встали дыбом не только от пережитой опасности, но от необъяснимого ощущения электрического разряда, идущего от ее тела, которое находилось прямо под ним.

– Вы видели, как это произошло? – спросил он задыхаясь.

Она смотрела на него широко открытыми влажными глазами немного дольше, чем требовала ситуация, потом отвела взгляд и покачала головой:

– Все случилось слишком быстро!

Паника, возникшая на площади, подсказала Лиаму, что бочка через открытые ворота выкатилась во двор, где она стала набирать скорость и направилась в сторону… Эндрю! Лиам отскочил от Филомены, бросился вслед за бочкой, выскочил во двор и побежал туда, где в печи горел огонь. Если бочка с таким количеством спирта докатится до открытого огня, то будет сильнейший взрыв, как от бочки с порохом.

Выкрикивая имя сына, он мчался за бочкой, готовый, если надо, броситься под нее, чтобы спасти Эндрю. Но другие работники успели добежать одновременно с ним и остановить беглянку буквально в нескольких сантиметрах от распахнутых ворот здания, где горел огонь.

Лиам лихорадочно обыскал двор винокурни, окликая Эндрю. В первую очередь он хотел увидеть сына своими глазами.

– Где он? – требовательно спросил Лиам у Томаса Кэмпбелла.

– Я не знаю, куда он пошел, лэрд, – Томас, спотыкаясь, вышел из кузни, потрясенный тем, что его едва миновала смерть. – Он исчез почти сразу, как вы ушли.

Страх сжал внутренности, и Лиам бросился обратно в складское помещение. Филомена прижалась к стене, чтобы не попасть ему под ноги. Лиам пробежал мимо, чтобы осмотреть все углы и закоулки в том месте, где упала бочка.

Эндрю там не было. Но пока Лиам осматривал ту полку, на которой лежала бочка, ему стало ясно, что бочку кто-то столкнул. И если бы он не бросился к Филомене… бочка бы его раздавила.

Глава 9

– Эндрю?

Филомена открыла дверь в спальню мальчика и обнаружила, что тот стоит на коленях и трет каменный пол щеткой.

– Что вы делаете?

– Мисс Локхарт. – Он вскочил на ноги и нахмурился. – А что вы делаете в моей комнате? Отец с вами?

Филомена обратила внимание, что под отвращением в его голосе скрывается что-то еще. Возможно, испуг или вина, как будто она застала его за каким-то неприличным занятием. И чем дальше она заходила в комнату, тем беспокойнее ей становилось. Комната была отделана в черных и красных тонах, за исключением гусиного пуха, который покрывал не только пол, но и все поверхности в этом аккуратно убранном помещении. Пух летел по каменному полу и коврам, повинуясь малейшему дуновению ветерка, который сопровождал движение ее юбок. Распотрошенные трупы подушек лежали в ногах кровати, а две вяло обвисли на шкафу.

– В винокурне произошел инцидент. И ваш отец им сейчас занимается, – пояснила она. Филомена не чувствовала, что вправе объяснять, что произошло. Но знала, что это не несчастный случай, так как видела больше, чем говорила. Она заметила в темноте смутную фигуру. Неужели это был броллахан? – Эндрю, скажите мне, что здесь произошло? Это вы сделали? – Она обвела рукой хаос вокруг, потом подняла ботинок, разорванный пополам.

Боже, что происходит в этом древнем замке?

– Да, это я.

Но при этом Эндрю не сдвинулся с места, потому что закрывал то, что было на полу, и смотрел на Филомену испуганными, виноватыми глазами, как будто участвовал в каком-то преступлении.

Ее сердце сжалось от жалости, и она остановилась у стола, где углем были нарисованы темные силуэты и красные глаза, от которых по спине побежали мурашки. Это была та самая тень. Филомена заметила ее перед тем, как полка, на которой стояла бочка с виски, треснула, бочка покатилась и едва не задавила Рейвенкрофта. Как это ужасно, когда нельзя доверять даже собственным глазам! Неужели Эндрю тоже видел демона? Или он имеет к нему какое-то отношение?

– Эндрю, не могли бы вы объяснить мне…

Ее прервал какой-то шум, который доносился из шкафа. Тяжелые деревянные двери дрогнули, будто кто-то пытался из шкафа выбраться. Это что, какая-то хитрая шалость? Или нечто куда более злобное?

– Мисс Локхарт, пожалуйста, не открывайте…

Но Филомена решила разгадать эту тайну раз и навсегда. Она кинулась к шкафу, открыла дверцы и вскрикнула от удивления, так как на нее прыгнуло нечто хорошо знакомое. И стало лизать ей лицо.

Филомена облегченно рассмеялась и стала гладить и ласкать щенка, радостно прыгающего у нее в руках. Все стало совершенно ясно.

– Как приятно увидеть тебя снова, мой милый!

Она улыбалась и гладила шелковистую, черную с коричневым шерстку, прижималась к ней щекой, как совсем недавно она делала, когда вытащила из моря это несчастное создание.

– Ах ты, безобразник! – ругала она щенка. – Вы только посмотрите на эту мордашку – никаких признаков раскаяния по поводу хаоса, который ты учинил!

Она повернулась к мальчику:

– Вы мне ни разу не намекнули…

По лицу Эндрю струились слезы, и это заставило ее замереть от изумления.

– Все кончено! – всхлипывал он, щетка со стуком упала на пол. – Теперь всему конец. Он заберет у меня Руну. Она – единственная, кого я люблю. И она одна меня любит. Потом он снова уедет, и вы тоже уедете, потому что я вел себя отвратительно. Рианна выйдет замуж, и я останусь один!

Филомена пришла в себя и кинулась к Эндрю. Она обняла его за плечи, отдала ему маленькую Руну, которая тут же принялась облизывать его слезы.

– Ваш отец не заберет ее, – успокаивала она мальчика. – В конце концов, что такое несколько испорченных подушек? Мы быстро все уберем. Не важно, что она написала на пол, по крайней мере не на ковер. И запаха никакого нет.

– Вы не понимаете! – простонал Эндрю ломающимся голосом, полным горя. – Он заберет ее у меня. Он запретил, когда я попросил оставить мне щенка. Но я сказал дяде Торну, что отец разрешил.

– Понимаю. – Филомена повела Эндрю к кровати, убрала часть разлетевшихся перьев, чтобы можно было сесть, продолжая обнимать мальчика за худые плечи.

Он шлепнулся рядом, прижавшись щекой к ее плечу, продолжая всхлипывать и обнимать щенка, который пытался вырваться. Филомена старалась унять дрожащий подбородок и гладила густые черные волосы, так похожие на волосы его отца.

– Дорогой мой, прежде всего обещаю, что я никуда не уеду, и ваш отец не уедет. Он ушел в отставку, чтобы жить здесь, с вами, потому что любит вас. Очень любит. Видели бы вы его, когда сегодня днем упала бочка и он решил, что вы можете под нее попасть! Он так искал вас, так волновался, чуть с ума не сошел!

– Он волновался из-за того, что работа, которую он мне поручил, не будет выполнена. – Горечь его слов была одновременно вполне взрослой для такого юного существа и совсем детской.

– Это несправедливо, – ответила Филомена ласково. – То, чему он хочет вас научить, очень важно. Мы с вашим отцом пытаемся научить вас очень разным вещам, но цель у нас одна. Вы понимаете, какая это цель?

Эндрю покачал головой, не поднимая глаз и продолжая гладить Руну, а та принялась грызть его руку.

– Чем больше знаний вы получите, тем лучше и легче будет ваша жизнь. Я не знаю, понимаете ли вы, что в мире все меняется. Механизмы, сила пара и фабрики делают мир и расстояния в нем все меньше. Земля перестала быть самой ценной собственностью, очень скоро быть лордом, жить, ничего не делая, и получать доход со своих арендаторов станет невозможно. Ваш отец старается сохранить для вас наследство и средства существования, хочет научить вас делать то же самое для тех поколений, что придут после вас. А это значит научить вас работать. Он не стал бы этим заниматься, если бы сильно не любил вас.

Филомена подумала, что удивляется даже больше, чем Эндрю, тому, что защищает маркиза.

Из глаз мальчика полились новые слезы, и он оторвался от ее плеча:

– Прошу вас, не говорите ему про Руну.

– У меня плохо получается врать вашему отцу. – Ей и так было трудно скрывать собственные секреты от лэрда. – Тем более что он все равно узнает.

– Руна здесь уже две недели, и он ее не обнаружил, – просил мальчик. – Я вывожу ее ночью и когда он уезжает в поля. Но это невозможно, если я работаю в винокурне. Она наделала на пол только один раз. И еще сегодня. Это была совсем небольшая лужа. Она написала на каменный пол, поэтому убрать ее ничего не стоило. Он говорил мне, что надо научиться заботиться о ком-нибудь, а не только о себе. Вот я и забочусь!

В его глазах была такая искренняя любовь к этому маленькому существу, что сердце Филомены дрогнуло. Она обрадовалась тому, что у Эндрю есть любимец, о котором он готов заботиться, потому что ей казалось, что его постоянная мрачность связана не просто с плохим настроением. Как бы это не стало начальным проявлением жестокости. То, что мальчик способен испытывать нежные чувства по отношению к щенку, вселяло надежду.

– Но ведь вы не сможете всю жизнь прятать Руну у себя в комнате. – Филомена постаралась найти новые аргументы. – Она с ума сойдет, ей нужен простор, чтобы резвиться.

Плечи Эндрю опустились, но она видела, что он осознал справедливость ее слов.

– Я сам ему скажу. Только дайте мне насколько дней, чтобы он перестал сердиться на меня из-за сегодняшнего дня. Он велел мне остаться, а я ушел, потому что должен был проверить, что там с Руной.

Филомена задумалась. Что, если лэрд раскроет их тайну до этого? Что, если он ее уволит?

Эндрю взял ее за руку:

– Пожалуйста, мисс Локхарт! Я все сделаю, я займусь математикой, прочитаю любую книгу, какую вы скажете, пусть даже самую скучную.

– Неужели вы находите классическую литературу такой скучной? – спросила Филомена.

– Да, очень. – Он фыркнул, и его отчаяние сменилось отвращением. – Я читаю глупые грошовые книжки, но в них есть интрига, монстры и убийства, все то, что развлекает и волнует. А мы читаем о любви, о меланхолии, и это такая тоска!

– Правда? – спросила Филомена, и в ее голове родилась идея. – Что, если я пообещаю вам, что буду скрывать вашу тайну три дня, если вы прочитаете три разные книги, которые я для вас специально подберу?

– Ладно. – Эндрю вздохнул и посмотрел на Руну, которая только что обслюнявила его брюки. – И какие это книги? – спросил он скептически.

– Скажу вот что: в одной из книг женщину жестоко насилуют двое мужчин, потом отрезают ей руки и язык, чтобы она их не выдала. После этого ее отец убивает их и запекает в пирог, который скармливает своему врагу. Как тебе это понравится?

– Да! – Эндрю энергично закивал, а глаза у него стали круглыми от изумления.

– Это Шекспир.

– Не может быть! – воскликнул мальчик недоверчиво.

– Называется «Тит Андроник».

Филомена была взволнована, так как почувствовала, что ей удалось завладеть вниманием того, кто прежде относился к ней с холодным презрением.

– А как вы отнесетесь к роману, в котором говорится о человеке, пережившем предательство одного негодяя, потом попавшего в тюрьму по несправедливому обвинению в том, что он бонапартист. Через несколько лет этот человек бежал из тюрьмы и жестоко, а иногда и смертельно, отомстил своим врагам.

– Обязательно прочитаю, – кивнул Эндрю.

– Конечно, прочитаете, – торжествовала Филомена. – Но вы сможете прочитать «Графа Монте-Кристо» только на французском.

Лицо мальчика вытянулось от уныния:

– Ладно, мисс Локхарт, ваша взяла, я постараюсь выучить французский.

– Отлично! – Филомена встала и улыбнулась мальчику. – Спасибо вам, что были таким милым. Я обещаю вам, что буду хранить ваш секрет – но только три дня, Эндрю. Это все, что я могу вам обещать.

Эндрю торжественно поклонился:

– Три дня!

Оглядев беспорядок в комнате, Филомена стряхнула с юбки гусиное перо:

– А теперь давайте здесь уберемся. А то кто-нибудь из слуг обнаружит наш заговор.

– Давайте. – Эндрю поставил Руну на пол, и она принялась загонять под кровать клубок пуха.

– Вы знаете, мисс Локхарт, – пробормотал он, взяв в руки ведро и щетку, – я рад, что вы здесь.

– Спасибо, Эндрю, – ответила Филомена, пряча повлажневшие глаза. – Я тоже очень рада.

Лиам никогда и ни перед кем не преклонял колена, даже в церкви. Старая церковная скамья скрипнула, принимая на себя его вес. Лиам сел и окинул взгдлядом часовню Рейвенкрофтов, чтобы убедиться, что он один. Резные подсвечники потемнели от времени, а свет угасающего дня струился через цветные витражи, окружавшие его с трех сторон. На витражах был изображен Спаситель, полный любви и сочувствия. Он сиял в окружении святого Георгия, покровителя воинов, и святого Андрея, покровителя Шотландии.

Его не примут в это возвышенное общество, Лиам знал это наверняка. Само его существование – вызов, брошенный тому, кого называют Князем мира. Но что-то в его беспокойной душе привело Лиама сюда, в тихое святое место. Возможно, чувство вины. Или раскаяние, смешанное с пустотой души. Когда человека мучают призраки прошлого, а впереди ждет ужасное будущее, куда ему обратиться, чтобы обрести ясность? Другое место не пришло ему на ум.

Но вовсе не призрак пытался убить его сегодня. Это был человек. Кто-то достаточно сильный, чтобы вытолкнуть бочку из ее гнезда. Он прекрасно знал всех, кто желал его смерти, но все равно приехал сюда, где было похоронено несколько поколений Маккензи. Среди них был его брат Торн, который видел в нем черты их отца и винил его во многих грехах, в том числе в смерти Колин.

Это был Джани, всегда находившийся рядом с ним и видевший его много раз в облике Демона-горца. Этот нежный мальчик бесчисленное количество раз стирал с его униформы кровь его соплеменников. Неужели он тянул время, ожидая, когда Лиам почувствует себя не только в безопасности рядом с ним, но и привяжется к нему, чтобы отомстить так, как он того заслуживает?

Потом… его собственный сын. Его наследник. Хотя Эндрю был слабее его, но он становится мужчиной. Эндрю – крепыш, но достаточно ли он силен? Возможно, ненависть придала ему силы, чтобы столкнуть бочку. Может быть, он не стал ждать того времени, когда сумеет посмотреть прямо в глаза отцу и бросить ему вызов, а воспользовался хитростью и умом, а не грубой силой и физической выносливостью.

Эта мысль вонзилась ему в грудь подобно заостренному лезвию топора, и ее давящая сила была такой, что Лиам не мог больше ее выносить. Грудь была не в состоянии дышать. Вина и боль сожаления давили тяжелой мантией, душившей его.

Эта внутренняя борьба помешала Лиаму услышать тихие шаги в мягких туфельках по длинной фиолетовой ковровой дорожке, идущей между рядами сидений. И только боковым зрением он заметил шелестящую золотую юбку.

Он не хотел ее видеть. Она была обольщением и не должна находиться в этом священном месте. Даже просто смотреть на нее значило совершать по меньшей мере дюжину грехов. Как могло случиться, что бог создал это ангельское тело только для совращения?

– Простите, если помешала. – Голос гувернантки наполнил молчание церкви и согрел холодные камни стен своей нежной мелодией. Он напоминал песню серафима. – Признаюсь, я не ожидала вас здесь встретить.

С какой стати Демон-горец пришел в церковь? Здесь ему нет места… Нет ему ни прощения, ни искупления грехов. И это произошло очень давно, он не помнит, когда.

– Я не часто бываю в подобных местах.

Лиам не двигался и не глядел на нее. Он хотел, чтобы она ушла, но еще сильнее хотел, чтобы она осталась.

– Я могу уйти…

– Нет! – Лиам ответил слишком поспешно. – Нет… молитесь, барышня, а я уйду.

Когда он собрался встать, Филомена села. Мягкая золотая ткань ее платья прижалась к грубой ткани его килта. Лиам пристально смотрел на тонкие нитки, выбившиеся из его шерстяной ткани, которые тянулись к ее шелковым юбкам, подчиняясь невидимому влечению. Точно как он сам.

– Вы пришли сюда на исповедь? – неуверенно задала она вопрос.

Звук хриплой усмешки отразился от гладких каменных стен:

– Я не держу священника в Рейвенкрофте.

У него не было желания исповедоваться в грехах перед человеком, которому пришлось бы взять на себя решение, будет он прощен или проклят. Жизнь научила его, что мужчины проходят испытание только битвой, где нет места добру или злу, а есть только сила или слабость. Ему не нужны были священники, он знал, что он собой представляет и куда будет отправлен, когда эта жизнь для него завершится.

– Тогда вы пришли сюда, чтобы быть ближе к Богу?

– Нет, барышня, чтобы быть подальше от моих демонов.

– Вот как.

Они немного посидели в молчании, при этом она разглаживала невидимую складку на юбке, а потом сложила руки на коленях, как примерная прихожанка.

Лиаму пришло в голову, что, возможно, она искала здесь священника.

– Неужели у вас есть грехи, в которых нужно исповедоваться, мисс Локхарт?

Он не знал, католичка она или нет, и вообще знал совсем мало об этой загадочной женщине, что сидела с ним рядом.

– Я прихожу сюда, чтобы молиться о прощении.

– О прощении? – повторил Лиам. – Какие же страшные грехи вы совершили, если нуждаетесь в прощении?

– Может быть, я не столько прошу о прощении, сколько о даровании способности прощать.

Когда Лиам наконец поднял голову, она глядела на него спокойно. В полутемной церкви, освещенной только лучами света, пробивающимися через цветные стекла витражей, она была настоящим воплощением святотатства. Никакой художник не мог бы изобразить подобное ангельское лицо, но ее полные губы внушали мужчинам только самые непристойные мысли, какие только можно вообразить. Тот момент, когда его взгляд упал на ее губы, она опустила голову и отвернулась.

– Не хочу сказать, что я безгрешна, – продолжала она. – Все мы совершали в прошлом поступки, которые потом нас преследуют. Которых мы стыдимся.

«Только некоторые совершают их больше других».

– Верите ли вы, мисс Локхарт, что нам простятся наши грехи? Что мы можем оставить наше прошлое позади?

Филомена покачала головой:

– Мы можем попытаться оставить позади наше прошлое, но я не думаю, что прошлое оставит нас. Оно ведь становится частью нас самих, оно нас формирует и делает такими, какие мы есть. И я не думаю, что кто-то может избежать своей судьбы, мой лэрд.

– Тогда я проклят.

Он поднял глаза на окно и встретил взгляд с витража, который не показался ему теперь сострадательным.

– Почему вы думаете, что прокляты?

Лиама поразило, что он высказал свою мысль вслух. Если бы только она знала! Она бы убежала отсюда, из этого места. От него.

– Вы ведь слышали, как меня называют?

– Да. Вас называют Демоном-горцем.

Когда она произнесла его прозвище своим медовым голосом, оно не показалось ему таким оскорбительным.

– Даже здесь, в моих родных местах, люди думают, что в меня вселился броллахан. Вы в это верите?

Он думал, что такая практичная женщина, как Филомена, будет это отрицать. Поэтому, когда она подняла руку ко лбу и неуверенным движением провела ею до щеки, он был изумлен.

– Сказать по правде, мой лэрд, я сама не знаю, чему теперь верить. Я с трудом верю своим глазам… – Она моргнула, как будто хотела что-то сказать, но передумала. – Вы действительно делали то, о чем они говорят? Выходили на перекресток дорог, чтобы заключить союз с дьяволом?

Лиам горько усмехнулся:

– Нет, барышня, это только миф обо мне. Однако это не значит, что мной не овладел демон. Думаю, он был во мне с рождения. Он существует в моей порченой крови и превращает в зло все, что я делаю. Нет для меня спасения.

– Неужели вы действительно так думаете? – ахнула Филомена.

– Да, думаю.

– Но почему?

Жуткий арктический холод охватил его, когда, сам того не желая, он вспомнил некоторые свои самые страшные деяния.

– Потому что, барышня, на мои плечи навалились такие грехи, что, если я посмотрю правде в лицо, то просто умру.

– Тогда, мой лэрд, хорошо, что у вас есть сила в плечах, чтобы нести эти грехи.

В ее голосе не было серьезности, и это так его удивило, что Лиам снова поглядел на нее. Филомена тоже на него смотрела, и ее обольстительный рот слегка изгибался в улыбке. Лиама согрела эта улыбка, как ранний весенний цветок согревается в первых весенних лучах. На ее волосы через витражи падал синий свет, придавая им фантастический фиолетовый оттенок. А зеленый и золотой смягчали ее черты и так отражались в ее светлых глазах, что, казалось, они горели как угли. Никогда еще Филомена не выглядела такой красивой, как в эту минуту.

– Разве возможно спасение и искупление, если бы не было первородного греха? – спросила она, и на лице ее отразилось беспокойство. – В каждом из нас сидит дьявол, я так думаю. Поэтому мы люди, а не святые. Между искуплением и проклятием существует очень тонкий баланс. Нельзя получить одно, не пересекая границы другого. Не будет света, если не побеждена тьма. Нет мужества, если не побежден страх. Нет милосердия, если не пережито страдание.

Она посмотрела на золотой алтарный крест, мерцающий в темноте, ее губы были сжаты в тонкую линию.

– Нельзя простить, если вам не причинили зла.

– Кто причинил вам зло? – Лиам стал спрашивать, быстро забыв собственные тревоги. – За кого вы пришли сюда молиться?

Но с какой стати он хочет отправить ее обидчика на последний суд?

– Если я расскажу, вы не поверите, – пробормотала она, опустив голову.

– Попробуйте! – попросил он, сам удивляясь, почему он так жаждет ее доверия. И ее признания.

– Все, что я могу сказать вам, мой лэрд: у меня есть свои собственные демоны. – Они снова встретились глазами, причем ее подозрительно сияли влагой. – Благодаря вашей защите, вашей comraich, я надеюсь, они не найдут меня здесь, в Рейвенкрофте.

Внутри него будто что-то растаяло. Возможно, подействовало то, что она попыталась говорить на его родном наречии, или повлияла ее смущенная улыбка, от которой на щеке появилась ямочка, и ему так хотелось потрогать ее губами. Может быть, подействовали ее слова, ведь благодаря им открылся крохотный источник света там, где, он думал, царит тьма безнадежности. Часть его существа ненавидела тот эффект, который оказывала на него эта женщина, потому что она смягчала его сердце, но заставляла твердеть другую часть тела. Возникало новое жизнеутверждающее чувство, чувство неизбежности и ожидания.

Она повернулась лицом к алтарю и отклонилась от него на спинку церковной скамьи. И впечатление пропало.

– Я только что виделась с Эндрю, – сказала она бодро. – Он стал лучше учиться.

Лиам так сильно нахмурился, что ему показалось, его лицо исказилось от напряжения.

– Именно с ним я чувствую, что мне нет прощения. Я олицетворяю только жестокость, тьму и страх. Всю свою жизнь я приносил одни разрушения. Поэтому вернулся в Рейвенкрофт. Меня вела мысль о том, что можно что-то создавать, строить жизнь, оставить для детей цветущее наследие. Ведь я смог помочь созданию только их двоих, и неожиданно мне захотелось к ним вернуться. Как будто, вернувшись, я смогу если не искупить грехи, то молить о прощении. Возможно, изгнать страшные воспоминания, живущие в залах этого дома. Но, кажется, я опоздал.

– Никогда не поздно все исправить!

Она просто не знает, о чем говорит.

– Мисс Локхарт, Мена, я должен вас спросить. Вы видели, что сегодня произошло? Возможно ли, что Эндрю столкнул ту бочку?

Глаза Филомены расширились, как будто она только сейчас поняла, что так его тревожило, что было его самым большим страхом, и она энергично затрясла головой.

– Я не вполне уверена в том, что видела, но уверена, что это был не он, мой лэрд. Я знаю, что ваш сын в последнее время был сердит и мрачен как туча. Но я нашла Эндрю в его комнате сразу после того случая. Он к тому времени был уже в замке.

Она выпрямилась и поспешила ответить на его скептический взгляд.

– У нас с ним случился замечательный разговор, в наших отношениях произошел заметный прогресс. Думаю, что в ближайшие дни у вас будет повод быть им довольным. Я знаю точно, что он к вам придет и у вас будет повод наладить отношения.

Лиам облегченно откинулся на спинку сидения, он обрадовался даже больше, чем ожидал.

– Неужели вы действительно верили, будто ваш родной сын может причинить вам вред? – спросила она недоверчиво.

Однако среди Маккензи так поступал не один сын. Лиам склонил голову:

– Я все больше убеждаюсь, что вы настоящий ангел, присланный, чтобы присматривать за моими детьми. И противостоять дьяволу, который их породил.

Лиам не был уверен, но ему показалось, что щеки гувернантки покраснели от смущения.

– Вряд ли я ангел, – прошептала она и склонилась к нему так, что он понял – она делает это неосознанно. – Ваши дети чувствовали себя без вас брошенными. Позволительно ли мне задать вам вопрос: что так долго удерживало вас от возвращения?

Сердце Лиама билось так сильно, что ему показалось, она слышит его стук. Никто еще не осмеливался задать ему подобный вопрос. Его взгляд бродил по церкви, пока не остановился на высоком сооружении из потемневшего дерева с занавесками из темно-синего полотна, которое совсем не использовалось по назначению. Возможно, пришло время для исповеди. Может быть, хотя бы один раз он сможет облегчить душу.

Его голос звучал хрипло, будто у него в горле были камни, потому что он излагал в словах свои самые мрачные мысли.

– Как я уже говорил, в нашей семье действительно есть демон, образно выражаясь, который портит нам кровь в течение нескольких поколений. Он горит внутри нас и сжигает все дотла, пока не остается только уголь и пепел. Я сражался во многих битвах, но ни одна из них не была такой тяжелой, как битва, которую я веду сам с собой. Вы не можете представить, как трудно жить, когда в тебе горит такой пламень. Пламень гнева и ненависти, пожирающий тебя, пока внутри не остается только черная бездна. Я не хотел, чтобы мои дети узнали подобную ненависть. Я должен защитить их от этого. Долго я полагал, что черная бездна поглотит меня целиком, но поскольку пока я отступил от ее края, то боюсь рисковать, так как могу утащить их за собой. Поэтому я постарался держаться от них подальше, хотя это значило… не видеть их.

После минутного молчания она произнесла:

– Не думаю, что вы могли им как-то навредить.

– Я не хотел возвращаться, пока сам в этом не уверился, – покачал он головой.

– А когда это произошло? – спросила Филомена тихо.

Лиам знал точно когда. Тот день запечатлелся в его душе. Он являлся ему в кошмарных снах.

– Когда я потерял брата.

– Хеймиша?

Лиам горько усмехнулся. Конечно, она уже слышала про Хеймиша. Он ведь был частью клана, частью их жизни. Человеком, которого их отец предпочел бы видеть своим наследником, а вовсе не Лиама.

– Наш отряд был послан с миссией остановить тайную секту, объединившую ирландских повстанцев, прячущихся в Канаде после подавления восстания фениев. Они захватили корабль, на котором было полно народу, и погрузили на него взрывчатку. Они планировали направить корабль в один из английских портов и взорвать его, уничтожив множество невинных людей. Остановить корабль мы не смогли, но мы взяли его штурмом и казнили бунтовщиков. Хеймиш сумел направить корабль обратно в море, а мы эвакуировали пассажиров. Но для того чтобы доставить их на безопасное расстояние от радиуса взрыва, нам потребовалось больше времени, чем мы рассчитывали. Когда я возвращался за Хеймишем, я вдруг понял, что времени не осталось. На борту начался пожар, фитиль загорелся, и я знал, что если попаду на борт, то оттуда уже не вернусь. Что моя удача, удача Демона-горца, от меня отвернулась.

– Бедный Хеймиш! – прошептала Филомена.

– Да.

– Он был хорошим человеком?

– Нет, пожалуй. Такой же, как я. Нас вырастил один отец, который был настоящим зверем, поэтому можно сказать, что у нас общее воспитание. – Плечи Лиама поднимались и падали вместе с тяжелыми вздохами. – Я хотел к нему вернуться. Но единственное, о чем я подумал, когда увидел, как взрыв разрывает напополам корабль, что я должен увидеть своих детей. И должен многое исправить.

Его рука невольно сжалась в кулак, когда он вспомнил, как брат просил его спасти. Умолял о спасении.

– Что-то во мне сдвинулось в тот день, когда Хеймиш… Я понял, что должен вернуться домой.

Когда Филомена положила свою белую элегантную руку поверх его грубой обветренной руки, он почувствовал, что свершилось чудо.

– Я сочувствую вашим страданиям, сочувствую вашим утратам. Ведь несмотря на то, что вы ссоритесь с детьми, для них это очень хорошо, что вы вернулись. Это был самый правильный выбор, какой можно было сделать. Вы должны это знать.

Горячность ее слов заставила сжаться горло, и во второй раз за этот день Лиам отвернулся от Филомены, чтобы спрятать глаза.

– Я старался, чтобы они не ведали моего отца. Я защищал их от безумия их матери. Из нашей семьи они знают только меня и Торна. Но я никогда не хотел, чтобы они увидели моего демона. Больше всего я боялся, чтобы они стали свидетелями того зла, на которое я способен. На которое я точно способен.

Она сжала его руку:

– Когда происходят подобные несчастья, близким бывает трудно это понять, потому что внешне человек выглядит как обычно. Кажется, будто вы такой, как всегда, такой, каким вы хотите, чтобы вас видели. А внутри с вами происходят огромные перемены, и вы сами себя не узнаете.

Ее вторая рука тоже легла на его руку, и она обняла ими его ладонь. От эмоций ее голос стал громче и выразительнее:

– Думаю, когда вы поймете, кем вы решили стать, ваши дети, люди вашего клана поймут этого нового человека. И нет сомнения, они его полюбят. Вы – хороший человек, лэрд Маккензи, независимо от того, что вы о себе думаете. Ваш клан и ваши дети знают это лучше, чем вы сами.

И опять появилась та удивительная улыбка, легкое движение чувственных губ, от которого возникает ямочка на щеке. Господи, на нее даже просто глядеть приятно. А когда она дотрагивается до него, ощущение по-настоящему божественное.

То, что она верит в него, это прекрасно, но он-то лучше себя знает. Вихрь эмоций, охвативший его во время исповеди, неожиданно превратился в физический огонь желания. Его демон разжег в нем пламень вожделения. Лиам понял, что она прочла это в его глазах, в страхе отпустила его руку и встала, чтобы уйти.

Но если он обречен и проклят, то, может, послушаться грешного порыва и потом отправиться в ад? По крайней мере, он сможет еще раз попробовать ее на вкус.

Лиам вскочил, схватил ее за запястья и притянул к себе. Он запустил пальцы в ее роскошные волосы, зажал голову между сильными ладонями и губами впился в ее обольстительный рот.

Когда их губы соединились, Лиам понял, что он искал в церкви. Он целовал Филомену с таким благоговением, какого не испытывал за всю свою жизнь. Им двигал голод, рожденный в темной глубине его еретической души, но при этом он знал, что наконец нашел объект для поклонения.

Он желал поклонения не с помощью молитв и слов покорности, а самым древним способом, каким поклонялись его предки-пикты. Чтобы били барабаны в такт сумасшедшего биения сердца. Чтобы огонь костров лизал черное небо, и жар этого огня переливался в его чресла. Страсть, которую он годами сдерживал, впилась железными когтями в его стальную волю, и он наслаждался ею. Лиам осаждал женщину, как крепость, так же напористо и безжалостно, как он осаждал многие укрепления и армии. Он был так же беспощаден, когда покорял вражеские легионы, пока не оставался один, возвышаясь над телами павших.

Филомена вцепилась в его руки, но не отшатнулась, хотя он знал, что она именно это хотела сделать. Они оба знали, что от него нужно бежать. Но вместо этого с ее губ сорвался вздох капитуляции, она откинула голову и раскрыла губы, чтобы впустить его внутрь.

Лиама пронзил жар торжества, он брал ее языком, и восхитительный трепет наполнил тот темный угол, в котором, как он думал, скрывался демон Маккензи. Сладость ее рта одурманила его, и Лиам понял, что если кто-то способен поставить его на колени, то только эта женщина. Только она способна принять его в свое тело, а, возможно, и в душу. Она укротит его огонь, осветит его тьму.

Боже, он сжигал всю свою проклятую жизнь, но никогда до этой минуты не знал настоящего тепла. И никогда по-настоящему не ощущал потери, пока она не вырвалась из его губ, из его рук, оторвав их от своего лица.

Пространство между ними буквально вибрировало от страсти, и слезы испуга в ее глазах только слегка умерили огонь желания, но не могли его погасить. Мена! Ее имя звучало как молитва. Как мольба.

– Простите меня, – прошептала она, вскакивая на ноги и отворачиваясь. – Вы не знаете, не можете знать, как нехорошо то, что мы…

Филомена подобрала юбки и убежала. И унесла с собой все тепло.

Глава 10

Каждый день на рассвете лэрд Лиам Маккензи проходил испытание смертью.

Он натягивал свои сапоги из оленьей кожи и бежал несколько миль через болота, пока не начинался подъем на гору Бен-Кроссан, вокруг которой вьется река Кроссан, чтобы потом впасть в море. Несмотря на то что этот путь был каменистым и временами опасным, настоящие опасности поджидали его, когда он добирался до Крег-Куннартах, или Гибельной скалы.

Немало несчастных отвергнутых хайлендских девушек бросилось с этой скалы вниз, навстречу смерти. Среди членов клана Маккензи ходила легенда, что эти девушки превращались в Fuathan – водяных духов. Если в их водные владения попадал мужчина, то мстительные девы утаскивали его на дно моря, топили и пожирали его, чтобы утолить вечную жажду их разбитых сердец. Даже опытные рыбаки, пловцы и купцы старались избегать устья реки Кроссан и моря у подножья Гибельной скалы.

Конечно, Лиам не верил этим сказкам, но прекрасно знал о сильном течении внутри глубоких вод, об акулах, подводных скалах и других опасностях этого места. Он считал, что должен дать шанс дьяволу. Кроме того, он понимал, что его не так просто убить, поэтому искал место, где, как он думал, он уже не был хищником, не был воином-победителем и лэрдом своей земли.

Поэтому вручал свою жизнь морю. Или почти вручал.

Запыхавшись от подъема на скалу, он, ни секунды не колеблясь, прыгал вниз, используя набранную скорость, чтобы миновать острые каменные выступы скал, которые торчали перед ним. Его обширный опыт встреч со смертью подсказывал, что именно в минуты колебания человек совершает свои самые непоправимые ошибки.

Но если он и давал Князю тьмы возможность забрать его к себе, это не значило, что реализовать этот шанс дьяволу будет легко. Лиам был воином, поэтому он боролся с течением, используя всю свою немалую силу. Вынырнув, он терпеливо ждал, когда восстановится дыхание, – от холода оно всегда прерывалось, – и с помощью плавных мощных гребков плыл в сторону Рейвенкрофт-Коув.

Он никогда не замерял, сколько точно времени у него занимал этот заплыв, но ему хватало примерно получаса, чтобы добраться до берега. Этот ритуал Лиам выполнял ежедневно, с тех пор как был мальчишкой. С тех пор как он взял в руки плетку, чтобы хлестать по невинному телу. То был его первый настоящий грех, совершенный против другого человека. Первый в ряду многих.

Отправившись со своим полком за границу, он, когда была возможность, нырял в любые воды. Переплывал населенные крокодилами реки в джунглях, плавал в ледяных озерах Пруссии, а также практически во всех океанах земли.

Но этот кусок побережья Шотландии был его любимым, где его дом окружало море, воды которого благословили друиды и осквернили кровопролитием его предки викинги и пикты. Свою духовную борьбу он превращал здесь в борьбу физическую, сражаясь со смертью, которая грозила утащить его в черные глубины и удушить. Сражаясь с виной, болью и ненавистью. С тем грузом, что ежедневно таскал на себе.

Он позволял богам нанести ему удар или дьяволу забрать его к себе, и когда им это не удавалось, Лиам выходил из кипящих вод с ощущением, похожим на успокоение, или, как ему думалось, с позволением жить дальше. Это походило не столько на крещение, после которого происходит очищение души, а больше напоминало некое омовение. Ему позволено жить и трудится еще один день, но вся грязь и мусор снова будут чернить его душу, пока на следующее утро он вновь не повторит ритуал.

В то утро он проделал обычный бросок за самое короткое на его памяти время. Особое беспокойство гнало его через горы. Он летел с такой скоростью, что ноги просто горели и несли его все быстрее и быстрее.

«Вы не можете знать, как нехорошо то, что мы…» – осенний ветер высвистывал ее слова в ущелье, хлестал ими его шрамы и жег глаза. Он бежал и плавал без рубашки, хотя холод выбелил кожу и загнал кровь вглубь организма, чтобы защитить сердце и жизненно важные органы.

Этот урок нужно запомнить. Нужно защитить сердце, не только свое, но и ее. Она здесь в безопасности, никто ей не может навредить. Никто, кроме него.

«Ошиблась моя гувернантка!» Он прекрасно знает, как нехорошо то, что он ее поцеловал. Поцелуй разбудил желания неистовой силы. Всепоглощающее, греховное любопытство, связанное с ней, граничит теперь с богохульством. Она заставила его испытывать темные желания. Думать о таких грехах, из-за которых погибнет не только его душа, но и ее.

Филомена Локхарт [3]. Это имя? Или состояние души? Женщина с замкнутым сердцем.

Что влечет его к ней, ее невинность или ее тайна? Острый ум? Или тщательно скрываемый секрет? Глубина понимания в ее глазах? Или тепло ее роскошного тела?

Он жаждал ее всю. Хотел раскрыть ее тело и ее душу. Раскрыть, раздеть и завоевать ее. Он хотел овладеть ею, сделать ее целиком своей. Поставить на ее коже собственное клеймо и увидеть в глазах такое же бешеное желание, как у него. Лиам понимал, как нехорошо то, что происходит. Он знал, что должен подавить грешные мысли и смирить похотливые желания, пока они не вырвались из-под контроля и не поглотили его.

Она довела его до невероятного возбуждения, настолько сильного, что он почти не мог думать. При этом она сумела его покорить. Она покорила те стены, ту крепость, которую он возвел вокруг своих воспоминаний, грехов и боли, лежащих внутри подобно осколкам стекла внутри темной комнаты, ждущих ничего не подозревающую жертву. Там таилась опасность.

Каждый раз, когда ее рука касалась его кожи, холодная сталь, выкованная в пламени его характера, начинала плавиться. Но проблема заключалась в том, что стены, которые он возвел, предназначались не для охраны тех, кого он любил, а для того, чтобы скрыть его собственные тайны.

Она сказала: «В каждом из нас сидит дьявол, я так думаю».

«Nay, mo ailleachd». «Нет, моя красавица», – подумал Лиам и прыгнул с Гибельной скалы навстречу ледяным водам Атлантики, от которых у него перехватило дыхание и сразу охладило возбуждение.

«Дьявол сидит не в каждом из нас… а только во мне!»

Филомена не спала уже два дня, охватившее ее возбуждение гнало ее по пустым залам замка Рейвенкрофт подобно беспокойному призраку. Она знала причину этого беспокойства. Это был лэрд Маккензи, от которого невозможно спрятаться. Несокрушимый воин с глубокими ранами и не менее глубокими тайнами.

Ей казалось, что он поставил на ней свое клеймо, выжег на губах неизгладимый след своих мужских губ, пометил кожу ласковыми сильными руками.

На теле Филомены много раз оставались синяки от побоев Гордона, ее мужа. Эти раны заживали в течение недели. Боль от них длилась, конечно, дольше. Но след от поцелуя Лиама Маккензи остался навсегда. Если бы она жила тысячу лет, ощущение, оставленное его губами, сохранялось бы и тогда.

Больше всего ее огорчало то, что Лиам не позволял ей избегать его ни на минуту. Если он не был занят в винокурне, он, казалось, постоянно присутствовал рядом с ней. Например, вчера он прервал урок танца, когда они разучивали вальс, пригласив дочь на несколько туров. Оказалось, Лиам – опытный танцор, хотя время от времени он нарочно спотыкался и подхватывал Рианну, ругая себя за неуклюжесть, при этом девочка справедливо обвиняла его в том, что он делает это нарочно.

Теперь замок был наполнен веселой какофонией смеха, отчего сердце Филомены почему-то болело, она сама не понимала почему.

Маркиз Рейвенкрофт стал вместе с ними пить чай в их любимой солнечной комнате и слушать, как они читают «Графа Монте-Кристо» на французском. Он слушал с напряженным вниманием, никогда не задавал вопросов, не просил перевести отдельные слова, как это делали дети. Он просто сидел и смотрел на нее своими непонятными темными глазами, опершись подбородком на сплетенные пальцы рук.

Лиам крался за ней как большой хищный кот, его огромное тело заполняло любую комнату, и она чувствовала себя стесненно и тревожно. Филомена ощущала его присутствие всем телом. Его взгляд, который она воспринимала как физическую ласку, заставлял все волосы на теле становиться дыбом, как бы подавая сигнал об опасности в тот момент, когда он входил в комнату.

«Это опасный зверь», – предупреждал ее древний инстинкт. Он зверь, хищник. Ей нужно от него бежать и прятаться. Часто, поднимая голову, она видела, что его взгляд сосредоточен на ее губах или груди. Тогда слова застревали в горле и она замолкала, чтобы перевести дыхание. В его глазах читалось темное влечение, и это лишало ее способности мыслить.

Между тем Лиам ничего не говорил и ничего не скрывал. Когда она ловила его взгляд, он не отводил глаз и не прятал свое восхищение. Просто смотрел на нее так страстно, что от этого могли расплавиться каменные стены замка. Но при этом сохранял спокойствие и неподвижность статуи, высеченной из камня искусной рукой художника. Твердой, гладкой и безупречной.

Будь он проклят, что поцеловал ее!

Будь она проклята за то, что хотела повторить этот поцелуй!

Однако вечное присутствие Лиама создавало некоторые трудности для общения с Эндрю. Им приходилось придумывать всякие отговорки, чтобы избавиться от его общества.

А потом случился инцидент, после которого Филомена едва могла оправиться.

– Вы должны все сказать ему, Эндрю. – Филомена напомнила мальчику, когда они вместе вывели Руну на утреннюю прогулку. – Завтра третий день.

– Я обязательно скажу, – поклялся Эндрю. – Пойду вместе с Руной завтра утром к нему в кабинет.

Эндрю позвал собаку, чтобы она не убежала слишком далеко, и добавил:

– Последнее время с ним стало легко, как вы думаете? С моим отцом. Эти два последних дня… они прошли спокойно, правда ведь?

– Да, Эндрю, правда. – Филомена улыбнулась и повернулась к мальчику. – И у вас все идет отлично, просто замечательно. Как вам нравится «Граф Монте-Кристо»? Я ведь обещала, что это будет интересно.

– Да, – согласился Эндрю. – Книга куда интересней и занимательней, чем то, что разрешали читать другие гувернантки.

Филомена забеспокоилась.

– Боже мой, может, ваш отец возражает против того, чтобы мы это читали? – произнесла она вслух, невольно наблюдая за тем, как рассветное солнце золотит желтые осенние травы. – Но, думаю, он сказал бы нам, если бы содержание вызвало его неодобрение.

– Мисс Локхарт, – на лице Эндрю появилось странное выражение, похожее на смесь лукавства и откровенности, – мой отец не знает, о чем эта книга.

Она раскрыла глаза от удивления:

– Что ты хочешь сказать?

– Он совсем не знает французский.

Он хочет посмотреть на детей. Вот единственное объяснение тому, что Лиам каждый день приходит, когда они читают книгу, в которой он не понимает ни слова. Видимо, близко к сердцу принял ее слова, сказанные в церкви. И все. Или не все?

Если альтернатива ее не напугала, то только потому, что она испугалась почти до потери рассудка, услышавслова Эндрю:

– Мисс Локхарт, сюда идет мой отец.

– Что? – пискнула она.

Охваченная паникой, Филомена подхватила Руну, бросила ее в руки Эндрю и толкнула их обоих в дверь, но перед этим обернулась, чтобы убедиться, что их не поймали.

За деревьями мелькал только его силуэт, но ошибиться было нельзя. Маркиз Рейвенкрофт бежал с поразительной скоростью, при этом был почти раздет, несмотря на осенний холод. Издалека Филомена не могла понять, где кончается его обнаженный торс и начинаются штаны из оленьей кожи.

Лиам походил на движущегося исполина из теплой мужской плоти и горячей шотландской крови. И чем ближе он подбегал, тем неизбежней становилась перспектива разговора. Вспомнив, чем кончилась их последняя встреча, когда его губы встретились с ее губами, Филомена решила, что нужно отступить. В конце концов, в этом не было позора, сказала она себе. Целые армии отступали, когда приближался Демон-горец.

Ему нельзя доверять. А если судить по ускоренному биению сердца и по трепету, который охватил ее от одного его вида, хотя маркиз был еще далеко, ей тоже нельзя доверять.

Некоторое время она ничего не могла с собой поделать и наблюдала, как он бежит со стороны моря. Лиам не склонил голову, но держал ее так, что было видно – он смотрит только вперед, перед собой, на тот отрезок пути, который ему предстоит преодолеть.

Пока он ее не видел, она могла рассмотреть его в подробностях. И чем ближе он подбегал, тем больше она могла рассмотреть. Жилы, натянутые между крепкими костями, сокращались в такт движению. На широких дисках мускулатуры груди отражалась тяжелая поступь. Длинные ноги быстро сокращали расстояние между ними и двигались с безупречным чувством ритма. Волосы были распущены и лежали по плечам мокрыми прядями, как если бы он только что искупался в море. Филомена понимала, что нужно отвернуться, иначе он подумает, что за ним подглядывают, но туфли будто прилипли к земле, а глаза – к его телу. От неловкой ситуации ее спасло то, что Лиам повернул налево в сторону зарослей и направил свой бег по западному холму в сторону винокурни.

И тут Филомена сделала шокирующее открытие: маркиз Рейвенкрофт в какой-то момент жизни был подвергнут пыткам. Длинные, страшные шрамы изуродовали гладкую мускулатуру его спины. Шрамы были настолько большими, что она могла видеть их даже издалека. Рука невольно поднялась к груди, чтобы сдержать возникшую там боль.

Задыхаясь, Филомена вернулась в замок Рейвенкрофт, убедившись, что Эндрю и Руна благополучно скрылись с глаз. Пришло время утренних занятий с детьми. Она попыталась, как обычно, начать урок, но совершенно безуспешно. Кто так безжалостно мучил Рейвенкрофта? Возможно, когда-то он побывал в плену? Или его пытали, чтобы добыть информацию? А может, наказали за неподчинение? Однако в армии никогда не применяли телесных наказаний к пэрам Англии, особенно обладающим таким высоким званием, как маркиз.

Сама того не желая, Филомена начала испытывать нежность по отношению к лэрду Маккензи, несмотря на предубеждение и подозрения. Интересно, появится ли он сегодня снова и станет ли глядеть на нее с обычной чувственностью?

На этот раз он не пришел, и Филомена не знала, что наполняло ее грудь: облегчение или разочарование. После некоторого времени она ощутила такое нервное напряжение, что, казалось, любой неправильно произнесенный французский глагол может вызвать у нее истерику. Тогда она придумала какую-то отговорку, вручила детям книгу и пошла гулять по залам замка, стараясь использовать минуту уединения, чтобы привести в порядок мысли, страхи и фантазии, грозившие увести ее слишком далеко.

Вскоре Филомена оказалась на верхней площадке парадной лестницы, которая вела к главному входу в дом. Она разглядывала роскошные гобелены, украшавшие холодные стены замка. Снаружи небо превратилось в сплошную пелену стального оттенка, скрывающую солнце. Буря в бешеном ритме хлестала по земле. Филомена была одета в серое платье из тяжелой шерсти с перламутровыми пуговицами от ворота до подола. Она убрала волосы в высокую прическу и, глядя на себя, решила, что выглядит жутко, отчасти в соответствии с погодой, отчасти в соответствии с настроением.

Взгляд задержался на большом полотне, висящем над величавой лестницей. Картина была выше человеческого роста и в десять раз шире. На ней изображалась битва, в которой могучий и свирепый Маккензи вел за собой отряд хайлендеров в килтах, чтобы сразиться с англичанами. Воины высоко поднимали свои клейморы [4], их волосы развевались. Они внушали ужас и казались непобедимыми. Это битва при Каллодене? Тогда почему эти свирепые воины потерпели поражение?

Она представила маркиза во время того давнего сражения. Его темная фигура казалась воплощением возмездия и доблести, она внушала ужас благодаря силе и величию. В разгар сражения его глаза блистали гневом, черные волосы разметало вокруг лица. Он поражал врагов в кровавой, смертельной схватке.

Ее удивила красота, с какой была написана эта картина, и Филомена протянула дрожащую руку, чтобы потрогать поверхность полотна, так убедительно изображающего древнего предводителя воинов-горцев.

Он был нарисован грубыми мазками, угловатыми, темными и быстрыми. Изображение точно соответствовало образу нынешнего лэрда Маккензи, в нем был тот же огонь, та же свирепость. И та же неукротимая красота.

Филомена трогала все неровности полотна, в то время как греховная часть ее существа сожалела, что не позволила маркизу поцеловать себя еще дольше, еще глубже. Ни один мужчина так не манил ее, требуя прикоснуться руками к физическому чуду, каким был Лиам Маккензи. Если обнять его, сможет ли она почувствовать через рубашку шрамы на его спине? Станет ли он разделять с ней тайны своего прошлого, добавит ли еще одну нить в сложное полотно эмоций, которое начал плести?

Она добровольно стала пленницей его рук, его губ. Он обнял ее лицо ладонями с невероятной нежностью, но только собственное желание, собственное стремление сделало ее в ту минуту его узницей. Его суровый рот оказался таким мягким, мягче, чем она думала. И помоги ей Бог, но она невольно представляла, что такой поцелуй может повториться. И может быть, много раз. Даже самая изощренная фантазия не могла вообразить то преступное, первобытное возбуждение, от которого она никак не могла избавиться последние два дня.

Беспокойный жар не давал ей уснуть, он начинался где-то внизу живота и опускался все ниже, пока все тело не начинало гореть и требовать удовлетворения потребности, о которой она старалась не думать.

Ей нельзя было даже помыслить об этом. Слишком много тайн она скрывала. Эти тайны сыпали соль на землю между ними, поэтому там ничего не могло вырасти. Несмотря на то что она никогда не вернется к мужу, все же она была замужней женщиной, и ей не следует об этом забывать. То, что между ними произошло, не должно повториться никогда. Последствия подобных отношений могут стать катастрофическими.

Но как же ей хотелось…

– Англичанка!

Филомена виновато отдернула руку от картины, когда услышала веселый возглас прямо у себя за спиной. Она наверняка потеряла бы равновесие и скатилась с лестницы, если бы ее не подхватила пара сильных рук.

Ей улыбались зеленые глаза красавца Гэвина Сент-Джеймса. Он стоял на две ступеньки выше ее, и Филомена никак не могла понять, как он подошел к ней так близко, а она его не заметила. Неужели она настолько загляделась на картину? Нет, подсказал ей ненавистный внутренний голос, это совсем не связано с картиной, а только с лэрдом, который овладел ее мыслями.

– Я же говорил вам, что мы еще увидимся, англичанка, – произнес Гэвин своим мягким шелковистым выговором. – Должен вам сказать, что это большое удовольствие – снова спасти вам жизнь.

– Но вы не делали ничего подобного, – возразила Филомена, хотя не могла не улыбнуться ему в ответ.

– Да вы полетели бы с лестницы вниз головой, не поймай я вас вовремя, – похвастался он.

– Но сначала вы подкрались ко мне и испугали до полусмерти. С вашей стороны это было очень плохо.

– Я вовсе не подкрадывался. Просто вы задумались и не слышали меня. – Он усмехнулся, его глаза лукаво поблескивали, когда он поглядел на картину. – И я вовсе не плохой человек.

– В этом я не сомневаюсь, – засмеялась Филомена. – Видеть вас вновь для меня истинное удовольствие, мистер Сент-Джеймс. Но можно мне узнать, что вы здесь делаете в таком торжественном виде?

Лицо Гэвина стало застенчивым, и он разгладил шейный платок, украшавший его красивый костюм.

– Я по делу, связанному с винокурней. Только что вернулся из Лондона с хорошими новостями для маркиза, – и он наклонился к Филомене с заговорщицким видом. – Хотя потребуется настоящее чудо, чтобы добиться похвалы от старого козла.

– Немедленно прекратите! – Филомена подавила нервный смешок, пораженная его дерзостью.

– Я вижу, вас не нужно представлять друг другу, – глуховатый голос Рейвенкрофта способен был превратить зеленые холмы Хайленда в безжизненную пустыню.

Кровь покинула ноги и руки Филомены, когда она обратила внимание, что Гэвин Сент-Джеймс все еще сжимает ее руку выше локтя с тех пор, как он удержал ее от падения. Она выдернула руку и оперлась на перила, чтобы устоять, так как неожиданно задрожавшие ноги, казалось, больше не могли выполнять свои функции.

Маркиз стоял на вершине лестницы, широко расставив ноги и скрестив руки на широкой груди, и глядел на них презрительно. Несмотря на то что он был одет безупречно и тщательно, а волосы зачесаны назад и заплетены в тугую косицу, он, как всегда, выглядел сурово и грозно. Филомену обеспокоило то, что его костюм может не выдержать и лопнуть по швам – так напряглись его мускулы.

Теперь она знала, какая телесная красота кроется под этим костюмом, и ей пришлось отвернуться.

– В действительности ты ошибаешься, Лиам, потому что мы уже встречались с твоей прелестной гувернанткой, но официально еще не были представлены друг другу.

Он подмигнул Филомене, которая готова была кинуться вниз по лестнице, только бы не видеть пронзительный взгляд Рейвенкрофта, которым он смотрел на них обоих.

Кем был этот человек, который так по-свойски разговаривал с маркизом? И почему он так игриво упомянул об их прежней встрече в лесу? Ведь она чуть не потеряла работу из-за этого происшествия.

Но Гэвин не дал ей возможности прийти в себя от изумления, снова взял ее за руку и театрально над ней склонился.

– Позвольте представиться, англичанка, я – лорд Гэвин Сент-Джеймс, граф Торн и сводный брат высокородного маркиза Рейвенкрофта, лэрда Маккензи из Уэстер-Росс.

Он прижался губами к ее руке, но Филомена почти не почувствовала поцелуя, потому что могла поклясться, что услышала сдержанный рык, донесшийся с вершины лестницы. Она выдернула руку и поморщилась, потому что уловила понимающий взгляд из-под рыжих ресниц.

– Брат? – Она погрозила пальчиком усмехающемуся лорду Торну. – Ах вы плут! Вы же заставили меня поверить, будто работаете мастером на винокурне.

– Прошу меня простить, англичанка, но я вам не лгал. – Он улыбнулся ей такой потрясающе приятной улыбкой, что Филомена тотчас его простила, хотя и до этого не сердилась. – Я говорил правду, когда сообщил, что работаю мастером. Если бы вы постарались разузнать обо мне, вам сказали бы, что я являюсь совладельцем винокурни и всего остального. – Торн пожал плечами, а в глазах прыгали веселые искры. – Признаюсь, я был уязвлен немного, что вы не стали обо мне расспрашивать.

– Однако то была ложь путем сокрытия правды, Торн, – поправил его Рейвенкрофт, спускаясь по лестнице.

Его глаза подозрительно смотрели то на Торна, то на Филомену.

Филомена спустилась на ступеньку ниже, внутренне она буквально съежилась от неопровержимости его слов о сокрытии правды.

«Значит, они братья», – поразилась Филомена. Хотя теперь, когда они стояли рядом, сходство было заметно. Она видела, что они одинакового роста, хотя Рейвенкрофт, безусловно, крупнее. Как и Дориан Блэквелл, Лиам был смуглым и темноволосым, а волосы Гэвина сверкали даже ярче, чем когда были мокрыми от морской воды.

Между мужчинами, казалось, воздух был насыщен напряжением так сильно, что Филормена едва могла дышать.

К счастью, тут прозвучал гонг, возвещающий, что до обеда осталось полчаса, и оборвал волны агрессии, перекатывающиеся между братьями. Филомена мысленно поблагодарила шеф-повара за своевременное вмешательство.

Лорд Торн накинул на себя, как плащ, образ добродушного гостя и повернулся к Филомене.

– Увижу ли я вас на обеде, англичанка?

– Наверное… – ответила Филомена, неуверенно поглядев на своего работодателя.

– У меня в доме называй ее мисс Локхарт, – приказал маркиз. – И я никогда не приглашаю на обед тебя.

– Однако я всегда остаюсь к обеду. – Гэвин улыбнулся брату своей озорной улыбкой. – Ну же, Лиам, не лишай моих племянника и племянницу моего очаровательного общества. А теперь, извините, но я хочу посмотреть, какие еще кулинарные чудеса приготовил твой французский гений на сегодняшний вечер.

И повернувшись на каблуках, он побежал по лестнице в сторону кухни.

По мнению Филомены, это было не бегство, а стратегическое отступление. Судя по тому, какой гнев сверкал в черных глазах Рейвенкрофта, она мысленно поаплодировала решению лорда Торна.

У маркиза побелели косточки на пальцах, сжимавших перила, а на шее пульсировала вена. Он сверлил ее яростным взглядом. Рейвенкрофт ничего не говорил, но рассматривал ее лицо в поисках ответа на какой-то вопрос, который не осмеливался задать.

Филомена завороженно наблюдала за сменой эмоций на его суровом лице. Это было раздражение, ярость и что-то еще… может быть, страдание?

Это заставило ее смутиться и расстроиться.

– Мой лэрд… – начала она.

– Разве я плачу вам не за то, чтобы вы проводили все дни с моими детьми, мисс Локхарт?

Намек на то, что она не исполняет свои обязанности, оскорбил Филомену. От растерянности она только кивнула.

– Так выполняйте, – отрезал он и покинул ее, спускаясь вниз, прыгая через ступеньку, как бы преодолевая препятствия.

Филомена не могла сдвинуться с места, пока хлопок тяжелой двери не заставил ее вздрогнуть.

Впервые за долгое время Филомена не могла заставить себя есть. Желудок ее испуганно сжался, и она все время поглядывала на графа Торна, который постоянно ухаживал за ней и говорил ей что-то приятное. Иногда она осмеливалась глядеть в сторону маркиза, который угрожающе молчал, а его взгляд с каждым выпитым стаканом виски становился все мрачнее и яростнее.

Приятный запах супа из пастернака и лука-порея с белой рыбой в сливочном соусе дразнил аппетит, но стоило ей поглядеть на еду, как становилось плохо. Она нервничала не только по поводу странного развития отношений между ней и двумя братьями Маккензи. Сидящего рядом с ней Эндрю одолевали мрачные предчувствия, не станет ли лорд Торн расспрашивать его о щенке.

Казалось, все присутствующие были на взводе. Единственными звуками, нарушавшими тяжелое молчание, царившее в комнате, были звуки дождя, хлеставшего по стеклу окон, и звяканье серебряных приборов. Только Рианна ела с аппетитом, не обращая внимания на напряжение за столом. Напротив нее сидел Рассел, внимательно наблюдавший за присутствующими, стараясь понять, что он пропустил.

Когда Рианна утолила первый голод, она стала есть медленнее и начала разговор:

– Дядя Гэвин, довелось ли вам встретить в Лондоне по-настоящему изящных леди?

Граф снисходительно ей улыбнулся:

– Нет, ни одну из них я не выбрал бы в графини.

Он вытер рот салфеткой, и на его лице появилась лукавая улыбка, а в глазах зажглись искры.

– Не было ни одной, что сравнилась бы с мисс Локхарт в изяществе.

– Мисс Локхарт еще и очень умная, – согласилась Рианна. – Она первая гувернантка, которой удалось заставить Эндрю читать.

И Рианна толкнула брата локтем в бок.

– Она не заставляет меня читать, – возразил Эндрю и посмотрел на Филомену восхищенно, отчего ее сердце растаяло. – Она сделала так, что я сам захотел читать. У нас с ней было соглашение.

– Действительно, замечательная гувернантка, – пробормотал лорд Торн. – Хотя, когда мы впервые встретились, она выглядела не совсем изящно.

– Вы не рассказывали, что уже встречали дядю Гэвина, – воскликнула Рианна, не замечая, какой интерес вызывает их разговор у всех присутствующих за столом. – Когда вы познакомились?

Если бы Филомена ела в это время, она наверняка подавилась бы. Она взглядом умоляла графа молчать и не смела даже поглядеть в сторону того, кто сидел во главе стола. Но ее затруднение только забавляло негодяя.

– Я случайно наткнулся на эту барышню, когда она исследовала Кинросс-Коув. Она уплыла далеко в море, и так выглядело, будто она проделывала такой заплыв миллион раз. Ее юбки были подняты до колен, потому что она хотела спасти…

– Я не говорила об этом, потому что не знала, что он – ваш дядя, и мне казалось, наше знакомство не имеет значения.

Филомена прервала его речь, чтобы он не успел рассказать о щенке. Вот что может получиться, когда обманываешь. Внутри – груз вины, а на сердце – тяжесть. Никогда больше она не позволит втягивать себя в подобную ситуацию. Если она сумеет пережить сегодняшний вечер, на следующее утро все будет кончено.

Филомена посмотрела на графа угрожающе в надежде, что это произведет на него более сильное впечатление, чем мольба. Неужели он не понимает, что с ней делает? Ведь ее положение зависит от того, насколько она добродетельна и респектабельна.

– Для меня наша встреча имела значение. – Гэвин искоса бросил на Филомену значительный взгляд. – Я очень рад был возможности проводить ее домой. Ваша гувернантка не только умна и умеет развлечь, она еще хороша собой.

– Слышали бы вы, как она читает, – согласился Эндрю. – Она все время рассказывает что-то интересное.

Этот мальчик – настоящий ангел.

– Да, и она научила меня танцевать вальс, – вставила Рианна, стараясь не отстать от брата.

– Все, кто живет в Рейвенкрофте, согласны с тем, что мисс Локхарт отлично дополняет наше общество, – присоединился Рассел к разговору, и его рыжая борода не могла скрыть улыбку. – Для нас, хайлендских дикарей, полезно узнать, что такое настоящие хорошие манеры, не правда ли, лэрд?

Филомена собрала все свое мужество и взглянула на своего работодателя, но лучше бы она этого не делала. Рейвенкрофт сидел совершенно неподвижно, нож зажат в одной руке, а вилка – в другой, кусок застрял во рту. Он смотрел на своего брата, и черные глаза сверкали злобой.

– Вы все слишком добры ко мне, – задыхаясь от волнения, поспешила сказать Филомена.

– Обязательно скажите мне, когда вы планируете поплавать в море следующий раз, мисс Локхарт, – сказал граф вкрадчиво с немалой долей издевательства.

Столовый прибор Рейвенкрофта упал со стуком на тарелку.

– Да, и нас с собой возьмите, – попросила Рианна. – Научите меня плавать!

Филомене тоже пришлось положить вилку, чтобы скрыть, как у нее дрожит рука. Ни разу еще со времен жизни в Бенчли-Корт не была она так измучена во время простого обеда.

– В течение некоторого времени погода будет, пожалуй, слишком холодной. – Тут она призвала на помощь все свое воспитание и, чтобы спасти ситуацию, обратилась к общепринятой теме разговора. – Рассел, неужели климат в этой части Шотландии всегда так непредсказуем осенью?

– К сожалению, да, – ответил Рассел медленно. Было видно, что он тоже обрадовался смене темы. Сдвинув рыжие брови, он наблюдал, как из-под воротника Рейвенкрофта по шее поползли красные пятна, а потом обратился к Филомене. – Скоро ударят заморозки, но, надеюсь, область дождевой тени [5] острова Скай доберется и до нас, и во время Самайна будет хорошая погода, как это часто случается.

– Что такое Самайн? – спросила Филомена.

– Мой самый любимый праздник в году, – сказала Рианна и вздохнула.

– Да! – согласился Эндрю, его лицо приняло такое оживленное выражение, какого Филомена еще не видела. – В это время духи покойников встают из могил, чтобы творить зло, и мы призываем друидов, чтобы те заговорами отгоняли демонов.

– Возможно, вы знаете его как канун Дня всех святых, или Хеллоуин, – подсказал лорд Торн.

– По этому поводу устраивают праздник? – спросила Филомена.

– Так отмечают окончание сбора урожая, начало работы в винокурнях и посев озимых, – объяснил Рассел. – Мы открываем одну или две бочки старого виски и угощаем всех членов клана Маккензи из Уэстер-Росс, а также гостей из других кланов и их лэрдов. Устраиваем пир и исполняем ритуал.

– Мы над кострами приносим в жертву животных, – вставил Эндрю.

– Больше жарим и едим, а не приносим в жертву, – с усмешкой поправил его Рассел.

Филомена, кажется, впервые за вечер позволила себе улыбнуться:

– Звучит восхитительно. Я с нетерпением буду ждать теперь моего первого Самайна в Хайленде.

– Первый танец я прошу вас отдать мне, англичанка, – сказал Торн и улыбнулся своей обычной дерзкой улыбкой. – Возможно, я тоже смогу вас кое-чему научить.

Рейвенкрофт так стукнул кулаком по столу, что фарфоровая посуда зазвенела и все вздрогнули. Его стул издал резкий скрежещущий звук, когда он встал и двинулся в сторону Торна.

– На два слова, – прогремел он, схватил своего младшего брата за плечо и почти сорвал его со стула.

Но Торн продолжал мило улыбаться, пока Рейвенкрофт с яростным выражением на лице практически волок его в сторону двери:

– Прошу нас извинить, мы на минуту выйдем, – весело проговорил он, и они исчезли в темноте соседнего зала.

Филомена в изумлении могла только моргать, и тут Рассел поспешил ее утешить:

– Не волнуйтесь, барышня. Граф постоянно дразнит лэрда. Так было даже тогда, когда они были детьми.

– Вот как? – Филомена вытерла руки и постаралась сесть прямо. Весь этот обмен колкостями показался ей очень неприятным. Она не была уверена, что по этому поводу можно не волноваться. Во всяком случае, до тех пор, пока она не сможет выбросить из головы обоих братьев: и лэрда Маккензи, и лорда Торна.

– Мисс Филомена, – Эндрю положил руку на ее ладонь, – прошу меня извинить. Я не очень хорошо себя чувствую, – и он глазами указал в сторону собственной комнаты.

Руну нужно выпустить погулять перед сном, и сейчас самый подходящий момент.

– Хорошо, Эндрю. Я вас провожу.

Она пожелала Рианне спокойной ночи, поцеловала ее в щеку, и, извинившись перед Расселом, ушла.

– Вы должны ему сказать, – взволнованно напомнила она Эндрю, когда они очутились одни в большом холле. – Или мне самой придется это сделать.

– Обязательно скажу, обещаю. Но мне кажется, лучше подождать до утра. – Эндрю галантно предложил Филомене руку у нижней ступени черной лестницы, чтобы проводить ее наверх. – Мисс Локхарт, вы не знаете, почему отец так рассердился на дядю Гэвина за его слова?

Но она действительно не понимала, чего ждет от нее Рейвенкрофт. Что он в ней разглядел? Почему так… что? Ревновал? Ведь он прекрасно видел, что она не отвечает на ухаживания графа Торна.

– Не могу представить.

Эндрю бросил на нее понимающий взгляд из-под длинных ресниц, и его прямой рот немного изогнулся в усмешке:

– А я могу.

Глава 11

Лиам едва не зашвырнул брата в свой кабинет и хлопнул дверью. Руки тряслись, его одолевали темные желания и убийственные порывы. В крови кипела ярость, накатившая на него благодаря выпитому за столом виски, и это чуть не привело к тому, что он бросил бы в Торна нож через весь стол.

Он бегал по комнате, борясь со зверем, который терзал когтями его внутренности. Кабинет был слишком тесен. Почему он выбрал именно его? Ах да! Да потому что кабинет был единственным помещением, где отсутствовал запах этой женщины. Она здесь никогда не бывала. И никогда не оставляла за собой сладкий цветочный аромат, пробуждающий воспоминания о ее коже.

Господи, похоже, он действительно ведет себя как одержимый! Когда дело касалось Филомены, в нем пробуждалась тысяча смертных грехов и дрались между собой за первенство. Это были гордость, зависть, жадность, похоть, а сейчас… гнев.

Он не мог заставить себя даже посмотреть на своего самовлюбленного брата, потому что боялся, как бы не совершить что-нибудь страшное. Гэвин Сент-Джеймс был красив той обезоруживающей красотой, от которой таяли женские сердца. И он всегда был таким. Каждый раз, когда Лиам на него глядел, он представлял, как Филомена Локхарт к нему прижимается.

Не потому ли Филомена убежала, когда Лиам ее поцеловал? Почему она избегала его после той встречи в церкви? Почему выглядела такой виноватой, как будто что-то скрывала и боялась разоблачения?

Неужели между братом и гувернанткой что-то было? Неужели ему снова лгали?

– Ты что, трахался с ней в лесу, Торн? – Он произнес это так тихо, что сам был не уверен, что расслышал себя.

– Что?

– С гувернанткой, ты, поганый бастард? Ты хватал ее своими грязными лапами? – заорал Лиам.

Неужели он попробовал на вкус ее сладость? Неужели ее губы так же раскрылись навстречу ему, как раскрылись Лиаму? Он должен это знать, даже если это знание толкнет его за грань безумия.

– Если говорить по существу, я не являюсь бастардом в полном смысле слова.

Но легкомысленный тон брата только разжег огонь, возникший благодаря алкоголю, бродившему в крови.

– Прекрати болтать и не старайся выглядеть слишком умным, – грубо заорал Лиам. – И не надо меня учить!

Лиам быстро повернулся к брату, и тот не успел убрать с лица циничную усмешку, однако стоило Лиаму сделать шаг, и эта усмешка тут же пропала.

– Запомни, Гэвин, я через горло вырву из тебя позвоночник и ни секунды не пожалею…

– Ну хватит. – Граф поднял руки в примиряющем жесте, зная, если Лиам назвал его по имени, то выполнит обещание. – Нет, я оставил ее такой же нетронутой, какой она была, я говорю правду.

Лиам остановился. Его способность быстро и четко определять ложь на этот раз его подвела – сознание было смутным.

– Тогда почему ты в моем доме, за моим столом говорил с ней так, будто она твоя любовница? – спросил он сквозь стиснутые зубы.

Торн пожал плечами в знак примирения.

– Я просто с ней флиртовал, Лиам. Она – красивая женщина с большими грудями, а я люблю хорошеньких женщин, хотя до ее грудей не дотрагивался…

Лиам схватил брата за грудки и едва не поднял его над полом:

– Только попробуй открыть свой поганый рот по ее поводу, и я вырву у тебя кишки и разбросаю по полу!

Торн широко раскрыл зеленые глаза не столько от страха, сколько от удивления:

– Да ты сам ее хочешь! – вымолвил он.

– Haud yer wheesht! – Лиам отпустил брата так быстро, что тот чуть не упал, и повернулся лицом к столу, изо всех сил стараясь остановить бешеное биение сердца.

– Боже мой, Лиам, после всех лет самоотречения ты запал на гувернантку?

– Я же сказал, Haud yer wheesht! – и не в силах больше сдерживаться, Лиам стукнул по первой же вещи, попавшейся под руку.

Пачка писчей бумаги, бронзовое пресс-папье и ящик с письменными принадлежностями полетели в сторону книжного шкафа и рассыпались по полу в беспорядке. Он попытался наполнить легкие воздухом, но ребра сжало словно тисками. Тогда Лиам пошел к буфету и стал вытаскивать пробку из графина, выискивая глазами достаточно большой стакан, чтобы утолить терзающую его жажду.

– У тебя появились проблемы с выпивкой, брат? – спросил Торн холодно.

– Моя единственная проблема, что у меня их нет.

Черт с ним, со стаканом! Лиам запрокинул голову и сделал большой глоток скотча, названного его именем. Огненная жидкость потекла по горлу, проникла в грудь и дала возможность сделать вдох. Сейчас его выдох можно поджечь, так он был насыщен алкоголем, но Лиаму было наплевать. Лучше пить, чем дойти до братоубийства. К тому же он не хотел, чтобы Джани пришлось убирать за ним кровь с пола.

– Такой человек, как ты, не может иметь такую женщину, как она, Лиам.

Не много есть на свете людей, кто мог сказать ему такое, и при этом остаться живым. Лиама поразило, что брат не боялся его.

– Любому видно, что кто-то обращался с ней грубо, а в твоих руках она сломается, как все женщины, которые имели несчастье любить лэрда Рейвенкрофта.

Слова брата вонзились в его спину как кинжалы. Правда прошла сквозь кожу, сквозь кости и застряла в сердце. Язык брата подобен острому лезвию, и он владеет им мастерски. И так было всегда.

– Думаешь, я сам этого не знаю? – спросил мрачно Лиам. Теперь он стал искать стакан для виски. – Ты думаешь, в твоих руках ей будет лучше? Ты – игрок, развратник, легкомысленный негодяй, коллекционирующий женщин, как безделушки. У кого хватило наглости соблазнить жену родного брата?

То, как напряглось лицо Торна, сказало Лиаму, что его кинжал тоже достиг цели.

– Не впутывай сюда Колин. – Торн оттолкнул ручку кресла, на которую облокачивался. – И если ты помнишь, братец, это ты у меня ее отнял!

– Ты прекрасно знаешь, я понятия не имел, что она твоя. Отец скрыл это от меня, и ты ничего мне не сказал…

За долгие годы Лиам передумал много разного и ужасного о своей покойной жене, но не смел сказать о своих мыслях вслух, так как это привело бы к опасному обострению враждебности между братьями. А теперь говорить об этом значило сказать дурно о покойнице.

– Эта женщина вышла замуж за меня, а не за тебя, потому что я – маркиз, а ты – только граф. Она хотела получить того, кто будет наследником. Как ты можешь любить ее после этого?

Гэвин смотрел в сторону, и сквозь вечно циничное выражение на его лице проглянула душевная боль.

– Ничего нельзя сделать с душой, если она нашла свою половину. Мы оба знали, что с ней не все в порядке. Что она… нездорова. Но были дни, когда она была такой чистой, такой разумной. Когда она… светилась. – Взгляд Торна смягчился, пока он всматривался в прошлое. – И те дни стоили всей боли, которую я испытал из-за нее.

Он посмотрел на Лиама. Его волосы поблескивали цветом обжаренного ячменя, который они выгружали из печи, глаза потемнели и глядели строго.

– Думаю, если бы она… была в ясном уме, он вышла бы за меня.

– Думай, что хочешь. – Лиам повернулся, чтобы посмотреть на брата через стекло стакана, из которого утолял жажду.

Обо всем этом они уже говорили лет десять назад. Колин была безумна, и безумие превратило ее в злобную фурию. Злую настолько, что она казалась почти нечеловеком. Или, возможно, постоянная раздвоенность была для нее непереносимой. Возможно, она так и не научилась прятать свое несчастье, как это делает большинство.

– Ты ею воспользовался, – прорычал Лиам. – Черт возьми, ты воспользовался ее слабостью.

Глаза Торна блеснули, подобно молнии над зелеными болотами.

– Это была всего одна ночь, Лиам. Ты уехал так надолго. Ей было одиноко, а я был влюблен. И это случилось только однажды.

– Это ты так говоришь.

– Так. Это. Было. Мы об этом уже говорили. Я сказал ей, что мы совершили ошибку и я должен признаться, что согрешил против тебя.

Торн стиснул зуба, и его красивое лицо стало теперь жестоким и злым.

– Я проливал за тебя кровь, – произнес Лиам тихо, почти шепотом.

Вот она, черная истина, лежащая между ними гниющим грузом. На спине Лиама были шрамы, которые должны были исполосовать спину брата. Он принял на себя столько жестокости, столько боли, когда пытался защитить братьев от свирепого отца.

– Я проливал за тебя кровь, а ты меня предал!

– Мы все пролили достаточно крови. – Голос Торна тоже опасно упал до шепота.

– Ты не можешь знать половины того, что я сделал… – Лиам не мог заставить себя сказать нужные слова. – Ты был еще слишком молод, чтобы помнить.

– О нет, я помню многие твои поступки. Я помню, как ты хлестал плетью шлюху. Помню, что с тех пор ее никто не видел.

– Ты обвиняешь меня…

– Я помню, что стало с Колин, когда я сказал ей, что мы должны сознаться. Она тебя боялась, Демон-горец, так боялась, что бросилась с крыши. Ты понимаешь, каким ты был для нее мужем? Понимаешь, какой ты человек?

К его собственному удивлению, гнев Рейвенкрофта, напитанный болью и алкоголем, сменился странным чувством горького удовлетворения.

– Я точно знаю, что я за человек. Я – чудовище. Чудовище, получившее прозвище демона. Я собственными руками убил больше человек, чем большинство солдат имело возможность только прицелиться, и делал это без колебаний. Я стирал с земли целые семьи, Гэвин, шел по городам как настоящий ангел смерти. Пролил столько крови, что даже море от нее краснело. Слышал столько криков и стонов, что ими можно наполнить вечность.

Его рука крепче сжала стакан:

– Я больше не хочу, чтобы мне напоминали, кто я и что, и не потому что хочу забыть, а потому что всегда об этом помню. И не собираюсь забывать.

Лиам получил какое-то извращенное удовольствие, когда заметил, что обычно приятное лицо Торна потемнело.

– Но я знаю и тебя тоже, и я скорее увижу тебя на виселице, чем позволю быть с мисс Локхарт. Поэтому, если я приказываю оставить ее в покое, выполняй.

– Ты имеешь в виду оставить ее тебе? – Торн усмехнулся, и под дружеской маской загорелся ответный огонь. – Я не один из твоих послушных солдат, Лиам. Ты не можешь мне приказывать. Ты не можешь выгнать меня из винокурни. И черта с два ты можешь заставить меня не водить компанию с той, кого я выбрал.

Лиам был готов убить брата. И уже не первый раз он обдумывал эту идею.

– Она у меня работает, и не только – она пользуется моей защитой.

– Как это благородно с твоей стороны, – ответил Торн издевательски. – Но я сомневаюсь, что ты знаешь разницу между защитой и властью. Если ей нравится мое общество, вряд ли ты сможешь физически заставить ее отказаться от него.

– Ты ее не получишь, – прорычал Лиам. – Не на этот раз.

Торн обнажил в улыбке все зубы:

– Что значит это милое выражение? Ах да! В любви и на войне все средства хороши.

Лиам двинулся вперед, пока не оказался нос к носу с братом, чья обычная улыбка сменилась сардонической усмешкой. Но Лиам видел, что за ней скрывалось, что брат прятал под бравадой и гордыней. То был страх и, возможно, сожаление, если глядеть поглубже. Но не любовь!

– Твоей последней в жизни ошибкой будет, мой маленький братец, если ты затеешь войну со мной!

Надменная усмешка вернулась, и Торн сказал:

– Война кончится, так и не начавшись, Лиам. Филомена Локхарт хорошая, добрая женщина, но у нее есть свои секреты. Такая барышня никогда не отдаст свое сердце в твои руки. А такой человек, как ты, не полюбит женщину, которой не доверяет. Ты сможешь ею повелевать, сокрушить ее и, наконец, совсем сломать, но ты ее бросишь и окончательно погубишь. – Торн выпрямился во весь свой рост, его глаза, обычно способные очаровывать и обезоруживать любого, теперь приобрели блеск тайного знания. – Как ты погубил Колин. Как бросил умирать Хеймиша. Как наш отец сломал жизни наших матерей. Выпей еще, мой лэрд. Ты становишься все больше похож на отца.

Зверь внутри Лиама взревел как взбесившийся жеребец.

– Убирайся! – заорал он.

– С удовольствием. – Торн поглядел на него с отвращением и широким шагом отправился к двери. Открыл ее и остановился, держась за ручку. Не поворачиваясь, он дотронулся подбородком до своего плеча, не осознавая, насколько близок сейчас к смерти. – В этом замке кроется предательство, Лиам. Что-то страшное происходит прямо у тебя под носом, а ты слишком горд или слишком слеп, чтобы это заметить. Кто-то строит против тебя козни и настраивает твоих близких против тебя. Я бы позаботился о себе и подумал, кому могу доверять.

– Я так и делаю!

Мускулы Лиама напряглись так, что почти лопались. Казалось, под кожей он превратился в камень. Его ярость была подобна вулкану, лава его душила и затвердевала, ее накапливалось все больше.

– Ты сидишь на вершине одинокой горы, Лиам, – продолжал Торн. – Ты построил вокруг себя оборону, чтобы отражать врагов; забаррикадировался, чтобы не слышать криков из прошлого, не видеть пролитой крови. Но с тобой никого нет, Лиам, и ты умрешь в одиночестве, как умер наш отец.

– Я сказал… убирайся… к черту! – заорал Лиам.

Дверь за братом закрылась в ту минуту, когда об нее, вместо затылка Торна, разбился стакан с виски. И вот Лиам остался один. В одиночестве, кипя от гнева, как шипят, попадая в огонь, угли, разбрызгивая искры в виде множества воспоминаний, намерений и ошибок. Они горели в огне его ярости, превращаясь в нечто хорошо знакомое и смертельно опасное. Но здесь не было никого, чтобы его убить.

Его голова кружилась от приступа опьяняющего гнева. Лиам уставился в пылающий камин, и единственным звуком было потрескивание огня, пожирающего воздух вокруг. Если бы он мог контролировать собственный ад… сдерживать его, заключив в оболочку из камня! И поддерживать горение только для того, чтобы тем, кого он любил, было тепло и спокойно.

Если бы этот ненасытный огонь не пожирал его самого! Не обжигал его плоть, которая становилась красной и покрывалась пятнами от воздействия этого жара. У него кипела кровь. Его раны горели. Шрамы на спине чесались и мучительно болели, будто вновь открылись.

В голове стучало в том же ритме, что билось сердце. Он больше не мог смотреть на огонь и слушать демонов, наполнявших криками молчание комнаты. Лиам встал и, пошатываясь, пошел к буфету, чтобы налить еще скотча. Увидев, что графин пуст, он решил, что ближайшая бутылка находится в библиотеке.

Лиам осторожно крался по собственному замку, и ему казалось, что вокруг колышутся черные тени. Это тени его демонов, нетерпеливо ждущие, когда можно утащить его на последний суд. Они прятались за гобеленами, под коврами и холодными камнями пола. Демоны безжалостно хлестали потоками дождя по башне замка. Молнии разрывали мрак бури, мгновенно освещая залы и рождая кошмарные белые видения.

Перед ним всего в двух шагах возникла призрачная фигура в черном плаще с красными глазами. Молния блеснула и погасла, погрузив зал во тьму. Лиам выхватил нож, и тут гром потряс камни замка.

– Ты дьявол и пришел меня забрать? – спросил он. – Или броллахан, ищущий убежища от бури?

Волосы Лиама встали дыбом в предчувствии угрозы. Он ощущал гнилую вонь смерти, как будто старуха с косой дохнула в его сторону. Эти глаза, этот облик… Он казался одновременно и знакомым, и абсолютно незнакомым.

– Интересно, это ты утащишь меня в ад? – спросил Лиам заплетающимся языком, чувствуя одновременно и облегчение, и опьянение, так как скотч наконец попал в кровь и весь мир вокруг закачался.

Со стороны библиотеки донесся из темноты высокий женский голос, и ему невнятно отвечал мягкий мужской. Снова блеснула молния, и Лиам увидел, что в зале он один. Кровь стучала в жилах с такой силой и яростью, что походила на удары кузнечного молота.

Неужели его запятнанная совесть начала рождать привидения?

– Отец? – позвала Рианна из библиотеки. – Это ты там ходишь?

Лиам сделал несколько шагов в сторону двери в библиотеку, но ему пришлось опереться о притолоку, чтобы не качаться.

Рианна и Джани сидели друг напротив друга за шахматной доской. Около Рианны стояла чашка ароматного чая с индийскими специями, а в камине потрескивал огонь.

Джани вскочил на ноги и отошел от стола так быстро, что походил на провинившегося негодяя. Но Рианна выглядела совершенно спокойной, она осталась сидеть и улыбалась во весь рот. Лиам любил ее так сильно, что сердце щемило.

– Чем вы занимаетесь? – Он попытался смягчить голос, но ему не удалось охладить ярость, кипящую внутри.

– Ты же знаешь, я не могу спать в бурю, – ответила Рианна и шаловливо тряхнула кудрями. – Поэтому Джани приготовил мне чай, а я учу его играть в шахматы, но он такой смешной – все время проигрывает.

– Правда? – Лиам посмотрел в большие темные глаза Джани, стоящего на другом конце библиотеки. Огонь бросал отблески на его черные волосы и на бело-золотую рубаху-курту.

Лиам провел немало вечеров, играя в шахматы с Джани, и мальчик научился играть даже лучше, чем он сам. Рейвенкрофт, сощурившись, посмотрел на мальчика, которого знал лучше, чем собственного сына. Он был одним из его страшных грехов, который всегда был при нем. Джани служил напоминанием о его проклятии, но Лиам высоко его ценил.

Ему казалось, что с годами из глаз мальчика стала исчезать ненависть. Но Джани становился мужчиной. Возможно, он научился ее скрывать? Непохоже. Потому что Джани никогда не умел прятать свои эмоции, его выдавало выразительное лицо. И сейчас его глаза виновато и беспокойно блестели.

– Вам что-нибудь нужно, лэрд? – спросил он.

Неожиданно Лиаму очень не понравилось, что его слуга и дочь находятся вдвоем в комнате поздно вечером.

– Где мисс Локхарт?

Он оглядывал комнату, стараясь, чтобы тени прекратили свой безумный танец, из-за которого его голова, переполненная виски, постоянно кружилась. Ему казалось, если он найдет в этой комнате кого-нибудь, то это будет именно его строгая гувернантка. Она часто приходила сюда. Лиам видел ее здесь, когда она просматривала названия книг и даже бормотала что-то, разговаривая с ними, как со старыми друзьями.

– Ты выглядишь занимательной, – говорила она одной, перелистывая страницы. – Но сейчас я не в настроении читать нечто столь многословное. А ты что такое? – И она брала другой том. – Книга должна стоять на месте.

Лиам, незамеченный, наблюдал, как Филомена аккуратно ставила каждую книгу на место и выравнивала корешки. Она никогда не читала в библиотеке, предпочитая оранжерею, которая смотрела на холмы, а за холмами – на море.

Мисс Локхарт была солнечным созданием. Даже воспоминание о ее голосе успокаивало Рейвенкрофта. Успокаивало и одновременно возбуждало.

– Мисс Локхарт повела укладывать в постель Эндрю, сразу после того как вы ушли, – пояснил Джани.

– Да, – подтвердила Рианна. – Он сказал, что плохо себя чувствует, и это объясняет, почему они уже дважды куда-то исчезали и я не могла их найти. Вероятно, они были внизу, на кухне, искали какое-то лекарство в аптечном ящике.

Лиам кивнул и почувствовал укол совести, потому что был слишком занят и не заметил, что его сын, возможно, заболел.

– Пойду к нему, посмотрю, как он, – пробормотал он и обвел оценивающим взглядом уютную и интимную обстановку в комнате: потрескивающий огонь в камине, приглушенное освещение, ароматный чай и сияющий взгляд Джани, когда тот смотрел на Рианну.

– Надеюсь, вы не будете долго засиживаться, – сказал он без нажима. – Я пришлю к вам мисс Локхарт, чтобы составить вам компанию.

И чтобы они не слишком долго оставались вдвоем.

– Мы можем больше не играть, если вы так хотите, – тут же ответил Джани.

– Нет! – запротестовала Рианна. – Ты не хочешь больше играть, потому что проигрываешь. Мисс Локхарт говорит, что нельзя научиться, если не доведешь дело до конца. Сядь и прими свое поражение как мужчина.

Но Джани продолжал стоять. Он смотрел только на Лиама в ожидании приказа. Как всегда, почтительный и преданный. Подозрительность Лиама растаяла, уступив место грубоватому чувству привязанности. Он прокашлялся, про себя проклиная то, что виски всегда вытаскивало на поверхность эмоции, бурлившие внутри, и тогда они грозили затопить все вокруг.

– Не обижай его, nighean. – Лиам попытался улыбнуться дочери.

– Ха, вот уж нет! – и она указала Джани на его место. – Я задам ему настоящую трепку, вот увидишь!

Лиам отвернулся и подумал угрюмо, что ни один человек на свете не смотрел на него с такой нежностью и терпением, какое было на юном лице Джани, освещенном огнем камина, когда тот смотрел на Рианну.

Озабоченность состоянием Эндрю привела Лиама сначала на парадную лестницу, а потом в западное крыло дома, где были спальни его семьи. И где жила его гувернантка. Он приостановился около ее закрытых дверей. Из-под них виднелся слабый свет свечи. Лиам в который раз подумал, что она делает, когда находится одна в своей комнате. Он представлял, как она распускает волосы и расчесывает их медленными вдумчивыми движениями. Или, возможно, она принимает ванну, намыливает свою белую кожу, плечи, груди и белоснежные бедра. И между ног тоже. Перебирает пальцами мягкие рыжеватые завитки, немного темнее, чем волосы на голове, и скользит внутрь нежных складок…

Лиам издал хрип, когда похоть заставила напрячься мускулы ниже пояса, погнала туда кровь, и он скрипнул зубами, почувствовав, как вздулось у него под килтом.

Нет, сейчас не время для этого. И никогда не будет. Особенно в отношении этой женщины.

Покои Эндрю находились через три двери от комнаты гувернантки. Лиам постучал в надежде, что сын еще не спит. Когда ответа не последовало, он открыл дверь.

– Эндрю?

Его голос одиноко прозвучал в темноте комнаты. Лиам вошел и быстро осмотрел смятые простыни на пустой кровати сына.

Резкий вдох сопровождал пароксизм подозрительности, возникшей без всякой логики. Лиам постарался избавиться от нее, но она внедрилась в мозг, как если бы острый конец ледоруба вогнали туда с огромной силой, отчего Лиам даже поморщился.

С того дня в винокурне, когда бочка со скотчем… скатилась, Эндрю и его прелестная гувернантка стали очень близки. Они думали, Лиам не замечает, как они обмениваются взглядами. Та теплая улыбка, которая трогала нежные губы Филомены, и как она подмигивала его сыну вызывало у него беспокойные и неуместные мысли. Он подозревал, что его раздражает явная привязанность, возникшая между ними. Из-за того, что между Лиамом и его сыном не было близости, а между ним и Филоменой отношения складывались напряженно, то, с какой легкостью общались между собой Эндрю и гувернантка в течение последних дней, не могло не вызывать зависти.

А что, если он не заметил чего-то более противозаконного? Что, если из-за его собственного желания заполучить соблазнительную женщину он пропустил развитие отношений не просто непристойных, но и предательских?

Собственный сексуальный опыт Лиама начался с женщин старше него. Как Эндрю, он был высокого роста, симпатичным и жадным до удовольствий. Он привлекал внимание и девушек, и женщин, и очень скоро понял, чего от него ждут. И что он может от них получить.

Внутри у него зашевелилось нечто темное и зверское. Удар смертоносного гнева разбудил ревность, от которой начали кровоточить былые раны. Неужели такая женщина, как Филомена Локхарт, посмеет завести шашни с сыном Демона-горца? Он не был в этом уверен. Но разве не сказала Рианна, что Эндрю и Филомена ушли куда-то вдвоем? И сам Лиам заметил, что они избегают его постоянно.

Его голова кружилась от виски, выпитого за обедом, – сколько там было, три или четыре стакана? – а потом он выпил то, что было в графине. Лиам, спотыкаясь, вышел из пустой комнаты сына и направил шаги в сторону света, пробивающегося из-под двери Филомены Локхарт. Он позволил отчаянью, захватившему его целиком, переродиться в знакомую ярость, которую он обычно подавлял, а теперь приветствовал.

Замок Рейвенкрофт скрывал множество тайн, и он вознамерился открыть их одну за другой. А потом совершить быстрое карающее правосудие.

Глава 12

Филомена переодевалась перед сном и поэтому была совершенно нагой, когда дверь ее комнаты распахнулась с такой силой, что содрогнулись камни замка. Она так обомлела, что даже не вскрикнула. Ничего не понимая, она потеряла способность двигаться, когда увидела, чья огромная фигура заполнила дверной проем ее комнаты. Он был размером с небольшую гору. Таким же темным, как тьма вокруг, и таким же разбушевавшимся, как погода за окном.

Они встретились взглядами, и оба замерли. Ее глаза – огромные и испуганные, его – сузившиеся и яростные.

Он выглядел по-дикарски мужественным и непреклонным. Несколько мгновений Филомена стояла неподвижно, освещенная светом одинокой лампы на столе. Неприкрытый сексуальный голод, написанный на его лице, не давал ей двигаться и дышать несколько дольше, чем следовало бы. Никогда в жизни на нее еще никто так не смотрел. Как будто желание доставляло ему физическое страдание. Кожа туго обтянула кости, что придало его виду и взгляду напряжение и решительность.

Твердые очертания рта при виде ее наготы расслабились, а грудь задрожала, как будто он изо всех сил старался вдохнуть воздух. Он выглядел точно так же, как варвар-хайлендер на картине, висевшей над лестницей. Волосы разметались по плечам, глаза сверкают хищным блеском дикого зверя, мускулы наполнены невероятной силой. Он был абсолютно неподвижен, только ноздри раздувались.

Он оглядел ее всю, даже те части тела, до которых еще никто никогда не дотрагивался. Глаза блистали, как молнии, и от этого ее нервы дернулись, как под воздействием электрического тока. Ответный сладострастный удар грома прокатился через ее тело, что было настолько неожиданно, что ей показалось – ее тело ей не подчиняется.

Соски, уже напрягшиеся под воздействием холода, болезненно напряглись еще сильнее. Это ощущение заставило ее вздрогнуть, потому что оно опустилось вниз от груди к животу и вызвало выделение влаги между ног.

Господи, что она делает? Что он о ней подумает? Филомена бросилась к кровати, спряталась за нее и схватила покрывало, чтобы закрыться им до подбородка. Она пыталась завернуться в него целиком, чтобы прикрыть наготу.

Но, возможно, она не поняла смысл его взгляда. Это был гнев, а не вожделение. Теперь он увидел ее без корсета, заметил ее полный и мягкий живот, круглые бедра и то, как уродливо тряслось ее тело, когда она бежала, чтобы укрыться.

– Что, какого дьявола вы здесь делаете? – Она выдохнула комок, застрявший в горле.

Его сапоги тяжело застучали, когда он переступил ее порог, не извинившись и не объясняя ничего. Ее разум мгновенно перешел из состояния шока в состояние ужаса. Неужели он узнал каким-то образом, кто она? И пришел требовать от нее ответа? Хочет силой вернуть ее в Лондон и снова поместить в клинику? «Боже мой, в чем дело?»

– Где он? – Маркиз заорал таким голосом, что содрогнулись оконные стекла. Она с трудом поняла смысл его вопроса, потому что слова набегали друг на друга, как будто ему с трудом давалось произношение.

– Кого вы имеете в виду? – спросила она, в то время как его глаза лихорадочно обшаривали комнату.

– Вы отлично знаете, кого я имею в виду! – Он направился к башне, заглянул в ванну, открыл двери ее шкафа.

– Я представления не имею, о ком вы говорите. – Она старалась перебороть онемение языка, не веря своим ушам.

– Не изображайте передо мной скромницу, – угрожающе произнес Лиам, продираясь, как сквозь густые заросли, через шелка, кринолины и хлопковые тряпки, раздвигая ее одежду. – Вы оба были очень близки последнее время, а я не обращал внимания, не понимаю почему.

Филомена была так расстроена, что почти не понимала его заплетающиеся обвинения и только старалась натянуть на себя сопротивляющееся одеяло, чтобы завернуться в него как следует. Возможно, Гэвин, то есть граф Торн, рассказал, а вернее наврал, о том, что между ними произошло? Она закрыла глаза в приступе паники, молясь, чтобы дело было не в этом.

– Вы его здесь не найдете, – сказала Филомена, ненавидя себя за то, что в ее голосе явно слышалось отчаяние. – Я здесь одна.

Лиам захлопнул дверцу ее шкафа, и надо отдать должное мастерству мебельщика: шкаф остался цел.

– Я знаю, вы что-то от меня скрываете! – прогремел он и широкими шагами направился к ней, пока не подошел совсем близко.

Филомена отшатнулась, на глазах выступили слезы ужаса. Лиам упал на колени и поднял подзор на кровати, чтобы проверить, нет ли кого под ней.

– Клянусь вам, в комнате нет никого, кроме меня и вас, – стала умолять Филомена. – Прошу вас, пожалуйста, уйдите!

– Я знаю, что вы делали! – быстрым грациозным движением он вскочил на ноги и схватил ее за верхнюю часть руки. Не больно, но вырваться было невозможно. – Признавайтесь, и я буду снисходителен, но не надо мне лгать…

Он не договорил свою угрозу, но его глаза обещали возмездие.

Руки и ноги Филомены ослабли от страха, рот пересох. Ей и прежде угрожали, били, швыряли. Однажды чуть не задушили. Она помнила отвратительный звук кулака, бьющего по ее телу. Странно, но боль приходила на мгновение позже. Она помнила вид своей крови и ее вкус во рту. Помнила, как боль оглушала ее. В детстве с ней обращались с нежностью. Она всегда старалась вести себя хорошо, угодить тем, кого любила и с кем жила.

Но она сумела быстро научиться ждать боль, предвидеть ее. Ожидать ее приближение и смягчать последствия. Но подобное умение бесполезно, когда имеешь дело с таким гигантом зверского вида. Он способен убить ее одним ударом, сломать кость поворотом кисти.

– Объясните мне, что происходит? – вскричала она. – Я клянусь, мой лэрд, здесь никогда и никого со мной не было.

Даже в пьяном угаре он смог услышать ноту ужаса в ее голосе, потому что тут же ее отпустил.

– Где мой сын? Где Эндрю? – потребовал он.

Она моргнула, открыла рот, потом закрыла. Снова моргнула.

– Эндрю? – переспросила она в изумлении. Может, он перепутал? Разве он искал не своего брата, Гэвина Сент-Джеймса?

Лиам быстро отвернулся, обошел кровать и направился назад, к двери.

– Мне сказали, он болен. Мне нужно найти сына.

И тут Филомену охватил новый страх. Неверными шагами Рейвенкрофт вышел в коридор. А Эндрю, вероятнее всего, вышел погулять с Руной, и если Лиам их встретит…

– Это что за чертовщина? – заорал маркиз.

Только не это! Филомена кинулась туда, где висел ее халат, одним стремительным движением накинула его и перевязалась поясом.

– Не сердись, отец! – услышала она голос Эндрю и, спотыкаясь, в спешке бросилась к двери, завернула за угол и увидела Эндрю, прижимающего к груди вертящегося щенка, а другой рукой закрывающего Руну от гнева отца.

– «Сердись» – это не то слово, – сказал как отрезал Рейвенкрофт. – И давно ты прячешь от меня этого зверя?

Черные волосы отца и сына отливали синим в свете газовой лампы, висевшей в зале, и Филомена увидела, что ярость, сверкающая в более светлых глазах Эндрю, вскоре будет соперничать с темпераментом его отца.

– Она живет в доме уже две недели, – смело ответил мальчик. – И ты этого даже не заметил. Какой вред от того, что я ее держу?

– Две недели? – Эти слова с хрипом вылетели из уст маркиза.

Какое-то неестественное спокойствие и неподвижность охватили широкие плечи Рейвенкрофта, похожие на неподвижность смерти. И Филомена поспешила встать между мальчиком и его разъяренным отцом.

Стоило Филомене встать лицом к лицу с Демоном-горцем, как она поняла, что чем спокойнее тот становился, чем шире раскрывались его глубоко посаженные глаза, тем опаснее делалась ситуация.

Боже, каким же страшным был этот человек! Если бы Эндрю не стоял у нее за спиной, она тут же отступила бы. Но Филомена собрала все силы, чтобы защитить мальчика от гнева отца.

Произошел самый плохой вариант развязки – лэрд узнал обо всем наихудшим из возможных путей. Теперь все, что она могла придумать, это постараться отложить дискуссию до следующего дня.

– Может быть, мы отложим этот разговор до утра, – предложила Филомена ровным голосом.

Рейвенкрофт, сощурившись, посмотрел на нее протрезвевшими глазами:

– Вы знали.

Это было скорее утверждение, а не вопрос, хотя он адресовал его скорее ее груди, не глядя в глаза.

Филомена опустила глаза и увидела, что ее соски торчат сквозь тонкий шелк халата. Она скрестила на груди руки и нахмурилась. Как он может обращать внимание на подобные вещи в такие минуты, было непостижимо.

– Да, я узнала недавно, – признала она. – Я хотела, чтобы Эндрю сказал вам об этом сам, я не хотела доносить. И он намеревался сообщить вам об этом завтра.

– Завтра. Как это удобно! – Рейвенкрофт стал еще мрачнее. – Это непростительно, Эндрю. Есть правило, и оно установлено навечно. Никаких животных в доме. Никаких домашних любимцев, особенно собак. Немедленно от нее избавься!

Филомена свела брови, потому что почувствовала отчаяние мальчика, стоявшего у нее за спиной, почувствовала приближение бури.

– Давайте не будем торопиться, – начала уговаривать она. – Эндрю хорошо заботился о щенке и проявил ответственность.

– Ответственность?! Он мне лгал!

– Это… это заслуживает порицания, – согласилась Филомена, хотя сердце у нее билось прямо в горле. – Но вы сами говорили, что он должен научиться заботиться о ком-то, а не думать только о себе. Он очень старался…

– Дядя Торн сказал, что я могу ее у себя оставить. – Эндрю наконец обрел голос и высказал аргумент в свою защиту из-за плеча гувернантки.

Филомена зажмурилась. Хуже довода нельзя было придумать. Она с ужасом предвидела, что ее ждет, когда она откроет глаза. Гнев уже зажегся в глазах лэрда, а кулаки сжались до того, что побелели косточки.

– Мне наплевать, что там сказал тебе Гэвин, – завопил он, гневно жестикулируя. – Я твой отец, и я уже однажды сказал тебе – нет!

– Тоже мне отец! – пробормотал Эндрю.

Все мускулы на теле Филомены напряглись.

– Что ты сказал? – Лиам шагнул вперед, весь его огонь превратился в лед. Он рассматривал сына, как если бы тот был незнакомцем, непрошеным гостем.

– С таким отцом, как ты, лучше бы я был сиротой, – сказал Эндрю как выплюнул, и, видимо, так в ярости сжал щенка, что тот взвизгнул.

– Эндрю! – воскликнула Филомена и посмотрела на лицо лэрда, чтобы понять его реакцию.

Гнев по-прежнему оставался, но какое-то страдание или уныние умерило его огонь.

– Да, так! – Голос Эндрю набирал силу и стал громче, хотя все еще дрожал от ярости и от страха. – Я постоянно хочу, чтобы ты никогда не возвращался домой. Или погиб на войне, чтобы все эти годы, пока мы тебя ждали и ненавидели за то, что ты нас бросил, имели хоть какой-то смысл!

Ну все! Хватит этой горской горячности, достаточно с нее! Пришло время для британского здравого смысла, чтобы разгрести этот кавардак! Филомена повернулась к Эндрю и выпрямилась во весь свой рост, который на тот момент немного превосходил рост мальчика.

– Разве так можно говорить с отцом? Как вы осмелились?

Мальчик открыл рот в точно таком же полном изумлении, которое продемонстрировал его отец мгновение назад. Филомена погрозила ему пальцем, повторив движение ее отца в те редкие минуты, когда он хотел ее отругать.

– Он все делает, чтобы сохранить для вас ваше наследие, чтобы вы жили в спокойствии и безопасности, а вы это отвергаете. Ваш отец – настоящий воин, нет, он – настоящий герой. Хотя вам тоже пришлось кое-чем пожертвовать ради отца, он заслужил ваше уважение, даже восхищение!

Вдруг ее охватило острое горе, связанное с потерей собственного отца, она ощутила эту потерю как огромную тяжесть. Но она сумела справиться со слезами, душившими ее и грозившими затопить ее справедливое возмущение.

– Однажды, когда его уже не будет с вами, и у вас, даст бог, будут собственные дети, вы поймете, как страшен мир, в котором мы живем. Вы узнаете, какие ужасы творят люди и от каких подлостей и коварства он вас уберег. Тогда вам захочется сказать ему очень много, выразить ему бесконечную благодарность, задать ему разные вопросы. Вы захотите понять его… но его уже не будет с вами. Теперь заберите Руну и отправляйтесь в постель. А когда проснетесь утром, то обдумайте слова самого чистосердечного извинения в вашей жизни. Вы меня поняли, Эндрю Маккензи?

В зале царило молчание, и тут она уперлась кулаками в бока и спросила:

– Ну?

После секундного замешательства мальчик молча кивнул.

– А теперь вы.

Теперь она направила свой гнев на лэрда Маккензи, который смотрел на нее, как будто перед ним стояло нечто совершенно незнакомое, чего он ни разу в жизни не видел. Удивление подавило гнев, но его глаза снова глядели на ее грудь.

Филомена скрестила руки и нахмурилась:

– Неужели вы не понимаете, что для одинокого ребенка нет ничего дороже любимого домашнего животного? Возможно, если бы у вас была в свое время любящая собака, вы не стали бы таким неизлечимо мрачным людоедом!

Его ресницы дрогнули и опустились, скрывая мальчишескую дерзость во взгляде точно так же, как это делал его сын.

– А теперь…

Она стояла между двух мужчин, причем оба упорно глядели вниз на одну и ту же точку на ковре.

– Вы пьяны. – Она указала на Рейвенкрофта. – А вы устали, – указала на Эндрю. – Лучше будет, если мы разрешим наш спор после хорошего ночного сна. Поэтому отправляйтесь в постель, и только попробуйте…

Она не стала продолжать свою угрозу, потому что не представляла, что ей делать, если один из них ее не послушает.

Лиам поднял глаза и пронзил Филомену странным взглядом, но через напряженную минуту развернулся, как настоящий бригадный генерал на плацу, и, печатая шаг, отправился восвояси.

Филомена повернулась к Эндрю, который смотрел на нее круглыми, как блюдца, глазами. Она молча показала ему на дверь его комнаты и последовала за ним, в то время как он шел, шаркая ногами, с видом человека, обреченного на виселицу.

– Я не имел в виду… – произнес он после долгой паузы.

Филомена в это время расправляла его смятые простыни, отбрасывала одеяло, чтобы движением снять накопившееся напряжение.

– Я знаю, – ответила она сухо, хотя ее гнев уже остыл.

Внутренне она сама удивлялась своему поведению. Всю свою жизнь она была тихой мышкой. А тут встала против двоих, да еще и мужчин. Причем один из них был известен способностью убить всякого, кто его рассердил, так что его можно было счесть за двоих.

– Как вы думаете, а он знает, – Эндрю поставил щенка на пол, и тот плюхнулся толстой попкой на ковер и взвизгнул, – что я совсем не хочу, чтобы он умер?

– Я думаю, он это понимает, – ответила Филомена, взбивая подушку. – Ваши слова были очень жестокими, и, я полагаю, они ранили вашего отца. Но он-то должен понимать больше, чем кто-либо, что мы часто говорим в гневе не то, что думаем на самом деле.

– А вы храбрая! – Уважение в голосе мальчика вызвало спазм в горле.

Она вздохнула:

– Я вела себя безрассудно, – и, повернувшись к нему, продолжила: – мне жаль, что я говорила с вами слишком сурово.

Пожатием плеч мальчик дал понять, что все в порядке.

– Он был очень сердит.

– Да, был. – Отрицать не было смысла. – Что он будет делать, по-вашему?

Филомена смотрела на прелестное маленькое существо, которое старательно выкусывало что-то у себя в лапе и от этого свалилось на бок. Ее сердце сжалось от дурного предчувствия, хотя слабая надежда все же оставалась.

– Может быть, при свете дня он по-другому отнесется к Руне. Он легко вспыхивает, это правда, но он разумный человек. Поэтому есть надежда…

– Нет, – заспешил Эндрю. – Я имею в виду, вы думаете, он не отошлет вас обратно?

– Ох!

Филомена и сама не знала. Возможно, она зашла слишком далеко. Может быть, утром она проснется, а у дверей ее будет ждать Джани, чтобы помочь с упаковкой вещей. Ей следовало вести себя осторожней. Что на нее нашло? Почему она решилась подать голос, выказать храбрость, чтобы постоять за себя в самый неподходящий для этого момент?

Ее тронула озабоченность в глазах Эндрю, и Филомена протянула руку и пожала ему плечо:

– По правде сказать, я не знаю, мой дорогой. Надеюсь, не отошлет.

Лицо мальчика приобрело твердое выражение:

– Я никогда ему не прощу, если отошлет. – Он старательно прятал сердитые слезы, даже дрожал. – Клянусь, я буду ненавидеть его до того дня, пока он не умрет, что бы вы ни говорили, если он вас выгонит.

С болью в сердце Филомена привлекла к себе мальчика и прижала его голову к своему плечу. Глаза у нее наполнились слезами.

– Это будет настоящей трагедией, Эндрю, – сказала она, удивляясь, почему она все еще защищает его отца. – Я нарушила его доверие. И он вправе выгнать меня отсюда. Поэтому ложь так ужасна. Вы понимаете теперь?

Странно, теперь она не только лгунья, но и лицемерка. Господи, какую неразбериху она устроила!

– Да, – согласился Эндрю, прижимаясь к ее плечу.

– Забирайтесь в постель, – успокоила она его, отодвигаясь.

Она подняла Руну с пола и отдала крошку в руки Эндрю, и щенок немедленно принялся лизать ему шею.

– Утром все будет выглядеть совсем по-другому. Мы разберемся, не волнуйся.

Слезы еще текли по щекам Эндрю, когда он положил голову на подушку и позволил Филомене подоткнуть одеяло. Она погладила его по шелковистым волосам.

– Что бы ни случилось, знай, что я на твоей стороне, так ведь, дорогой? И в конечном счете твой отец тоже. Мы оба хотим для тебя самого лучшего.

Несмотря на то что челюсть Эндрю была упрямо зажата, он кивнул. Филомена привернула лампу и направилась к выходу.

– Спокойной ночи, мисс Локхарт!

– Спокойной ночи, Эндрю. – Она едва не сказала, что любит его, хотя чувствовала, что действительно полюбила мальчика. Что за чудесный сын у Рейвенкрофта!

Филомена тихо затворила дверь, испустив тяжелый вздох, оглядела слабо освещенный зал. Он был пуст: ни демонов, ни маркизов. И направилась в свою комнату. Не один Эндрю был озабочен ее завтрашней судьбой. Ждать целую ночь было просто пыткой. Она понимала, что сон, как осторожный вор, будет ее избегать. Может быть, пойти в библиотеку и найти какую-нибудь хорошую книгу, чтобы отвлечься?

Эту мысль Филомена тут же отвергла, потому что знала, что никакая книга не сможет ее отвлечь. Кроме того, библиотека ее по-прежнему пугала после… той встречи. Что это было? Галлюцинация? Сон наяву?

Ей не пришлось поворачивать ручку двери, так как дверь ее комнаты была слегка приоткрыта, замок был выворочен из притолоки. Филомена попыталась ее закрыть и как-то закрепить.

Она постаралась не вспоминать странные обвинения, которые бросал ей Рейвенкрофт. Как глупо она вела себя, когда разрешила Эндрю вовлечь себя в эту историю. Ослепленная дружбой, которая начала возникать между ней и мальчиком, она лгала своему работодателю. Опять лгала. Ей показалось, уж если она согласилась вести жизнь, полную обмана, то дополнить ее новыми тайнами и секретами будет легко. Теперь она боялась полностью растерять свою былую честность.

По правде говоря, она не могла винить маркиза за то, что он был ею недоволен, за то, что подозревал ее и графа Торна. В отличие от нее он был не дурак и понимал, что она что-то скрывает. И упаси бог от того, чтобы Рейвенкрофт узнал всю глубину ее обмана.

Почему-то свеча погасла. Только серебряный свет луны лился в ее комнату через большое окно, рисуя на ковре крест от оконной рамы.

Филомена подошла, чтобы полюбоваться на сияющий круг, низко висящий на небе. Ее завораживали серые переливчатые облака, гонимые осенним ветром мимо убывающей луны. Их обрывки затмевали ее свет, льющийся на зеленый ландшафт Уэстер-Росс и на море, раскинувшееся вдали.

Обхватив себя руками, Филомена размышляла с грустным отчаянием над своим положением. В какую трясину она себя загнала! Сначала ей казалось, что ее ложь безобидна и служит только для ее спасения. Она собиралась просто спрятаться в этой мрачной крепости в Хайленде до тех пор, пока не минует опасность. После Белль-Глен для Филомены существовали только страх и боль, будущее представлялось ей в виде мрачной неизвестности. Она должна была бежать изо всех сил туда, где ей давали убежище.

Она и предположить не могла, что настолько привяжется к этим диким, но прекрасным местам. И только себе самой в темноте могла она признаться, что привязалась к здешнему дикому и своенравному лэрду и его детям, к тем, кто на него работает, и даже к холодным камням этого замка. А теперь ей придется все это покинуть из-за своей глупости.

Возможно, то, что она могла противостоять неразумной ярости маркиза, было ее личной победой. Но цена такой победы была слишком высока.

– Вы были не правы! – Глубокий бас разорвал тишину ночи, в нем слышались боль и стыд. Голос звучал настолько проникновенно, что, кажется, оставлял рану на коже.

Руки Филомены невольно зажали рот, чтобы сдержать крик, и она резко повернулась.

Луна бросала серебряный свет на темный силуэт маркиза. Лицо было скрыто маской темноты, а тело, кажущееся огромным в маленьком кресле, где он сидел, было окутано тенью, которая падала так, что он казался ее частью.

Демон-горец был не из тех, кто готов откладывать решение до наступления дня, когда остывали даже самые горячие головы. Он не оставлял без ответа ни один вызов.

Филомена постаралась сделать глоток, но горло сжал спазм страха. Ее работодатель решит ее судьбу прямо сейчас, в темноте.

Глава 13

– Вы были не правы, – повторил Лиам, как будто не собирался говорить ничего больше.

Нет, он желал оставаться призраком и подглядывать за ее таинственными женскими приготовлениями ко сну. Но она повернулась и неожиданно его обнаружила, и каждое мгновение, проведенное в молчании, становилось все более опасным для них обоих. Для ее тела. И для его души.

Обнаженная под тонким одеянием, она выглядела богиней, окутанной лунными лучами. Ее роскошные формы прекрасно были видны под тканью, просвечивающей в лунном свете.

Лиам знал, что Филомена не просто красивая, но роскошная женщина. В тихие минуты он часто представлял себе ее тело, которое она прятала под корсетом и многочисленными юбками. Но никогда в жизни он не мог вообразить себе то, что он видел всего несколько минут назад перед тем столкновением, что произошло в коридоре. Ее обнаженные формы навеки запечатлелись в его сознании: белые плечи, сияющие при свете свечи, пышные волосы, падающие волнами на спину, сверкающие, как водопад, в лучах заката. Он знал, что у нее большая грудь, но у него даже ладони чесались от одного воспоминания об их превосходной спелой форме с розовыми завершениями. Он помнил, как они дрожали от удивления. Такие груди могли заполнить и переполнить даже его огромные ладони. От этой мысли его рот наполнился слюной, а глаза закрылись от сильнейшего вожделения, поразившего его целиком.

Это нечестно! Увидеть ее такой – значило стать душой обреченной, которой дали на мгновение увидеть небесный рай, куда вход запрещен. Такая жестокость способна его погубить.

– Я знаю.

Ее покорное согласие смутило Лиама на минуту. Он открыл глаза и увидел, что она опустила руки, зажимавшие рот, и скрестила их на груди.

– Я была не права, безусловно не права, что скрывала от вас тайну Эндрю. Мне нет оправдания, но…

– Нет… – Он поднял руку, чтобы ее остановить, и от него не ускользнуло, как Филомена отшатнулась, хотя между ними была вся комната. Это рефлекторное движение заставило его стиснуть зубы. – Я имел в виду, что вы ошибались по другому поводу. У меня была собака, когда я был мальчишкой.

Хотя Филомену освещала луна, Лиам не мог видеть выражение ее лица, но ее изумление было настолько сильным, что казалось ощутимым, как пол под ногами.

– Правда?

– Да!

– И вы пришли в мою комнату, чтобы сообщить мне об этом?

Лиам ненавидел этот ровный голос, которым она задала вопрос, в нем присутствовали неуверенность и страх. Он этого не хотел, но все, что он делал, только усугубляло ее опасения.

– Да, – повторил он.

– И сказать, что я не права?

– Да, то есть нет… не только это… Я…

Он попытался разобраться в своих мыслях, которые путались и были темными, как ночной воздух. Казалось, весь алкоголь ударил ему в голову, а вся кровь бросилась ему в пах, и поэтому ничего у него не выходило как нужно.

– Так почему вы пришли сюда, мой лэрд? – спросила она тихо. – Что вы здесь делаете в темноте?

Он знал, что ответ на этот вопрос нужен им обоим. После того как она отчитала его в его собственном доме, он твердо направил свои стопы в сторону своей комнаты, находившейся в противоположном, дальнем конце западного крыла. Но чем дальше он уходил от нее, тем холоднее ему становилось. Тяжелее давила его ноша, пока он не почувствовал, что шея и плечи готовы лопнуть от напряжения. Тогда он развернулся, не совсем понимая, что делает, и, спотыкаясь, пошел в ее комнату.

Аромат лаванды и роз висел в воздухе. И у него подогнулись колени, когда он увидел стоящий на туалетном столике сухой букет, который он послал ей недавно. Букет высох, но сохранил аромат, и его сберегли как драгоценность.

Он продолжал сидеть там, где прежде устроился, чувствуя, как тревожный зверь, шевелящийся в его груди, начал успокаиваться от звуков ее хрипловатого голоса. Он чувствовал, как ее женственное присутствие напоминает ему, что он – человек. Что он способен не только на гнев и ярость, но и на радость и нежность, и еще… на что-то такое, что возникало в груди, когда она была рядом.

Она казалась той тихой обителью, куда устремлялись его мысли, где бы они ни бродили. За ее нежный голос он цеплялся, когда демоны прошлого начинали свой вой у него в голове. Когда он вспоминал о красоте, он представлял себе ее лицо. Когда ощущал себя холодным и твердым, как железо, воображение рисовало ее мягкость и уступчивость, и это согревало его кровь. Она была единственным существом, способным умерить пламя его гнева.

Что, собственно, он делал здесь, сидя в темноте? Он толком сам не понимал, потому что повиновался своему инстинкту, требующему найти ее, как раненое животное ищет безопасное убежище.

– Его звали Брутус, и отец его убил.

Признание вырвалось из него прежде, чем он смог остановиться. Оно повисло между ними тяжким грузом. Филомена уронила руки, и Лиам подумал: «Осознает ли она, что сделала осторожный шаг в его сторону?».

– Вашу собаку?

Он кивнул, но тут же почувствовал себя неловко, потому что она могла в темноте не увидеть его кивка. Ему хотелось спрятаться, отказаться от своих слов, уйти в себя. Но внутри него жили воспоминания, а он не желал провести ночь в их компании. Только в ее компании.

– Почему ваш отец совершил такой ужасный поступок? – В ее голосе было только любопытство, без жалости и осуждения, поэтому он смог ей ответить.

– Потому что я любил Брутуса, а отцу доставляло удовольствие уничтожать все, что я любил, отказывать мне во всем, чего я хотел, и наказывать меня за любую слабость или привязанность.

Она издала горлом звук, выражающий сочувствие, и Лиам ощутил его как бальзам на горящую рану.

– Отец хотел меня сломать, чтобы сделать таким, как он сам. Он желал создать себе помощника, чтобы вершить зло, маниакальную копию собственной жестокости. Я постоянно сражался с ним, но в чем-то, боюсь, он преуспел и сделал меня похожим на себя. Сделал меня очень большим, очень сильным и неистовым. Он нанес мне множество ударов, сломал несколько костей, но самым болезненным ударом для меня стала смерть Брутуса.

Господи, зачем он это говорит? Он уже не просто взрослый, а стареющий мужчина, похоронивший все это во тьме прошлого под куда более жестокими преступлениями. Возможно, на него подействовал виски, развязавший ему язык, или ночь и луна. А может, женские чары вырвали этот рассказ у него прямо из горла. Запаниковавшая часть его существа хотела его остановить, но другая часть заставляла двигаться дальше, потому что чувствовала, что тяжкий груз стал сползать с его плеч по мере того, как он произносил свое признание.

Филомена решилась подойти еще ближе, скользя по ковру с такой непередаваемой чувственностью, что Лиам уже не знал, стоит ли ему продолжать рассказ. Он почти желал, чтобы она оставалась на прежнем расстоянии, недосягаемая для его рук. Но то, что она к нему приближалась, напоминало чудо, подобное тому, что произошло в знаменитой басне о льве и ягненке.

– Шрамы на вашей спине появились еще до того, как вы пошли служить в армию? Это сделал ваш отец?

– Большую их часть, – ответил он честно, одновременно не желая, чтобы его жалели, и покоряясь ее жалости.

Но Филомена не стала показывать, что жалеет его, она только промолчала и едва слышно сглотнула.

– Можно ли мне задать вам один вопрос?

Ей позволено говорить все что угодно, только бы звучал этот голос, который добирался до его сознания через тени и воспоминания, снимая напряжение и лаская его мускулы, жилы и кости.

Поскольку он не ответил, она решила продолжить:

– Если поведение отца нанесло вам такую ужасную рану, зачем же ранить Эндрю тем же способом?

Лиам окаменел.

– Нет, барышня, неужели вы не понимаете, что я стараюсь уберечь его от потери? Брутус жил у меня меньше года, когда его убили… у меня на глазах. Что, если привязанность моего сына будет длиться десять или пятнадцать лет, а потом собака умрет или сбежит? Разве не правильней будет с моей стороны избавить сына от этой боли до того, как она случится?

– Лорд Теннисон был первым, кто сказал: «Уж лучше полюбить и потерять, чем не любить совсем».

Гувернантка медленно присела на стул около туалетного столика. Теперь она находилась на расстоянии вытянутой руки, и Лиам стиснул кулаки и положил их на колени.

– Я не знаю этих стихов, никогда их не читал.

– Это можно исправить. – Она тихо вздохнула и наклонилась к нему в темноте. – Ваше объяснение, сказать по правде, чистейший абсурд, но я тем не менее начинаю наконец вас понимать, лэрд Рейвенкрофт.

В ее голосе появилась тень улыбки, и Лиам подумал, что если сидеть совсем тихо, то можно почувствовать тепло, исходящее от ее кожи, хотя она до него не дотрагивалась. Он нахмурил брови, стараясь понять, обидели его ее слова или польстили.

– Вам известно, что я знакома с Фарой Блэквелл, графиней Нортуок? – продолжала Филомена.

– Да.

– Она мне доверилась, и я знаю, что вы не просто хорошо знакомы, она – ваша невестка. Мне говорили, что ваш отец – злой человек, еще до того, как я приехала сюда. Фара рассказала мне, что он заплатил стражникам в тюрьме Ньюгейт, куда ваш брат попал по ложному обвинению, чтобы они забили его насмерть, забили его родного сына.

Филомена вскрыла еще одну тайную вину, которую он носил в себе. А ведь он мог этому воспрепятствовать, начни он действовать раньше и энергичнее. Если бы он превратился в Демона-горца тогда, когда мальчик Дуган Маккензи, ставший потом Дорианом Блэквеллом, так в нем нуждался, он мог бы спасти брата, и тот не превратился бы в Черное сердце из Бен-Мора.

– Мне было так жаль вашего брата за то, что он перенес много лет назад. – Голос Филомены пресекся, и она замолчала на минуту, чтобы снова овладеть собой. – Я сочувствую всем несчастным незаконным детям Хеймиша Маккензи и других мужчин. Но теперь я понимаю, что ужасной была судьба не только нежеланных детей, но и тех детей, которым пришлось жить рядом с подобным человеком!

Никто, даже Лиам, никогда не рассматривал проблему с этой стороны. Он сочувствовал бесчисленным жертвам своего отца. Но никогда не причислял себя к ним. Он был законным наследником, тем, кто, по крайней мере, унаследовал замок, плодородные земли, титул и винокуренное дело, которое он превратил из убыточного в процветающее. Лиам полагал, что изо всех детей Хеймиша Маккензи он получил наибольшую компенсацию за перенесенную боль.

Лиам провел руками по волосам и вернул их на колени, но глаз при этом старался не поднимать. Впервые со времен своего детства он чувствовал себя уязвимым, беспомощным, как будто его растянули на пыточной раме и еще один поворот винта разорвет его жилы.

– Я ненавидел отца, – признался Лиам. – Я пообещал себе, что никогда не стану таким, как он. И хотя я никогда, даже в гневе, не тронул своего сына пальцем, он все равно хочет, чтобы я умер.

Легчайшее прикосновение приласкало его – Филомена осторожно положила руку на его открытую ладонь. Ему снова пришлось закрыть глаза, потому что даже в полутьме луна освещала слишком многое.

– Ваш отец был невероятно жесток, и я очень вам сочувствую. – Ее пальцы обхватили его руку и мягко, утешающе пожали ее. Ее голос согревал зябкий холод вечера. – Единственное, что я знаю: Эндрю, ваш сын, вспыльчивый и упрямый, но, несмотря на это, трогательный. Я полагаю, он говорил с вами так, потому что был оскорблен, но по-настоящему так не думал.

– Как мне сказать ему, что Гэвин был прав? Ведь я потому уехал, что, хотя отец умер, он, действуя через меня, был способен уничтожать все и всех, кто попадался мне на пути…

В груди Лиама открылась болезненная пустота, и у него прервалось дыхание. Постепенно его пальцы сплелись с пальцами Филомены.

– Я превратился в Демона-горца для них, вы понимаете? Не для славы империи, не для клана Маккензи. И не для того, чтобы добиться славы и богатства для себя. Я всегда думал: если я погибну на войне, покину этот мир как герой, мои дети будут вспоминать меня с любовью. И не только это. Им будет обеспечено надежное будущее в обществе. Поэтому я всегда первым шел в атаку; не размышляя, ввязывался в самые опасные переделки. Каждая битва, каждое сражение должны были стать для меня последними. Мне кажется, не только Эндрю, но и я полагал, что мне нужно стать просто воспоминанием, а не человеком с дурным характером, с которым приходится жить, о ком Эндрю думает, что лучше бы он не возвращался домой!

– Он не имел это в виду, – уговаривала его Филомена.

– Он вправе так думать, – пробормотал Лиам, обеспокоенный и одновременно завороженный ощущением мягкой маленькой руки, лежащей в его ладони.

– Но он так не думает.

Филомена снова сжала его руку, и вот что странно – он почувствовал, что напряжение в его груди немного ослабело, и теперь можно вздохнуть.

– Он вас любит и поэтому так сердится. Он хочет, чтобы вы его любили, чтобы вы его учили. Мне кажется, ему необходимо знать, что даже если он проявит характер, вы его не покинете.

Для Лиама Филомена была его единственным спасением в разрушительных, все прибывающих волнах эмоций, которые он никогда не позволял себе испытывать.

– Что, если сейчас уже слишком поздно?

Его страхи усилились и обрели ощутимую тяжесть. Теперь, когда он высказал их, они стали еще весомее и грозили раздавить его.

– Я считаю, если в Эндрю сегодня произошел некий надлом, то его можно исправить так же быстро и надежно, как мою сломанную дверь.

В ее голосе послышался смешок, и он подумал, что Филомена хочет таким образом снять напряжение. Несмотря на это, уголки рта Лиама опустились от стыда за свое поведение – он вспомнил, как силой выбил дверь ее комнаты. А ведь это была единственная иллюзорная гарантия ее безопасности.

– Мне не следовало вести себя как варвар. Я не хочу, чтобы вы боялись меня, барышня. Утром ваша дверь будет отремонтирована.

Несколько минут она молчала.

– Не думайте об этом больше, – сказала Филомена. – Давайте оба выбросим это воспоминание из головы и двинемся дальше.

Лиам надеялся, что она сможет забыть, но про себя знал, что еще бесконечное множество дней его будет мучить воспоминание о ее роскошном теле. Его глаза уже приспособились к темноте, и то, что скрывали тени, дополняло воображение, рисуя совершенные формы ее груди и бедер.

– Я знаю, что между нами есть серьезная проблема, – решилась заговорить Филомена. – Я не знаю, что вам сказал лорд Торн и отчего вы решили, что я позволила ему войти в мою комнату. Но уверяю вас – у меня нет никаких намерений относительно вашего брата, и я никогда не помышляла вести себя так, чтобы…

– Я знал, что Гэвина нет в вашей комнате, – заверил ее Лиам. – Он бы не осмелился. Я запретил ему беспокоить вас в дальнейшем, и он покинул дом.

– Запретили?

Лиам понял, что ей не понравилось это слово, по той растерянности, с которой она его произнесла.

– Если граф отправился домой, то кого вы искали?..

Ей потребовалось всего две секунды, чтобы сообразить, а потом выдернуть свою руку.

– Значит, вы ворвались в мою спальню, чтобы найти там… Эндрю? Вы сломали дверь, потому что думали, что ваш сын находится здесь в середине ночи?

Филомена сначала растерялась, потом недоумевала. А мозг Лиама, затуманенный выпитым виски, не мог сообразить, что нужно сказать.

– Боже мой! – Филомена встала и отвернулась от него, потом отступила на несколько шагов и сложила руки на груди, стараясь защитить себя.

Ее успокоительное прикосновение было утрачено, и Лиам вскочил на ноги.

– Рианна сказала, что вы оба пошли наверх одновременно. К тому же последнее время вы оба меня избегали. Иногда вы вместе куда-то уходили, а если не уходили, то секретничали. Я же не знал, что это относилось к той маленькой собачке.

Филомена медленно к нему повернулась, и Лиам обрадовался, что ее лицо было скрыто темнотой и он не мог видеть те эмоции, которые выражал ее взгляд.

– Значит, вы думали, что я… Господи, я даже не могу вслух это произнести!

Ее рука взлетела ко лбу, и она стала тереть его, как бы стараясь удалить оскорбительную для себя мысль. Лиам изо всех сил искал какое-нибудь оправдание, чтобы она поняла его.

– Вечное мрачное настроение Эндрю приводило к тому, что от нас уходили все гувернантки, и вдруг он начал общаться с вами, как будто вы ему луну подарили.

– Это называется симпатия, – прошипела она, – привязанность. Вы разве не знаете, мы можем испытывать такие чувства без всякой склонности к извращениям.

– Я знаю. – Он сделал шаг в ее сторону, но она отступила. – Он красивый мальчик на пороге взросления и много думает о женщинах, а вы хороши собой и чертовски привлекательны. Вы не можете меня винить за подозрения…

– Вам следовало бы иметь повод посерьезнее, чем просто подозрения, прежде чем ломать мою чертову дверь!

Лиам не знал, что сказать. Прежде всего, никто еще не смел его перебивать, а кроме того, он впервые слышал, как она употребила грубое слово. Филомена, конечно, была права, ведь он испытывал не только подозрения. Он ревновал.

– Мне придется уехать, – прошептала Филомена, по-прежнему прижимая руку ко лбу, будто боясь, что разум покинет ее, если она отпустит руку.

Лиам ущипнул себя за переносицу. Непонимание начало превращаться в катастрофу.

– Нет, это я уйду, и мы обсудим это завтра утром.

Они сумеют во всем разобраться, когда он сможет думать яснее. Он разберется со своими эмоциями – с теми, что кипят прямо под кожей, и с теми, с которыми он постоянно борется: с похотью, гневом, желанием и сожалением. Другие он похоронил в могиле вместе с отцом. Нужно дождаться дня, чтобы разобраться со всем этим при свете.

А есть и новые эмоции, еще незнакомые, их тоже нужно рассмотреть и понять: нежные, мягкие, напоминающие…

– Нет, – сказала она жалобно, и его внимание снова вернулось к ней. – Это не обсуждается. Мне придется уехать тут же. Я не могу здесь больше оставаться. Больше не могу.

Лиам охватила тревога.

– Вы имеете в виду уехать из Рейвенкрофта?

– Да, уехать из Рейвенкрофта!

Филомена на подгибающихся ногах заспешила к своему шкафу, вслепую открыла его и достала оттуда охапку одежды. Было слишком темно, чтобы видеть, какого они цвета, но ей было все равно. Она распахнула чемодан, стоящий в ногах кровати, и стала бросать в него свои вещи.

Когда она повернулась, чтобы взять остальное, Лиам встал на ее пути.

– Нет, вы останетесь! – приказал он.

Филомена обошла его.

– Если вы такого низкого обо мне мнения, что решили, будто я завела интрижку с ребенком, то ничего хорошего у нас не выйдет. Мне придется искать другое место.

– Я был… – Он не хотел использовать слово не прав, хотя знал, что оно соответствует истине.

Он пошел следом за ней к шкафу, удивляясь, что ему удавалось останавливать целые армии, а эта маленькая гувернантка отказывалась ему подчиняться.

– Вы никуда не уезжаете! – Он попытался командовать, что в его лексиконе было выше, чем приказывать. Это должно было сработать.

– Но я должна! – Она торопливо обошла его и засунула в чемодан еще одну охапку одежды.

Тогда он захлопнул шкаф и двинулся к ней:

– Я вам этого не позволю, – угрожающе произнес Лиам. – Вы останетесь здесь и будете работать на меня, и это мое последнее слово.

Тут Филомена развернулась и двинулась в его направлении, пока они не встретились в самой середине комнаты, освещенные серебристым светом луны, смотрящей на них из окна. Она напоминала богиню Дану: рыжие волосы облаком окружают голову, складки халата разлетелись от резкого движения.

– Даже ни одной минуты не смейте думать, будто можете мной командовать, как своими подчиненными. – Она говорила медленно, произнося свою возмущенную речь с особой, подчеркнутой ясностью. – Хотя вы и шотландский лэрд, даже маркиз, но это не дает вам ни малейшего права командовать мной, Лиам Маккензи.

Ее грудь вздымалась от тяжелого дыхания, голос дрожал от гнева, а светло-зеленые глаза сверкали серебряным блеском от ярости и лунного света.

Эта вспышка ее гнева вызвала у Лиама самое сильное возбуждение, какое он когда-либо испытывал. Он шагнул к ней, желая ее схватить, но с каждым его движением она отступала все дальше.

– Возможно, я вас побаиваюсь, – признала она, и ее голос утратил немного свой пыл по мере того, как Лиам продолжал преследовать ее в темноте. – Но заметьте, никакому мужчине меня не запугать. Я принадлежу только сама себе, я – женщина со свободной и независимой волей и заслуживаю того, чтобы не подчиняться ничьим капризам и прихотям, кроме своих собственных. И я не буду следовать вашим указаниям.

Ее спина наткнулась на стену, и неожиданно ей уже некуда было отступать. Лиам это знал, и она это знала тоже.

– Можете делать, что угодно, вы – самодур, деспот и наглый дикарь, но если я решила уехать, вы не сможете…

Лиам остановил поток слов с помощью поцелуя.

Он уже целовал ее однажды, но все равно не был готов к невероятной сладости ее губ. Эта сладость его воспламенила, покорила и сделала пленником, и он знал, что из этого плена ему не будет освобождения. Он стал добровольным рабом собственного желания, беспомощной жертвой вожделения, забирающего все его силы. Оно возникло в паху, распространилось повсюду и воспламенило кровь. Его член затвердел, как алмаз, бедра напряглись и прижались к ее мягкому животу.

Лиам чувствовал, что никогда не сможет ею насытиться, даже если прильнет к ее рту навеки. Каждое движение их губ только усиливало его голод. Он покусывал ее нижнюю губу и чувствовал вкус ее кожи, потом лизнул край полных губ, умоляя пустить в сладкий жар ее рта, который ждал его внутри.

Он вдохнул ее испуганный выдох и постарался языком проникнуть внутрь, как будто старался покорить осажденную крепость. Пальцами вонзился в ее ребра, стараясь получить от нее то, что она ему не давала, и проник внутрь с помощью языка, пытаясь передать поцелуем то, что не мог выразить словами.

Филомена была не единственной, кто был напуган. Лиам тоже был в ужасе. Он боялся потерять ее. Боялся полюбить ее. В этот момент он находился в состоянии смертельной опасности, потому что ему угрожало и то и другое.

Глава 14

Вкус губ Рейвенкрофта поверг Филомену сначала в шок, а потом просто лишил разума. Она не то чтобы покорилась ему, она просто остолбенела, как пораженная громом. Филомена не ответила на поцелуй, но и не оттолкнула Лиама.

Сладковатый привкус виски на его языке обжег ей рот и наполнил слюной из-за возникшей жажды. Филомена закрыла рот, чтобы ее сглотнуть, но его руки немедленно оказались на уголках ее губ и стали тянуть их, чтобы рот открылся и он мог просунуть язык внутрь.

Хрип застрял у него в горле и превратился в стон. Мозолистые ладони Лиама обхватили ее лицо и приподняли его, чтобы получить доступ ко рту. Возможно, Лиам был пьян, но Филомена понимала, что сама находится в состоянии настоящего плотского опьянения.

Невозможно сказать, что было тверже: стена за спиной у Филомены, мужчина, прижавший ее к стене, или крайняя плоть, горячо пульсирующая, как раскаленный утюг, у нее на животе. Его возбуждение было таким же огромным, как он сам. Цель Лиама была понятна, его вожделение – неизбежно. Филомену настолько потрясло охватившее ее ощущение, что она боялась потерять сознание. Ее начала колотить сильная нервная дрожь, будто она оказалась на пронзительном холоде. Но внутри загорелся жидкий огонь, поразивший все внутренности и начавший накапливаться внизу.

Разве она не сердилась на Лиама? Разве не была унижена, оскорблена и… разве она не собиралась немедленно уехать? Она испугалась, должна была испугаться. Но это было неправильно, и теперь она не могла вспомнить почему. Каким-то образом Лиам Маккензи сумел обратить ее возмущенные мысли в ничто. Всего одним поцелуем он превратил ее в первобытное существо, подчиняющееся инстинктам и неспособное контролировать свои самые тайные потребности.

Острый запах его мыла и мускусный аромат чего-то темного, земного наполнил ее чувства, и Филомена вдохнула его глубоко в себя. Поцелуй был сначала грубым, но постепенно стал нежнее, движения губ были требовательными и жадными, но странно неторопливыми. Он старался проникнуть в глубину ее рта с ласковой настойчивостью.

Филомена ожидала, что сейчас ощутит обычное отвращение, которое сопровождало минуты интимной близости, приготовилась терпеть тошноту и страх. Но его руки гладили нежную кожу ее шеи, вызывая дрожь, и она с удивлением обнаружила, что противные эмоции не возникали. В ней пробудилось предвкушение, когда его сильные пальцы начали ласкать изгибы ее плеч.

– Поцелуй меня, Мена, – простонал он рядом с ее ртом, и его горячее влажное дыхание тронуло ее губы. – Приласкай меня. Научи сдерживать моего демона.

В темноте ей были видны только белки его глаз, окружавшие черные зрачки и радужки, поэтому он действительно казался демоном. Дрожащими пальцами она осторожно дотронулась до его челюсти. Щетина оцарапала пальцы, когда она начала ощупывать его грубое лицо твердых очертаний, которое ей давно хотелось внимательно изучить, хотя она не позволяла себе даже смотреть на него слишком долго.

Каким суровым он всегда казался, каким сильным, умелым и далеким! Никогда не выказывал ни малейшей слабости, никакой уязвимости. Только сейчас, с ней. Лиам прижал ее пальцы к лицу, чтобы продлить ее прикосновение, и вместе со вздохом с его губ сорвался непроизвольный звук.

Она растерялась, потому что никогда не могла отвернуться от раненого животного. Лиам Маккензи был именно таким. Шрамы на его душе были ужасны и глубоки, как шрамы на спине. Некоторые раны все еще кровоточили, отравляя его и мешая обрести счастье и мир.

Сколько трагедий лежало у них за спиной! Их мучали и били люди, которым следовало любить и защищать их. Их бросили в жестокий мир, и они старались найти в нем свое спасение. Искали убежище, но все еще надеялись на воздаяние.

Охваченная страстью, дрожа, Филомена поднялась на цыпочки и прижалась губами к его рту. На этот раз ее горячий язык встретился с его, а руки ласкали выпуклую грудь, стараясь обхватить широкий торс, насколько это было возможно. Ее руки искали место, где можно остановиться, сначала двигаясь легко, как крылья мотылька, а потом прижимая его к себе все сильнее.

По спине Лиама пробежала дрожь, когда он почувствовал ее пальцы на мощных мускулах спины. Они невольно вздрагивали и сокращались под ее пальцами. Лиам сладостно постанывал, ощущая, как Филомена трогает его шрамы, а она воспринимала только его мужскую мощь.

Его голод становился все ощутимее, отчего ускорялось дыхание. Его руки были везде, они охватывали пальцами ее груди, и те становились тверже, а соски уплотнились и болели. Пальцы мяли грудь нежно и настойчиво, и она почти не воспринимала ничего вокруг, кроме ощущения в сосках.

Она вскрикнула от удивления, когда почувствовала, что низ живота напрягся и дернулся от желания, на которое, как ей казалось, она не способна. Там стало влажно и горячо, ее тело жаждало его. И он отозвался в ответ.

Холодный воздух коснулся ее ног, когда его руки схватили тонкий халат и распахнули его. Мужское колено настойчиво вошло между ее ног, в то время как его губы томили долгими, глубокими поцелуями. Его тело прижало ее к стене, халат распахнулся, и вместо ткани она ощутила его кожу.

Маркиз проглотил ее вздох, когда она поняла, что между ними больше нет его килта. Одним плавным движением он раздвинул ей ноги и прижался обнаженной ногой к ее плоти.

Он сказал что-то на незнакомом языке и, прижимаясь к ней, начал двигаться, отчего вместо паники Филомена ощутила приступ желания. Неожиданно мускулы его ноги тоже стали мокрыми и скользкими, но он продолжал двигаться, создавая странное и необыкновенно приятное трение. Ствол его члена прижимался к ее бедру, и Лиам продолжал качаться. Она понимала, что ему хочется проникнуть внутрь нее, и, если она откроется ему навстречу, он погрузится в ее горячее нутро так глубоко, как только сможет.

– Подожди! – прошептала она.

Возможно, даже не прошептала, потому что он ни на минуту не выпускал ее губы из своего рта, даже когда ее губы двигались. Она не хотела, чтобы он прекратил. Она хотела, чтобы он никогда не прекращал.

А потом его рука оказалась внутри нее, его умные пальцы скользнули между влажных половых губ, трогая то место, на которое еще никто никогда не обращал внимания. Ему с помощью возбуждающе-медленных поглаживаний удалось зажечь в ее крови такое исступление, что жар охватил ее всю и погрузил в неистовство.

Филомена беспомощно извивалась, терлась о его сильное бедро все сильнее и сильнее, от чего ее пламя разгоралось все ярче. Что это была за магия? Как могли эти грубые, шершавые руки добиваться таких шелковых нежных ощущений в ее самом чувствительном месте?

Что-то начало происходить… Ее мускулы то сжимались, то разжимались, все тело, казалось, открылось, готовясь принять в себя его силу, не в состоянии устоять против того, что он хотел сделать. Ее руки обнимали его спину, цеплялись за него, а потом отталкивали. Он не замечал эти слабые попытки сопротивления, а молча прижимал ее ногой все сильнее, пока она не покорилась его безграничной силе, почувствовав, что уже не касается мысками пола. Лиам продолжал держать ее в таком положении на краю бездонной темной пропасти. И она падала в нее навстречу пульсирующему забытью, которому нет предела и нет конца.

Все, что она должна была делать, это позволить поглотить себя.

– Иди ко мне. – Он произнес это на выдохе, ведя горячими губами по стройной колонне ее шеи.

И она бы послушалась, если бы его пальцы не запутались в ее волосах. Ледяная стрела ужаса пронзила Филомену и загасила в ней пожар желания. Ее муж Гордон любил таскать ее за волосы. Для него это было способом заставить ее покориться. Он брал ее голову и толкал туда, куда хотел, чтобы она смиренно терпела, пока он входит ей в рот. Иногда он рвал волосы с ее головы, и этот звук отдавался, как эхо, у нее в ушах.

Она издала какой-то безнадежно испуганный звук, с усилием вырвала рот из его жадных губ и отвернула голову. Этого было достаточно, чтобы Лиам пришел в себя от возбуждения, которое погрузило его в настоящий ступор.

– Пожалуйста, – умоляла Филомена шепотом. – Я не могу.

Он освободил ее так же быстро, как в начале обнял, и Филомена чуть не упала, если бы не стена за спиной.

Рейвенкрофт бросился в противоположный угол комнаты, где оперся руками на стену и свесил голову ниже плеч. Его широкая спина вздымалась от тяжелого дыхания.

Филомена погрузилась в водоворот страха и стыда, тут же подхватила сползший халат, натянула его на разгоряченное тело и, туго запахнув, завязала поясом.

– Простите меня, – наконец произнес Лиам. – Я слишком много выпил и ничего не соображал.

Его голос звучал необычно хрипло, акцент стал заметнее. Несколько секунд молчания показались обоим вечностью. Филомена тщетно старалась собрать свои мысли, которые рассыпались по темной комнате, как детские игрушки.

– Вы не можете уехать, Мена, – сказал он тоном приказа.

Она так и не придумала, что сказать. В некотором отношении отъезд был бы правильным и безопасным выходом, но в другом – чрезвычайно опасным. Ведь ее муж по-прежнему ищет ее. Но если она останется…

– Эндрю может держать собаку у себя, – продолжил хрипло Лиам, отталкиваясь от стены и направляясь в сторону сломанной двери.

Филомена продолжала молчать, все еще стараясь восстановить дыхание и не замечать пульсирующего жара у себя между ног. Но страх терзал ее, угрожая остановкой сердца.

Рейвенкрофт продолжал говорить, не поворачивая к ней головы:

– Я не буду диктовать вам, как проводить свободное время… и с кем.

Видно было, что эти слова стоили ему огромных усилий. Пораженная Филомена не могла придумать достойный ответ и по привычке произнесла вежливое:

– Спасибо!

– Не уезжайте!

Видимо, это была самая нежная команда, произнесенная им за всю жизнь. Она больше всего напоминала просьбу, что было нехарактерно для Демона-горца.

– Не бросайте их, как я сделал когда-то, как это делали все!

Лиам применил самое искусное и эффективное оружие в своем арсенале, чтобы добиться цели: его дети. Им нужна ее помощь и поддержка, а ей нужны они. И еще ей нужен Рейвенкрофт. Не просто человек, но каменная крепость, его окружавшая. Она по-прежнему была беглянкой, которую искал королевский суд, и о возвращении в Англию не могло быть речи.

– Вы останетесь, – продолжал он. – А я не буду вас больше беспокоить.

Казалось бы, эти слова должны были ее успокоить, но не успокоили.

– Я остаюсь, – прошептала она, не позволяя себе соскользнуть на пол до того, как он вышел из комнаты и плотно затворил за собой сломанную дверь.

В эту ночь Филомене приснился броллахан. Она металась во сне, будто томимая лихорадкой. Грубые мозолистые руки ласково гладили ее, пока она не перестала биться и успокоилась.

– Лиам? – прошептала она сквозь дурманящий туман сна и лунного света.

– Нет, барышня, – прохрипел в ответ темный голос. – Тебе следует уехать отсюда. Уезжай! Если ты останешься у Демона-горца, тебе конец.

Во сне она лежала на своей кровати, но комната выглядела необычно. В ней клубился холодный туман, он затмевал лунный свет и мешал ей четко видеть. Легкие наполнились льдом, который начал растекаться по крови и наполнял ее ужасом.

– Он хочет меня погубить? – спросила Филомена темноту, отыскивая глазами страшные красные глаза демона.

– Да.

Ответ пришел к ней сзади, но она не решалась повернуться и продолжала лежать, скорчившись на боку.

– Он берет все что захочет, а потом разрушает. Он делает так не нарочно, просто это у него в крови. – Голос стал ближе и слышнее. – Сейчас ты объект его желаний, значит, ты в опасности. Беги отсюда, пока он тобой не овладел.

Филомена отрицательно затрясла головой:

– Он вовсе не хотел мной овладеть. Просто был пьян, а я проявила слабость. Но из этого ничего не может выйти, потому что я всего лишь гувернантка.

– Мы оба прекрасно знаем, что ты не просто гувернантка.

Слезы паники начали щипать глаза, она стремилась убежать, но во сне мускулы не слушались ее.

– Кто ты? – прошептала она, утирая навернувшиеся слезы страха. – Как ты узнал, кто я?

Филомене показалось, что чувствует чье-то дыхание, шевелящее волосы у основания шеи. Она издала вздох ужаса, который прозвучал как жалкий всхлип.

– Я жуткое воплощение множества грехов семейства Маккензи. Я – видение его демона. Ему не избавиться от обещания, которое он мне дал.

– А что он тебе обещал? – не удержалась она от вопроса.

– Все, барышня. Все. И я возьму то, что мне причитается.

Глава 15

Прежде чем отправиться в деловую поездку во второй половине дня, Лиам с утра пошел в комнату к Эндрю и сделал что мог для примирения. Они с сыном обменялись извинениями, чего никогда еще не случалось в доме Рейвенкрофтов в течение многих поколений. Он уехал, обуреваемый противоречивыми чувствами, ему было и тяжелее и легче, чем когда-либо в жизни, но впереди забрезжила надежда. Однако от всего этого он был раздражен больше обычного.

В течение всей поездки по железной дороге из Страткаррона до Дингуолла Лиам думал о том, какую женщину использовать, чтобы избавиться к чертовой матери от мыслей о Филомене Локхарт. Иначе как ему вынести скуку заседаний совета лэрдов Хайленда, если он возбужден как школьник подросткового возраста? Невозможно сосредоточиться на докладах о поздних урожаях, посевах озимых, экспортных ценах или думать о встрече с французскими родственниками Фрейзера по поводу закупки дубовых бочек для шерри, если он не в состоянии контролировать свое беглое либидо.

Именно поэтому он уехал из Рейвенкрофта на два дня раньше намеченного срока. Нужно провести в постели по меньшей мере дня два, чтобы стереть из памяти воспоминание о несравненном теле Филомены, о ее следах на его коже.

Мэри Мунро открыла дверь еще до того, как он успел в нее постучать. Красивое лицо осветилось улыбкой, она кокетливо обмахнулась веером, игриво подмигнув Лиаму.

– Неужели это сам Демон-горец явился ко мне, чтобы отнять у меня мою невинность?

Мэри накрутила на палец темный локон и рассмеялась собственной шутке. Прошло немало лет с тех пор, как Мэри была невинной, да и добродетельной тоже. Она была самой дорогой куртизанкой Хайленда. Ходили слухи, что она стала жить в Дингуолле только потому, что лорд из замка Туллох оплачивал здесь ее роскошные апартаменты. Но пока она не находилась в его полном распоряжении, ей было позволено встречаться с теми, с кем она хотела.

Мэри Мунро держала про запас самых своих дорогих клиентов, и Лиаму случилось входить в их небольшое число. Он получал удовольствие не только от ее мастерства в любви, но и от ее общества. А Лиам мог сказать такое об очень немногих.

Мэри издала восторженный возглас, когда Лиам втолкнул ее в внутрь, захлопнул за собой дверь, прижал к красивым обоям и начал целовать.

Разве не этого он жаждал – настоящего, горячего, потного, страстного соития? И она даст ему возможность насытиться, как делала это раньше. Но даже в такой момент, когда женщина раскрылась ему навстречу, работая языком у него во рту с удивительным умением, он неожиданно понял, что не ее губ он жаждал. Ее груди казались ему маленькими и невозбуждающими.

Тело Лиама было готово к сношению. Оно было готово еще с прошлой ночи. Так почему ему пришлось закрыть глаза, чтобы представить Филомену на месте самой красивой женщины Шотландии, которая на этот раз не казалась ему такой уж привлекательной?

Мэри довольно неохотно прервала поцелуй и внимательно посмотрела на Лиама глазами цвета зрелого виски.

– Вот как, лэрд Маккензи! И кто же она?

Он отступил, потому что Мэри его оттолкнула.

– Кто? – спросил он, стараясь говорить как можно мягче, и провел рукой по волосам, которые перед путешествием собрал сзади в хвост.

– Та, о которой ты хочешь забыть и поэтому пришел ко мне! – Мэри подняла бровь и пошла по коридору, шелестя объемными юбками, которые шлейфом потянулись за ней.

Сзади изгиб тела Мены выглядел точно так же, но Лиам знал, что она обходилась для этого без турнюра, в отличие от мисс Мунро и других женщин, которые платили за турнюр большие деньги. Бедра Филомены были прекрасны. Если бы ему удалось только почувствовать и помять их ладонями, он умер бы от счастья.

Он нахмурился, раздраженный неожиданным направлением своих мыслей. Лиам последовал за куртизанкой в ее гостиную, обнял сзади и повернул лицом к себе:

– Женщина, не говори чепухи!

Накрашенные губы изогнулись в улыбке:

– Мой лэрд, я опытна во многом, но не умею говорить чепуху. Если ты желаешь заполучить глупую шлюху, тебе следует искать в другом месте.

– Я плачу тебе не за ум, барышня, и сними-ка ты все это.

Его пальцы добрались до кружев ее платья. Она накрыла его руки своими изящными пальцами, и Лиам понял, что ему трудно видеть понимание, мелькавшее в глазах Мэри.

– Я давно тебя знаю, Лиам Маккензи. И я хотела тебя задолго до того, как ты сам пришел ко мне, еще тогда, когда ты хранил верность своей безумной жене.

– Не надо об этом, барышня! – предупредил он и убрал руки.

– Ты меня хотел тогда, хотел как сумасшедший, если я правильно помню.

Она повернулась, пошла в роскошно обставленную гостиную и села, раскинувшись, на козетку нежного зеленого цвета, которая прекрасно гармонировала с броскими золотыми гардинами. Даже эта комната была оформлена так, чтобы подчеркнуть ее красоту. Цвета мебели и обоев подчеркивали смуглость кожи и контрастировали с темной бронзой ее платья.

Обмахнувшись веером, она с обдуманной грацией тряхнула кудрями:

– Я знала, что, когда ты наконец придешь и возьмешь меня, эта встреча потребует длительного восстановления. И, как всегда, я была права. Я целую неделю ходила сама не своя. – Ее лицо осветилось от приятного воспоминания.

Так чего же они медлят?

– Разденься, и я сделаю так, что ты много дней будешь парить над землей!

Она покачала головой, и в глазах блеснуло сожаление и доброе сочувствие.

– Нет. Если ты еще не влюблен в кого-то, – я не знаю, кто она, – то уже готов влюбиться. Я тебе уступлю один раз, но потом ты будешь так мучиться стыдом и раскаянием, что уйдешь от меня совсем. Я не хочу, чтобы мы с тобой расстались таким образом.

– Скажи мне, – спросил Лиам саркастически, – гадания и предсказания оплачиваются лучше, чем проституция?

– Ты жесток, потому что я права, – ответила Мэри резко.

Он яростно уставился на нее, но она отвечала ему тем же.

– Садись, мой лэрд, и выпей со мной, – пригласила она. – Можешь рассказать мне о ней.

– Нет, спасибо. – Лиам опасался пить в такую минуту.

– Тогда выпей чаю, – и Мэри указала на чашки, стоящие около нее.

Лиам согласился и присел на одинокое кожаное кресло, стоящее рядом с камином, которое явно было приготовлено для посетителей-мужчин. Мэри молча разлила чай, а он наблюдал за ней. Внутри у него все переворачивалось от вожделения, разочарования и, если быть честным, от облегчения.

Лиам взял из ее рук тонкую чашку из костяного фарфора, которую она передала ему через стол, и постарался не выпить содержимое чашки одним глотком. Он никогда особенно не любил чая и всегда чувствовал себя неловко, держа в руках хрупкую вещь.

Мэри глядела на него с умным сочувствием:

– Мне нравится, что я никогда не могла по-настоящему тебя разгадать. Ты – подполковник Маккензи и Демон-горец. Ты смело бросаешься в схватку, не моргнув глазом, не трусишь в самых опасных ситуациях. Но увлекся женщиной… которой так боишься, что готов бежать?

Лиам ничего не ответил и поставил на стол чашку с чаем. Он бежал не только от Филомены, он бежал от себя самого, от унижения, которое ощутил после признаний, сделанных в темноте. Он поделился с ней своими тайнами, своей болью. Он раскрыл всю силу своего вожделения… И это ее напугало.

Он обещал оставить ее в покое, но даже когда произносил это, знал, что лжет. Не мог он оставить ее в покое. Мисс Локхарт стала частью его самого.

– Это любовь? – спросила Мэри ласково.

– Это… очень сложно.

– Любовь – это всегда сложно, дорогой, – и она рассмеялась. – Поэтому я занимаюсь тем, чем занимаюсь, чтобы не влюбиться в кого-нибудь, кто этого достоин. Сложности – это скучно, кроме тех случаев, когда они происходят с другими.

Лиаму показалось, что ее легкое отношение к ситуации позволяет ему признаться в том, чего он боялся и что только подозревал.

– Она не хочет иметь дело с Демоном-горцем.

– Но у тебя же есть много других титулов и званий, – напомнила Мэри с иронической усмешкой.

– Кажется, ее они совсем не интересуют.

Это восхищало его в Филомене. Он охотно использовал бы все свои титулы, только чтобы получить от нее желаемое, но не был уверен в их действенности.

Мэри только пожала плечами:

– Тогда будь Лиамом Маккензи. Просто мужчиной.

– Я не знаю… кто это.

– Если она хорошая женщина, она поможет тебе узнать.

Он покачал головой, а на сердце становилось все тяжелее.

– С ней плохо обращались, и она знает, что я – человек неистовый, буйный. Она меня боится…

– И все-таки? – подсказала Мэри.

– Она на меня кричала, – ответил он, сам себе не веря. – Прошло много лет с тех пор, как кто-то осмелился… Она мне сказала, что я не могу ей приказывать, что она – женщина со свободной и независимой волей. И назвала меня самодуром и наглым дикарем.

– О господи! – Мэри спрятала улыбку за веером. – Что же ты сказал ей в ответ?

– Я ее поцеловал. И она ответила на поцелуй.

– Женись на ней, Лиам, – приказала Мэри и резко сложила кружевной веер. – И как можно скорее. Завтра, если получится.

– Я ей не нужен, – ответил он растерянно.

– Не смеши меня. Любая женщина хочет тебя заполучить.

Мэри разглядывала его с любопытством, прихлебывая чай.

– Только не она. У нее есть тайна, болезненная тайна. Она меня избегает, мне кажется. Но иногда она смотрит на меня так… как будто хочет меня, как будто понимает меня.

– У всякой женщины есть свои секреты.

Мэри нетерпеливо вздохнула и со стуком поставила свою чашку на стол. Потом хлопнула закрытым веером по его руке, чтобы привлечь к себе внимание.

– До сих пор удивляюсь, как это большинство мужчин не догадывается, что за женщиной, которая не охотится за титулом или деньгами, нужно ухаживать, безмозглые вы идиоты, хотя я люблю вас.

– Ухаживать? – Слово звучало для него как иностранное, и сама идея казалась ему неожиданной. – Ты имеешь в виду дарить подарки, драгоценности?

– Нет, черт побери! – Она театральным жестом подняла руку ко лбу. – Самое ценное, что ты можешь подарить женщине, достойной женщине, – это доверительные отношения, время, правду, безопасность и дружбу.

– Дружбу? – Лиам тоже поднял руку и прижал к виску, где у него начала пульсировать боль.

– Говори с ней, узнавай ее, и пусть она узнает тебя. Интимность возникает не только в спальне. Чтобы полюбить друг друга, вы должны сначала понравиться друг другу. Она тебе нравится?

Лиам задумался. Ему нравилось, как она ведет себя с его детьми, как с ними разговаривает. Ему нравилось, что для практичной женщины она ведет себя как идеалистка. Ему нравилось, как она ест: с удовольствием, но соблюдая хорошие манеры. Как причесывает волосы, как морщит нос, какие книги читает, хотя содержание многих он не понимал. Ему нравилось, что ей можно поведать свои секреты в темноте, и она никогда не будет его стыдить за это. Что она относится к нему с сочувствием, и в сочувствии нет оттенка жалости.

Ему нравилось, что происходит с его сердцем, стоит ему услышать стук ее каблуков по полу замка. Если подумать, то он не смог придумать ничего, что ему в ней не нравилось. Может быть, только ее тайны. Те самые, из-за которых у нее под глазами лежат тени; те, из-за которых она его боится.

– Да, – признался Лиам, – она мне нравится.

– Тогда отправляйся к ней и сделай ей предложение прямо сейчас.

Мэри встала, готовясь выгнать его из своего дома.

– Ты говоришь так, будто это очень просто! – Лиам тоже встал и почувствовал себя большим и неуклюжим в ее изящной комнате.

– Все достойное легко не дается, – ответила она. – Ты помог уничтожить Ост-Индскую компанию, ты захватывал крепости и свергал правящие режимы. Если она будет сопротивляться, осаждай ее, сломи сопротивление, разрушь ее стены, подполковник! Ты же знаешь, как это делается.

Ее речь вызвала у Лиама сухой смешок.

– Я не могу отправиться прямо сейчас. Мне предстоит совещание, на котором я – председатель, здесь, в Дингуолле, и оно продлится неделю. Таковы мои обязательства перед моими родственниками и кланом, и я не могу ими пренебрегать.

– В таком случае у тебя есть неделя на размышления о том, как завоевать ее сердце, лэрд Маккензи. И я советую тебе распорядиться этим временем разумно.

В отношении дождя Рассел оказался прав. Так думала Филомена, стоя на крыше замка Рейвенкрофт у северо-западного парапета и наблюдая за празднеством, разворачивающимся внизу. Холодный октябрьский ветер нес с собой влагу, но ни капли дождя не упало на землю. Лэрд Маккензи вернулся два дня назад и, казалось, привез с собой почти всех жителей Хайленда, чтобы отпраздновать Самайн. У Филомены не было возможности ни увидеться, ни поговорить с Рейвенкрофтом наедине, потому что он постоянно был окружен гостями или занят делами. Сегодня он взял с собой детей и лэрдов Мунро и Фрейзера с их семьями, чтобы отправиться в деревню Финлох. Филомена осталась одна.

Она провела день, помогая захлопотавшемуся Джани и домоправительнице, миссис Грейди, чтобы снять с них хотя бы часть забот по дому. Но скоро поняла, что больше мешает им, чем помогает. Тогда она решила воспользоваться минутой, чтобы уединиться, прежде чем начнется вечернее празднование.

Рейвенкрофт вернулся домой вместе с толпой хайлендеров – простых земледельцев и дворян. Многие ночевали в роскошно обставленных комнатах для гостей, но большинство соорудили во дворе разноцветные палатки, согревая их сильно пахнущими кострами из торфа, а сами грелись скотчем и элем в таком количестве, что можно утопить целый пиратский корабль.

Джани познакомил Филомену с клетчатыми пледами и флагами, гордо украшавшими палатки, а также с тартанами разных кланов. Гости из близлежащих кланов Макдоннелов и Макбинов выпивали вместе с Маккиненнами с острова Скай и с Макнейлами с Внешних Гебрид. Между них затесались Кэмпбеллы, а также некоторые представители кланов Росс и Фрейзер.

У Филомены не было подходящего костюма для Хеллоуина, поэтому она надела черную накидку с лисьим воротником и выбрала свое самое лучшее платье из тонкого зеленого шелка.

Замок Рейвенкрофт со своими величественными кирпичными стенами, обширными угодьями и шпилями, устремленными в темные небеса, как нельзя лучше подходил для зловещего праздника. Однако одетые в маскарадные костюмы участники, которых видела Филомена со своего места на крыше, были слишком веселы, чтобы праздник можно было назвать по-настоящему зловещим.

Когда-то давно Филомена боялась высоты, но после пребывания взаперти в маленькой белой комнате в Белль-Глен она стала очень ценить возможность быть на открытом воздухе. Она так мечтала о нем в страшные часы ночи. В то время, когда ей целыми днями приходилось сидеть в одиночестве, она следила за движением небольшого солнечного круга на полу, который падал из маленького окошка, расположенного высоко под потолком. В те дни она мечтала увидеть закат солнца или лунную ночь.

Теперь Филомена вдыхала ароматный вечерний воздух и следила, как солнце опускается за деревья и за острова на море, мечтая превратиться в ворона, летавшего высоко над елями, росшими по склонам Уэстер-Росс. Начиная с востока, небо уже начало темнеть, и первые звезды, как булавочные уколы, возникали на вечном полотне небесного свода Хайленда. Филомена следила глазами за аркой небес на западе, где лазурная лента светилась на горизонте над тенью далеких Гебрид. Звезды еще только начали светиться, и Филомена намеревалась дождаться, когда ночное небо заблистает созвездиями, как бывает только здесь, в горной Шотландии.

Деревья и каменные стены замка укрывали тех, кто внизу, от пронзительного ветра, но в том месте, где она стояла около балюстрады, ветер свободно трепал ее локоны и подол платья. Ощущая себя глупой выдумщицей, Филомена тем не менее расстегнула застежки своей накидки и позволила ветру раздуть ее, а сама раскинула руки, вообразив себя крылатой птицей.

Холод пронзил ее и заставил содрогнуться, но это было приятное ощущение. Филомена издала восторженный возглас и посмотрела вниз. Головокружительная высота усилила безрассудный восторг и ощущение свободы. Если ее телу не позволено взлететь, то душа может воспарить, и она отпустила ее на ветер с довольным вздохом.

Но вот холод перестал ее бодрить и стал неприятным. Тогда она присела на невысокую каменную стенку и стала наблюдать за наступлением ночи.

Удар тяжелой башенной двери о каменную стену едва не заставил ее выпрыгнуть из кожи. Она чуть не упала на вымощенную дорожку вдоль парапета.

Сердце Филомены, казалось, хотело выпрыгнуть из груди, когда она увидела Рейвенкрофта в проеме каменной арки. Его плечи вздымались от тяжелого дыхания, как будто он бежал на дальнюю дистанцию. Он походил на языческое божество. Длинные черные волосы разметались по широким плечам, и только две косицы свисали около правого виска. Из-под плаща виднелась льняная рубаха, темный жилет и килт.

На Филомену глядели черные, как оникс, глаза. Снизу его лицо было подсвечено разгоравшимися на земле кострами. Тяжелые башмаки издавали скрежещущие звуки по мере того, как он приближался к ней.

Ей следовало бы встать и сделать реверанс или повернуться и бежать, но она заметила в его глазах такое облегчение, что замерла на месте.

– Я увидел вашу тень на крыше, – произнес он задыхаясь, – вы распахнули накидку, будто лететь собрались, и я подумал…

Филомена обругала себя за дурацкое поведение. Она не ожидала, что наверху ее кто-то может увидеть, потому что восточная сторона неба за ее спиной уже потемнела. Видимо, ее все-таки заметили, когда кто-то поднял голову и посмотрел наверх в нужный момент. Кажется, решили, что она может упасть с крыши. Или спрыгнуть, как предыдущая леди Рейвенкрофт. Лиам так задохнулся, потому что побежал снизу на крышу, чтобы спасти ее.

– Мой лэрд Рейвенкрофт, я так сожалею, – начала она. – Я не хотела доставить вам беспокойство, поверьте… я бы никогда… то есть… я не думала…

Лиам остановился на расстоянии вытянутой руки от того места, где сидела Филомена, повернувшись к нему лицом. На его лицо падали тени, и он осмотрел ее всю, начиная с головы и до самого нижнего края юбки, который шевелился вокруг ее ног, не доставая до каменного пола.

– Пожалуйста, простите меня, – умоляла она, всматриваясь в суровые черты его лица, ища признаки гнева, вызванного ее поведением.

К ее изумлению, на его лице читалось облегчение, а плечи опустились, хотя напряженное выражение все еще не покидало темные глаза.

– Барышня, в таком платье я готов простить вам все что угодно.

Филомена покраснела и запахнула накидку так, чтобы меховой воротник укрыл шею и глубокий вырез на груди.

Лэрд нахмурился, но ничего не сказал. Филомена старалась не смотреть на него, чтобы восстановить дыхание, поэтому она повернулась и стала смотреть на происходящее внизу. Тут она ощутила прилив радости, когда увидела Эндрю, прыгающего вместе с маленькой Руной, которая тявкала у его ног.

– Можно мне побыть с вами? – проговорил Рейвенкрофт сзади. В холодном вечернем воздухе его дыхание превращалось в белесое облачко.

– Это ваш замок, – ответила она. Она не хотела, чтобы он оставался, и одновременно жаждала его присутствия. Последний раз, когда они были наедине, она позволила ему самые непристойные действия. Тогда Лиам Маккензи превратил ее в совершенно другого человека. Каждый момент в его присутствии был полон сильных эмоций, от которых останавливалось сердце.

Филомена не стала смотреть, как он перекинул сначала одну, потом другую ногу через стенку и устроился рядом так близко, что ее плечо прижалось к его руке. Ей бы следовало отодвинуться на респектабельное расстояние, но, несмотря на то что правила хорошего поведения того требовали, почему-то это показалось ей грубым по отношению к нему.

Как ни веди себя, Филомена все равно оказывалась в проигрыше, и у нее появилось отчетливое ощущение, что Лиам намеренно поставил ее в такую ситуацию.

Она поглядела на него из-под ресниц и поняла, что не может отвести глаз. Что для него значит, думала она, сидеть на крыше такого величественного замка и озирать все, что простиралось вокруг? Каждый человек, живущий в деревне, каждый колос в поле, каждое животное, пасущееся на лугах, зависят от его земли, от его воли, его чести и его слова. Поэтому неудивительно, что Рейвенкрофт оглядывает разворачивающуюся перед ним сцену с выражением сурового владельца, огромного, как горгулья, высеченная из камня, и такого же внушительного.

– Наверное, так выглядел мир в самом своем начале, – проговорил он голосом одновременно шелковистым и твердым как железо.

Она его поняла. Какой была жизнь, когда удовольствия ночи и соблазны, порожденные огнем, находили выход в оргиастических праздниках, не скованных условностями общества?

– Возможно, в конце так и получится, – сказала Филомена как загипнотизированная, ощущая странную беззаботность, будто дух праздника уже заразил ее.

– А что вы делаете здесь, мисс Локхарт? – спросил Лиам, не глядя на нее. – Почему вы не вместе со всеми на празднике?

Так же быстро, как недавно она покраснела, жар охватил все ее тело.

– Вы будете смеяться надо мной.

– Никогда. – Его ответ прозвучал как выдох, слишком тихий для слова и слишком глубокий для вздоха.

– Я часто здесь бываю, – призналась она. – Больше всего на свете люблю смотреть, как день превращается в ночь. Сначала наблюдать за блеском заката, потом за голубизной сумерек и затем видеть финальный момент наступления ночи.

Филомена запрокинула голову, чувствуя, как приятно напряглись мускулы шеи.

– Кажется, будто небо исчезает и раздвигается некий небесный занавес, скрывающий звезды. Многие считают, что ночное небо вызывает меланхолию, но мне всегда звезды казались знакомыми, как добрые друзья, которых всегда найдешь там, где они должны быть. Это дарит мне чувство постоянства.

Филомена опустила подбородок и посмотрела на Рейвенкрофта, который со странным выражением смотрел на ее шею, а потом поднял на нее свои загадочные глаза.

– Я же говорила. – Она опустила ресницы, чувствуя себя смущенной и совсем маленькой рядом с ним. – Это глупо. И даже скучно.

– Нет, я понимаю, что вы имеете в виду, барышня. – Рейвенкрофт наклонился вперед и запрокинул голову, чтобы поднять лицо к небу. – У меня чувство, что я уже побывал в этом мире везде. Были дни, когда я воевал или шел на корабле, и тогда думал, что, возможно, дом – это только воспоминание или сон, и ничего больше. Я просыпался ночью от испуга, что забыл, откуда я родом и кто я на самом деле. Я думал, что потерял Лиама Маккензи и стал только Демоном-горцем. Вот тогда я начал изучать созвездия.

– Это помогло? – спросила Филомена.

Он взглянул на нее сверху так, будто вопрос ему понравился.

– Да, помогло. В мире, где человек залил землю кровью, звезды давали мне повод глядеть вверх. Они стали картой, когда потерян путь, источниками света, когда вокруг темно. Я знаю, почему они кажутся вам друзьями.

Она согласилась:

– Да, я думаю, они напоминают мне, что Земля постоянно вращается, что все меняется. Любой момент, каждый, хороший или ужасный, пройдет и забудется, поэтому я должна жить дальше. Я должна пройти через испытание. И наконец наступит новый день, и появится надежда на лучшее.

Филомена думала, что его лицо, наполовину освещенное, наполовину скрытое тенью, должно напомнить ей, что она говорит с Демоном-горцем – опасным человеком, которого она стремилась избегать.

Но что-то в его чертах противоречило ее опасениям. Его губы утратили твердые очертания, напоминающие прямую линию, и сделались полнее, сложившись в нечто, напоминающее ленивую полуулыбку. Выражение глаз и положение бровей были не суровыми и хмурыми, а расслабленными и спокойными. Если наблюдательность ее не обманывает, выражение было скорее неуверенным или – да как она смеет так думать? – смущенным.

Он казался моложе: волосы распущенные, а плечи опустились и утратили скованность. Филомена подумала, что когда он улыбается, то становится самым красивым мужчиной, которого когда-либо создал бог.

Она сглотнула, прилагая все усилия, чтобы не замечать, как глубоко у нее в животе зарождается тепло и опускается все ниже.

– Думаю, что мне было бы удобнее жить в постоянной тьме, – пробормотал Лиам.

– Почему?

Его плечо вздымалось вместе с тяжелым дыханием и все крепче прижималось к ней.

– Вы верите, что за дела, совершенные в темноте, нам придется давать ответ при свете дня?

– Конечно, я надеюсь, что так, – кивнула она.

Лиам снова посмотрел ей в лицо и убрал тонкую прядь, которую ветер прижал к ее щеке.

– Возможно, потому, что у вас чистая совесть.

– Нет, уверяю вас.

Она отодвинулась от его руки, стараясь не вспоминать сладость ощущения его кожи на своем теле и не желая облечь в слова то, что таилось в его глазах.

Лиам уронил руку на колени и сказал:

– Тогда, возможно, вы надеетесь, что кто-то понесет наказание за то, что обидел вас.

В глазах Филомены закипели слезы, и она уронила подбородок на грудь. Это была та самая надежда, которую она хранила глубоко в сердце. Она верила, что муж ответит за боль и ужас, которые она перенесла из-за него. Но как Лиам догадался?

– Потому что, – ответил он тихо, испугав ее тем, что она произнесла свой вопрос вслух, – я знаю, что такое бояться темноты, Мена, и ненавижу человека, который заставил меня ее бояться.

Филомена почувствовала, как жесткие подушечки его пальцев погладили ее по опущенной щеке. Он взял ее за подбородок, зажав его нежно между большим и указательным пальцем, и поднял голову.

– Я попал в самую гущу танца, который я совсем не умею танцевать, – признался он. Его глаза светились призывным светом и искали в ее глазах то, что она не могла ему дать. – Когда вы рядом, я не знаю, что сказать и как себя вести. Я не могу понять, что нужно делать. Я не знаю нежных слов, которые могли бы пробиться сквозь стену, которую вы построили вокруг своего сердца.

Филомена не смела моргнуть, чтобы спрятать слезы, которые повисли на ресницах. Он должен остановиться, а она – отодвинуться. Но – помоги ей бог – невозможно оторвать глаз от его потрясающе красивого лица.

– Я не понимаю, какому желанию следовать, а какому противиться, но я хочу вас с такой силой, что даже боги меня не осудят… и я не всегда могу понять, что я вижу в ваших глазах – страх или ответное желание.

Филомена знала, что это было и то и другое. Она боялась его и боялась того желания, которое он в ней возбуждал, того, что она жаждала, чтобы случилось во тьме.

– Звезды решили, что мы должны встретиться. – Его голос приобрел такую нежную горячность, что в душе Филомены что-то растаяло. – Мы связаны безраздельно, ты и я. Я понял это в ту минуту, как увидел тебя в этом платье.

Филомена хотела возразить, покачать головой и заставить его прекратить, не говорить больше ничего. Но она не могла. Ее сердце бешено стучало, но тело замерло и не двигалось, став пленницей его теплой руки.

– Не надо, – прошептала она умоляюще и взяла его за запястье, чтобы оттолкнуть руку, – это невозможно.

Ведь она замужем, к тому же беглянка, и недостойна такого человека, как он.

– Не надо отрицать очевидное, барышня. – Он улыбнулся ей, и Филомена неожиданно поняла, что можно почувствовать тепло солнечных лучей даже во мраке ночи. – Как ты ни старайся сопротивляться, я все равно тебя добьюсь, Мена. Я не буду настаивать, пока ты сама не сдашься. Но я не остановлюсь, пока последнее из твоих укреплений не упадет к моим ногам.

Далеко внизу протрубил большой горн и разрушил чары, которыми он ее околдовал.

– Меня зовут, барышня, – и прежде чем она успела отвернуться, легко поцеловал ее в губы, потом вскочил на ноги и перешагнул через стенку. – Вас тоже, но я еще не закончил с вами.

Глава 16

Два одинаковых костра с ревом пылали посередине площади, где проходил праздник, их огонь был выше двухэтажного лондонского дома и вдвое шире. Филомена прихлебывала скотч, смешанный с сидром, и надеялась, что никто этого не заметит. Хайлендеры были категорически против того, чтобы смешивать скотч с чем-нибудь, но она еще не привыкла пить виски чистым, хотя старалась приучить себя.

Толпа, состоящая из нескольких сотен гостей, собралась вокруг этих инфернальных костров, а пастухи и егеря гнали самый ценный скот между огней, чтобы очистить и благословить животных перед зимовкой. Кости коров, свиней и разной птицы, которых ранее забили, чтобы накормить очень многих, высушили, поцеловали, благословили и бросили в костры, отчего воздух наполнился мясным ароматом. Если бы Филомена не была уже сыта после обильного ужина, ее рот наверняка наполнился бы слюной.

– Вам повезло, мисс Мена, они скоро начнут ритуал.

Джани появился рядом с ней, одетый в поблескивающую золотом одежду как настоящий магараджа. Его тюрбан сверкал драгоценными камнями, а самый большой украшал середину, откуда поднимался султан из фазаньих перьев.

– Джани, ты выглядишь по-королевски! – воскликнула Филомена.

Смуглая кожа юноши лоснилась от удовольствия.

– Вы очень добры, мисс Мена, но я немею при виде вашей красоты.

– Ах ты, льстец! – Она добродушно толкнула его локтем и снова вернулась к наблюдению за удивительной церемонией. – Что это за ритуал? Никогда такого не видела.

В глазах Джани отражались огни костров, отчего они напоминали глаза тигра.

– Даже в наше время хайлендеры остались очень суеверными. Суровые шотландские зимы особенно опасны для скота, и ритуал, который готовятся исполнить Маккензи, предназначен для того, чтобы упросить богов защитить их скот и овец.

– Понимаю, – ответила Филомена со вздохом.

Громко запела труба, и толпа умолкла при звуках пронзительной мистической мелодии. Потом между костров появился лэрд Маккензи, и в ночи послышался почтительный шепот собравшихся.

Перед ними стоял древний варвар, тот самый, что был изображен на картине над лестницей. На нем не было ничего, кроме килта и башмаков. Лиам Маккензи излучал дикую первобытную мощь. Его руки и торс играли мускулами даже больше, чем помнила Филомена. Они блестели, как шелк, в отсветах костров.

В теле Филомены проснулось что-то темное и непрошенное, она напряглась от первобытного желания, мускулы женского естества обмякли, призывая его к себе. Она сопротивлялась самой идее, когда он предупредил ее на крыше о своих намерениях. Но, глядя на него сейчас как на живое воплощение древнего воина-друида, она не могла вспомнить ни одного препятствия, мешающего ему овладеть ею.

Огонь освещал черные и синие руны, украшающие грудь и руки. Они окружали соски, переходили на плечи, горло и взбирались на нижнюю челюсть.

Браслеты из чистого золота украшали руки выше бицепсов и запястья, на шее сверкал золотой ошейник. Волосы шевелил ветер, но Лиам стоял так близко к пламени костров, что не чувствовал вечернего холода. Черные волосы свободно падали на спину до самых лопаток, на подбородке виднелась темная щетина. Две косы были перекинуты через плечо и касались ключиц, на которых чернели руны.

Он оглядел свой народ с нескрываемой гордостью и удовлетворением, а потом нашел Филомену взглядом там, где она стояла позади толпы. Он послал ей взгляд, полный чувственного обещания, на что тело Филомены невольно ответило выделением влаги между бедер и сильным возбуждением. Как он мог так откровенно провоцировать ее взглядом? И как ей сопротивляться такому соблазну?

«Потому что ты должна сопротивляться», – предупредила она сама себя. Что бы он ни прочел на ее лице, в его глазах появилось выражение такого победного удовольствия, что неожиданно ей захотелось в него чем-нибудь бросить. Например, броситься самой.

Джани, который не заметил их безмолвный разговор, помахал Лиаму.

– Лэрд после смерти отца пропустил всего один Самайн, – сказал он, – и в тот год на скот напали болезни. Поэтому люди требуют, чтобы он каждый год присутствовал на ритуале.

Филомена с трудом отвела глаза от потрясающего зрелища, который представлял собой клан Маккензи.

– Ты действительно веришь, что, если провести скот между двух костров и произнести магический заговор, то это повлияет на здоровье животных и на стада? – спросила Филомена, не скрывая скепсиса.

Джани пожал плечами:

– Кто может сказать, мисс Мена? Рассказывают, что Лиам Маккензи, его отец и все лэрды Маккензи из Уэстер-Росс ведут происхождение от древних королей пиктов, которые затем смешались с завоевателями с Севера. Говорят, в их жилах течет кровь берсеркера Лахлана.

– Берсеркера? – спросила Филомена.

– Да, это мифический скандинавский воин, обладавший силой десяти мужчин и потрясающей свирепостью, которая рождалась в нем при виде крови. – Джани послал ей выразительный взгляд. – Знакомо вам, не правда ли?

– Кажется, я слышала, что лэрдом овладел броллахан?

Джани еще раз быстро пожал плечами:

– Горцы говорят разное. Их любимое времяпрепровождение – рассказывать истории.

Филомена снова посмотрела на лэрда, который поднял лицо к небу. За ним это сделали все собравшиеся. Тогда он запел на удивление красивым баритоном на том поэтическом языке, который Филомена не понимала. Его прекрасный голос придавал молитве такую невероятную чувственность, что, казалось, он соблазняет возлюбленную, а не символически благословляет стада домашнего скота.

Филомену поразила не только мужественная красота Лиама, но красота его людей, собравшихся вокруг. Их лица пылали от выпитого виски, эля и восторга, когда они повторяли слова прекрасных стихов. Они приветствовали каждого пастуха, проводившего своих самых лучших символических животных между кострами для завершения ритуала благословения.

Весь ритуал не был ни длинным, ни особо торжественным в отличие от служб в протестантской церкви, которые она посещала, когда была девочкой. Не успела она опомниться, как ритуал завершился и магия кончилась. Зазвучала волынка, потом другая, и в конце четыре волынщика, расположившихся на северных, южных, восточных и западных точках окружности, совершенно синхронно издали воющие звуки.

Маленькая девочка подобралась слишком близко к одному из костров, и Рейвенкрофт поднял ее, высоко подбросил и посадил смеющееся дитя себе на плечи. Он терпеливо сносил, когда она дергала его за косы, а в это время пожилые и совсем старые женщины выходили вперед, поджигали в кострах факелы и шли куда-то, сопровождаемые их большими семьями.

– А что они делают теперь? – спросила Филомена Джани.

Тот указал на самых старых женщин:

– Это правящие матриархи каждой семьи. Они должны забрать с собой огонь ритуального костра. Если их дом находится близко, она принесет его в деревню сегодня ночью. Если нет, она заберет его в палатку и будет следить, чтобы угли не погасли, пока их не доставят благополучно до дома и подожгут от них потухший очаг. Огонь Самайна, благословенный друидом, будет хранить их в течение наступающей зимы.

– Как красиво! – пробормотала Филомена.

Она глядела, как быстро расходится толпа, потому что каждая семья сопровождала своего матриарха туда, где будет находиться благословенный огонь.

Филомена увидела, что молодой отец той девочки, что сидела на плечах Лиама, устремился к своему лэрду. Лиам еще раз подкинул ребенка, отчего она издала восторженный вопль, и положил ее на благодарные руки молодого человека. Мужчины обменялись понимающими улыбками опытных родителей и словами укора по поводу того, как шаловливы бывают маленькие дочери, а потом сцепились руками в традиционном жесте родства.

В горле Филомены образовался комок, который она никак не могла проглотить. Неужели Рейвенкрофт хочет иметь еще детей? Мечтает о возможности вырастить ребенка, начиная с рождения? Если снова женится, он вполне способен завести еще много красивых черноволосых малышей. Малышей, которых у нее никогда не будет.

Горькие слезы появились у нее на глазах. «Это бессмысленно», – напомнила она себе. Все это не имеет смысла, потому что отношения между ними невозможны и недостижимы, как звезды на небе. Она это знала, и он это тоже узнает со временем.

Полная горя, Филомена наблюдала, как он двигается в толпе членов своего клана. Женщины им восхищались, они искали любой предлог, чтобы дотронуться до его гладкой кожи цвета его знаменитого виски. Со своего места на возвышении она видела, что некоторые люди боятся его, но в основном женщины его хотят, а мужчины – уважают. Пусть он будет хоть броллахан, хоть берсеркер, но его люди процветают под его управлением, и за это они его полюбили. Как он может этого не знать?

Такого человека нельзя не любить. Когда возникло это слово, то, несмотря на полную безнадежность будущего и ужасающие испытания прошлого, Филомена поняла, что пропала.

Нет, она не влюбилась с первого взгляда в Лиама Маккензи, ее постепенно вовлекли в состояние влюбленности. В тот момент, когда они впервые встретились, это походило на дыхание грозы в жаркий влажный день, когда дунул первый легкий прохладный ветерок. Будто на горизонте возникло нечто темное, и Филомена ощутила, что с каждой их встречей гроза гремит все ближе. Каждый раз ее согревал огонь, горящий в его глазах. Каждый раз в ее холодном сердце вспыхивал жар. Он постепенно откалывал куски от глыбы ее сопротивления и замещал их силой своей необузданной страсти. Он делал то, что редко делают мужчины, – он делился собой, открывал ей самые темные уголки своей личности. Он делал их доступными не только для нее, он открывал их для себя и для своих детей в попытках стать лучше. Он хотел, чтобы она его поняла и перестала бояться.

И Филомена полюбила его за это. Она любила его по-настоящему. Боже, что ей теперь делать?

– Мисс Локхарт! Джани! – Этот возглас пробудил Филомену и отвлек от грустных размышлений, когда она почувствовала, как напрягся рядом с ней Джани.

С невысокого холма к ним спускалась бегом Рианна, одетая в костюм греческой богини. Впечатление немного портила теплая накидка из овечьей шерсти, но в такую холодную погоду без нее было нельзя. Рядом с ней бежали две румяные пышные девушки. Рианна едва не упала на Джани, если бы он не растопырил руки и не поймал ее. Но в тот момент, когда она остановилась, он опустил руки по бокам и сжал в кулаки.

– Привет, Джани! – Одна из девушек хихикнула, не скрывая кокетливых взглядов, которые она бросала на молодого индуса.

Филомена не могла не признать, что Джани был очень хорош экзотической красотой, и сердце ее разрывалось оттого, что он замечал только ее воспитанницу, не обращавшую на него никакого внимания. А ведь он привлекал внимание многих девушек.

– У вас все в порядке, мисс Локхарт? Вы, того и гляди, будто расплачетесь, – заметила Рианна, как всегда, бестактно, но глаза ее были полны сочувствия.

– Просто пепел попал в глаза, – солгала Филомена и поприветствовала подружек Рианны, одну из которых звали Лиза, а другую Кэйла.

– Что это? – Филомена указала на обугленные остатки чего-то, как ей показалось, похожего на кожуру от яблока, в руках девушки.

– Это C [6], мисс Локхарт, это C значит Campbell.

Сморщенную кожуру сунули ей прямо под нос для осмотра, и действительно похоже было, что она обгорела в форме буквы C. Но если приглядеться, то сверху присутствовала закорючка, которую можно было принять за часть буквы J [7].

Еще раньше Рианна объяснила, что существует древняя традиция гадания на Самайн. Женщина должна была очистить яблоко, стать спиной к ритуальному костру и через плечо бросить в огонь кожуру. Эта кожура покажет первую букву имени будущего мужа.

– Неужели Кэмпбелл? – Филомена улыбнулась Рианне, у которой лицо просто сияло, а потом посмотрела на Джани, хмуро глядевшего на кожуру как на злейшего врага.

– Например, Финли Кэмпбелл, – пропела Рианна нежным голосом.

– Нет, Рианна, это не Финли Кэмпбелл, – возразила рыжая, которую, кажется, звали Кэйла. – Эта буква относится только к имени будущего мужа, фамилия не считается.

Рианна обиделась на подругу:

– Как может кожура сложиться в букву Ф? – и обратилась в Филомене: – Но ведь бывают исключения?

На нее в ожидании ответа уставились все четверо, и Филомена не могла не рассмеяться, довольная тем, что можно отвлечься от печальных мыслей.

– Мне кажется, в таких случаях можно делать исключения. Иначе столько бедных молодых людей, у которых имена начинаются на Ф, будут коротать жизнь в одиночестве!

– Правильно!

У Рианны черные, как вороново крыло, волосы блестели при свете костра. Она торжествующе подняла над головой обугленную кожуру, как военный трофей, и издала воинственный клич.

– А вы, мисс Локхарт? – робко спросила брюнетка по имени Лиза. – На какое имя указывает ваша кожура? Моя похожа на Н… или на С, не поймешь.

Филомена с усилием улыбнулась:

– Я слишком стара для такой игры и не собираюсь замуж, потому что уже побывала замужем и это стало настоящим кошмаром.

– Это не имеет значения! – настаивала Рианна, и ее черные глаза озорно поблескивали. – Вам не обязательно выходить замуж. Яблочная кожура укажет вам, за кого бы вы вышли замуж, если бы захотели.

Она говорила это и посмеивалась.

– Я не хочу…

– Ну пожалуйста, мисс Локхарт! – стали умолять девушки и дергать ее за рукава, подталкивая к кострам. – Просто попробуйте! Это же интересно! Ну пожалуйста!

Филомена была в замешательстве, но ей льстило внимание энергичных юных девиц. Она пожала плечами – в конце концов, какой от этого вред?

Она глянула на Джани, который по-прежнему со злостью смотрел на яблочную кожуру. Но, повернувшись к ней, он выдавил из себя слабую улыбку, которая не отразилась в его глазах. Филомена потянулась и мягко пожала его руку.

– Эндрю! – через огонь громко позвала брата Рианна, совсем не как леди. Эндрю прохаживался вместе с Руной около накрытых столов. – Вылови яблоко для мисс Локхарт!

Эндрю улыбнулся такой редкой для него улыбкой, его темные волосы поблескивали от влаги. Он бросил Руне то, что собирался отправить в рот, и с готовностью нырнул в темную жидкость в стоящей рядом бочке. Его худые ноги смешно болтались в воздухе, и даже сердитый Джани рассмеялся над его выходкой.

Эндрю вылез из бочки с торжествующим выражением на лице, пригладил растрепавшиеся волосы и схватил со стола нож. Он шел к ним и одновременно чистил плод, а потом с сияющей улыбкой преподнес Филомене ярко-красную кожуру от осеннего яблока.

– Нужно бросить ее в огонь через плечо и не смотреть, пока кожура не начнет обугливаться, иначе не сработает, – прошептал он.

– Поняла. – Филомена подмигнула ему, повернулась спиной к костру и приготовилась бросить.

– Подождите, – остановила ее Рианна, – сначала мы должны произнести над кожурой заговор.

И вся молодежь торжественно кивнула, подтвердив ее слова.

– Заговор? – удивилась Филомена.

Дева – старшая богиня –

Мне наставница отныне!

Ты от мудростей своих

Мне скажи, кто мой жених.

Голоса девушек красиво сплетались в песне, и Филомена решила, что пора бросить кожуру. Она спиной приблизилась к огню, пока не почувствовала, как его горячее дыхание проникает сквозь ткань платья, закрыла глаза, перебросила через плечо кожуру и тут же услышала шипенье огня.

Когда открыла глаза, все, кто перед тем стояли напротив нее, исчезли. Повернувшись, она обнаружила молодежь у костра. Они наклонились как можно ниже над огнем, стараясь узнать предсказанное будущее.

– Смотрите! Это C, как у меня!

Рианна потянула Филомену к себе. По мере того как кожура обгорала и сворачивалась, она приобретала странные очертания.

– Это не С, посмотри, тут угол загнулся! – и Кэйла указала на кончик, торчащий наружу, образуя угол. – По-моему, больше похоже на L.

– Дайте, я посмотрю! – потребовал Эндрю, низко наклонился, чтобы внимательно рассмотреть кожуру.

Сердце Филомены билось так громко, что мальчик повернулся к ней с важным видом эксперта:

– Определенно это L, – подтвердил он.

Девушки начали хихикать и перечислять имена на L. Кэйла предложила имена Лукас или Лайонел.

– Точно, – горячо согласилась Рианна и стала загибать пальцы. – Или Лоренс, Логан, Луциус…

– Лиам, – тихо добавил Эндрю.

Филомена замерла, потому что все присутствующие одновременно пришли к одному заключению и переглянулись, без слов пытаясь определить реакцию друг друга. Лэрд и гувернантка? Неужели кто-то посмеет сделать такое предположение?

После короткого молчания лицо Эндрю расплылось в теплой улыбке, какую Филомена никогда еще не видела. Ее сердце разбилось на мельчайшие кусочки. Она проглотила эти кусочки и с усилием улыбнулась.

– Лиам – это краткая форма для Уильяма, дорогой мой, – напомнила она бодрым голосом. – Я не думаю, что Лиам сюда подходит.

– Кроме того, ей нужно британское имя, – вставила всезнающая Кэйла.

Они снова наклонились над обгоревшей кожурой, но что-то в глазах Эндрю подсказало Филомене, что ей не удалось его убедить.

Люди покидали место праздника. Ржанье лошадей, скрип повозок, возбужденные крики детей и говор усталых родителей постепенно затихали. Лиам повернулся, чтобы найти свою семью. Прошло несколько секунд поиска среди освещенных огнем лиц, и он улыбнулся, увидев шесть согнутых спин, образующих вокруг костра небольшой аккуратный ряд приподнятых задов. Но его внимание привлек один особенный зад, укрытый зеленым шелком юбки, который был полнее и красивее остальных. Стройные ноги Филомены были длиннее, чем ноги его детей и Джани. Поэтому ее ягодицы находились выше и казались обольстительно доступными.

Лиам молча подобрался к ним и оказался прямо за спиной объекта своего вожделения. Если немного согнуть колени и прижаться к ней, то его возбужденный член войдет прямо в ее сладкую щель. Он потряс головой и отступил, напомнив себе, что не может демонстрировать разбушевавшуюся первобытную похоть перед своим кланом, детьми и благородными гостями из Хайленда.

Девушки оживленно хихикали и тихо переговаривались, разглядывая что-то в огне костра.

– Что вы там увидели? – спросил он обманчиво легкомысленным голосом.

Все шестеро одновременно подпрыгнули от удивления, но сохранили порядок расположения. Филомена не смотрела ему в глаза, а в ужасе уставилась на его обнаженную грудь.

– Отец! Мы тут…

Но Рианну перебил ее брат:

– Мы тут играем в дурацкие девчачьи игры.

Эндрю метнул на сестру предостерегающий взгляд, и Лиам увидел, как его дочь сначала смутилась, а потом что-то поняла. Ее взгляд сначала обратился на него, а потом она посмотрела на мисс Локхарт, которая все еще сохраняла неподвижность.

– Как поживаете, лэрд Маккензи? – хором сказали подруги Рианны и присели в реверансе.

– Добрый вечер, барышни! – Он ласково им улыбнулся. – Час уже поздний, я думаю, вас уже ищут ваши родители.

Веселые выражения лиц девушек подсказали Лиаму, что они не посвящены в самые тайные мысли его детей, поэтому от них ему нет никакой пользы.

Подруги попрощались, сказав вежливо: «До свидания!» – и обменялись с Рианной объятиями и обещаниями встретиться.

– Отец, мы просто бросали яблочную кожуру. – Рианна весело взяла Лиама за руку и обвела его вокруг замершей мисс Локхарт. – Имя моего мужа начинается на C. Посмотри!

Она указала на костер, и он увидел дымящуюся яблочную кожуру, которая того и гляди превратиться в пепел.

Он, прищурясь, смотрел на костер и притворялся, что серьезно изучает потемневшую кожуру:

– Вот теперь я узнаю имя человека, которого собираюсь убить.

Рианна уперлась руками в бока:

– Отец!

– Но, если я не ошибаюсь, эта кожура больше напоминает L, а не C. – Он указал на закорючку на конце.

Дети обменялись взволнованными взглядами и придвинулись к нему. Они старательно всматривались кожуру.

– Ну-у, да, – сказала, наконец, Рианна и усиленно закивала, – напоминает.

– А вы что думаете, мисс Локхарт?

Он повернулся к ней, чтобы она высказала свое мнение, но увидел, что Филомена ушла уже достаточно далеко и не слышала его. Она быстро шагала в сторону палаточного городка, выросшего на дальнем конце поместья.

– Она тоже подумала, что это выглядит как L, – сказал Эндрю серьезно и посмотрел в сторону уходящей гувернантки.

– Вам пора! – Лиам предложил одну руку дочери, а другую положил на плечо сына, удивляясь про себя на странное, будто виноватое поведение детей. – Что скажете на то, что мы уложим вас, маленьких злодеев, в кровать? Скоро уже наступит час маскарада.

– Можно мне остаться на этот раз? – начала просить Рианна. – Пожалуйста, отец, я уже достаточно взрослая!

Лиам покачал головой:

– На следующий год, nighean, – пообещал он. – А теперь пойдемте со мной.

Он кивнул Джани и повел детей к замку. Одновременно заметил, что его брат Гэвин направился в сторону столов, куда сбежала Филомена, чтобы присоединиться к респектабельному обществу миссис Грейди.

«Все средства хороши в любви и на войне», – вспомнил он дразнящие слова брата. В нем зашевелился знакомый демон, а вместе с ним – темное знание. Сегодня ночью он начнет самую важную свою битву. За сердце Филомены Локхарт.

Глава 17

После того как женщины-матриархи унесли факелы к своим очагам, Филомена решила, что празднование завершилось. Но она ошибалась.

Она ошибалась во многом, разве не так? Предполагалось, что замок Рейвенкрофт станет тихим убежищем, а вовсе не местом пробуждения ее чувственности. Она думала, что лэрд – пожилой отставной офицер, а не мужественная гора мускулов, ходячий соблазн и совращение. К тому же в ее заново наполненном стакане должен находиться сидр, но она подозревала, что ей налили что угодно, только не сидр.

Горящие факелы проложили путь в ночи, а затем их поместили в заранее намеченных точках. После этого все взрослые мужчины и женщины Уэстер-Росс вышли из своих палаток, домов и усадеб и собрались там, где на западном холме поместья Рейвенкрофт был сооружен целый город из парусиновых шатров.

– Детей уложили в постель, чтобы они не видели того, что теперь будет. Настоящий праздник только начинается! – так говорил Гэвин Сент-Джеймс, граф Торн, который нагнал ее и пошел с ней рядом легкими шагами, в то время как Филомена решила рассмотреть происходящее. – Вы понимаете, что здесь происходит, англичанка?

Он отодвигал рукой ленты, флаги и другие разноцветные украшения, которые развевались на сооружениях, напоминающих цыганские шатры. Они располагались кругом в пять или больше рядов. В самом центре большой окружности горел еще один костер. Он был не так велик, как те, что догорали около замка Рейвенкрофт, но вокруг него располагались факелы, придающие ночному празднеству более интимную атмосферу.

– Что они делают? – спросила Филомена. – И что теперь будет?

Веселая мелодия, исполняемая на скрипке и флейте, достигла ее слуха, ей аккомпанировали барабаны. Мелодия веселила сердце, и ноги Филомены так и просились в пляс.

Гэвин взял со стола, которым заведовала миссис Грейди, маску и нацепил ее поверх своего красивого лица, сопровождая это улыбкой. Его голос приобрел интонации древнего песнопевца:

– До принятия христианства мы, шотландцы, делили год на две половины: светлую и темную. Светлая принадлежала живым. Темная половина принадлежала мертвым и обитателям подземного мира.

– Вот как?

Филомена оглянулась. Вокруг люди в черных плащах с раскрашенными лицами надевали маски. Красивые платья, вполне подходящие для лондонского бала, и простые домотканые одежды в равной степени становились экзотическими нарядами благодаря шарфам на бедрах и необычным драгоценным украшениям.

– Дайте угадаю, – сказала Филомена. – Самайн отмечает наступление темной половины года.

Странные дудки и барабаны начали исполнять таинственный ритмический танец без начала и конца. Эль, скотч и другие спиртные напитки полились рекой, что придавало празднику оттенок безрассудности и лихорадки, как перед концом света. Некоторые женщины сняли с себя корсеты и танцевали вокруг огня в одних рубашках, сползающих с плеч и едва прикрывающих грудь. И никто не казался оскорбленным таким зрелищем. Филомена решила тоже не оскорбляться. Одинаковые черные маски были на лицах всех присутствующих, что делало их неузнаваемыми, поэтому можно было позволить себе любое, даже неприличное поведение.

– Умница, барышня! – промурлыкал Гэвин.

Волшебным образом в его руках оказалось два стакана с сидром, и он заменил почти пустой стакан в руках Филомены на свеженалитый.

– Самайн дословно значит «конец лета». Завтра, первого ноября, будет наш традиционный Новый год. Мы, живущие в Хайленде, одновременно опасаемся и уважаем границы и переходы между ними. Мосты, границы владений кланов, перекрестки дорог и пороги домов – это все наши священные места. Здесь появляются обитатели подземного мира. Точно так же самым мистическим и опасным временем для нас являются сумерки, рассвет, Самайн и Белтейн, переломные моменты года.

Филомена приняла из его рук маску и стала перебирать ленты.

– Вы празднуете в это время, потому что боитесь их? – спросила она.

– Именно так. – Он усмехнулся. Благодаря черной маске над чувственными губами эффект получился устрашающий. – С наступлением полночи мы превращаемся в то, чего мы боимся. Мы пьем, пляшем и предаемся разгулу, как будто завтра не наступит. Так мы привлекаем духов, демонов, фей и ведьм праздновать вместе с нами в надежде, что они не обратят на нас свое волшебство в тот период, когда они становятся самыми сильными. Это время междуцарствия.

Филомену охватила дрожь ожидания, она видела вокруг арендаторов, фермеров, пастухов, доярок, землевладельцев и лэрдов, надевших черные маски и превратившихся в пришельцев из Подземного мира шотландских легенд. Из этого мира приходит все доброе и все несчастья, а значит, дьявол готов принять на себя все последствия этой ночи.

Ее согрело сомнительное содержание ее стакана, и Филомена поддалась безумному и головокружительному духу, который, казалось, охватил всю толпу. Она позволила Гэвину надеть на себя маску.

– Умеете ли вы танцевать круговые танцы, барышня? – спросил Гэвин, когда они добрались до людей, танцующих вокруг костра.

– Умею ли я танцевать круговые танцы? – засмеялась Филомена, притоптывая в такт быстрой и веселой музыки. – Да я ведь и Хэмпшира, это мы придумали круговые танцы.

– Мне казалось, вы говорили, что вы из Дорсета, – вмешался весельчак в маске, но по рыжей бороде и веселой ухмылке его без ошибки можно было признать за управляющего Рассела.

Филомена чуть не уронила свой стакан с сидром и побледнела, осознав свою ошибку.

– Правильно, я так сказала, – ответила она, стараясь отыскать выход из положения.

Молодая пышногрудая женщина вырвалась из рук ее чересчур настойчивого партнера и наткнулась на Гэвина, из-за чего напиток выплеснулся из стакана ему на рубашку. Хихикая и принося невнятные извинения, женщина провела рукой по жилету Гэвина, надетому на мускулистый торс. Ее бесстыдные пальцы прошлись по ремню споррана – кожаной сумки с мехом – и опустились до кильта.

– Вы прощены, девушка, поверьте, – пробормотал Гэвин ласковым тоном, в котором чувствовался откровенный намек.

– Найди меня, если захочешь. – Она почти пропела эти слова. – Я сумею вознаградить тебя.

Она поцеловала Гэвина прямо в губы, но потом ее нетвердо держащийся на ногах партнер увлек девицу дальше. Рассел и Гэвин рассмеялись, а Филомена потеряла дар речи.

– Я так поняла, что она сделала вам предложение, – заговорила она наконец.

– Мне кажется, вы правы, – захохотал Рассел.

– Она поцеловала вас прямо перед мужем и перед другими людьми! – воскликнула Филомена. – Я поражена, как он не вызвал вас на дуэль!

Тут Гэвин и Рассел засмеялись откровенным мужским хохотом.

– Ох, барышня, это совсем не ее муж, муж вон где, – и стаканом он указал на край леса, где невысокий, но широкий в плечах мужчина прижал к дереву высокую женщину и упивался ее шеей, как на иллюстрациях ужасных дешевых книжонок, которые читал Эндрю.

– Боже мой! – это было все, что могла вымолвить Филомена.

– Не волнуйтесь, барышня! – Гэвин наклонился к ней и прошептал на ухо, отчего по коже Филомены пробежал приятный холодок: – На Самайн никто не помнит, что они женаты, а на Белтейн дела обстоят еще хуже.

– Да благословят боги этот разнузданный праздник плодородия, – воскликнул Рассел и поднял стакан.

Гэвин чокнулся с ним с веселым возгласом «slàinte mhath!» Делать было нечего, и Филомена чокнулась с ними своим стаканом и выпила большой глоток, хотя мысль, что лэрда нет в этой толпе, портила ей настроение.

В маске или без маски его нельзя не заметить, но его высокую и широкую фигуру здесь не было видно. Может быть, он удалился в лес с какой-нибудь женщиной, чтобы воспользоваться происходящей вакханалией? И погрузился в пространство между бедрами какой-нибудь жаждущей девицы? Эта неприятная мысль заставила Филомену нахмурить брови и ощутить прилив раздражения.

– Научите меня танцевать круговой танец, англичанка! – попросил Гэвин, его зеленые глаза озорно блестели под маской. – Пусть это будет Хэмпшир или Дорсет, не важно, откуда вы прибыли к нам.

Филомена положила ладонь в руку, протянутую Гэвином, и подумала, что его объятия не вызывают в ней той дрожи волнения, какую вызывают руки Лиама, поэтому они для нее безопаснее. А значит, позволительнее. Если все присутствующие пьют, танцуют, флиртуют и… продолжают в том же духе, то почему бы и ей не принять в этом участие? Приближался ведьминский час, и чем позднее становилось, тем разнузданнее становился вечер. Если на праздник Самайн никто не помнит, что они женаты, то почему бы и ей не забыть про это!

Лиаму нетрудно было найти Филомену в праздничной толчее, пока он шел по периферии танцующей толпы хайлендеров в устрашающих масках. Ее было видно издалека. Сверкающие рыжие волосы, убранные в благопристойную прическу, сейчас растрепались. Передняя часть укладки сохранилась, зато сзади волосы упали на спину и достигали до талии блестящими волнами и кольцами. Огонь отражался на изумрудно-зеленых лентах, продернутых через черные кружева, украшавшие корсаж. На ее алебастровой груди играли отблески золотого огня. Она танцевала вокруг костра в круге, состоявшем из сорока человек. С обеих сторон ее окружали мужчины, добивавшиеся ее внимания и старавшиеся обучить ее элементам танца.

Его дети были правы – она прекрасно танцевала. Филомена весело смеялась, когда спотыкалась, и ее хрипловатый нежный смех вызывал у мужчин вокруг нее сладострастные улыбки. Помогая ей восстановить равновесие, они старались руками схватить ее за любые места.

Мучительные черные кинжалы впились ему в сердце, когда он увидел, как она наслаждается мужскими знаками внимания. Кто бы мог подумать, что его прелестная добропорядочная гувернантка способна двигаться с такой роскошной дьявольской грацией?

Но главным словом для него было слово «его». Разве он не ясно дал понять и ей, и всему клану, что намерен добиться ее? Глаза Лиама неотрывно смотрели на пышные формы Филомены, пока он пробирался по самому краю освещенного костром пространства. Он видел, как она прыгает, смеется, наблюдая, как огонь сверкает в ее волосах.

Гэвин подошел к ней сзади, влился в круг, взял ее за руку и улыбнулся ей, давая понять, что совершенно очарован. Филомена сверкнула улыбкой узнавания, повернув к нему голову. Тут круг разорвался, каждый обнял своего партнера, и началась самая быстрая часть танца. Пары кружились с невероятной быстротой, их тела едва успевали за полетом ног.

У Лиама кровь стучала в ушах, он с трудом подавил в себе желание убить брата, а ее потащить домой, схватив за роскошные волосы. Но нынче наступил век просвещения, и современные женщины требовали более тонкого обхождения. За ней надо ухаживать.

Лиам прохаживался по самому краю палаточного городка. Там он схватил маску со стола, нацепил ее на лицо так, чтобы она скрывала глаза и сидела на переносице, и отправился к музыкантам. Флейтист, барабанщик и два скрипача играли в почти полной темноте, потому что старались, чтобы их инструменты не попали слишком близко к жару костра. Склонив к ним голову, он распорядился, какой танец исполнить следующим, и подождал, когда закончится круговой танец.

На Лиаме по-прежнему не было ни плаща, ни рубашки. Он гордо демонстрировал древние руны, написанные на его коже традиционной синей краской. Он чувствовал себя настоящим друидом, мистическим Королем-оленем, вышедшим на поиски самки. Толпа расступилась перед ним, когда зазвучал медленный вальс, исполняемый инструментами вместо головокружительного кругового танца.

Клан Лиама начал перешептываться и обмениваться восклицаниями, когда он подошел сзади к Филомене и положил руку ей на плечо. Она повернулась, и сияющая улыбка стала гаснуть, а потом исчезла.

– Могу я пригласить вас на танец, моя леди?

Он поклонился ей, как кланяется ученик своему наставнику или, в этом случае, наставнице. Ее огромные глаза подсказали ему, что она заметила подчеркнутое обращение «моя». Пьяная и веселая, толпа обрадовалась такому повороту событий, стала кричать и выталкивать Филомену, пока та не очутилась практически в объятиях Лиама.

– Мне трудно отказать вам, – пробормотала она.

Лиам весь напрягся, когда их тела соприкоснулись, как будто в точках касания прошел электрический разряд. Везде, где его разгоряченная кожа прижималась к ее изумительному платью, она начинала пульсировать. Кончики ее невероятных грудей терлись о его торс прямо под грудью. Ее бедра прижимались к нему, и складки килта путались в складках ее платья.

Крепко взяв Филомену за руку, он другой рукой обнял за талию чуть ниже спины и прижал к себе. Они танцевали бы бедро к бедру, если бы он не был так высок, однако Филомена прекрасно помещалась в его объятиях, будто была создана для них. Все ее пышные изгибы и впадинки как раз совпадали с углами и твердыми выпуклостями его тела.

Они начали ритмичное движение, их тела двигались безупречно, хотя он чувствовал, что слишком часто ставит ее в неловкое положение. Ее рука трепетала на обнаженной коже его плеча, подобно бабочке, не желающей садиться на цветок.

Ей пришлось несколько раз нервно вздохнуть, прежде чем она решила спросить:

– Почему бы вам не надеть рубашку, мой лэрд? Это не вполне прилично.

Из его горла вырвался выразительный смешок – всегда такая правильная эта барышня, мисс Филомена Локхарт.

– Оглянитесь вокруг, – бросил он с вызовом. – Танец с полуобнаженным маркизом отнюдь не самая неприличная вещь из тех, что совершаются здесь в эту минуту!

Он вел ее в плавном медленном танце, и она поглядела на другие пары, потом на то, что происходит в палаточном городке и даже в лесу неподалеку, где предавались непристойным удовольствиям в тени деревьев, виднелись извивающиеся тела и слышались подозрительные звуки.

Это отвлекло Филомену, и она споткнулась, чем тут же воспользовался Лиам, прижав к себе еще теснее.

– Что вы делаете? – спросила Филомена, задыхаясь, и постаралась довольно безуспешно отодвинуться на приличное расстояние от партнера.

– Стараюсь не наступить на вашу ножку, барышня, – ответил Лиам с наигранной наивностью, наслаждаясь ее замешательством куда больше, чем следовало бы. – Иногда я бываю довольно неловким чудовищем и могу вам навредить.

– Я уверена, вы никогда мне не навредите, – ответила она, опуская длинные ресницы.

– Вы считаете меня слишком хорошим танцором и ошибаетесь, – шутливо заметил Лиам.

– Нет! – Голос Филомены прозвучал жалобно: ей никак не удавалось почувствовать себя свободно в его объятиях, несмотря на все его попытки успокоить ее. – Это вы считаете меня лучше, чем я есть на самом деле. – Голос ее прервался, и она попыталась отвернуться. – Пожалуйста, извините меня, мой лэрд, но, кажется, мне пора уходить.

Лиам только крепче сжал ее, отказываясь отпустить.

– Не убегайте от меня, Мена! – Звучание этого имени на языке было слаще самого лучшего виски. – Не убегайте от наших отношений. От нас.

– Нет никакого «нас», – прошипела она. – Пожалуйста, отпустите меня и не устраивайте сцен, я вас очень прошу!

– Послушай меня, женщина, – приказал он.

И она подчинилась, хотя сдвинула брови и сердито нахмурилась, глядя на его ключицы.

Лиам стал говорить нежнее, его слова шли от самого сердца.

– Когда я говорил, что хочу, чтобы Рейвенкрофт стал вашим убежищем, я именно это имел в виду. – Его голос и руки стали мягкими, но он не выпускал ее из объятий. – Эти камни, они всегда будут здесь. Мой клан – у них есть сила и единство, они способны противостоять бесчисленным врагам. В этом месте можно строить новую жизнь, Мена. И этой ночью ее можно начать.

– Для меня нет новой жизни. – Она сказала это так тихо, что Лиаму пришлось напрячь слух, чтобы расслышать. – Для меня, для нас обоих будет лучше, если вы сейчас же прекратите, прежде чем вам и всем станет больно.

– Я не прекращу до тех пор, пока вы не прикажете, и, вероятно, не прекращу даже тогда, – признался Лиам и прижал ее как можно крепче, чтобы она почувствовала возбуждение, охватившее его тело, чтобы она ощутила пульс, бьющийся в паху. – Только скажи мне, что ты не жаждешь этого. Скажи мне, что ты не почувствовала той бури, которая между нами зародилась в самый первый день, когда мы встретились. Что в душе ты не поняла неизбежность наших отношений. Я с первого раза, как тебя увидел, понял, что моя судьба – заполучить тебя здесь, в этом тумане. И ты должна взять меня, Мена… всего меня. Требуй от меня, чего хочешь. Возьми от меня то, что я могу тебе дать.

От этих слов ее тело задрожало. Все мускулы напряглись и, казалось, затвердели внутри ее платья. Ее рука, прежде лежавшая осторожно на его плече, вцепилась в него, как будто она старалась удержаться на ногах.

Она подняла лицо, и стало видно, что зеленые глаза блестят от непролитых слез. Ее отчаяние удивило и потрясло его. Он ожидал всякой реакции на свои слова, но определенно не этой.

– Я… я должна признаться вам кое в чем, что сразу изменит ваше отношение ко мне.

Близкие слезы сделали ее голос еще тише, и Лиам сделал поворот в танце и вывел ее из круга музыкантов и танцующих в тень около пустого стола, на котором остались два пустых бочонка и множество высоких кружек.

– Что бы вы ни сказали…

– У меня был мужчина, – заговорила она, как в горячке, – там, в Лондоне, он…

Лиам прижал огрубевший палец к ее полным губам:

– Я знаю, – стал он успокаивать ее.

Филомена отодвинулась и отвернула лицо от его руки.

– Нет, не знаете. Вы не можете знать. Он уже заполучил меня, неужели вы не понимаете? Он делал мне больно, Лиам, но он меня не заставлял. Я ему это позволяла. Мне пришлось. Он совершал с моим телом, с моей душой такое, что это меня полностью изменило.

В Лиаме проснулся его демон, но он постарался его задавить.

– Скажите мне его имя, и я доставлю его окровавленный труп к вашим ногам.

Она покачала головой и отступила на шаг, увидев его гнев, отразившийся на лице.

– Нет. Нет, неужели вы не понимаете? Мой единственный шанс – стать другой, не собой. Вы знаете, что у меня есть тайна, ужасная тайна. Вы даже не представляете глубину моего обмана, его размеры. Вы не знаете, кто я… кем я стала. Если я расскажу, мне конец. – Последние слова она произнесла с трудом.

Лиам потянулся к ней и прижал к себе. Ему хотелось стереть все дурные воспоминания, удалить их из ее измученной головы. Уничтожить все ее страхи и победить всех ее драконов. Он хотел уничтожить того, кто причинил ей столько боли, заставил ее страдать. Только бы она дала ему возможность и средство сделать это!

Он не мог пойти войной, хотя именно таким было его первое желание, тогда вместо этого он постарался подарить ей некое подобие мира.

– У меня тоже есть свои тайны, барышня, ужасные тайны. В конце концов они обрекут меня на вечное проклятие. Давайте оставим наши тайны в прошлом, где им самое место, и воспользуемся моментом. Завтра будет завтра, вчера было вчера. А нынешняя ночь принадлежит нам.

Она пристально посмотрела ему в лицо, как будто не узнавая.

– Разве вы не помните, о чем мы говорили тогда, в часовне? Прошлое – это не просто прошлое, оно всегда с нами, оно делает нас такими, какие мы есть. За грехи, которые мы совершим сегодня ночью, нам придется отвечать при свете дня.

Лиам протянул руку и погладил косточками пальцев по нежному пушку ее щеки ровно под тем местом, где раньше был уродливый синяк.

– Говорят, прошлое вырезано в камне, – пробормотал он. – Но ты заставила меня поверить, что это не так. Прошлое – это туман на зеркале, барышня. Время идет, и оно становится туманным и неясным. Нам надо научиться оставлять нашу боль позади.

– Но некоторые вещи остаются с нами надолго, разве нет? – спросила она с горечью. – Подобно едкому запаху горящего торфа. Выбор, который мы совершаем… есть многое, что невозможно забыть.

– Однажды ты мне сказала, что зло умеет казаться легким и простым. Но добро тоже это умеет.

Лиам наклонился к Филомене и всем телом прижал ее к столу, прикоснувшись щекой к ее щеке и обняв.

– Ты внушаешь мне желание стать хорошим человеком. Позволь показать тебе, что можно обрести искупление даже во тьме. Пусть завтрашний рассвет со всеми его опасными секретами придет к нам после того, как ты позволишь мне любить тебя. Потому что под такими дружелюбными звездами это не может быть грехом.

На обнаженную кожу его груди упала слеза и обожгла ее, пока текла своим извилистым путем.

– Неужели ты не понял, что я тебе сказала? Я же не девственница.

– Тихо, барышня! – успокоил он и крепко поцеловал ее в лоб. – Потому что мне тоже придется сделать признание.

Он наклонил к ней голову, и его горячее дыхание согрело ей ухо:

– И я не девственник.

Очевидная абсурдность его ответа заставила ее нервно рассмеяться. Мысль о другом мужчине, который лежал на Филомене, входил в ее заветное место, заставила собственнический инстинкт пробудиться с такой силой, что Лиаму показалось, он надорвется под его напором. Однако…

– От этого ничего не меняется, я все равно тебя хочу, – сказал он. – Я не заставляю своих женщин соблюдать немыслимые стандарты чистоты. У нас в Хайленде не такие обычаи. Мы любим сначала убедиться в том, чего хотим, прежде чем менять свою жизнь, и только тогда заключать помолвку.

Лиам немного отодвинулся и двумя пальцами поднял ее лицо за подбородок.

– Погляди мне в глаза и скажи, разве твое тело не стремится к моему? Можешь ли ты сказать, что ты меня не хочешь?

На ее фарфорово-белом лице глаза блестели как-то особенно ярко:

– Нет, не могу.

– Тогда приходи через пять минут в рощу, что находится на севере отсюда. Я подожду еще немного, чтобы не увидели, что мы ушли вдвоем, и потом я тебя найду.

Он решил, что не только найдет ее, но подарит ей такой наслаждение, что оно сотрет воспоминания о другом мужчине из ее памяти. Навеки.

Глава 18

Леса Хайленда были мистическим местом в любую ночь, но Филомене казалось, что в ночь Самайна они становились похожи на сон. Переливчатый легкий туман наползал с моря и ложился среди деревьев мягким ковром. Плотный густой туман, приобретавший в лунном свете голубой оттенок благодаря необъяснимому действию здешней природы, нес с собой запах соленой морской воды и вечнозеленых растений.

Юбки Филомены стряхивали росу с густой низкой поросли, когда она пробиралась через нее, не зная, где ей остановиться, чтобы ждать, когда он придет и возьмет ее.

Господи, что она делает? Было так легко заглядывать в глубину темных глаз Лиама и утопать в страсти, которая там горела, ощущать его запах, пьянящий и возбуждающий. Он состоял из аромата мыла, виски, осенней листвы и присущей ему мужской силы. Той силы, которая подсказывала ей, что с ним она в безопасности. Или что с ним она должна быть осторожна.

Она до сих пор не понимала, как такой человек мог ее соблазнить, соблазнить легко и окончательно. Он был для нее загадкой: в нем сочетались здравый смысл и темперамент демона. Хороший человек с тяжелым военным прошлым. Буйный нрав и жажда мира.

Этот парадокс и привлекал ее. Лиам был головоломкой, сложной головоломкой. Она его не понимала, он во всем отличался от нее, но при этом они, каждый своим путем, приходили к одному и тому же умозаключению по поводу многих вещей.

Ее волновало то, что они совсем не сочетались. И поражало, насколько превосходно они подходили друг другу.

Лиам был героем, который возненавидел себя за прошлые грехи. Она была беженкой с постыдным прошлым. Как хорошо, что они могут обрести искупление в объятиях друг друга. И не только искупление, но и страсть.

Она никогда не встречала мужчину настолько страстного, настолько томимого каким-то бездонным желанием. Она никогда еще не была объектом столь пылкого, горячего поклонения. Филомена вздрагивала не от холодного воздуха, а от воспоминания о его прикосновении. Женский инстинкт подсказывал ей, что страсть, которую он демонстрировал ей до сих пор, – это только поверхность бурлящего вулкана. Давление все время растет, и воздух между ними закипает, пока не придет час извержения. Сдержать этот взрыв уже невозможно.

Нельзя отрицать очевидное. Он не отступит, этот Демон-горец. Ему нельзя сопротивляться, потому что его нельзя остановить. К тому же Филомена устала. Это была полная усталость. Даже кости устали не только носить ее тело, но и ту тяжесть, которую она таскает в душе. Она устала притворяться, что не хочет его, устала со страхом ожидать того, что может произойти утром. А главное, она устала быть в одиночестве и бояться.

Возможно, наступит момент, когда она пожалеет, что уступила Лиаму Маккензи. Но это произойдет не в эту ночь.

Филомена оказалась на небольшой поляне. Она медленно шла, погружая ботинки в мягкий мох, который заглушал ее шаги. Перед ней была скала высотой с человеческий рост, а рядом две поменьше. Они наклонились навстречу друг другу, и Филомене показалось, что они похожи на алтарь, изображение которого она видела на гобеленах в Большом зале.

Это было то самое место. Лунные лучи косо падали на полянку, придавая здешней атмосфере ощущение лазурной магии. Филомена почувствовала себя девственницей, которую привели, чтобы принести в жертву какому-то суровому богу. Алтарь станет превосходным местом для жертвоприношения. Хотя она и не девственница. Ибо если некий языческий бог еще блуждает по земле, то он принял облик Лиама Маккензи.

Ее охватила дрожь ожидания, но затем ее сменил холод страха, и туман в ответ на это стал сгущаться, обретая форму значительно больше и сильнее, чем она. Хриплым шепотом она произнесла его имя сухими губами и повернулась, чтобы встретить Лиама, своего будущего любовника.

На нее смотрели красные глаза и лицо настолько ужасное, что в ней одновременно с ужасом возникло отвращение. Ей перехватило горло так, что она не могла кричать.

Броллахан!

На этот раз на нем не было ни плаща, ни капюшона, прикрывающего страшное лицо. У этого существа не было носа, а только две темные ноздри под переносицей между глаз. С правой стороны головы свисала отвратительно поблескивающая плоть. Левая сторона была до странности плоской, как будто он бесконечно долго лежал на ней, и кожа в результате начала таять и стираться.

– Как это печально, что ты не послушала меня, когда я тебя предупреждал, – прошипел демон сквозь зубы, потому что губы его не смыкались. – Теперь, боюсь, слишком поздно.

Демон схватил ее, и крик ужаса сменился криком боли, потому что он повернул ее и надавил на шею. Он прижал ее спину к своей груди и безжалостно завернул руку назад.

– Кричи, сколько хочешь, – прошипел он и рванул ее руку так сильно, что боль пронзила плечо, отчего из горла вырвался отчаянный крик. Он хотел сегодня ночью услышать именно такой крик. – Давай-ка доставим удовольствие Демону-горцу!

Тут она услышала знакомый металлический звук, такой же громкий, как ее крик. Филомена знала, что значит подобный звук, и почувствовала касание лезвия на своем горле.

Она замерла, прижатая к очень твердому, очень осязаемому телу призрака, который таился в темных углах замка Рейвенкрофт-Кип и пугал ее с тех пор, как она приехала сюда. В голове возник нелепый вопрос, несмотря на охвативший ее холодный ужас: зачем демону кинжал?

Теперь, когда Филомена поняла, что призрак хочет, чтобы она кричала, и этим заставила бы Лиама прибежать, она плотно сжала губы. Он крепко держал ее руку, но при этом позволял ей двигаться, однако лезвие кинжала на горле лишило ее возможности шевелиться.

Филомена сочла удачей, что ей не приходится смотреть на ужасное лицо демона, ей не хотелось, чтобы оно стало последним, что ей довелось видеть в жизни.

– Он не собирался приходить за мной, – соврала она и с отвращением услышала, что ее голос выдает испуг и звучит фальшиво. – Вы ошибаетесь, он остался на празднике.

Хриплый смешок подтвердил подозрения Филомены по поводу того, кто это. Смешок был грубый, издевательский, с характерной мужской хрипотцой и лишенный всякого юмора. Только трое мужчин на Земле могли издавать такой смешок: Лиам Маккензи, Гэвин Сент-Джеймс и Дориан Блэквелл. Братья.

– Хеймиш? Так вы живы?

– А ты умница. – Его змеиная голова низко опустилась, и она услышала, как свистит воздух в отверстиях посередине лица. – Хотя и не такая умная, если не понимаешь, что это за жизнь.

От лезвия на горле исходил холод, при этом казалось, что нежная кожа ее горла под ним горит. Филомена была в ужасе, но чувствовала странную отстраненность. Ее охватил такой мороз, что ледяные ванны были по сравнению с ним теплыми. Но вместо того чтобы отключить мозг, он каким-то образом освободил его. Ей доводилось и раньше терпеть насилие, ее били, ей угрожали, ее душили и запугивали. Но она научилась не терять в таких ситуациях присутствие духа, избавляться от страха и боли и набираться опыта. Эта ее приобретенная сила сыграет неоценимую роль в таком положении.

Филомена понимала, что не она является целью демона, она только средство для достижения цели. Это может ее спасти, если она сумеет доказать свою бесполезность. Для начала нужно выяснить его мотивы, а потом можно составить план действий.

– Этой ночью мне показалось, что я видела вас во сне. – Она содрогнулась от этого воспоминания, и ей пришлось выпрямиться, чтобы его отогнать. – Вы были в моей спальне?

– Я хотел предупредить тебя, женщина, – подтвердил «призрак». – Я велел тебе бежать. Я хочу отомстить, а ты мне мешаешь. Мне жаль, что дело дошло до этого.

– Но можно же обойтись и без этого, – осмелилась предложить Филомена. – Вы сказали ночью, что Лиам что-то вам обещал, что он вам что-то должен.

– Он действительно мне должен, – уверенно настаивал Хеймиш, и нажатие лезвия на горло стало сильнее, кинжал врезался в мягкую кожу прямо под подбородком.

– Что? – Этот вопрос прозвучал пронзительно и отчаянно. – Что он вам обещал? Я уверена, он вам это отдаст, он – человек слова.

В лесу, куда не достигал слабый лунный свет, раздался треск. Треск сучка под ногой? Сердце Филомены замерло. Неужели это Лиам? Она одновременно хотела и боялась увидеть его лицо, искаженное яростью.

Но Хеймиш тоже услышал этот звук:

– Я знаю, ты тут, братец!

Ужасный смех, показавшийся даже красивым, сотряс воздух. Казалось, он растревожил легкий туман вокруг, и тот начал подниматься, добрался до колен, как будто намереваясь поглотить их.

– Как твоя женщина старается тебя защитить! – издевательски произнес Хеймиш. – Интересно, мисс Локхарт, что бы вы о нем подумали, когда бы увидели его таким, каким видел его я. Всего в крови своих жертв, убийцу, наслаждающегося собственной яростью, убивающего всех без разбора Демона-горца.

Среди деревьев мелькнула тень, и Хеймиш заслонился телом Филомены, как щитом.

– Выходи, и я пролью ее кровь! – закричал он и еще сильнее прижал нож, врезавшийся ей в кожу. – Или продолжай прятаться, и я расскажу ей твои секреты. Решай, Лиам!

Он отпустил ее руку и прошелся по ее спине со страшной медлительностью. Филомена не смела пошевелиться – лезвие у горла превратило ее в безгласную пленницу.

Рука Хеймиша повернула ее голову на сторону так, что она не видела теперь деревьев, а только темноту, поглотившую море на западе.

– Давай, решай! – Он снова засмеялся, теперь смехом настоящего маньяка. – Она умрет в любом случае.

Услышав крик Филомены, Лиам быстро припал к земле ниже тумана и вытащил из сапога свой дирк – обоюдоострый кинжал. Кровь, кипевшая в нем в ожидании грядущего соития, мгновенно наполнилась жаждой мести. В нем вспыхнул инстинкт хищника, и он стал пробираться вперед крадущейся походкой волка, готового разорвать горло своему врагу. Но он готовился пролить родную кровь, кровь брата. Хеймиша.

Он обогнул залитую лунным светом поляну, минуя ветки деревьев и пролагая путь в тумане. В уме он быстро перебирал множество вариантов угроз, не доверяя собственным глазам.

Его брат, живой, израненный, полный ярости и жаждой мести. Он поймал Мену и держит кинжал у ее горла.

Гнев грозил затмить все мысли и здравый смысл. Первобытный инстинкт требовал немедленно атаковать, броситься вперед и ударить ножом брата, чтобы от этого монстра ничего не осталось, кроме костей и окровавленной плоти. Но тогда Мена погибнет, Лиам это знал. Хеймиш был настоящим монстром с кинжалом. Почти таким же страшным, как сам Лиам.

Лиам приблизился к ним настолько близко, насколько мог, и быстро оценил положение Филомены. Лунный свет превратил ее волосы в волны темно-красного цвета, цвета пролитой крови. Ее фарфорово-белое лицо сияло неземной чистотой. Из-за тумана и темноты он не видел ее ран. Но что-то ведь заставило ее закричать, причем от боли. Это его терзало и заставляло замышлять такую жестокость, на которую, казалось, был неспособен.

Ее голос дрожал, но она говорила спокойно, и это спокойствие было его единственной надеждой спасти Филомену.

Где-то с восточной стороны раздался треск сучка под ногой, прозвучавший в лесу, как пушечный выстрел.

– Я знаю, ты тут, братец! – пронзительно закричал Хеймиш.

А Лиам двинулся на запад, подальше от этого звука, не позволяя голове высовываться из поднимающегося тумана. Дирк лежал в его руке надежно, он был таким же острым и смертельно опасным, как кинжал Хеймиша. Но пока он был бесполезен, необходимо пустить его в дело в нужное мгновение. Лиам мог попробовать напасть на Хеймиша со спины, но тогда он потеряет из вида Филомену и не будет знать, когда ударить.

И тут он услышал слова, от которых его кровь превратилась из расплавленного железа в лед:

– Она умрет в любом случае.

Значит, Хеймиш не собирался отпускать Филомену.

Впервые в жизни ужас грозил парализовать Лиама. Почему он схватил Филомену? И почему сейчас? В течение всей своей жизни Хеймиш был моральным уродом, но ему пришлось таким стать, и Лиам всегда это знал. Хеймиш был незаконнорожденным старшим сыном, который ничего не мог получить в наследство от своего отца, кроме склонности к кровопролитию и страха. Лиам должен был тщательно спланировать свои последующие действия и умереть прежде, чем Филомена станет последней жертвой и последним из его многочисленных грехов.

Он решил применить уловку, которой его обучил один турецкий кукольник. Лиам прижался спиной к стволу старого вяза и крикнул через поляну так, чтобы голос отразился от деревьев на восточной стороне.

– Отпусти ее, Хеймиш, – произнес он. – Она не имеет отношения к нашим делам.

Его уловка сработала. Хеймиш повернул голову именно туда, куда Лиам рассчитывал.

– У нас с тобой есть одно дело, Лиам. – Хеймиш произнес его имя, как будто ему в рот попала какая-то гниль и ему пришлось ее выплюнуть. – Ты не выполнил свою часть уговора. Предполагалось, что ты погибнешь на поле боя, и Рейвенкрофт достанется мне.

– Я пытался. – Лиам направил свой голос еще дальше в сторону, надеясь, что Хеймиш повернется туда.

Конечно, он старался подольше отвлекать брата, чтобы тот убрал нож от горла Филомены, но при этом говорил правду. Он организовал все абсолютно правильно, чтобы в случае его неизбежной гибели никто не пострадал.

Хеймишу достанется замок Рейвенкрофт-Кип и винодельня, а земли Уэстер-Росс будут управляться по доверенности для Эндрю, когда Хеймиш умрет. Рианна и Эндрю отправятся в Лондон и будут жить у бабушки со стороны матери, леди Элоизы Глисон. Добрая старушка очень любила детей своей трагически погибшей дочери. Эндрю станет со временем маркизом и получит все лондонские активы.

Но все решили, что Хеймиш погиб при взрыве корабля, а Лиама, как оказалось, чертовски трудно убить. Его безрассудство принесло ему только славу героя.

– Я думал, они тебя возненавидят, – шипел Хеймиш. – Думал, клан решит, что ты проклят броллаханом и восстанут против тебя. Но как я ни старался, ничего не вышло. Ты, кажется, действительно вступил в сговор с дьяволом.

– Значит, пожар на поле и упавшая бочка в винодельне твоих рук дело, – догадался вслух Лиам.

– Неудавшееся из-за ливня и твоего везения. – Хеймиш сплюнул. – И просто чудо, что экипаж не свалился в пропасть на перевале из-за срезанной чеки.

– Ты заставил страдать невинных людей, только чтобы мне отомстить, – прорычал Лиам.

И за это брат заплатит.

– Пусть так называемый Демон-горец не притворяется ради тебя героем, – незаконнорожденный старший брат откровенно ликовал, обращаясь к Филомене. – Невинные люди никогда ничего для нас не значили. Мы очень похожи, только склонности разные.

– Я никогда не был таким, как ты. – Голос Лиама эхом разнесся по поляне, а потом растаял среди плотной листвы деревьев.

– Чепуха. Тем ужасам, которым не научил меня отец, научил ты. – Хеймиш говорил спокойно, будто беседовал. – Неужто не помнишь, что ты мне говорил? Что открытый бой дает отличные результаты в смысле числа погибших, но те сражения, которые мы ведем с помощью террора, приносят еще больше. Что только убийство конкретного человека дарит настоящее удовлетворение. Ты учил меня, что когда ломаешь кость правильно, она дает хруст чистый, ясный, который рикошетом отражается на собственном скелете. Ты учил меня, что на поле боя можно завоевывать славу героя, но чтобы добиться по-настоящему дурной репутации, нужно нападать во время обеда или праздника. Или когда твой враг укладывает детей в постель… Или когда он занимается любовью.

Хеймиш обнажил зубы, раздвинув отвратительно изуродованные губы, и сделал вид, будто хочет вонзить их в обнаженное плечо Филомены.

– Ты не прав. – Лиам старался говорить спокойно, чтобы в голосе не звучало отчаяние. Он понимал, что раны и ненависть помутили память брата. – Ты все перепутал. Это был его светлость лорд Тренвит. Я был демоном на полях сражения, а он – призраком во тьме. Так было всегда.

– Колин Толмедж, хренов герцог Тренвит, – и Хеймиш сплюнул в туман. – Вот кончу здесь и сведу счеты с ним.

Лиам не стал думать над тем, что имел в виду брат. Все его мысли, каждая молекула в теле была сосредоточена на Филомене.

– Отпусти ее. – Лиам намеревался уговаривать, но слова прозвучали как команда. – Я меняю свою жизнь на ее. Хочешь, я отведу тебя к лорду Тренвиту?

Хеймиш издевательски рассмеялся:

– Откуда взялась такая неожиданная слабость к женскому полу? Ты мог хладнокровно убить отца и кнутом забить шлюху до смерти. А вид умирающей английской суки способен тебя сломить?

На короткую секунду Лиам закрыл глаза, потому что не мог не увидеть ужас, написанный на лице Филомены. Он этого не выдержит, не переживет ее потери. Во всяком случае, та его часть, которая осталась человеческой. Лиам чувствовал, если увидит ее кровь, то превратится в монстра. А ведь он сорок лет старался им не стать.

Он не мог не слышать ее потрясенный вздох, и Хеймиш тоже его услышал. Теперь она узнала самый страшный его секрет, две причины, по которым он был навеки проклят. Все началось с Тессы Макграт, а отцеубийство решило навеки его судьбу.

Он убил собственного отца, бросил брата умирать и позволил своей безумной жене покончить с собой, не протянув ей руку помощи. Он действительно уничтожал самых близких своих людей. Но он умрет, но не позволит, чтобы любимая женщина стала жертвой его проклятия.

Филомена потеряла присутствие духа и превратилась в дрожащий комок из костей и ледяной от страха крови. Она давно превратилась бы в мокрое место от паники и просочилась бы под землю, если бы не лезвие у горла и чудовище за спиной.

Казалось, Лиам был одновременно везде: сначала на восточной стороне поляны, потом в тени деревьев на западе, куда неотрывно глядели ее глаза. Он предложил свою жизнь в обмен на ее, и сердце Филомены дрогнуло, услышав в его голосе искреннюю горячность. Часть ее души желала, чтобы Хеймиш принял это предложение, но она знала, что не сможет жить дальше, если из-за нее погибнет Лиам. Он нужен его детям, его клану, и родственники полагались на его руководство. А если она пропадет, растворится в тумане, никто этого не заметит. У нее нет семьи, есть только те, кто отправил ее в сумасшедший дом. Совсем немногие оплачут ее трагедию, прижмут к себе близких и станут жить дальше.

Слова Хеймиша заставили ее очнуться от подступающего отчаяния.

Значит, Лиам бил кнутом женщину… и убил собственного отца-злодея. Господи! Она-то думала, его преследуют воспоминания о жутких военных преступлениях. Или об обстоятельствах смерти Хеймиша. Но нет! Лиам не только убивал во имя королевы и родной страны, он совершил настоящее убийство. У нее перехватило дыхание от его ответа. Что же такое совершил старший Хеймиш Маккензи и чем он вызвал гнев Лиама?

– Это была просто шлюха из кабака, Лиам, и за свои услуги она получила достаточно.

Хеймиш двинул рукой, которой держал кинжал у горла Филомены, как будто хотел сделать раздраженный жест. Но опомнившись, он стал держать ее еще плотнее и переместил кинжал на более уязвимое место на горле.

Филомене хотелось скулить от страха, но она молчала, боясь сглотнуть, иначе острие лезвия воткнется в кожу.

– Никакие деньги не могут компенсировать то, что он заставил нас делать.

Несмотря на собственное ужасное положение, Филомена почувствовала глубокий стыд в голосе Лиама. И она заплакала над судьбой бедной девушки, подвергшейся унижению настолько ужасному, что даже Демон-горец не мог выразить его в словах. Горячие слезы потекли по ее холодной коже и по лезвию ножа.

– Он хотел сделать из нас мужчин. – Хеймиш сказал как сплюнул.

– Он собирался сделать из нас чудовищ.

– Все-таки я не понимаю, почему ты решил его убить, – заговорил снова Хеймиш, – ты же не смог трахнуть шлюху, ведь так? Ты ведь и тогда был слабаком. Не смог через это пройти.

Услышав эти слова, из глаз Филомены покатилась слеза облегчения.

– Я нашел ее тело в болоте Бренилох-Бох. – Гнев Лиама заставил его забыть осторожность. – Ты знал, что он убил ее, чтобы она замолчала и не подняла свой клан против него.

– Вот тут ты всегда ошибался, Лиам. Ты думаешь, что ее незначительная жизнь стоит смерти великого человека.

– Он был злодеем, – отрезал Лиам, – он убивал невинных людей. Людей, принадлежавших его собственному клану.

Хеймиш только фыркнул в ответ:

– Все великие люди совершают злодеяния.

– Ты ошибаешься.

– Откуда ты можешь знать? Ты не великий человек и не праведник. Ты прославился совсем не добрыми делами, разве не так?

В темноте несколько секунд молчали. Упрек Хеймиша достиг цели.

– А Дуган? – Тихий вопрос Лиама был едва слышен через расстояние, их разделявшее. – Отец велел убить собственного сына.

– Дуган был таким же чудовищем, как мы все. Думаю, даже пострашнее. Он убил того проклятого священника, когда ему еще не было пятнадцати.

Сердце Филомены обливалось кровью. Ей хотелось сказать Лиаму, что она по-прежнему считает его хорошим человеком, великим человеком. Что она рада, что его отец понес наказание за все те невозможно страшные дела, которые совершил. Она колебалась, потому что ей почудилось, Хеймиш почти забыл про нее. Он держал ее все так же крепко, но казалось, забыл, что хочет ее смерти.

– А ведь можно подумать, дорогой братец, что ты должен больше сочувствовать отцовским бастардам. – Гэвин Сент-Джеймс напугал и Хеймиша и Филомену, когда спокойно как ни в чем не бывало вышел на поляну с восточной стороны. – Ты же один из них.

– Отвали отсюда, Торн! – прорычал Хеймиш.

Каждый мускул на его изуродованном теле напрягся, и Филомена вскрикнула, потому что руки стиснули ее горло сильнее. Но, к счастью, ножом, который он держал у нее под подбородком, он начал угрожать Гэвину.

– Мне следовало придушить тебя в ту секунду, когда ты выполз на свет…

Тут Филомена услышала свист разрезаемого воздуха, из темноты вылетел нож и, крутясь, пролетел мимо ее уха.

Хеймиш вскрикнул, когда нож достиг цели, и отпустил Филомену как раз вовремя – она успела увернуться от Демона-горца, который поднялся и прыгнул из тумана на каменный алтарь, чтобы добраться до брата.

Глава 19

Столкновение было такой силы, будто в схватке сошлись два великана, даже земля дрогнула. Они упали, и их поглотил туман. Филомена с трудом отползла в сторону. Холодный шершавый камень оцарапал ей пальцы, когда она оперлась на него, чтобы подняться около каменного алтаря. Страшные звуки двух тел, сцепившихся в схватке, разносились по поляне, и она почти умирала каждый раз, когда ей не удавалось увидеть Лиама. Ей хотелось сделать хоть что-нибудь, только не стоять, наблюдая за происходящим, но она понимала, что самое разумное теперь – не мешать Лиаму. Она никому не поможет, если окажется в опасности. В глубине тумана работали два кинжала, и один бог знает, что там творилось.

Торн бросился вперед, и только тогда Филомена поняла, что он был не один. Следом выбежал Рассел, а за ним – Томас Кэмпбелл.

– Мы услышали ваш крик, барышня, – сказал Рассел. – С вами все в порядке?

– Да, но вот лэрд…

Но члены клана Маккензи не успели добежать до цели, когда из тумана поднялся Лиам, держа свой дирк в том месте, где у Хеймиша шея соединялась с раненым плечом. Мощная мускулатура руки лэрда напряглась, так как ему приходилось держать своего раненого брата.

– Мне следует убить тебя только за то, что ты посмел тронуть ее, – рыкнул Лиам.

– Не делай этого, брат. – Торн осторожно приблизился к двум разъяренным горцам. – Ему и так придется отвечать за множество преступлений.

– Надо, чтобы возмездие было быстрым, – попытался настаивать Лиам сквозь стиснутые зубы.

Его темные глаза смотрели дико, в них кипело бешенство, и он с трудом удерживал себя от того, чтобы не вонзить лезвие ножа в горло Хеймиша.

– Хеймиш! Не может быть, – поразился Рассел.

На его лице было такое же изумление, как и на лице Кэмпбелла, когда они узнали в изуродованном человеке Хеймиша. Им показалось, они видят призрак. Страшный, уродливый призрак того, кого они знали раньше. Не будь он таким злобным, вызывал бы только жалость.

– Если у вас хватит духу, кончайте то, что он начал, – задыхаясь, прошипел Хеймиш. – А ты способен перерезать всю семью. Сначала отца, потом меня.

Тут он повернулся к Гэвину, его губы раздвинулись, обнажив острые зубы:

– Ты будешь следующим! – предсказал он угрожающе.

Его лицо было замазано кровью из раны на голове, но на нем было столько шрамов, что Филомена не могла разобрать, который из них кровоточил.

Выражение лица Торна изменилось, когда он услышал, что сделал Лиам. Филомена поняла, что он не знал. Он не знал, что его брат убил их отца.

Граф снял ремень и жестом приказал Расселу сделать то же самое. Его движения были спокойными и расчетливыми.

– Давай поместим его в подземную тюрьму, Лиам. А завтра поездом доставим в полк. Я уверен, Тренвит предъявит ему не одно обвинение.

– Они его просто повесят, – сквозь стиснутые зубы произнес Лиам.

– Лиам. – Филомена вышла вперед и протянула к нему руку.

– Отойдите, – приказал он, – не надо подходить близко.

Филомена замешкалась и опустила руку. Она не понимала, от кого он ее отгоняет. От Хеймиша или от себя?

– Неужели ты думаешь, что со мной все покончено? – издевательски спросил Хеймиш. – Ты полагаешь, я один хочу видеть, как ты умираешь?

– Я знаю, вы сейчас в ярости. – Филомена старалась как-то нейтрализовать тот яд, который изливал Хеймиш. – Но неужели вы хотите, чтобы ваш родной брат пополнил список грехов, которые вас преследуют?

Она не знала, доходят ли до него ее слова, не понимала, смогут ли ее речи проникнуть сквозь туман добела раскаленного гнева, исходящего от огромного тела Демона-горца.

– Я знаю, что у тебя целый легион мучителей, – протянул Хеймиш. – Я убивал многих, но ты убил во много раз больше. Признаю, я вижу их по ночам, лица моих жертв. Они приходят ко мне во сне, а иногда и когда я бодрствую. Ты видишь их лица, Лиам? Ты встречаешь их в ночной темноте?

Невзирая на приказ, Филомена подошла к Лиаму сзади и положила руку на его спину. Мягкая кожа ее ладони соприкоснулась с неровностями, оставленными давнишними ранами, которые так никогда и не зажили полностью. Она молчала, чувствуя, как дрогнули мускулы под ее холодными пальцами.

– Нет, брат, – наконец произнес Лиам и подвинулся, чтобы Гэвин мог связать руки Хеймиша за спиной. – Нет, я их не встречаю. Они сами находят меня.

Лиам смотрел, как братья исчезают в лесу, сопровождаемые Расселом и Томасом. Он старался почувствовать то, что, как он понимал, должен чувствовать. Но он уже горевал о Хеймише. Лиам одновременно и ненавидел и любил старшего брата, так же как раньше любил и ненавидел отца. Эти чувства сражались в нем с чудовищной силой, только Лиам прилагал неимоверные усилия, чтобы победить это противоречие, иначе оно полностью растворило бы его душу.

Стоило Хеймишу напасть на Филомену, как его жизнь потеряла для Лиама всякую ценность, точно как жизнь того мерзавца, который мучил ее в Лондоне, неважно кем он для нее был.

Он чувствовал взгляд Филомены так же, как ощущал ее добрую руку у себя на спине. Ей опять удалось совершить чудо. Она околдовала его своим нежным волшебством, умерила пламень его гнева простой лаской. В его венах по-прежнему бились агрессия и ярость, они наполняли собой мускулы, но теперь к ним присоединились облегчение и страх.

Что она о нем подумает? Теперь она узнала о его самых страшных грехах. Она полностью осознала, насколько проклята его душа. Что он увидит в ее глазах? Отвращение? Ужас? Осуждение?

По спине прошелся холод, и он ощутил шрамы на спине. Лиам вспомнил, что почти полностью раздет, но еще никогда не чувствовал себя настолько голым, таким обнаженным. Всего один шрам из сотни остался на его коже, но каждый удар отпечатался на его душе.

Лиам не однажды встречал опасность лицом к лицу, но никогда прежде ему не требовалось столько мужества, сколько потребовалось сейчас, чтобы повернуться и встретить ее взгляд.

Филомена оперлась спиной на каменный алтарь. Синий туман поднимался все выше и ласкал ее тело, как бы стараясь обольстить ее и охватить влажными объятиями. Она была самым прекрасным существом, созданным из таинственных и волшебных элементов, из которых сделаны женщины. Если он был изготовлен из камня и стали, то она – из нежности, чистоты и безмятежности. Длинные локоны водопадом падали на руки и скатывались на полные округлости бедер. Тонкая материя, из которой сшит корсаж ее платья, – один бог знает, как она называется, – больше подчеркивала, чем скрывала ее прерывисто вздыхающие груди.

Господи, а ведь он мог потерять ее сегодня ночью. У Лиама дрогнули колени, когда он понял, насколько близко было лезвие ножа к ее нежному горлу.

Он увидел, как его облегчение отразилось в ее прелестных светлых глазах.

Глубоко внутри у него забилась боль, дрожь пробежала по спине, начиная с плеч и до самого основания. В паху зародился жар и вспыхнуло желание. Неожиданно из его груди вырвался непрошенный звук в ответ на это желание.

Филомена качнулась навстречу ему, как сирена, завлекающая моряка навстречу гибели. Да, он имел над ней такую же власть, как она над ним. В тот момент они оба это знали. Между ними ничего не было сказано. Не было произнесено ни единого слова, ни одного признания. Но он увидел в ее глазах отпущение всех его грехов. Понимание и признание. Но он все-таки дал ей возможность, предупредил и предоставил шанс бежать. Потому что если он возьмет ее в руки, то уже не сможет остановиться.

Его тело жаждало ее. Потребность дотронуться и ощутить толкала к ней неудержимо, она граничила с безумием. В его воображении мелькало то страстное, влажное, шокирующее и требовательное, что можно сотворить с ее телом, и это наполняло его бешеным вожделением. Стремление взять ее заслоняло собой все разумные мысли и биологические потребности. Его жизни не хватило бы на то, что он хотел сделать с ней, но будь он проклят, если не постарается воплотить это в реальность.

Она на какое-то мгновение опустила ресницы, а потом подняла на него глаза. Глаза с поволокой, губы полураскрыты. Это было ответное желание. Сейчас он не мог ошибиться. Лиам бросился вперед и оперся руками на камень по обе стороны от ее головы. Он впился в ее губы, как человек, мучимый голодом в течение слишком долгого времени.

Филомена прижалась к нему всеми изгибами своего роскошного тела. Полные груди обольстительно терлись о его грудную клетку, и все его существо сосредоточилось на этом ощущении на обнаженной коже. Ее теплый рот открылся навстречу ему и принял его язык со сладким вздохом полной капитуляции.

Но на этот раз она не стала пассивным участником поцелуя. Ее язык встретился с его, ее губы прижимались к его рту с такой же безумной страстью. Филомена прильнула к Лиаму, как будто он был единственной ее опорой в этом ненадежном мире. Будто знала: если отпустить его – все рухнет. Этот жест стал для него решающим, потому что в нем была естественность и душераздирающая искренность.

Филомена отдавалась страсти безраздельно, ей больше не мешали стены, что она возвела вокруг себя. Это притягивало, заставляло его найти путь ко всем ее тайнам, раскрыться, чтобы он мог смягчить для нее грубые стороны жизни. Ему хотелось стать ее защитником, ее верным сторожем, оберегающим от всего, что могло причинить боль.

Их губы слились с безумной страстью, и Лиам полностью погрузился в покорное обожание. В том, как она отдалась ему, он нашел свое спасение. Он знал, что, отдавая ему себя, Филомена обрела преданного слугу и поклонника.

Руки Лиама исследовали ее прекрасное тело с пылом неопытного мальчика и терпеливым умением испытанного любовника. Только слой тонкого шелка и кружев отделял его руки от ее кожи. Его пальцы замерли на вырезе платья и погладили обнаженную часть груди, а потом прошлись по кружевам, украшающим ее корсаж. Он чувствовал соски под тканью корсажа, ему так хотелось взять их в рот, что он почти обезумел от предвкушения. Филомена стонала от наслаждения и дрожала, чувствуя прикосновение его пальцев.

Ему больше не нужно было ее возбуждать, и Лиам спустил маленькие зеленые рукава-фонарики с ее плеч и сдернул корсаж до талии. Черный корсет подпирал большие груди, которые напоминали алебастровые полусферы. Лиам неохотно прервал поцелуй, чтобы на них полюбоваться.

Он смотрел на Филомену, и его парализовало это чудесное зрелище. Казалось, мир исчез, перестал вращаться на своей орбите, ибо ее красота была способна управлять космосом, который замер, пораженный ее великолепием.

– Спаси меня! – Его стон шел откуда-то из глубины, которую он не мог себе представить. Лиам, наконец, обрел голос, чтобы просить о том, чего хотела его душа: – Я утопаю, так тебя хочу, и я… скажи мне, что я не стану чудовищем завтра утром.

Если она произнесет слова отказа, это разобьет его на тысячу кусков. Но она закинула голову назад, на камень, издала вздох и положила руки на теплую кожу его груди, прямо около сердца.

– Я хочу тебя, Лиам, – сказала она ясным голосом, хриплым от желания. – Возьми меня!

Его темная душа возликовала, и последние остатки сдержанности полетели в огонь и превратились в пепел. Он намеревался сделать ее своей так окончательно, чтобы она уже никогда не стала прежней. Он хотел, чтобы ее губы произносили только его имя. Чтобы ничьи губы больше не касались ее кожи. Хотел, чтобы ни один мужчина не трогал ее так, как собирался трогать он.

А когда придет утро, они все поедут в Лондон, где он избавится от последних своих призраков и сделает ее не просто своей любовницей, но своей женой.

Филомена ощутила всем телом его низкий хриплый стон, который дошел до самого низа живота. Он напал на нее с новой силой и настойчиво взял в рот ее губы. Он смотрел на Филомену как на аппетитный кусочек, который готов проглотить. Это и волновало, и ошеломляло. Но поцелуй зажег в ее теле огонь и породил жизнеутверждающее желание.

Филомена остро чувствовала силу его рук, когда они бродили по ее телу. Она издала тихий шокированный вздох, когда Лиам разорвал корсет и освободил ее грудь, которая тут же ощутила холодный поцелуй осенней ночи. Его рот прошелся по подбородку, опустился на плечо, потом на шею и ниже.

Рукой он поднял ее грудь и поднес ее ко рту. Удивление Филомены превратилось в чувственное изумление, когда его горячие губы сомкнулись на холодной коже ее твердого соска. Его рот был одновременно жадным и неторопливым, когда он посасывал и покусывал сосок. Он как бы дразнил ее, и Филомена перестала чувствовать холод ночи. Лиам уделил каждой ее груди равное внимание. Она была ошеломлена, ее лихорадило. Она запустила пальцы в его блестящие черные волосы и смотрела, как он наслаждается ее телом.

Настойчивое пульсирование охватило мускулы ее естества вокруг пустоты внутри. Острая боль пронзила Филомену, и она выгнула спину, ощущая ее невыносимую силу и стараясь сделать вдох.

Лиам выпрямился, его кожа влажно блестела от тумана, волосы растрепаны ее пальцами. Темные глаза заглядывали вопросительно ей в глаза. Браслеты на руках и обруч на шее металлически поблескивали в лунном свете. Руны, которые он написал на своей коже, напоминали небольшие темные узлы на мускулистых просторах его тела.

Филомена не могла поверить, что мужчина такой удивительной красоты мог смотреть на нее с подобным обожанием. На нее, которую все время попрекали тем, что она такая высокая, такая полная, что в ней нет женственной хрупкости. Сейчас она чувствовала себя такой нежной, как кусок кружева, который был оторван его невероятной мужской силой.

Мистика этой ночи подарила ей необычную смелость, и Филомена снова положила руки на стальные мускулы его груди там, где лихорадочно билось его сердце. Она ласкала его могучие плечи и бугристые мускулы рук, переплетенные венами.

Ей больше никогда не доведется прикоснуться к такому редкому и мощному образчику мужской силы, поэтому она хотела воспользоваться моментом и ощутить эту гладкую кожу, туго натянутую на скрытую внутри, не поддающуюся никому мощь.

Неожиданно он поднял ее руки над головой и снова заполнил ее рот своим языком. Она почувствовала соленый вкус своей кожи у него на губах, и всепроникающая ноющая боль между ногами усилилась. Он целовал ее настолько обжигающе, что сумел уничтожить в ней последние остатки рационального мышления.

– Хочу сейчас, – всхлипнула она прямо ему в рот, не чувствуя ни малейшего стыда от того, что в ее голосе звучала мольба.

Звук, который он издал, был полон мужского торжества, и он продолжил соблазнительные нападения на ее губы, при этом лаская округлости ее бедер. Потом рука скользнула ниже, собрала в горсть подол ее платья и задрала высоко по ноге.

Пальцы Филомены слепо царапали камень позади, и она лихорадочно старалась сохранить здравый рассудок. И тут Лиам упал перед ней на колени.

– Что ты делаешь? – задыхаясь, спросила она и потянулась, чтобы поднять его с земли и прижать к себе.

– Не трогай меня, барышня, – скомандовал Лиам, запуская руки ей под платье. Мозоли на его руках царапали шелковые чулки, что доставляло ей невероятно греховное удовольствие. – Меня уже нельзя остановить, я тебя возьму.

Она нахмурила брови в недоумении:

– Но я же сказала, что ты можешь меня взять. – Она задыхалась так, будто долго бежала.

– Да, – усмехнулся он. Его умные пальцы остановились, чтобы поиграть с ее подвязкой, что заставило Филомену забыть обо всем. – Прежде чем брать, я всегда даю, барышня. И так будет всегда!

– Но я не понимаю… – Она не договорила остальное, так как задохнулась, оттого что его рука пробралась внутрь панталон и проникла сквозь влажные лобковые завитки.

Ее охватило острое наслаждение, когда его рука нашла ту плоть, которая доставляла ей боль. Дыхание сделалось прерывистым по мере того, как он стаскивал с нее интимные части ее туалета и проникал внутрь распухших складок. Его пальцы мгновенно стали скользкими от влаги, которая там была. Мысли о стыде покинули Филомену окончательно, превратившись в мольбу, которую он умело вызвал в ней легкими движениями пальцев.

Его голова опустилась в туман и пропала из вида. Она стояла с поднятыми юбками, а его волосы терлись о нежную кожу ее бедер в течение нескольких мгновений, пока он не сделал быстрое движение, от которого ее колени дрогнули и раздвинулись. Он тут же оказался между ними, а ее бедра – на его плечах.

За всю свою замужнюю жизнь Филомене никогда не доводилось испытывать то удовлетворение, которое она видела на лице мужа, когда он достигал кульминации во время соития с ней. Хотя ей приходилось подчиняться всем его прихотям, он никогда не думал о том, доставляют ли они ей удовольствие.

Филомена было смущена, напугана и невероятно сильно возбуждена. Она открыла рот, чтобы запротестовать, когда его чувственные губы добрались до ее закрытого естества и начали ласкать.

Его стоны сотрясали ее и запускали тонкие щупальца блаженства внутрь, добираясь до самых глубин. Его язык был одновременно бесстыдным и невыразимо сладким, он скользил по ее распухшему естеству, которое пульсировало от томительного желания.

Она испытала невероятную агонию, когда Лиам пальцами раскрыл ее половые губы и стал сосать отверстие. Он вздыхал со стоном, пока пробовал ее на вкус, и это наслаждение, выраженное в звуках, привело ее на грань безумия.

– Я не могу… – воскликнула она, чувствуя, как слабеют колени.

Его губы оторвались с влажным чмокающим звуком:

– Можешь! – ответил он, прижимаясь ртом к ее самому интимному месту.

– Я могу упасть, – предупредила она слабым голосом, но при этом ее бедра ритмично двигались, прижимаясь к его рту с абсолютным бесстыдством.

– Ты упадешь мне на руки, барышня, – успокоил он. Его руки ласково обняли ладонями округлости ее зада, превратив их в качели для бедер. – Я не дам тебе упасть!

И он снова погрузился ртом в ее скользкие складки. Филомена дрожала от плотского блаженства, потом напряглась от все нарастающего болезненного пульсирования, которое сопровождало движения его языка. Они вызывали в ней никогда прежде не испытанные ощущения. Острое наслаждение охватило ее с такой силой, что она почувствовала – оно действительно полностью ее изменило.

Как бы издали она слышала низкие странные звуки, которые вырывались из нее, в то время как она содрогалась от невероятного, непостижимого удовольствия. Напряжение оставило ее, сменившись приступами все нарастающего восторга. Она вскрикивала и выгибала спину, вытягивалась и дергалась, но он продолжал работать своим нежным горячим языком, как подлинный завоеватель, пока она не начала просить его о милости.

Наконец он сдался, и его распутный язык неохотно покинул ее. Но когда он поднялся из тумана, его черты выражали что угодно, только не милосердие. Его темные глаза блестели, а лицо выражало почти звериный голод.

Филомена была так слаба, что не испугалась. Она была настолько опьянена наслаждением, что не страшилась и не колебалась, пока лунный свет на минуту не осветил его лицо и она не увидела в черных глазах зарождающуюся бурю.

Перед ней был Демон-горец, и он намеревался взять не только ее тело, но и ее душу. Казалось, сила его страсти настигла ее раньше, чем его губы. Он прижал ее к камню и стал пожирать губами, от которых пахло сладким мускусом и интимной влагой.

Неожиданно платье Филомены оказалось выше талии, а он отодвинул свой килт, чтобы схватить ее за бедра и раздвинуть их так, чтобы они обхватили его худощавые бока. Он держал ее на весу с удивительной силой. Скользкая, гладкая головка его члена ласково терлась о пульсирующую плоть ее естества. Она мгновенна стала мокрой от ее выделений.

Член был огромен, настолько велик, что Филомену пронзил страх как раз в ту минуту, когда он вошел в нее одним быстрым, резким движением. Это был напор, даже боль, но стоило ей отшатнуться, как Лиам вышел из нее. Он понимал, что она чувствует, и покрыл легкими поцелуями ее закрытые веки, тихо нашептывая ласковые слова на своем невыразимо прекрасном языке, а потом вошел в нее вновь. И несмотря на то, что на этот раз он проник еще глубже, Филомена почувствовала, что ее тело его приняло и обхватило теплой, скользкой плотью.

Напор сменился наслаждением, исходившим от сплетенных тел, Филомена чувствовала, как ее омывает влажное вожделение, что ее со всех сторон окружает твердое мужское тело. Что оно проникло внутрь нее.

– Ты выдержишь меня еще больше? – спросил Лиам, задыхаясь.

Филомена открыла глаза. Неужели может быть больше? Он снова вытащил член, и, глядя на нее расширенными глазами, снова бросился вперед. Лиам дотронулся до такого места внутри нее, о котором она даже не догадывалась. Голова Филомены моталась из стороны в сторону, она издала крик экстаза.

– Да, – прошептал он лихорадочно. – Я знал, что ты примешь всего меня, Мена! – и он снова и снова толкал член вперед. Он двигался, не теряя контроль над собой, шторм превращался в бурю, а буря в ураган. Лиам поднял Филомену на невероятную высоту и повернул свой член так, чтобы он скользил вдоль того места внутри нее, благодаря которому она кричала и сжималась вокруг его плоти по всей его твердой длине, и он проникал все глубже и глубже, снова и снова.

Филомена опиралась на камень и старалась найти ритм, соответствующий его движениям. Она предвкушала каждый его скользящий вход с нескрываемым восторгом и печалилась, ощущая, что он выходит из нее. Внутри туманов Самайна между ними стала возникать нерушимая связь, они поклялись этой ночью, этим актом, этим взаимным наслаждением, что залечат раненые души друг у друга.

Когда она достигла еще одной кульминации, ослепившей ее чистым блаженством, Филомена оплела ногами его равномерно двигающиеся бедра, чтобы он вошел в нее еще глубже. Дрожь наслаждения охватывала ее волнами, одна за другой.

Лиам выкрикнул ее имя в ночное небо, когда ее пульсирующее тело охватило его распухший член по всей длине. Горячий поток его семени излился прямо внутрь. Его огромное тело, скрученное спазмом, прижалось и соединилось с ней в том месте, где уже нет ни правых, ни виноватых. Где последствия не имеют значения, а завтра означает возможность, а не обязанность.

Они оставались там еще долго после того, как шторм наслаждения миновал. Лиам удерживал ее, как в колыбели, на сильных руках, не покидая ее мягкое тело.

– Знаешь, барышня, я не хочу отпускать тебя, – признался он.

Филомена ласково гладила суровые углы и гладкие поверхности такого любимого лица. Какой мужчина! Редкий, замечательный, невероятный человек! И пусть только в эту минуту, но он принадлежал ей. Это было настоящее чудо!

В ответ на ее прикосновение он снова двинул бедрами, подаваясь вперед, и она с удивлением поняла, что Лиам снова готов и снова добирается до того места глубоко внутри, где дрожит чистое, горячее ощущение блаженства.

Но он же излился в нее, она в этом уверена. Лиам блеснул ослепительной улыбкой на загорелом лице и пожал плечами вместо объяснения:

– Такая особенность Маккензи.

Затем его член снова начал медленно, но настойчиво двигаться.

– Когда я кончу здесь, мы, наверное, вернемся в замок, и тогда я буду готов взять тебя снова.

– О боже. – Все, что она смогла произнести, когда новый горячий приступ наслаждения лишил ее способности что-нибудь говорить, и Лиам начал новое неустанное восхождение к вершинам блаженства.

Глава 20

Последний раз, когда Филомена глядела на мир сквозь густую сетку черной вуали, она проезжала через перевал, направляясь в сторону замка Рейвенкрофт. И теперь, и тогда вуаль была не модным аксессуаром, а скорее частью похоронной одежды, деталь, скрывающая ее стыд, ее лицо, ее личность. Несмотря на то что потом Филомена сняла шляпу, вуаль тайны была ее постоянной спутницей жизни в замке Рейвенкрофт-Кип. Только на краткое и такое счастливое мгновение Филомена сумела забыть, кем она в действительности является.

Она – леди Филомена Сент-Винсент, виконтесса Бенчли, предположительно сумасшедшая, узница клиники Белль-Глен. Беглянка, преследуемая короной и ее благородным мужем, прячущая свое безумие. В течение той волшебной осени, что она провела в Уэстер-Росс, она научилась презирать ту женщину – слабовольную, безгласную дурочку, жертву насилия. Вечно молчащую, никому не нужную и несчастную.

В первые же пять дней Филомена Локхарт стала ей ближе, чем виконтесса Бенчли за пять лет. Гувернантка и старая дева, она победила множество страхов, смеялась, танцевала, отчитывала, лечила и делилась с трудом приобретенной мудростью.

Она могла противостоять в схватке с самим Демоном-горцем, и не только вышла победителем, но сумела завоевать его раненое сердце. Хотя при этом потеряла свое.

Ее отражение в окне вагона показало, что на ее лице не было ни следа той мягкости и довольства, которое она позволила себе чувствовать во время пребывания в Хайленде. Полные губы вытянулись в нитку, демонстрируя строгую сдержанность, глаза стали узкими и тусклыми, кожа – бледной, лишившись фарфоровой белизны с розовым оттенком.

Филомена спряталась в небольшое пустое купе в поезде, где было мало народу, чтобы собраться с мыслями, точнее, с грустными мыслями.

Как же случилось, что она позволила себе сесть в поезд, идущий в Лондон? Может, она действительно сошла с ума? Почему не притворилась, что больна какой-то ужасной, неизлечимой болезнью, чтобы все оставили ее в покое и уехали?

Отчасти, призналась она сама себе, это произошло, потому что наслаждение довело ее до потери разума столько раз, что никакая голова не способна это выдержать и сохранить способность соображать. Часы отбили половину третьего, когда Лиам и она вернулись в ее комнату. И даже после этого они еще некоторое время не спали. Лиам широко раздвинул портьеры и медленно, с бесконечной томительностью снял с нее платье. Особенно тщательно он стащил чулки, перебирая пальцами ленты и подвязки, ласково стягивая их вниз по длинным, крепким ногам.

Его грубые пальцы оказались безумно нежными, они исследовали каждый дюйм ее кожи терпеливыми, возбуждающими ласками. Пока он ее раздевал, они говорили друг другу всякие забавные вещи; и всякие пустяки, пока она смывала с его кожи синие руны и влажные следы тумана.

Потом они ничего не говорили, потому что он уложил ее поверх себя и раздвинул ее ноги так, чтобы она обняла ими его худые жилистые бедра. Они говорили с помощью вздохов, когда она сидела на нем верхом и чувственно двигалась всем телом. Он держал в теплых ладонях ее груди и говорил всякие неприличные вещи на своем родном языке, в то время как она наслаждалась его блестящим от пота и таким изумительным телом. Когда он не мог больше терпеть, он вонзил сильные пальцы в ее бедра и с силой выгнулся вверх, пока не испытал такое наслаждение, что Филомена испугалась, как бы он не сломал себе спину.

В темноте он прижимал ее к своему сердцу, которое билось теперь медленнее, и начал говорить серьезно о своих братьях и о том, как он испугался за нее, когда Хеймиш ее поймал. Он сказал, что намерен отвезти Хеймиша в Лондон, чтобы тот предстал перед военным трибуналом, который должен был осудить его за военные преступления. Он рассказал о Колине Толмедже, герцоге Тренвите. В то время когда Лиам завоевывал славу на поле брани, Тренвит был тайным агентом и проливал кровь во тьме. После предполагаемой смерти Хеймиша Тренвит рассказал Лиаму о военных преступлениях, о которых тот не догадывался. Его статус Демона-горца защищал брата от правосудия. Но теперь Хеймиша ждал суд, который обещал быть скорым и безжалостным.

– Странно, – сказала Филомена, поглаживая мягкие волосы на груди Лиама и наслаждаясь ощущением мужской кожи. – Странно, что герцог служил короне таким образом. Если я правильно помню, он же семнадцатый герцог Тренвит, то есть практически королевской крови.

– Тренвит вовсе не королевский щеголь. Он один из самых опасных людей, каких я знаю, в нем стремление к саморазрушению вдвое сильнее, чем у меня.

– Боже мой, – зевнула Филомена.

– Он был то ли вторым, то ли третьим сыном и не примерял герцогскую мантию довольно долго. К тому времени он уже давно был на службе ее величества. Думаю, теперь Тренвит отошел от активной службы, потому что потерял руку во время миссии в Афганистане.

– Бедный, – пробормотала Филомена, – Хеймиш приложил к этому руку?

– Думаю, мы с Торном скоро это узнаем.

Хотя Лиам был маркизом Рейвенкрофтом, лэрдом клана Маккензи и подполковником в отставке, обязанности местного судьи исполнял Гэвин Сент-Джеймс, граф Торн, и они оба должны были отвезти Хеймиша в Лондон в качестве узника.

Филомена была так физически измучена, что заснула, не услышав ту часть рассказа, в которой Лиам сообщил, что собирается взять с собой детей, а, следовательно, и гувернантку.

Она узнала это от восторженной Рианны, которая застала ее в постели, где Филомена проснулась одна. Из открытых окон лились потоки солнечного света, когда она услышала новость, вызвавшую у нее панику.

Девочка восторженно сообщила, что отец принял предложение бабушки приехать к ней в Лондон, где она устраивает небольшие soirees [8], а потом она отвезет детей на Рождество в Париж и на Новый год во Флоренцию.

Реакция Филомены была полной противоположностью восторгу Рианны. Горло перехватило, поднялась тошнота, и начал душить стальной обруч страха, который, она надеялась, больше не вернется, но он сдавил ее грудную клетку.

Она едва успела натянуть платье, как явился Джани со свитой служанок, чтобы запаковать ее вещи и помочь одеться. Филомена быстро настрочила Фаре Блэквелл, леди Нортуок, отчаянную просьбу о помощи и сунула Джани в руки, умоляя отнести письмо на телеграф в Страткарроне. Она заплатила ему столько, сколько тот получал за неделю, и Джани полетел исполнять поручение.

Филомена отправилась искать Лиама, но они с Гэвином уже отвезли Хеймиша на станцию, воспользовавшись закрытым экипажем, чтобы не травмировать детей сообщением о его трагическом возвращении и, что еще хуже, о его дальнейшей судьбе. Однажды они его уже потеряли, поэтому им лучше не видеть, во что он превратился.

Не успела Филомена сообразить, что к чему, как она была умыта, одета, дети собраны, погружены в экипаж, и они поскакали с головокружительной скоростью через перевал, отчего внутри у нее все падало.

Лиам встретил их на станции, и ее самообладанию пришел окончательный конец, когда она увидела его. Колени у нее подломились. Его дружелюбная улыбка не отражалась в глазах, полных тревоги, но его рука потихоньку нашла ее ладонь и пожала со значением, когда они шли в свой отдельный вагон. Филомена не была уверена, подбадривал ли он ее или сам искал поддержки. Но это только подлило масла в огонь ее опасений.

Джани тоже был здесь и заверил ее, что телеграмма была отправлена в Лондон срочно. Эта новость не смогла разжать тиски страха, которые заставляли ее сердце замирать, и если бы оно совсем остановилось, это было бы лучше, чем постоянное сердцебиение и невозможность дышать от волнения.

Она изо всех сил старалась скрыть от членов семьи Маккензи и от Джани нарастающую панику. Основную часть путешествия она рассказывала детям о Лондоне. Лиама осаждали вопросами, и он нашел время рассказать об их доме недалеко от Оксфорд-стрит, окна которого смотрели на Гайд-парк.

– Я хочу побывать в порту и посмотреть на военные корабли. – Голубые глаза Эндрю сияли радостью. – И хочу увидеть египетские древности в Британском музее!

– А я хочу побывать в настоящей опере, увидеть балет и пьесу в Ковент-Гарден. А потом в Воксхолл-Гарденз. А еще нужно посетить настоящую русскую чайную и турецкие бани – они теперь в моде, отец.

– Я собираюсь попробовать играть в азартные игры, – размышлял вслух Эндрю.

– Ни в коем случае! – возмущенно ответила Филомена.

– Почему? Это же настоящее занятие для джентльмена! – Эндрю жалобно посмотрел на отца, выпрямился и вытянулся во весь свой рост, чтобы показать, насколько он вырос за последние несколько месяцев.

– Извини, сынок, – пророкотал Лиам и покачал головой, пряча улыбку.

– Они не пустят в клуб такого щенка, как ты. Сначала стань мужчиной, – Рианна толкнула брата в бок, – вот как Джани.

– Думаю, даже я слишком молод, чтобы посещать клубы, – заметил Джани серьезно, он сегодня был совсем не таким веселым, как обычно.

Эндрю возмущенно ответил на это:

– Если мы будем ездить в Лондон так редко, как теперь, то следующий раз я буду уже стариком! – Он посмотрел на отца осуждающе, но как раз в эту минуту голос его по-юношески сорвался, и замечание прошло мимо ушей.

Филомена моментально забыла про свои горести.

– Нам нужно будет заняться вашим гардеробом, если у вас такие планы на это время в Лондоне.

– Ох, – поморщился Лиам, – и во сколько мне это обойдется?

– Небольшое состояние, если вы меня послушаетесь, – ответила Филомена, бросив взгляд на маркиза, и тут же побледнела, заметив в его темных глазах горячее воспоминание о предыдущей ночи.

Когда детей удалось удобно устроить, Филомена сбежала от них, придумав, что ей нужно на свежий воздух, потому что качание поезда вызвало у нее дурноту. Однако настоящей причиной была растущая паника. Вот еще одна неуклюжая ложь, упавшая с ее губ. Она ненавидела и презирала себя за ложь, она ненавидела причины, заставлявшие ее лгать.

Проклиная себя за страх и слабость, Филомена сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу и смотрела на поля шотландской низменности, постепенно переходящие в северную Англию. Мысли Филомены летели все быстрее, обгоняя поезд. Если удастся предусмотреть все непредвиденные обстоятельства и разработать план, позволяющий избежать разоблачения, она сможет уехать в Париж, сохранив прежнее обличие.

Боже, как она хотела все рассказать ему! Особенно теперь, после той ночи. Он раскрыл ей свою тайну, и она не просто поняла его, она решила, что его намерения были благородными, чего не скажешь о действиях.

В одном Хеймиш был прав: иногда великие люди совершают недобрые дела. Даже действуя во имя добра.

В течение ночи она несколько раз была близка к тому, чтобы раскрыть свой собственный секрет, но решила оставить это до светлого времени. Однако нужный момент так и не подвернулся, а утром у нее уже не было возможности.

Что же ей делать? Раньше был шанс, что Лиам простит ее за то, в чем она признается, но рассказать обо всем сейчас было просто невозможно. Что, если его знаменитый гнев возобладает и он вышвырнет ее или, еще хуже, выдаст ее властям? Она не могла так рисковать.

Колючая ткань ее вуали в мелких отверстиях царапала лоб, но пропускала холод стекла и остужала жар, вызванный паникой, от которой горело лицо.

Ее муж Гордон и его родители вращались в совершенно других кругах, чем маркиз Рейвенкрофт и его бывшая теща. В более низких кругах, это точно. Будучи виконтессой, Филомена никогда не встречала леди Элоизу Глисон.

Перед Рейвенкрофтом, офицером, носящим высокое звание, национальным героем и обладателем очень древнего титула никто не посмеет закрыть двери. В действительности, когда весть о его приезде достигнет Лондона, в его дом очень скоро лавиной посыплются приглашения.

Лиам Маккензи посещал гостиные таких людей, как его светлость Колин Толмедж, герцог Тренвит и даже иногда его светлость лорд Гросвенор, герцог Вестминстер.

В это время года Сент-Винсент несомненно уедет в свой дом в Хэмпшире, чтобы встретить Рождество в деревне, как делает большинство светских людей. Они постепенно возвращаются в Лондон на Новый год, чтобы провести там сезон. Но, кажется, семейство Маккензи не собирается задерживаться в Лондоне надолго и отправится на континент.

Поскольку она – простая гувернантка, то ей не придется присутствовать на тех приемах, куда пригласят маркиза, а Рианна не будет выезжать в свет, пока ее не представят королеве в следующем году. Кроме походов в магазины и поездок по городским достопримечательностям, у нее не будет необходимости покидать дом. Она станет носить самую непримечательную одежду и прятать цвет своих волос под некоторыми шляпами, и, если Небо будет ей благоприятствовать, она останется неузнанной.

Если же нет… не хочется об этом даже думать.

– Знаю, чего ты боишься. – Голос Лиама отразился от деревянной обшивки ее маленького купе.

Филомена вскочила со своего места и резко повернулась. Она недоумевала, как человек такого роста и размера мог настолько тихо подкрасться к ней.

Сегодня он выглядел как настоящий английский маркиз. Отполированные до блеска высокие сапоги до колен, дополненные темно-серыми шерстяными бриджами и жилетом, особенно подчеркивали белизну его рубашки. Серебристо-серый шейный платок, свободно завязанный под подбородком, выдавал его врожденное отвращение к английской одежде. Волосы были забраны в иссиня-черную косу, поблескивающую на фоне белой рубашки. Угловатые черты его лица резко контрастировали с элегантностью его одеяния.

В то время уже никто не носил длинные волосы, но Филомена думала, что вряд ли найдется человек, который посмеет сказать об этом маркизу.

Его грубоватая привлекательность заставила ее даже теперь затаить дыхание, когда она обнаружила, что его рука в перчатке взяла ее за кружевной шейный платок. Филомена старалась найти достойный ответ:

– Почему ты думаешь, что я боюсь?

Он поднял бровь в знак сомнения, но ничего не сказал. Лиам вошел в купе, тихо задвинул дверь и запер ее за собой, потом опустил жалюзи на окне, ведущее в общий зал.

Филомена почувствовала, как ее окружает кольцо его рук, защищают массивные плечи, и она удивилась, как он протиснулся через узкий проход в поезде. Его сердце билось в ровном ритме около ее уха, руки обнимали плечи. Она оказалась, как в коконе, окруженная его мужским теплом и невообразимой силой.

Филомена склонилась на его грудь и вдохнула запах крахмала от отглаженного костюма, аромат кедрового мыла и чего-то необычного, острого, вроде железа и камня. Как будто Лиам побывал в подземелье.

– Как все прошло сегодня утром, с твоим братом? – спросила она, отчасти стараясь увести разговор в сторону, отчасти беспокоясь, потому что видела тени в глазах Лиама.

– Ты боишься, что тот, от кого ты убегаешь, найдет тебя в Лондоне, – предположил он и не ошибся. Лиам не позволил ей уйти от ответа. – Хотя я не знаю, кто это или что это, но я хочу, чтобы ты знала, я не позволю ему тебе навредить.

Его слова прозвучали особенно звучно, потому что она прижала ухо к его груди. Они немного ее успокоили, но Филомена все же с неохотой отошла и покинула кольцо его рук.

– Почему? – спросила она, вглядываясь в его лицо. – Почему ты даешь мне такие обещания, когда не знаешь ничего? Что, если… что, если я совершила нечто непростительное?

Лиам вглядывался в ангельское лицо Филомены, обострившееся от беспокойства, и не мог представить, как она могла совершить что-то непростительное. Эта женщина была деликатной и сдержанной до чопорности, опасной не больше, чем раненая птица, и настоящей леди, даже в постели. Хотя он намеревался постепенно развратить ее, как только она ему это позволит. Черт возьми, она даже выругалась всего однажды. Из нее получится великолепная маркиза!

Его наполнила непривычная нежность, когда он заметил морщинки тревоги, залегшие вокруг губ. Ему хотелось, чтобы она ему доверилась, однако теперь, возможно, даже лучше, что она хранит свои секреты. Ему предстоит заниматься братом, а их отношения находятся в самом начале. В конце концов, он по-прежнему ее работодатель.

Они оба были из тех, кто не торопится доверять, и нить, которую они сплели, все еще была слишком новой, слишком тонкой и легко могла порваться. Он не хотел тянуть за нее прежде, чем она станет крепкой веревкой, иначе нить может лопнуть. Однако Лиаму хотелось, чтобы Мена чувствовала себя в безопасности, чтобы знала – если ей придется бороться, Демон-горец будет на ее стороне. Он был ее защитником и будет им всегда.

– Неужели ты совершила убийство? – спросил он, подумав, что, возможно, между ними больше общего, чем он полагал в начале. – Скотленд-Ярд разыскивает тебя на улицах Лондона? Ты так охотно простила мой грех, потому что сама совершила такой же?

– Я никогда не покушалась на чью-то жизнь.

Он понял, что она говорит правду, хотя в глазах видел настороженность.

– Ты совершила что-то, оскорбившее королеву или какого-то члена королевской семьи? – снова спросил Лиам, ощутив, как непривычно скривились его губы.

– Нет, – снова ответила она, и ее светлые глаза смотрели прямо на его рот, потом несколько раз моргнули.

– Неужели ты совершила что-то, что вызвало гнев королевского флота ее величества или любого другого вида войск?

– Нет, не совершала. – Ее губы нехотя дрогнули в женственной улыбке.

– Тогда, барышня, я уверен, что способен защитить тебя, а откровения оставим до лучших времен, когда все будет кончено.

Когда Лиам снова прижал ее к себе, Филомена подняла голову и ее внимательные глаза вгляделись в его черты в поисках бог знает чего.

– Правда? – спросила она шепотом.

– Да, правда, – заверил Лиам. – И клянусь, что я, лэрд клана Маккензи, воткну кинжал прямо в глаз тому человеку, который тебя обидел, если доведется встретиться с ним!

Он попытался сказать это без нажима, но каждое слово этой клятвы было правдой. Филомена снова прижалась к нему, иронически усмехнувшись:

– А говорят, хайлендеры не понимают романтики!

– Кому нужна поэзия, алмазы и рубины? – Его зубы блеснули в свирепой улыбке. – Самыми драгоценными дарами являются те, что добыты у врага, когда он стоит перед тобой на коленях, умоляя о пощаде.

Она горько засмеялась, спрятав лицо во впадину на его груди:

– В какого свирепого варвара я влюбилась!

Оба замерли, услышав это случайно вылетевшее признание, и ее руки вцепились в его рубашку. Сердце Лиама на секунду застыло, он взял в обе ладони ее подбородок, нежно приподнял его, как если бы он был сделан из тончайшего стекла, и заглянул ей в глаза.

Филомена ничего не сказала про любовь, но все было ясно без слов. У Лиама перехватило горло, он не мог говорить, поэтому молча склонился и поцеловал ее в лоб, в трепетные ресницы, потом в бархатистую щеку. Она была его сокровищем. Как сильно он любит ее! Как боится, что она станет еще одной жертвой его проклятой крови! Но он был настоящим эгоистом и не мог ее отпустить.

– Нам нужно вернуться к детям, – прошептала она, вырываясь из его объятий. – Они и так удивляются, куда мы пропали.

– После…

– После чего?

Он быстро поцеловал ее, и ответ сразу стал ясен. Он прижимался твердым ртом к ее мягким губам снова и снова, увлекая и соблазняя, пока ее ответный стон не заставил его сойти с ума от вожделения.

Их языки встретились, и он ощутил ее отчаянное желание. Она вонзила пальцы в мускулы его спины с такой страстью, какой не было даже прошлой ночью. Ее желание усиливало его страсть. Вся кровь бросилась ему в пах. Он крепко прижал Филомену к себе и стал тереться бедрами, чтобы она почувствовала, как на него действует ее красота.

Лиам поймал ее запястье и взял в рот ее пальцы. Осторожно схватил зубами кончик мягкой шелковой перчатки и стал стягивать ее с каждого пальца, пока полностью не снял.

Другой рукой он расстегнул брюки, отвлекая ее внимание тем, что взял два ее пальца в рот. Филомена приоткрыла губы, которые блестели от недавнего поцелуя. Глаза затуманились, а веки опустились. Он видел, что она вспомнила, как его язык проскользнул между складками ее плоти точно так же, как сейчас скользнул между ее пальцами.

Когда ее пальцы стали совсем мокрыми, он вынул их изо рта:

– Потрогай меня! – и он опустил ее руку вниз.

Он хотел, чтобы она его узнала, почувствовала, что она с ним делает. Она должна понять, что его мужская сила – не оружие, которое он может применить против нее, а продолжение его желания. Она может держать ее в руке, управлять ею, доставлять им обоим наслаждение, использовать его тело для удовлетворения собственной страсти.

Они оба выдохнули, когда ее рука сомкнулась вокруг его члена, хотя он вскрикнул немного громче. Ласковые пальцы окружили его раздувшееся копье, и она в удивлении подняла на него глаза, но быстро их опустила и начала влажной ладонью исследовать горячую кожу.

Лиам вздрогнул, когда она скользнула пальцем на круглый кончик, а потом вернулась к основанию. Он застонал, наклонил голову к ее шее, проклиная высокий воротник ее платья. Сейчас они должны быть голыми и в полном одиночестве.

Но единственными обнаженными частями был его член и ее рука, ее нежная, мягкая, волшебная рука, которая управляла не только его вожделением, но его сердцем и его проклятой душой. Она – его единственное спасение.

Филомена приподнялась на цыпочки и запечатлела на его губах нежный поцелуй, а когда он попытался поймать ее губами, она отстранилась и, к его изумлению, упала на колени.

Филомена по-прежнему держала в руке его член, когда опустилась. Юбки взлетели вокруг нее и упали на пол, напоминая лужу из темного шелка и кисеи. Она хотела подарить ему то же наслаждение, которое ей подарил он. Хотела, используя рот, донести до него то, что еще не решалась выразить словами. Филомена стремилась сделать этот акт любовным, а не напоминанием о подчинении и унижении.

– Пожалуйста, – прошептала она, закинув голову, чтобы взглянуть на Лиама, – не дергай меня за волосы.

– О, Мена, – простонал он, и его массивная грудь шумно дышала под серым жилетом. – Ты можешь этого не делать… о боже, – выдохнул он, когда она сомкнула губы вокруг его огромного копья.

Все мускулы его тела содрогались от животной потребности. Лиам откинул назад голову, обнажив шею, и слепо потянулся к Филомене, но вовремя остановился и схватил побелевшими от напряжения пальцами молдинг на стене вагона.

Филомена ощутила победительное содрогание, когда все глубже втягивала его крайнюю плоть в теплую внутренность своего рта. Даже в порыве страсти он не забыл о ее просьбе, поэтому она хотела вознаградить его за это. Она медленно вела языком по распухшей головке, радуясь тому, что доставляет ему удовольствие. Он ее привлекал и очаровывал, напоминая неуступчивую скалу, одетую в чистые шелка.

Бешеное биение его сердца отражалось внутри ее рта. У Филомены закружилась голова, ее поразила влажная реакция своего тела. На вкус Лиам был великолепен: соленый и абсолютно мужской. Ее рот наполнился слюной, и она использовала ее, чтобы всосать его член так глубоко, как только могла, а потом вытащить его снова.

Энергичные движения мускулов его живота были видны даже через рубашку и жилет. Ее язык исследовал поверхность члена, обнаруживая сосуды под тонкой гладкой кожей. Она ритмично гладила его рукой, двигала ртом и целовала мокрый конец, дразнила его, полизывая языком и покусывая только губами.

Лиам хрипел, обнажая зубы в безмолвном восторге. Молдинг в его руке сломался. Слова на незнакомом языке срывались с губ, и Филомена не знала, что это было, проклятье или благословение.

С шаловливой улыбкой она немного отстранилась и порадовалась тому, как его бедра двинулись за ней следом, брови поднялись в беззвучной мольбе. Он издал протестующий звук. И она дала ему то, чего он жаждал, взяв его ртом так глубоко, что заныла челюсть. Она спрятала зубы, покрыв их губами, а рукой и ртом проделывала то, что делали ночью их тела. Языком она гладила нижнюю часть его члена, где она обнаружила большую вену и стала на нее нажимать.

Теперь она знала, что это были свирепые ругательства, которые он с хрипом бросал в потолок. Когда ее рука забралась ему в брюки, нащупала пучок темных волос и взвесила на руке всю тяжесть его мужской потенции, его язык растерял все слова, они превратились в стон. Только ее имя сквозь прерывистое дыхание.

Она знала, что он старается не слишком налегать, но невольно его бедра двигались вперед, пробираясь все глубже внутрь ее рта. Она постаралась открыть ему свое горло и задержала дыхание, когда он проник слишком глубоко. Лиам заполнил ее рот отчаянными пульсирующими рывками, становясь все больше и больше, и наконец ее пальцы были не в состоянии его удерживать.

Филомена приготовилась принять его семя, позволить ей соскользнуть в горло в результате великолепных последних рывков, а потом слизнуть то, что не попало внутрь, языком, как котенок. Но тут неожиданно он подхватил ее на руки и поднял.

Его рот впился в ее губы хищным поцелуем, выражая противоречивые чувства. Он собрал в руку ее юбки одним решительным движением, и вдруг она начала падать. Он подхватил ее и мягко опустил на край кушетки.

Лицо Лиама было напряжено, глаза горели, когда он одним махом стащил с нее панталоны и грубо раздвинул ноги, полностью обнажив самую интимную часть. Затем он заполнил расстояние между ее ногами своим тяжелым и твердым телом. И не успела Филомена ахнуть, как почувствовала тупое настойчивое давление внутри влажного тайного отверстия. Он вошел в него длинным упругим движением. После ночи любви Филомена чувствовала там небольшую боль, тем не менее она встретила его с наслаждением.

Ее плоть, окружившая его твердый член, была мягкой и слегка опухшей. Его глаза сверкали от страсти, но он вышел из нее и взял ее снова, на этот раз проникнув так глубоко, что она почувствовала странное ощущение около позвоночника. Теперь Лиам старался удовлетворить ее, совершая круговые движения, а не рывки. Казалось, он не хочет выходить из нее, покидать ее тепло даже на секунду.

Филомена точно так же жаждала близости, поэтому потянулась и достала до его могучих плеч, чтобы привлечь к себе. Но он воспротивился и нежно нажал рукой на ее грудь, чтобы она расслабилась и откинулась на подушки кушетки.

Чтобы Филомене не было больно, он поднес мизинец к ее рту, погрузил его внутрь и провел по языку. Собрав там некоторое количество слюны, он поднес свой палец туда, где в рыжих завитках между ее широко расставленными ногами пряталось ее женское отверстие.

Филомена дернулась, когда грубая кожа, ставшая скользкой от влаги, стала двигаться внутри кругами, вызывая болезненные ощущения. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Беспомощно распростертая под его большим пульсирующим телом, не в состоянии двигаться в его ритме, ей было позволено только принять его и покориться.

Лиам ласкал ее дразнящими движениями мизинца внутри и наблюдал за ней внимательными, беспокойными глазами. Он стремился понять, что доставляет ей удовольствие, чтобы задержаться в том месте, пока Филомена не зажала себе рот рукой и бедрами обхватила его тело в предчувствии завершения, грозившего захватить ее всю целиком.

Пальцы Лиама покинули ее интимную зону и вцепились в бедра, раздвигая ноги все шире и вводя член все глубже и глубже, пока блаженное ощущение не заставило ее сомкнуть мускулы женских органов вокруг него. Оргазм накатился огромными волнами, одна выше другой, пока Филомену не настигла последняя, заставившая извиваться, чтобы смягчить ее неожиданную интенсивность.

Он издал возглас триумфа, который Филомена не услышала из-за шума в ушах. В этот миг перед ней открылась вселенная, возвещая, что теперь она услышит песню космоса, сопровождающую движение Земли в полной темноте.

Спазмы ее тела вызвали у Лиама взрыв удовольствия, который он пытался сдержать. Подавив в горле хрип, он погрузил лицо в ее платье и вцепился зубами в шелк. Последними мощными рывками он погрузился в нее, и его большое тело сотрясло яростное содрогание.

Несколько нескончаемых минут они лежали неподвижно, и каждый не знал, принадлежат ли им их тела. Лиам со вздохом уронил голову на ее плечо и позволил себе расслабиться, хотя большая часть его веса приходилась на расставленные локти.

Филомена гладила его двухдневную щетину и, как на качелях, качала его тело, обняв ногами его талию, будто желая удержать его в себе навсегда. Он, похоже, не возражал и терся подбородком о ее грудь сквозь несколько слоев одежды. Ее глаза затуманились, когда она осознала, что всю жизнь жаждала именно такой близости, по-настоящему интимной.

Она мечтала о взаимном чувстве. Чтобы давать и брать, а не только давать, пока не станешь полностью опустошенной. Не женщиной, а пустой оболочкой.

– Когда все кончится, я на тебе женюсь, – произнес Лиам тихо и поцеловал ее в подбородок.

Филомена промолчала и нежно прижала его голову к себе, прикоснувшись к его лбу щекой. Из ее глаз выкатилась слеза.

Глава 21

Вокзал Юстон, расположенный в Камдене, считался главным на железнодорожной ветке, ведущей на север Англии. В его величественном здании находились четыре платформы, огромный зал, а вход был оформлен дорическими колоннами и статуями, как в афинском Акрополе. Округ Камден был расположен в непосредственной близости от Риджентс-парка, примерно так же близко к Стренду на юго-восток и к Мейфэру на юго-запад.

Филомена провела ужасную ночь в поезде. Когда она ступила на платформу, ее тотчас подхватила толпа тех, кто хотел уехать из Лондона во второй половине дня. Неожиданно вырвавшейся из-под паровоза клубы пара сильно напугали ее, она отпрыгнула назад и каблуком наступила на ногу какому-то несчастному, который нечаянно ей подвернулся.

– О Джани! – воскликнула она и повернулась к нему, чтобы помочь и отвести на менее людное место. – Прости меня! Тебе очень больно?

– Нет, нет, мисс Мена, – стал он заверять ее сквозь стиснутые зубы, глаза его слезились от боли. – Я сам виноват, что угодил вам под ноги.

– Джани, дорогой, не вздумай извиняться, это полностью моя вина! – Она погладила его по мягкому плечу, покрытому фиолетовым шелком, а Джани пытался наступить на поврежденную ногу.

Филомене было жалко всех, кто попадался ей на пути. Она была клубком эмоций, в котором соединялись страх и восторг. Ее мозг с трудом справлялся с необходимостью воспринимать знаки, указывающие направление выхода, не говоря уже о том, чтобы ориентироваться в толпе.

– Со мной все в порядке, мисс Мена, – успокоил ее Джани и выпрямился. – Сегодня мне что-то не по себе.

– Это тебя Лондон так взволновал?

– Меня он не так волнует, как вас, – заметил Джани.

Филомена собиралась возразить, но чья-то рука энергично схватила ее за плечо, и она повернулась в изумлении.

– Вы только поглядите на эти магазины! – кричала Рианна и от возбуждения почти трясла Филомену. – Только посмотрите на эти великолепные отели! А далеко ли мы от Гайд-парка? Может, нам найти мальчишку-газетчика и посмотреть, что сейчас происходит в городе, чтобы решить, что мы будем делать, прежде чем отправиться к бабушке? Мне говорили, что газеты здесь продаются на каждом углу. А почему на вокзале пахнет едой, у них здесь есть продуктовые прилавки?

Сзади к девочке подошел Лиам и шутливо зажал ей рот рукой в перчатке:

– Дыши ровнее, nighean, – скомандовал он ласково, озорно поблескивая глазами. – У нас будет время увидеть все, что стоит повидать.

– Можно я понесу ваш саквояж, мисс Локхарт? – спросил Эндрю и толкнул локтем сестру, которая все еще дрожала от возбуждения. Ее поразило величественное строение вокзала, и она пыталась смотреть одновременно во все стороны.

– Да, можете. – Филомена ответила ласково. – Какое любезное предложение!

– Мне кажется, мисс Локхарт того гляди превратит тебя в настоящего джентльмена, сын, – сказал Эндрю с горделивой улыбкой Лиам, и мальчик ответил ему тем же.

– Кто-то же из нас должен быть джентльменом, – усмехнулся Эндрю.

Лиам издал звук удовольствия, напоминающий смех, чем привлек восхищенное внимание тех женщин вокруг, которые до сих пор не замечали его.

– Эндрю, дорогой мой, ты – единственная надежда семьи Маккензи в этом отношении. – Филомена воспользовалась веселой минутой и присоединилась к семейному обмену шутками.

Она ценила такие минуты так же, как минуты задумчивости у Рейвенкрофта, потому что ей доставляла тайное удовольствие мысль, что она была причиной его задумчивости.

– Да, мой мальчик, мисс Филомена назвала меня свирепым варваром. – Брови Лиама были подняты, изображая полную невинность, хотя его суровые черты совсем не подходили для такого выражения. – Можешь себе такое представить?

Шея Филомены над высоким воротником начала краснеть, потому что она вспомнила разговор, который предшествовал их совместному эпизоду в вагоне поезда. Лиам напомнил ей не только о страсти, которая их тогда охватила, но и о ее признании.

Да, она в него влюбилась, полюбила по-настоящему. «А полюбил ли меня он? – думала Фломена. – Он меня хочет, это точно. К этому примешивается доля нежности. Но разве его эмоции напоминают глубокие чувства, что испытываю я?»

– Да, – вставил Эндрю. – Только мисс Локхарт способна говорить с тобой подобным образом. – Его глаза, немного более светлые, чем глаза отца, озорно блестели.

Филомена, покраснев еще больше, с напускным энтузиазмом сказала:

– Давайте посмотрим, что делает носильщик с нашим багажом! – и взяла Рианну за руку, чтобы подойти к куче чемоданов, лежащих на платформе.

При этом она старалась не встречаться глазами с маркизом. Каждый раз при взгляде на него у нее что-то вздрагивало внутри. Она знала теперь, каким ласковым бывает этот твердый рот, когда он целует ее тело. Как могут его руки, которые кажутся такими брутальными, доставлять совершенно немыслимое удовольствие своими удивительно умелыми касаниями.

Она уже попробовала на вкус этого варвара, одетого в красивый костюм, и это знание заставляло сжиматься от восторга ее самые тайные мускулы. И хотя она привыкла жить с ложью, ей никогда не удавалось освоить искусство обманывать, поэтому дети почувствовали горячую нить, которая возникла между гувернанткой и их отцом. Нужно быть осторожнее, пока будущее их отношений еще не определено.

– А где дядя Торн и Рассел? – спросил Эндрю, идя следом.

– Они заняты… одним семейным делом, – заметила Филомена.

Тон Лиама немного изменился, веселые нотки из него исчезли:

– В действительности я должен к ним присоединиться, поскольку вы отправляетесь к бабушке.

– А ты, Джани, отправляешься с отцом или с нами? – спросила Рианна, когда они начали прокладывать дорогу через редеющую толпу.

Их поезд был последним, прибывающим из Шотландии, а поскольку время шло к ужину, то Филомена не ожидала, что с вокзала будут отправляться еще поезда.

– Сначала я прослежу за вашими вещами, а потом должен буду присоединиться к маркизу, – ответил Джани, и тень печали опустилась на его смуглое лицо.

Филомена потянулась и потихоньку пожала ему руку, стараясь утешить.

– У них тут есть лавки! – воскликнул Эндрю и указал на палатку, продающую жареные орехи и фрукты в карамели.

– О, папа, пожалуйста, можно мы купим? – стала просить Рианна.

Достав несколько монет из кармана, Лиам подал знак носильщику.

– Так и быть. Росс проводит вас к продавцу, а потом доставит к леди Элоизе, а я займусь делами. Я скоро к вам вернусь.

Толпа дала им прекрасный предлог стоять близко друг к другу, и Филомена наслаждалась этой близостью. Они наблюдали за детьми, которые пробирались сквозь толпу, как через лес.

– Ты помнишь, когда был таким же юным? – спросила она немного грустно. – Когда мир был таким же волнующим и вызывал любопытство, когда все было возможно и удивительно, а дни – такими беззаботными.

Рука Лиама тайно гладила ее немного ниже спины, и, хотя он стоял сзади и Филомена не видела его лица, она понимала значение этого жеста.

– В моей юности ничего такого не было, поэтому я тогда не понимал значение этих слов, но теперь начинаю понимать.

Его слова вызвали у нее слезы, и они навернулись не под воздействием паровозного дыма. В его голосе было столько тоски и столько нежности, что в ее сердце зародилась надежда. Она хотела сделать так, чтобы вторая половина его жизни была беззаботной. Хотела подарить ему мир и спокойствие, которое Лиам безусловно заслужил. Она жаждала невозможного будущего.

Багажный вагон находился между локомотивом и пассажирскими вагонами. Железнодорожные рабочие разгружали из него сундуки, сумки, коробки и коробочки разных размеров, а пассажиры вручали служителю свои билеты, чтобы забрать вещи. Джани взял их билеты и вместе с носильщиком отправился стоять в очереди за вещами.

Толпа к тому времени поредела, но суета все равно действовала на Филомену угнетающе. Ее удивило, насколько привычным стал для нее буколический рай Уэстер-Росса. Конечно, там не было городских удобств и развлечений, зато отсутствовали опасности, противные запахи, бесконечный шум и покрытые камнем мостовые, а также дым и сажа от угля, которым топили дома.

Филомена любила Лондон, но теперь она думала только о том, как тяжела была ее жизнь здесь. Она выросла в деревне, где печи топили дровами, а не углем, где было много открытого пространства, зеленой травы, изумрудных полей и каменных оград. Только среди такого пейзажа она ощущала себя дома. А в Лондоне она всегда была гостьей.

– Они ждут, когда приедут представители властей, чтобы вывести из вагона Хеймиша, – вздохнул Лиам, когда Филомена повернулась к нему и поймала его мрачный взгляд, брошенный на поезд. – Я должен остаться и проводить его, а это займет некоторое время. Отправляйся к выходу и садись в экипаж, который ждет Рианну и Эндрю.

Филомену охватило беспокойство, и она тоже посмотрела на поезд.

– Не хочу оставлять тебя одного справляться с этой задачей. Вдруг что-нибудь пойдет не так?

Лиам наклонился к ней, и его теплое дыхание коснулось ее уха. Это ощущение заставило ее заволноваться, вдруг кто-то увидит их и сочтет его действия неприличными.

– Ты просто прелесть, моя Мена! – пробормотал он нежно. – При нем будет Рассел, Гэвин и я, не говоря уж о тех офицерах, что за ним посланы. У Хеймиша не будет шансов устроить неприятности. Кроме того, если что-то произойдет, мне бы не хотелось, чтобы мои дети или ты оказались поблизости.

Филомена повернула голову и быстро прижалась к Лиаму щекой:

– Хорошо!

Она улыбнулась, глядя в лицо, которое стало для нее дороже всего на свете. Ее поразило, какое доверие и нежность внушал ей этот большой и суровый хайлендер. На ум пришли слова, сказанные Миллисент Ли Кер в последний ее день в Лондоне: «В ситуациях, подобной вашей, самым безопасным местом является дом страшного человека».

Тогда она не поняла значения слов актрисы. Она даже решила, что эта женщина обманывает себя, потому что ее собственный жених является холодным и безжалостным убийцей, знаменитым Кристофером Арджентом, который на ее глазах сломал шею мистеру Бернсу, словно проделывал такое миллион раз.

Теперь она все поняла. Трудно быть более опасным человеком, чем Демон-горец, но она никогда еще не чувствовала себя в такой безопасности, как рядом с ним. Мощь и отвага, которые раньше так ее пугали, теперь стали ее настоящим убежищем.

– Обещай, что ты будешь осторожен, – попросила она и положила руку ему на рукав прежде, чем сумела себя остановить. – У меня ужасное предчувствие. Мы ведь только… я должна столько сказать… Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится.

Лиам отвернулся и посмотрел в сторону. Его лицо напряглось, челюсть задвигалась и замерла. Сосуд на виске начал пульсировать, что случалось, когда Лиам старался скрыть недовольство. Когда их глаза снова встретились, у Филомены замерло сердце. В темных глазах появился подозрительный блеск, а потом Лиам моргнул.

– С тобой все в порядке? – спросила Филомена осторожно.

Он долго молчал, глядя на ее руку, которая по-прежнему лежала на его сюртуке.

– Для меня это непривычно – расставаться с кем-то, зная, что моего возвращения будут ждать.

Ее глаза, уже мокрые от волнения, наполнились слезами:

– Я не только буду ждать твоего возвращения, я не хочу с тобой расставаться.

Улыбка Лиама стала неожиданно обаятельной, а в суровых глазах появилась новое выражение нежности:

– Я буду спешить и вернусь так скоро, как только смогу.

Он взял ее руку и поцеловал через перчатку:

– И буду соблюдать осторожность.

– Посмотрим, – ответила Филомена строго, как настоящая гувернантка. – Меня нельзя ослушаться.

От жара растаяли последние остатки ощущения уязвимости. Филомена испугалась, что утратит всякую осторожность и не станет скрывать свою страсть, несмотря на то что находится в центре вокзала Юстон.

– Сегодня ночью, барышня, я буду подчиняться тебе беспрекословно!

Смущенная, Филомена отвернулась от Лиама и пошла легкой поступью, неся в сердце свет, который, как ей казалось, ничто не сможет погасить. Около торговой палатки детей уже не было, и она не видела их в толпе, поэтому направилась к месту, где стояли экипажи, в надежде, что они еще не отправились к леди Элоизе. Хотя, если они все же уехали, то у нее будет время заехать домой к Фаре и поговорить с ней…

Тут чья-то рука схватила Филомену за запястье и практически сбила с ног. Ее крик был заглушен пронзительным свистком локомотива.

Глава 22

– Я ее схватил! – худой незнакомец хрипло крикнул из-под грязной шляпы. Его ястребиные когти впились в руку Филомены, хотя она изо всех сил старалась освободиться. – Поймал виконтессу!

Филомену охватил страх, какого она никогда раньше не испытывала: к ним спешили пятеро, прежде стоявшие у каждого выхода из вокзала. Они были одеты так, чтобы не выделяться из толпы, но вид у них был типичный для наемных убийц. У двоих в руках были дубинки, а у третьего – цепи, похожие на те, что надевали на нее в клинике Белль-Глен.

Каким-то образом они ее нашли. Значит, они знали, что Филомена Сент-Винсент, виконтесса Бенчли, прибудет сегодня на это вокзал. Откуда? Это же невозможно.

– Пустите меня! – кричала Филомена, пытаясь вырваться из рук худого незнакомца, у которого были на удивление сильные руки.

Пока она сообразила, что устрашающий хруст издала сломанная рука схватившего ее человека, Лиам успел ударить его о колено с такой силой, что кровь брызнула на пол и на серые брюки Рейвенкрофта. Но ему, кажется, не было до этого дела. Лиам спрятал Филомену у себя за спиной и повернулся лицом к нападавшим, которые спешили на помощь своему товарищу. Филомена видела, что к ним приближается некто, размером не уступающий Лиаму. Он поднял огромную дубину и приготовился нанести страшный удар по голове. Но Лиам не подпустил его близко и нанес упреждающий удар ногой прямо ему в грудь, после чего мужчина сложился пополам. Лиам добил его апперкотом, и кровь снова брызнула фонтаном. Теперь оказалось, что дубина попала в руки Лиаму.

После недолгого замешательства и шока на вокзале начался хаос. Пассажиры с криками помчались между колонн на Драммонд-стрит или начали отступать по лестнице назад, в большой зал.

Филомене хотелось смешаться с этой толпой и убежать. Со всей ясностью она поняла, что ее обману приходит конец. Даже если Лиаму удастся отбить ее у всех этих людей, им начнут задавать вопросы и ей придется на них отвечать. Но она не могла заставить себя бежать. Она упустила нужный момент, потому что вид разгневанного Демона-горца приковал ее ноги к земле.

Сообразив, какую опасность представляет собой их противник, нападавшие рассыпались и попытались напасть на него с боков. Один размахивал дубинкой, другой – пистолетом, а третий держал в руке наручники, подняв их над головой.

Лиам не тратил время ни на оценку сил противника, ни на разработку плана. В полном соответствии со своим прозвищем он рванулся вперед, и в эту минуту выглядел настоящим воплощением чистой агрессии и ярости. Он нападал безошибочно, бесстрашно и неукротимо.

Казалось, он не слышал криков вокруг, не замечал ничего на своем пути. Он просто несся вперед со всей силы, напоминая испанского быка. Настигнув первого противника, он опустил плечо и нанес им удар в грудь так мощно, что поднял его в воздух. Используя силу инерции, Лиам перебросил противника через плечо, как тряпичную куклу, и уронил на землю. Потом повернулся и ударил ногой по ребрам, видимо, сломав пару, а после подхватил вторую дубину.

Жутковатая улыбка растянула его рот, обнажая зубы, как у волка. Теперь он повернулся лицом к двум преследователям, огибающим гору багажа. Джани и носильщик спрятались за этой грудой, в то время как Лиам стал постукивать дубинами друг о друга, готовясь к новому нападению.

Тот, что держал в руке пистолет, прицелился в его огромную грудь и выстрелил. Он успел выпустить две обоймы, прежде чем Лиам настиг его и ударил в лицо дубиной. Пистолет со стуком отлетел в сторону, а голова человека так дернулась, что Филомена решила: у него сломана шея.

Дубины в руках Лиама ударили дважды, и наручники полетели, кувыркаясь, по полу, а за ними последовал и человек, их державший.

Но на теле Демона-горца не осталось ни царапины, не прилилось ни капли его крови. Как такое возможно?

Лиама снова остановил крик Филомены, когда кто-то вцепился в ее волосы. Он повернулся и зарычал, когда увидел, что ее снова используют против него, как живой щит.

Тому, кто держал Филомену, не нужно было ничего объяснять, она и так его узнала, потому что знала его хватку. Она боялась его больше всего на свете. В этот момент она поняла, что наступил конец всем ее надеждам.

– Как это мило с вашей стороны, лорд Рейвенкрофт, что вы привезли назад мою беглянку-жену.

Филомена запомнила момент, когда единственное слово – жена – проникло сквозь красный туман, окружавший Лиама. Не обращая внимания на кровь, залившую его одежду, он выпрямился в полный рост, как настоящий военный, и скомандовал:

– Отпустите ее немедленно, – приказал он голосом, от которого многие закаленные в боях солдаты кидались выполнять его поручения. – И говорите, кто вы, черт побери, и что вы о себе вообразили?

– Я имею полное право обращаться со своей собственностью так, как считаю нужным, – дерзко отвечал ее муж Гордон Сент-Винсент, прячась у нее за спиной.

Он отпустил сейчас ее волосы, но вместо этого крепко держал за запястья. Каждое его движение было продуманным. Она знала, что он старается не делать ей больно, чтобы ее не жалели посторонние.

– Позвольте мне представить вам нас обоих, – продолжал Гордон с добродушной улыбкой. – Насколько мне стало известно, вы никогда по-настоящему не познакомились с беглянкой, которую у себя приютили. Я – лорд Гордон Сент-Винсент, виконт Бенчли, а это, – и он встряхнул Филомену, – леди Филомена Сент-Винсент, моя виконтесса, хотя она не хочет в этом признаться. Она моя жена уже пять лет.

Маркиз уставился не мигая на Филомену, и глаза его напоминали черную бездну:

– Ты замужем?

Филомена пыталась вырваться, она выкручивалась из жестоких рук человека, которого когда-то поклялась любить, почитать и слушаться во всем. Ее хозяина в глазах закона. Она знала, что Лиам видит позади нее элегантного мужчину с безукоризненными манерами, обманчиво мягкого и заслуживающего доверия.

– Да. – Это слово вырвалось из ее груди с хрипом боли. – Ты не знаешь, от чего мне пришлось бежать. Не понимаешь, каково это было и что мне пришлось вынести.

Даже Демон-горец не мог вообразить всю жестокость, на которую способен Гордон. Лиам был совсем не такой, он был солдатом, разрушителем жизней. А Гордон разрушил ее волю к жизни, и для Филомены это было еще бо́льшим грехом.

Лиам шагнул в их сторону, сжимая в руках дубину, видимо, он намеревался ее освободить.

– Что тебе пришлось пережить? – спросил Гордон с издевкой. Его дыхание пахло опиумом и дорогими сигарами, которые он брал у отца. – А что говорить мне, Филомена? Можешь ты понять, что это такое – быть женатым на сумасшедшей? Ты понимаешь, как ты была эгоистична, когда сбежала из клиники и не оставила никаких сведений о том, где ты? Ты почти убила мою бедную мать. Мы так волновались!

При слове «сумасшедшая» Лиам остановился.

– Ничего подобного! – закричала Филомена, бросив умоляющий взгляд на человека, которого любила. Она видела подозрительность, зародившуюся в его глазах. – Они отправили меня в клинику, потому что растратили мои деньги, и я была им больше не нужна. А еще потому, что его сестра убила молодую актрису, а я не стала скрывать это от полиции. Я вышла замуж за чудовище, Лиам. Он отправил меня в ту клинику, чтобы я там сгнила. У меня не было выбора, и я сбежала. Я не сумасшедшая. Спроси Дориана Блэквелла, это он помог мне бежать.

Лицо Рейвенкрофта помрачнело, и Филомена поняла, что он именно так и сделает.

– Ты же видел мои раны, – продолжала она, хотя ее голос становился все выше, и в нем появились истерические нотки. – Ты же видел мои синяки, они мучили меня. Я туда ни за что не поеду. Я лучше умру!

– Моя бедная, несчастная жена! Она же помешенная. Лорд Рейвенкрофт, вы не первый, кто обманывается на ее счет.

Гордон держал ее все крепче, и Филомена уже слышала стук сапог человека, который нес наручники.

– Когда она сбежала из клиники Белль-Глен, я не видел ее уже несколько месяцев. Все ее раны она нанесла сама себе, отчасти именно поэтому мне пришлось запереть ее там.

Филомена дергалась изо всех сил, стараясь освободиться, но с ужасом видела, что на лице Лиама гнев постепенно сменился подозрением. Все было против нее. Первая жена Лиама была безумна, и Филомена видела, как внутри Лиама рождаются сомнения. Он не хотел пройти через такое испытание еще раз и заставить детей пройти через него. Любой разумный человек засомневался бы на его месте.

– Все твои действия говорят о сумасшествии, – и Филомена почувствовала издевку в тоне Гордона, когда на одном из запястий с холодной неизбежностью защелкнулись наручники. – Виконтесса нанимается в гувернантки? Полностью меняет свою личность? Соблазняет маркиза, будучи замужем? Ты серьезно больна, моя милая. Я отвезу тебя туда, где о тебе позаботятся.

– Вот он, мой секрет, – кричала она Лиаму в отчаянии. Она почти вывернула плечи, стремясь к нему. – Я боялась открыть его. Но я собиралась во всем признаться. Я все тебе расскажу, Лиам, только, пожалуйста, не отдавай меня им!

Никогда она не думала, что когда-нибудь увидит в глазах Лиама нечто столь обычное и заурядное, как нерешительность. Отчаяние сменилось безнадежностью. Он ей не поверил, и кто может его за это осудить? Вина и боль убили в ней всякую надежду. С криком она выдернула руку из хватки Гордона, повернулась и ударила по его аристократическому лицу, которое когда-то казалось ей красивым.

– Отпусти меня! – потребовала она.

Гордон ударил ее тыльной стороной ладони, колени Филомены дрогнули, и на какой-то момент огни вокзала Юстон померкли, тени задвигались, и она почти потеряла сознание.

Краем глаза она увидела, как Лиам рванулся вперед, на его лице было написано желание отомстить. Ее муж сам подписал свой смертный приговор, и слава богу! Даже если Лиам ей не поверил, его гордость не позволяла ему терпеть, когда ее бьют. Она повернулась, ожидая, когда он станет между ней и человеком, которого она ненавидела и боялась.

Пистолетный выстрел прозвучал оглушительно и эхом отозвался между колонн. Казалось, даже время замерло в ужасе. Филомена повернулась и увидела, что Гордон был ошарашен, и те двое, что стояли около него, тоже открыли рты в изумлении. У них не было пистолета.

Ее сердце упало, она медленно повернулась и увидела, что самые страшные ее предчувствия сбылись. На левой стороне серого жилета Лиама расплывалось кровавое пятно. Филомена закричала и бросилась вперед, к нему, но кто-то схватил ее за свободную руку и защелкнул на ней наручники. Она смотрела в ужасе, как прекрасное тело Лиама упало на платформу так, что земля содрогнулась.

Она издала хриплый звук, когда увидела, кто держал пистолет в одной руке, а багаж – в другой.

– Нет! – зарыдала она, видя решимость и ярость в глазах Джани, но скоро все было смыто потоком истерических слез.

Глава 23

«Мой единственный шанс – стать другой, не собой. Вы знаете, что у меня есть тайна, ужасная тайна. Вы даже не представляете глубину моего обмана, его размеры. Вы не знаете, кто я… кем я стала. Если я расскажу, мне конец. – Слова Филомены преследовали Лиама, пока он ходил из угла в угол своей палаты в госпитале Святой Маргариты. – Он делал мне больно, Лиам, но он меня не заставлял. Я ему это позволяла. Мне пришлось».

Ей пришлось, потому что она была за ним замужем.

Каждый раз, когда он вставал, его голова начинала болезненно пульсировать. Плечо горело, будто кто-то настойчиво прикладывал к нему раскаленное железо, хотя левая рука была надежно забинтована и лежала в поддерживающей повязке. На голове и груди наложено столько бинтов и швов, что из них впору было сшить одеяло.

Но это все не имело значения, он не обращал на боль внимание. Раны мешали Лиаму больше, чем боль. Они заставляли его медлить, в то время как столько нужно успеть! Слишком многое открылось и в результате распалось. Ему следовало не прятаться в этой дыре, как какому-нибудь проклятому инвалиду, а разобраться с тем, что произошло.

Как раз тогда, когда Лиам уверился, что Джани стал членом семьи, а не заклятым врагом, этот мальчишка выбрал самый неподходящий момент, чтобы отомстить. Его дети наверняка страшно беспокоятся, попав к своей бабушке, у которой были до этого всего несколько раз. Смог ли Гэвин доставить Хеймиша туда, куда следовало?

А Мена? Мена попала в когти того елейного молодчика, который ударил ее, заковал в наручники и уволок неизвестно куда. Ее муж. Боже! Лиам прижал правую ладонь к пульсирующему виску, а левой ударил по спинке кровати. Филомена лгала ему в самом главном. Врала о том, кто она. Виконтесса, беглянка.

Сумасшедшая? Нет, Лиам не мог в это поверить. Ему прежде пришлось жить рядом с безумной. Он видел, какое влияние, физическое и умственное, оказывает безумие на человека. Филомена, казалось, была в отчаянии, что-то скрывала, но сумасшедшей не была. Или он просто поверил? Возможно, его страстное желание заставило его поверить.

Он должен знать правду. Всю правду. И не только расспросить Мену, но увидеть ее и потрогать. Убедиться, что с ней все в порядке. Он злился на нее за весь тот кавардак, который она учинила, но злость была накрепко связана с любовью, горевшей в его сердце, и с заботой о ней. Не говоря уж о сильнейшем раздражении, которое он испытывал по отношению к собственному невежеству. Если лорд Бенчли ударил Филомену на глазах у всех, то что он делает, когда они вдвоем? Внутри у него от этой мысли все переворачивалось.

В такой ситуации важна каждая минута, а каждая секунда вдали от нее была мукой. Она должна за многое ответить, но давать ответы ей следует лично ему.

– Да принесите же мне рубашку, черт возьми! – заорал он в невероятно чистый и совершенно пустой коридор. Его брюки исчезли, вместо них на нем были тонкие серые хлопковые штаны, подвязанные резинкой. Сверху его торс был обнажен навстречу холодному госпитальному воздуху. – И где мои проклятые сапоги?

Маленькая медсестра, похожая на мышку, исчезла из палаты несколько минут назад, когда он неожиданно пришел в себя и едва не ударил ее, потому что со сна размахивал руками. Она пропищала что-то о том, что нужно лежать неподвижно, и побежала за доктором.

Лежать неподвижно? Неужели они не знают, черт возьми, кто он такой? Он бы никогда не стал Демоном-горцем, если бы лежал, когда велят. Лиам развернулся и осмотрел пустую чистую комнату в поисках своих вещей. Он не нашел здесь ничего, кроме кровати, стула, стола около дальней стены, на котором лежали разные медицинские инструменты, а также уродливой тумбочки около кровати, где одиноко стоял стакан воды.

В два прыжка он добрался до стола и открыл выдвижной ящик, но он был пуст. У него в глазах начали возникать красные точки, сердце сильно забилось о грудную клетку, что говорило о том, что Лиам начал злиться. Образ Филомены и ее молящие, полные слез глаза плавали перед внутренним взором.

Она просила ее спасти, и он ее подвел.

«Я лучше умру!»

Господи, а если он опоздает? Его рука столкнулась со стаканом, и он полетел через всю комнату, разбившись о стену.

Он не останется здесь ни секунды, если нужно, он пойдет по серым осенним улицам Лондона в этих тонких штанах, потому что должен найти Мену. Сию же секунду.

Лиам развернулся на голых пятках, и тут ему пришлось опереться на спинку кровати, и не только потому, что закружилась голова. Он увидел, к своему изумлению, что в дверном проеме стоит человек, которого никак не ожидал встретить в Лондоне. А тем более в его больничной палате.

– Ты выглядишь так, будто вернулся с войны, Рейвенкрофт.

С независимым видом и грацией хищного кота в палату вошел Дориан Блэквелл, Черное сердце из Бен-Мора. Он оглядел Лиама единственным здоровым глазом, который был таким же черным, как у сводного брата. Другой глаз был скрыт под повязкой, прятавшей страшную рану.

Дориан продолжал светским тоном:

– В меня стреляли всего один раз, но я помню, что рана болит просто дьявольски.

– Ты что здесь делаешь? – вместо приветствия зарычал на него Лиам.

– У меня есть друзья на всех железнодорожных вокзалах, и среди медицинских работников тоже. – Дориан пожал плечами. – Они сообщают мне обо всех интересных событиях в городе. А попытка убить маркиза и арест сбежавшей виконтессы, безусловно, попадают в эту категорию.

– Ты имеешь в виду – шпионы?

Дориан небрежно махнул рукой и подошел поближе.

– С технической точки зрения я здесь твой ближайший родственник, хотя об этом знают немногие. И было бы не по-джентльменски не проведать моего раненого брата.

Тут широкие плечи Кристофера Арджента заполнили дверной проем, который только что покинул Дориан. Этот огромный убийца со светлыми глазами стоял как молчаливый страж, не делая попыток войти в палату Лиама.

Дориан правильно сделал, что взял с собой охрану. Хотя у Лиама была всего одна рука, но он все равно мог попытаться удушить правящего короля лондонского преступного мира.

– Это ты прислал ее ко мне, – рыкнул он, отпуская спинку кровати и надвигаясь на своего сводного брата. – Ты знал, кто она и что она сделала, и ты послал ее воспитывать моих детей! Да ты знаешь…

Лиам изо всех сил стиснул зубы от обуревавших его сильных эмоций. Дориан Блэквелл солгал ему. Но он прислал к нему Филомену, единственную женщину, которая могла победить Демона-горца. Он был из тех, кто привык командовать батальонами, но оказался не готов к встрече с ней.

– Ты мне за это ответишь! – пообещал он, подходя к Дориану.

Несмотря на то что Лиам был выше ростом и шире брата, Дориан ему не уступал и оставался невозмутимым. Он был худощав и грацией напоминал безжалостного голодного хищника.

– У меня были на то свои соображения, и ты о них узнаешь, брат.

Брат. Нельзя было отрицать, что Дориан Блэквелл – настоящий Маккензи. У него был такой же широкий лоб, такая же угловатая челюсть, те же резкие черты лица. Черные волосы и глаз цвета оникса были точно как у Лиама и у их отца.

Они унаследовали одинаковую склонность к насилию и превосходству, и теперь воздух между ними вибрировал из-за бесчисленных болезненных воспоминаний.

– К черту твои соображения, – кипятился Лиам. – Ты делаешь только то, что выгодно тебе и твоим целям.

– Не на этот раз, – ответил Дориан. – Арджент и я вмешались в это дело по просьбе наших дам, и могу тебя заверить, для нас здесь больше неприятностей, чем пользы.

Лиам обошел брата и направился к двери, где стоял светловолосый гигант.

– Нет у меня времени на ваши оправдания. Я должен излить свой гнев на другой объект, а потом разберемся с вами.

– Значит, у тебя тот же повод, что у меня, Лиам, – заметил Дориан. – Если я и достиг чего-то в жизни, то только потому, что овладел искусством сводить счеты.

Немного найдется людей на свете, кто мог смотреть Лиаму прямо в глаза. И Кристофер Арджент был одним из них. Они смотрели друг на друга с тем выражением угрозы, с каким глядят друг на друга два могучих оленя, готовых сцепиться рогами.

– Я целые армии побеждал, если они становились между мной и тем местом, куда я намеревался пойти, – предупредил Лиам тихо. – Предлагаю вам отойти в сторону.

Но если Лиам был огонь, то Арджент – лед, его взгляд стал острее, но он даже попытки не сделал отступить или двинуться вперед.

– У меня долг перед виконтессой, – сказал Арджент, и в его голосе не было ни гнева, ни оправдания. – Она помогла спасти жизнь моей невесте. Она пострадала, потому что проявила мужество, и пострадала ужасно.

Лиам моргнул, и наконец информация дошла до него сквозь туман гнева и боли от раны в голове.

– Что вы имеете в виду? – Он требовал ответа, хотя уже ненавидел все эти тайны и боялся новых разоблачений.

– Леди Филомена выступила свидетельницей против одной из Сент-Винсентов, которая угрожала Милли и ее ребенку, – ответил Арджент. – А когда беду удалось предотвратить, виконтесса исчезла.

Лиам не привык, когда о Филомене говорят, называя ее титул, хотя в этом был смысл. Она всегда вела себя как леди, такая воспитанная и эрудированная. Превосходная воспитательница, способная научить Рианну, как должна вести себя аристократка. Потому что сама была аристократкой.

Глаза Арджента, голубые как лед, сузились от отвращения, хотя Лиаму показалось, что отвращение больше относится к воспоминанию, чем к нему.

– Мы нашли ее через несколько месяцев в клинике Белль-Глен голодную и избитую. Лечение там было чудовищное. Мы прибыли туда как раз вовремя, потому что один из служителей собирался ее изнасиловать. Пришлось сломать ему шею.

– Именно он нанес те синяки, которые были на ней, когда мы послали ее к тебе, Лиам, – сказал Дориан за его спиной. – Но еще до того как она попала в клинику, мы видели свидетельства насилия, которое применял к ней муж.

Внутри Лиама все сжалось, он почувствовал, что сейчас ему станет дурно. Его отношение к Ардженту менялось по возрастающей, особенно когда он узнал, что тот убил того, кто нападал на Филомену. Хотя ему хотелось, чтобы этот мерзавец ожил, и он смог убить его еще раз, но медленно и мучительно.

Он повернулся к брату:

– Тебе следовало все мне рассказать, и я защитил бы ее!

– Семья объявила ее опасной сумасшедшей и сделала это через высокий суд, – сказал Дориан, не теряя присутствия духа. – Ты был достойным слугой ее величества королевы и законным наследником своего отца, я не был уверен, что ты не выдашь ее короне еще до того, как я очищу ее имя от клеветы. Хотя мы одной крови, я ничего о тебе не знаю, кроме того, что, в отличие от отца, ты любишь своих детей. Если Демон-горец готов сделать что угодно, чтобы их защитить, значит, самое безопасное для нее место будет около них. Кроме того, кто может лучше виконтессы научить мою племянницу хорошим манерам?

– Я должен их увидеть. – Лиам снова рванулся к двери.

– С ними все в порядке. – Дориан положил ему руку на плечо. – И они знают, что с тобой тоже все в порядке.

Но что с Филоменой?

Дориан оценивающе смотрел на него ироническим взглядом:

– Никогда бы не подумал, что ты обратишь на нее хоть какое-то внимание, а тем более…

Он оставил намек невысказанным, хотя имел в виду «а тем более влюбишься».

– Долго я был без сознания? – спросил Лиам, взглянув на окно: сквозь задернутые тяжелые шторы не просачивался ни один луч света, и он решил, что на дворе ночь.

– Несколько часов, – ответил Дориан. – Они тебя усыпили, пока зашивали раны. Тебе повезло, пуля прошла насквозь и попала в колонну.

Несколько часов? Это давало лорду Бенчли достаточно времени, чтобы наказать Мену. Такая возможность заставила закипеть кровь Лиама.

Он приблизил свое лицо к Ардженту:

– Или вы мне поможете, или убирайтесь с моей дороги.

Лицо викинга приняло жестокое выражение:

– Мы для этого пришли сюда. – Арджент отступил и широким жестом указал на коридор. – Свести счеты.

Дориан пошел вместе с Лиамом в сторону выхода из госпиталя.

– Прежде всего, – предложил Черное сердце из Бен-Мора, – давай найдем тебе рубашку и те самые чертовы сапоги, о которых ты орал.

Была уже полночь, когда Рейвенкрофт, Арджент и Блэквелл тихо прошли через террасу, похожие на посланников смерти, крадущихся за обреченными.

Дом по-прежнему принадлежал отцу Гордона Сент-Винсента. Виконт Бенчли жил по-холостяцки в красивом особняке в Найтсбридже, но особняк этот находился в менее престижном районе, чем Гайд-парк, что говорило о ухудшении положения семейства Сент-Винсент.

К счастью, совсем небольшой штат слуг спал в помещении под лестницей, и незваные гости вскрыли замок задней двери, пробрались через кухню на первый этаж. Прежде солидный и красивый дом пришел в ужасное запустение. Везде царила тьма, и только слабый свет фонаря пробивался из-под двери главного зала, находившегося в передней части дома.

Лиам оказался один в зале, где на полу лежали ковры, когда-то роскошные, заглушавшие теперь его тяжелые шаги. Тихий мужской голос достиг его слуха, потом он услышал ответ женщины. Всего секунды хватило Лиаму, чтобы он понял, что фальшивый, визгливый женский голос не принадлежал Филомене. Его плечо горело огнем, и голова страшно болела, но ему приходилось жить и в более суровых обстоятельствах… и убивать тоже.

Он безошибочно узнал голос лорда Бенчли, а также отвратительно сладкий и липучий аромат, струившийся из комнаты. Опиум.

Блэквелл и Арджент предлагали змеей пробраться туда, где находился их объект, но как бы он ни старался, Лиам не мог действовать в соответствии с этим методом. Его пальцы скрючились, будто он уже держал в руках шею виконта. Он ударил ногой по двери с такой силой, что она разлетелась.

Звук, который издал Гордон, больше напоминал женский крик, но Лиам видел, что это был он. Мужчина и женщина в комнате двигались медленно и неуверенно, несмотря на панику. Действие опиума усилилось под влиянием страха, который стремительно погнал наркотик по венам. Пара страстно обнималась, собираясь заняться любовью на грязноватой кушетке неопределенного цвета. На столе между полупустыми бутылками и недоеденной едой были разбросаны какие-то таинственные принадлежности.

Женщина экзотической внешности скатилась с коленей Гордона Сент-Винсента на кушетку, ее обнаженная грудь виднелась из расстегнутого корсета. Она была в таком ступоре, что даже не попыталась ее прикрыть.

– Что это значит, Рейвенкрофт? – невнятно пробормотал лорд Бенчли. – Я же видел, вас застрелили.

На нем был тот же самый дорогой костюм, в котором он показался на вокзале, но теперь костюм был в беспорядке и чем-то запачкан. Волосы, кудрявые по последней моде, и бакенбарды были сильно взбиты и смазаны какой-то помадой, а, возможно, просто засалены. В полутемной комнате трудно определить.

То, что этот развратник, этот мерзкий, жалкий подонок поднимал руку на Филомену, заставило Лиама забыть любые угрызения совести. У него во рту появился резкий вкус отвращения и ненависти.

– Где она? – рыкнул Лиам, стараясь не замечать отвратительную вонь от опиума, немытых тел и секса, висящую в воздухе темной комнаты как ядовитое облако.

– Вы имеете в виду мою жену? – с издевкой спросил виконт.

– Я имею в виду вашу вдову, – и Лиам направился к обтрепанной кушетке, на которой в вялых позах лежали мужчина и женщина, напоминая грязное постельное белье. Но вид острого лезвия, в котором золотым блеском отразился свет лампы, снял с их глаз мутную пленку.

Гордон неуверенно поднялся и перелез через кушетку так, что между ним и Лиамом, у которого на лице была написана угроза убийства, оказалась кушетка, а на ней женщина. Потом он побежал в сторону двери, находившейся на дальней стене, распахнул ее и увидел там неподвижную фигуру Дориана Блэквелла.

Испуг заставил его быстро опомниться, и он попытался ускользнуть через стеклянную дверь, ведущую на террасу. Пальцами, ставшими неловкими от алкоголя, разврата и страха, он с трудом открыл задвижку и снова закричал, потому что из темноты вышел Арджент и втолкнул его обратно в комнату.

– И это все вы затеяли из-за Филомены? – спросил Гордон заплетающимся языком. – Из-за этой бесплодной несчастной суки?

– С помощью этого ножа я вырву ответ у тебя из горла, а потом прикончу, – пообещал Лиам грозно. – Где она?

Выцветший халат висел у Бенчли на плечах, брюки были расстегнуты, но не спущены. Над ними навис живот, распухший от слишком частого употребления эля и других излишеств.

– Ее здесь нет.

Гордон, спотыкаясь, вернулся к кушетке и вцепился в нее, как будто это была единственная его опора против трех страшных мужчин, окруживших его и темноглазую дрожащую женщину.

– Я приказал мужикам, которых нанял отец, отвезти ее обратно в клинику.

Лиам стал надвигаться на него, готовый убить, а потом бежать в клинику, но тут закричала проститутка. Видимо, она наконец пришла в себя и застегнула блузку, спрятав грудь.

– Не трогайте меня, – стала она умолять, – отпустите, я ничего не видела и никому не скажу!

Дориан достал из кармана монету, положил в руку женщины:

– Лети-ка ты отсюда, птичка, – приказал он тихо. – И если я услышу, что ты чирикаешь…

– Все знают, что не стоит петь о Черном сердце из Бен-Мора.

Женщина зажала в руке монету и даже не стала искать свои туфли, а бросилась бежать так быстро, как только позволяли ей ноги. И как тень исчезла в ночи.

Лиам единственной здоровой рукой схватил виконта за отворот халата и поставил на ноги:

– Зачем же ты схватил ее, если тут же отправил в клинику?

– Потому что она моя. Она моя жена, и пока я жив, она принадлежит мне. Она должна заплатить за то, что сделала. Я сдеру с нее шкуру, если нужно будет, но она больше никогда не опозорит и не унизит мою семью.

– Твоя семья сама себя опозорила, ей в этом не нужна ничья помощь, – мрачно заметил Арджент.

Лиам схватил его еще крепче, потому что пока не понимал всю жестокость этого маленького человечка:

– Если ты ее не любил, зачем тогда на ней женился?

Гордон явно не понял, что имел в виду Лиам, ему показалось, что в этом вопросе для него кроется надежда.

– Сначала она мне очень нравилась, – признался он. – Она происходит из семьи сельского джентльмена. Мой отец сказал, что это хорошая порода для размножения. Женщины с такими бедрами созданы, чтобы рожать сыновей, но Филомена ни разу даже не зачала.

Ужасная ревность вскипела в груди Лиама, и он уронил виконта на кушетку, боясь, что убьет его голыми руками. Но Гордон понял это, как жест милосердия, и его язык развязался.

– Она была такая мягкая, такая неиспорченная, такая покладистая и послушная, не то что жадные лондонские дебютантки. Филомена была хорошей. Такой бесконечно доброй и оптимистичной. Сначала она показалось мне очаровательной, но потом я просто возненавидел ее за это.

У Лиама каждый мускул, каждая капля крови стремилась к действию, он жаждал переломать этому негодяю все кости. Причем медленно.

– Спокойно, – тихо произнес Арджент.

Отвернувшись, Лиам начал дрожать, настолько сильные эмоции его обуревали.

– Вы в нее влюбились, так что ли, Рейвенкрофт? – угадал лорд Бенчли.

Лиам промолчал, боясь выдать всю силу своих чувств.

– Демон-горец, она заставила вас захотеть стать лучше, правда ведь? – произнес Бенчли с жалким отвращением. – Она глядела на вас такими большими глазами, и вы видели в них все свои слабости, все недостатки? Я себя начинал ненавидеть, когда она смотрела на меня такими глазами, будто я разочаровал ее. Будто она все еще верила, что я могу измениться к лучшему, надеялась, что я стану хорошим человеком. Тогда я стал разрушать эту надежду, и получал от этого удовольствие.

– Но она никогда не была сумасшедшей, – твердо сказал Лиам.

Он все еще не мог смотреть на этого человека спокойно, он хотел его убить. Пропасть перед ним все росла, гуманность покинула его, и он намеревался покончить с этим. Лиам прекрасно понимал, что имел в виду виконт. Он сам видел в глазах Филомены своего демона и хотел его изгнать. Ради нее.

Она тоже хотела, чтобы он изменился к лучшему… и он полюбил ее за это.

– Она была очень милой, но своевольной. Ее отец, старый дурак, дал ей образование неизвестно зачем, и она нуждалась в исправлении. Поэтому я отправил ее в клинику. Она стала слишком эксцентричной, хотя, бог свидетель, я старался ее угомонить.

– Ты же ее избивал. – Лиам старался, чтобы в голосе не чувствовалось злость.

– Вначале я бил ее, только когда она нуждалась в коррекции. – Гордон продолжал плотоядно, будто в комнате вместе с ним присутствовали люди, разделявшие его взгляды. – Иногда приходится бить спаниелей, чтобы научить их уму-разуму. Так же и с женами. Но после ее последней выходки я решил, ей нужна более твердая рука. Я дам ей такой урок, какой она никогда не забудет.

Теперь Лиам услышал достаточно. Каждое слово жгло ему сердце кислотой. Перед ним вставали образы один страшнее другого.

Он полагал, что знает, какой бывает ярость, – это неконтролируемая жажда насилия и крови. В прошлом ярость окрашивала весь мир в темно-красный цвет, полыхала огнем во всем теле, пока кожа не начинала гореть, как будто от соприкосновения с расплавленной сталью.

Но то, что он чувствовал по отношению к Гордону Сент-Винсенту, было совсем не похоже на такую ярость. Оно напоминало черную ледяную пропасть, расчетливый блестящий ледяной осколок адской ненависти, впившийся в душу. А душа жаждала преступления.

Внезапно он сломался и коленом навалился на грудь виконта, опрокинул его на кушетку и ударил кулаком прямо в нос, разбив его до неузнаваемости.

Его демон наслаждался звуком ломающейся кости и хряща под напором кулака. Виконт издавал полузадушенные крики боли, кровь потоком полилась на халат.

– Она вовсе не в Белль-Глен, Лиам, – тихо сказал Дориан, стоя рядом с кушеткой. – Я уничтожил этот свинарник в тот день, когда помог Филомене бежать. Я много сделал для освобождения твоей гувернантки, будучи служителем короны. Теперь она в безопасности в моем доме вместе с Фарой и Милли.

Лиам обернул свой гнев на брата:

– Почему ты заставил меня поверить, что она в опасности? Что же ты за человек такой?

– Я человек, который построил свое состояние, всю свою жизнь на тайне. Который создал себе имя на лжи, чтобы наш отец не попробовал убить меня снова. – Дориан говорил тихо, и его здоровый глаз горел темным пламенем. – Лиам, нас связывает кровь Маккензи, но не доверие. Во всяком случае, пока. Я не был уверен, что ты не обратишь свой знаменитый гнев на Филомену. Она и так настрадалась. Ты должен был услышать правду о невыносимых условиях, в которых она жила, от человека, который ее мучил. Меня ты знаешь недостаточно хорошо, чтобы мне верить, и я понимал, что тебе будет трудно поверить ей.

Лиам остановился. Справедливость доводов Дориана дошла до него и заставила остыть.

– Я знал, что здесь ты узнаешь всю правду, – и Дориан указал на Гордона, который моргал глазами, отупевшими от опиума и ужаса. – Эта куча отбросов рассказала тебе все, что тебе следовало знать. А теперь сделай то, что нужно сделать, чтобы любимая женщина стала твоей.

Лиам смотрел на брата и видел того же демона, на которого каждое утро смотрел в зеркале. Неожиданно ему захотелось ему многое сказать и за многое извиниться, даже за грехи, которых он не совершал. Но прежде…

Он достал из сапога кинжал.

– Не делайте того, о чем потом пожалеете, – начал умолять Гордон, протягивая к нему слабую руку. Он уже потерял всякую способность соображать из-за боли в изуродованном лице и большой дозы наркотика в организме. – Я же лорд, – лопотал он сквозь залитые кровью зубы, – значит, будет расследование. Когда найдут мое тело, все поймут, что это ты убил. На железнодорожной платформе было много свидетелей. Они видели, как ты ее защищал.

Дориан Блэквелл усмехнулся:

– Почему ты думаешь, что здесь что-то найдут?

– Здесь будет только кровь, которая накапала на кушетку, – добавил невозмутимо Арджент.

Лиам кивнул и направил кинжал в лицо виконта.

– Меня зовут Уильям Грант Руарид Маккензи, я – Демон-горец, лэрд клана Маккензи из Уэстер-Росс, девятый маркиз Рейвенкрофт. Когда мы встретимся в аду, ты будешь знать, как меня зовут. Я поклялся моей женщине, что если ты попадешь мне в руки, то я воткну свой дирк тебе в глаз!

И он это сделал.

Глава 24

– Я должна быть с ним!

Волнение не давало Филомене сидеть. Милли Ли Кер и Фара Блэквелл тоже вскочили, когда она начала бегать по мягкому кобальтовому ковру, устилавшему пол в особняке Блэквеллов в Мейфэре.

– Что, если… бедные дети… я должна!

– Филомена, дорогая. – Фара обняла ее за плечи и постаралась усадить на диван. Шелковые юбки Фары ярко-синего цвета шелестели в тишине дома. – Дориан и Кристофер остались приглядеть за твоим лордом Рейвенкрофтом, пока Мердок и я занимались бумагами о твоем освобождении от обвинения. Они обещали прислать гонца, если появятся какие-то новости.

От волнения у Филомены образовался в груди сжатый кулак, который давил на сердце так, что казалось, каждое его биение может стать последним. Такое отчаяние она чувствовала только в клинике Белль-Глен. И впервые эта боль не имела отношения к ее собственной безнадежной ситуации.

Даже когда она думала, что ее снова увезут в клинику, куда Гордон решил заточить ее на неопределенно долгое мучительное время, она болела душой только за Лиама. Она пережила ужасный шок, когда увидела расползающееся пятно крови на его сером жилете, и потом, когда он упал на землю огромной горой.

– Прошло уже много часов!

Филомена была не из тех женщин, кто по любому поводу заламывают руки, но сегодня она только и делала, что их заламывала.

– Я не могу сидеть и ничего не делать, я сойду от этого с ума!

Ее должны были отправить в такое место, где она будет в безопасности, если человек, которого она любит… Боже! Она даже думать об этом не хотела. Что, если они не дают о себе знать, потому что новость необходимо сообщить только лично. Трагическое известие?

Единственное, что мешало ей помчаться в госпиталь, это мысль, что Лиам откажется ее видеть. Сможет ли она пережить такой отказ? Возможно ли, что Лиам ее отвергнет? Разве она выдержит, если увидит в его глазах мысль о предательстве?

До этого момента ответ на эти вопросы был неясен. Но ответ был – решительное да. Если он жив, она вынесет все, что за этим последует. Только бы увидеть, как его широкая грудь дышит, а его гибкое мускулистое тело, наделенное нечеловеческой силой, живет! Все остальное не имеет значения. Только бы знать, что с ним все в порядке. Увидеть собственными глазами, что Демон-горец снова встал на ноги.

Схватив свою ротонду, Филомена направилась к двери.

– Если ты идешь, то мы, конечно, пойдем с тобой. – Милли Ли Кер, одетая в фиолетовые шелка, тоже взяла меховую накидку и сверкнула глазами. – Знаю, если бы Кристофер попал в такую же ситуацию, целый римский легион не смог бы меня остановить.

Но Фара их удержала.

– Я научилась доверять Дориану, – сказала она ровным голосом. – Понимаю, какие чувства ты сейчас испытываешь, Филомена. Но если бы жизни маркиза хоть что-то угрожало, мой муж позвал бы тебя. Он просил, чтобы мы ждали здесь, и я знаю, что у него есть для этого причины.

Филомена остановилась, охваченная нерешительностью, посмотрела на дверь за изящной спиной Фары, потом в глаза графини Нортуок.

– Твой маркиз и мой муж – братья, Филомена. – Твердый тон Фары привел ее в чувство. – Они братья, у которых большое и тяжелое прошлое, им нужно в этом разобраться. Возможно, они теперь этим заняты. Им требуется время, чтобы все уладить между собой.

Филомена об этом не подумала. Ведь Лиаму нужно заниматься не только ей. У него есть Джани, его отец, Хеймиш, Дориан, Торн и еще многое. Филомена в его списке катастроф, возможно, стоит совсем не на первом месте.

Тут Мердок, верный дворецкий Блэквеллов, открыл дверь и впустил в гостиную холодный ноябрьский воздух вместе с красавцем Гэвином Сент-Джеймсом, лордом Торном, который выглядел непривычно серьезным. За мощной фигурой графа виднелся Джани, гремевший цепями. Его сопровождали два устрашающих стражника, больше похожих на бандитов, чем на полицейских. Несомненно, это были люди Блэквелла.

Филомену охватил безрассудный гнев, она бросилась к Джани и сильно ударила его по смуглой щеке.

– Как ты мог? – крикнула она.

Джани зажмурился, хотя она не поняла, от боли или от ощущения вины.

– Я не думал, что вы будете так переживать, мисс Мена. Я не знал, что это часть его плана.

– О каком плане ты говоришь? Объяснись!

– Когда Хеймиш ожил и вернулся, он нашел меня в одном из темных залов замка и сказал, что видел, как Рейвенкрофт убил моих родителей собственными руками. Он еще сказал, что маркиз взял меня к себе из-за чувства вины, а вовсе не из альтруизма.

Филомена только покачала головой. Неужели нет конца этому коварству? Неужели всему виной жадность Хеймиша?

– Рейвенкрофт любил тебя как сына, он стал знаменит как Демон на поле битвы, а не в домах простых людей. Ты провел с ним столько лет, как же ты мог этого не знать?

Подбородок Джани задрожал, но он мужественно сдерживал слезы.

– Хеймиш сказал, что он угрожал Рейвенкрофту разоблачением и обещал рассказать мне правду и поведать всем, какие ужасы творил лэрд в Индии, сражаясь против моего народа. Хеймиш описывал страшные вещи…

Джани поднял глаза, горло его свело судорогой, когда он пытался проглотить слезы, кипевшие в его влажных глазах.

– Он сказал мне, что Рейвенкрофт специально устроил взрыв на корабле и оставил его умирать, чтобы никто не узнал о его деяниях.

– Он представил тебе хоть какие-то доказательства? – требовательно спросила Филомена.

По щекам Джани бежали потоки слез:

– Хеймиш описал, где был мой дом, где умерли мои родители и как они умерли. Я помню… Я видел их тела.

Торн смотрел на Филомену, и на его лице было написано сочувствие:

– Когда Хеймиш попал в руки герцога Тренвита, он признался, что манипулировал юношей. Он повернул дело так, что все совершенные им самим военные преступления якобы совершил Лиам, и наполнил голову Джани этим ядом. Но после нескольких часов наедине с Тренвитом Хеймиш признался, что сам убил родителей Джани.

– Это все моя вина, мисс Мена, только моя! Я прочел вашу телеграмму и дал знать вашему мужу, потому что Хеймиш прочел все письма, написанные вами к леди Нортуок. Он велел мне это сделать. Поэтому ваш муж поджидал вас на вокзале. И поэтому я сегодня умру!

С подбородка Джани упала слеза на его шелковую куртку, и Филомена почувствовала, что и ее глаза наполняются слезами от жалости к Джани.

– Рианна никогда не простит меня за то, что я сделал с ее отцом! Я увижу маркиза и буду умолять его о прощении перед тем, как меня повесят. Но я боюсь, что никогда не увижу ее лица перед смертью.

– Неужели вы собираетесь его повесить? – Филомена повернулась к Гэвину. – Почему его не передали властям?

– Потому что, несмотря на то что это Англия и у нас с братом есть свои разногласия, главным я признаю закон нашего клана, – решительно ответил Гэвин. – А закон клана гласит, что лэрд Маккензи будет решать его судьбу.

– О Джани, – прошептала Филомена, – мы оба так ужасно ранили Рейвенкрофта.

– Нет нам прощения. – Голос Джани дрожал.

Она кивнула, ее до краев, до остановки дыхания, наполняла боль.

– Я бы все отдала, чтобы исправить содеянное, но, боюсь, уже поздно…

– Одна добрая барышня сказала мне как-то, что никогда не поздно все исправить! – Знакомый голос пророкотал из темноты за открытой дверью, и Демон-горец появился в комнате. – Кажется, этой барышней были вы, мисс Локхарт.

Изумленная до восторга оттого, что увидела его живым и здоровым, Филомена почувствовала головокружение. Он стоял перед ней, как прежде, – сильный и широкоплечий, хотя его левая рука была перевязана. В остальном Лиам буквально вибрировал от энергии и жизнелюбия.

Облегчение быстро сменилось страхом, потом стыдом, печалью и угрызениями совести. Но Лиам смотрел на нее с таким напряжением, какого она никогда раньше не видела. В глазах горел темный огонь, лицо стало мрачным и решительным, отчего ее охватила тревога и дурное предчувствие.

Филомена отступила на шаг, потом сделала другой, отказываясь верить своим глазам. Она шла в сторону выхода все дальше от людей, которые молча наблюдали за этой сценой. Дориан встал за спиной Лиама, а за ним тенью двинулся Кристофер Арджент.

Но Филомена их не видела. Она не замечала ни Дориана, который подошел к жене и взял ее за руку, ни Арджента, который отошел в тень, где Милли упала в его объятья. Ни Торна, который с открытым ртом смотрел на Дориана, будто гляделся в зеркало, где видел свое темноволосое отражение. Она не видела бедного Джани, который дрожал так, что звенели цепи.

Она видела только Лиама. Весь мир Филомены сузился до его лица, на котором она видела сильные эмоции и не могла им поверить.

– Не беги от меня, барышня. Нам многое нужно сказать друг другу.

– Ты назвал меня мисс Локхарт, – прошептала она, с трудом переводя дыхание. – Теперь ты знаешь, что я Филомена Сент-Винсент, виконтесса и… замужняя женщина.

Его темные глаза стали до невозможности черными.

– Больше нет.

У нее остановилось сердце.

– Что ты имеешь в виду?

– Безо всякого сожаления сообщаю тебе, что отныне ты вдова Сент-Винсент. – Он произнес это, не проявив ни малейших угрызений совести.

– Это ты сделал?

– Не стоит приписывать ему все заслуги, – фыркнул Дориан.

– Это результат совместных действий, – добавил Арджент.

Филомене хотелось сказать, что она сожалеет о смерти мужа. Но единственное сожаление, которое она испытала, было о том, что она не ощущает никакого огорчения от известия, что умер человек, бывший ее мужем пять лет. Да и почему она должна о нем жалеть? Гордон унижал ее, терроризировал и бил. Потом он запер ее в клинике и забыл. То, что он сделал с ней, – непростительный грех, за который он должен гореть в аду.

– Лэрд Маккензи, – Джани упал на колени, гремя цепями и заливаясь слезами, – я должен молить вас…

– Встань, Джани, – сказал Рейвенкрофт скорее раздраженно, чем сердито, и поставил юношу на ноги. – Торн сказал все правильно. Хеймиш сознался в том, что он сделал сам, и в том, что он убедил тебя сделать. У меня в прошлом много грехов, и я не могу винить тебя, что ты поверил, будто трагедия твоей семьи тоже мой грех. Нам во многом придется разобраться, Джани, это точно. Но я знаю, что ты скорее жертва, чем негодяй.

Глаза Джани стали огромными и заняли почти пол-лица:

– Вы… вы не собираетесь меня убивать?

– Нет! – Лиам посмотрел на Филомену, их глаза встретились. – На сегодня этого было достаточно.

– Ты, брат, легче прощаешь, чем я, – заметил Дориан. – Обычно, если в меня стреляют, я отвечаю выстрелом… иногда не одним.

Лиам сделал несколько медленных шагов в сторону Филомены, и первым ее импульсом было отступить. Но она решила, что с этим покончено. Хватит бояться. Хватит отступать, когда нужно защищаться. Теперь она не беспомощная кукла, у нее есть надежда на будущее. И она не безупречна. Первое, что она должна сделать, это ответить за последствия своих действий.

– Совсем недавно я узнал значение таких слов, как «прощение» и «искупление». – Лиам приблизился к ней. Глаза его были сужены, будто он старался разработать план боевой операции.

– Давайте перейдем в гостиную, – предложила Фара и увела своих гостей в голубую комнату, из которой они только что вышли. – Я уверена, где-то здесь должны быть ключи от цепей. Бедному Джани нужно сесть.

– Я могу побыть здесь еще немного, – саркастически усмехнулся Гэвин, наблюдая за Лиамом и Филоменой.

– Вы – лорд Торн, как я понимаю? – Дориан подошел к Гэвину и, сначала замешкавшись, протянул ему руку. – Давно ждал возможности с вами встретиться.

Они пожали друг другу руки, причем, кроме цвета волос, сходство между ними было почти зеркальное.

– Дориан Блэквелл. – Гэвин осторожно высвободил руку из сильной ладони Дориана. – Или мне следует называть вас Дуган Маккензи?

– Это долгая и занимательная история. – Блэквелл указал рукой на дверь напротив гостиной, рядом с главным входом в особняк. – Позвольте мне пригласить вас к себе в кабинет и угостить виски?

И вот Филомена и Лиам остались одни. Было тихо, слышалось только ее быстрое дыхание, эхом отражавшееся от мраморных стен.

Взгляд Лиама был упорным, но не злым, не агрессивным и не сердитым. Он стоял перед ней на расстоянии вытянутой руки, возвышаясь как монолит мужской силы, но дотягивался до нее только взглядом. Он разглядывал ее, как будто она была никогда прежде не виданным существом. Как будто он не мог понять, даже предположить, кто или что перед ним.

Филомена осознала, что сейчас у нее есть единственный шанс извиниться за тот вред, что она нанесла Лиаму и его семейству.

– То, что я сделала, непростительно, – начала она, удивляясь тому, что, несмотря на горячность, ее голос звучал ровно, хотя вся она дрожала от желания почувствовать тепло его руки. – Когда я бежала… когда согласилась принять предложение работать у Рейвенкрофтов в качестве Филомены Локхарт, я чувствовала, что обстоятельства оторвали меня от себя самой. Я больше не знала, кто я, поэтому, став кем-то другим, я сочла, что это позволительно. И никому не навредит. Все, кого я знала, все, кому я могла доверять, хотели рвать меня на куски и скармливать хищникам.

Она не чувствовала слез, которые текли по щекам, эмоции захватили ее, заставляя все тело дрожать, будто его кололи.

– Я не знала, что в мире жестоких и черствых мужчин существуют такие, как ты. Я думала, что мое будущее – это темный пустой коридор, где в конце ждет закрытая дверь. Когда я бежала, я думала только о том, от чего я бегу. Я не задумывалась, куда и к кому я бегу. Я не знала, что именно твои руки впервые в моей жизни дадут мне ощущение безопасности. Я не знала, что твое лицо станет для меня самым дорогим. Что я сердечно полюблю твоих детей. Что я научусь доверять тому самому человеку, которого я так сильно обманывала.

Филомена вытерла мокрые щеки, чувствуя отчаяние, потому что выражение сурового лица Лиама не изменилось. Она не могла понять, что он чувствует, но он должен был осознать всю глубину ее раскаяния, хотя вряд ли оно поможет им обоим.

– Однажды мы говорили с тобой о прощении и искуплении, и я хочу, чтобы ты знал, что я не жду и не заслуживаю прощения, – продолжала она. – Я нанесла тебе огромный вред и хотела бы все вернуть назад. Я хочу сказать: то, что я сделала по отношению к тебе, Рианне и Эндрю, всегда будет причиной моего самого глубокого сожаления и стыда. Потому что я люблю вас больше всех на свете.

Филомена сжала губы и сморгнула слезы, чтобы видеть ясно, какой гнев за этим последует.

– Ты кончила говорить? – коротко спросил Лиам.

Филомену охватила новая волна безнадежности, и она кивнула, ожидая последствий, как предатель ждет виселицы. Лиам помолчал, изучая ее ярко светившимися глазами. Его ноздри раздувались от с трудом сдерживаемого дыхания. Но когда он заговорил, его голос был тихим и спокойным.

– Я знал в жизни только подозрительность и насилие. Слишком большую часть ее я провел среди соперников и противников. Думал, что родился под злой звездой и обречен вести жизнь грубую и жестокую. Поэтому я скрылся в замок Рейвенкрофт-Кип, где искал уединения, даже от тех, кто во мне нуждался. Я был одинок… А потом приехала ты, и оказалось, что ты присутствуешь в каждой комнате, в каждом закоулке моих мыслей. Как ни старался, я не мог спрятаться от тебя, Мена, а потом неожиданно я уже не хотел прятаться. Я стал искать тебя, потому что понял, что не могу жить, не видя тебя. Первое счастье, которое я узнал, заключалось в том, чтобы смотреть в твои глаза. Ты научила меня понимать не только такие слова, как «прощение» и «искупление». Но и такие, как «желание», «томление». И «любовь». Ты – мой небесный свод со звездами, Мена, моя причина смотреть в небо. Моя карта, когда я теряюсь, мой луч света, когда вокруг мрак.

Филомена всхлипнула, а потом еще раз, когда суровое лицо Лиама приобрело самое нежное выражение, когда-либо виденное ею. Слово «облегчение» недостаточно точно описывает ее состояние.

Неужели он сказал «любовь»? До сего момента они старательно его избегали.

Наконец он протянул руки и прижал ее к себе, прильнул к ее губам в жгучем поцелуе. Он как будто заклеймил ее своим жаром, потом отодвинулся и посмотрел на нее сверху вниз.

– Я сделаю тебя своей женой! – проговорил Лиам.

Эти слова застыли в воздухе, и Филомена тоже замерла. Ведь она только что овдовела… и, кроме того, с ней связан страшный скандал. Весь Лондон знает, что она была в сумасшедшем доме. Что она бесплодна. Если он на ней женится, то лишится положения в обществе. Из нее вышла плохая виконтесса, как же она может стать маркизой?

Лиам стиснул объятия, будто испугался, что она убежит.

– Я знаю, меня трудно любить, Мена. Со мной трудно жить под одной крышей. Я – несносное животное со знаменитым тяжелым характером. Но хочу, чтобы ты знала, что скорее я дам отрезать себе руку, чем ударю тебя. Я убью себя, но не нанесу тебе вреда. Не бойся меня, Мена!

Сердце Филомены растаяло в груди:

– Ты думаешь, я поэтому колебалась?

– Помню, как ты боялась собственной тени, когда приехала в Рейвенкрофт. А теперь ты говоришь, что обстоятельства оторвали тебя от себя самой, но теперь, я думаю, ты знаешь, кто ты. Я не отберу у тебя твою волю, таким мужем я не стану. Я не собираюсь тобой командовать. Твоя жизнь, твои желания будут только твоими. Но я хочу завладеть твоим сердцем, твоим телом и душой. Ты же видишь, я своим сердцем не владею, но и себя не теряю. Мной владеешь ты, Мена. Я никогда не буду повелителем твоей воли, но ты, безусловно, владеешь моим сердцем. И я сделаю тебя повелительницей клана Маккензи!

Чтобы остановить поток слов, Филомена приложила дрожащий пальчик к его губам. Она не могла больше слушать, потому что ее сердце готово было разорваться. Сейчас, ночью, он предлагал ей фантазию, но, когда взойдет солнце, наступит реальность.

– А Рианна и Эндрю? А то, что я бесплодная и опозоренная женщина? Ты должен об этом подумать, прежде чем предлагать мне руку и сердце.

Лиам поцеловал ее пальцы и улыбнулся – эта улыбка стерла годы с его сурового, обветренного лица.

– Для начала многие будут думать, что с твоей стороны безрассудно выходить замуж за Демона-горца.

Вопреки ситуации, Филомена почувствовала, как в груди закипает смех.

– Мои дети любят тебя, Мена, – продолжал он. – Им, как и мне, очень повезло, что в их жизни появилась ты. Даже если у меня не будет от тебя детей, у меня будешь ты.

– О Лиам! – выдохнула Филомена, не имея сил выразить свою радость.

– К тому же под этой крышей найдется достаточно представителей рода Маккензи, чтобы передать им титул, даже если он не перейдет к Эндрю, – сухо сказал Лиам.

– Я тебя люблю, – вырвалось у нее, потому что больше она не могла сдерживаться. – Мне казалось, я тебя потеряла, и это было непереносимо. Это единственное, после чего я бы не выжила.

– Ты меня не потеряешь, – поклялся Лиам. – Солнце встанет на западе, если я перестану тебя любить, моя дорогая Мена.

И он склонил голову, чтобы нежно поцеловать ее в губы.

«Моя Мена» – так он ее назвал. На это имя она всегда будет откликаться. Теперь она по-настоящему знала, кто она, и с надеждой смотрела в будущее, желая узнать, кем они будут. Вместе.

Эпилог

Замок Рейвенкрофт-Кип, Уэстер-Росс, Шотландия

Конец октября 1882 года

Четыре года спустя

– Убери от меня свои грязные руки, Уильям Грант Руарид Маккензи, иначе мы не успеем помыться и встретить поезд, на котором приедет Эндрю, – строго сказала Мена Маккензи и шлепнула мужа по рукам, которыми он обнимал ее талию и норовил добраться до груди.

– А мне показалось, леди Рейвенкрофт, что вам нравится, когда я грязный, – сказал Лиам, стоя у нее за спиной, в то время как она собирала бумаги со стола в офисе винодельни.

Он наклонился и губами прошелся по ее обнаженной шее, отчего по всему телу Филомены пробежала знакомая дрожь.

– Мы пошлем Джани встретить поезд, – пророкотал Лиам, покусывая ее ухо так, что она мгновенно намокла от желания.

Филомена знала, что она увидит, если повернется. Мускулистого хайлендера, испачканного сажей, только что вернувшегося из винодельни, где он обжигал на открытом огне дубовые бочки. Его мускулы были твердыми от тяжелой работы в течение целого дня, а темные глаза горели вожделением. Она наверняка поддастся его мужскому обаянию и уступит соблазну, если повернется, поэтому она сделала единственное, что могло спасти не только ее женское достоинство, но и ее время. Она позвала нового начальника винодельни Рейвенкрофт, вернее, начальницу, чей кабинет находился на другой стороне холла.

– Рианна!

Муж зарычал и шлепнул ее по заду, но потом отступил на приличное расстояние от жены. В холле послышалась возня, а потом тяжелые шаги.

– Ты мне за это заплатишь! – пригрозил лэрд.

– Обещаешь? – Филомена кокетливо улыбнулась через плечо, когда дверь ее офиса распахнулась и в комнату влетела довольно растрепанная Рианна, убирая рассыпавшиеся кудри в прическу.

– Вы звали? – спросила она задыхаясь, облизывая влажные распухшие губы и одергивая помятую блузку. Глаза молодой леди расширились от страха, когда она увидела за спиной Филомены самого лэрда. – Отец! – воскликнула она неожиданно громко. – Я думала, ты обжигаешь бочки.

– Да, я там был, – ответил Лиам медленно, стараясь сообразить, что происходит. – На сегодня мы все сделали, и я собираюсь встретить Эндрю на вокзале.

– Пожалуйста, скажи Джани, что нам нужны два экипажа для поездки на станцию Страткаррон, – сказала Филомена.

– Джани? – пискнула Рианна. – Мне еще нужно его найти. Я совершенно не представляю, где он может быть. Пойду… и поищу прямо сейчас. Его здесь нет.

Филомена подняла брови. Она всего четверть часа назад видела, как высокая фигура Джани проскользнула на цыпочках в кабинет Рианны. Хитрая улыбка появилась на ее губах, когда она поняла, кто несет ответственность за растрепанный костюм девушки.

Видимо, Джани решил, наконец, оставить всякую осторожность и завоевать женщину, в которую был влюблен. Прошло четыре года, отношения в семье наладились, ущерб был возмещен, Лиам и Джани снова стали близкими друзьями. Джани опять превратился в члена семьи, и теперь Филомена думала, что вскоре это членство приобретет законный характер.

Рианне исполнилось двадцать один, и она превратилась во взрослую женщину, настоящую деловую леди. А Эндрю решил, что образование, промышленность и политика интересуют его больше, чем дела семьи. На Мену сильное впечатление произвела горячая готовность Лиама передать именно дочери, а не сыну, управление винодельней.

– Да, пожалуйста, найди Джани, и мы встретим вас обоих в замке.

Испуганное выражение на лице Рианны исчезло, когда Филомена ей подмигнула и указала глазами на ее кабинет.

– Конечно! – ответила Рианна, вздохнула и вышла из офиса. – Спасибо!

Она тут же убежала, и Филомена догадалась, что они с Джани уйдут через боковой выход так, чтобы их не заметили.

– А почему нам нужно два экипажа, чтобы встретить сына? – спросил Лиам, не заметив, как его женщины обменялись взглядами.

Филомена, наконец, повернулась к нему и снова поразилась, что после четырех лет совместной жизни ее муж по-прежнему заставляет ее сердце биться сильнее, когда она видит, как он красив, и замечает демонический блеск в его глазах.

– Потому что в этом году на празднование Самайна у нас будут гости, – ответила она весело.

Лиам сощурился:

– Кто?

– Только члены семьи и близкие друзья. Например, Фара и Дориан, Гэвин и его молодая жена, и, конечно, его светлость лорд Тренвит со своей довольно скандальной супругой. Не приедут Арджент и Милли, потому что они в Америке на гастролях вместе с ее труппой. Но мы встретимся с ними в замке Бен-Мор на Рождество…

Суровый муж моргнул, а потом обнял Филомену, прервав ее речь.

– А теперь тебе придется заплатить за две вещи, и я получу свое, прежде чем на нас обрушатся все эти родственники, – сказал он с плутоватой улыбкой.

– Хорошо. – Мена прикинулась смущенной, но пошла к двери и заперла ее, а потом повернулась к мужу с чувственной улыбкой на устах.

– Прямо здесь, в офисе? – темные брови Лиама поползли наверх. – Разве леди так делают?

– А разве мы всегда ограничивали себя только спальней? – спросила Филомена, обошла стол и облокотилась на него, призывно улыбаясь, ожидая, как грубые руки мужа станут ласкать ее мягкую кожу.

– Нет, моя дорогая Мена, не ограничивали, – пробормотал он, собирая в кулак ее юбки. – И пусть боги позаботятся, чтобы мы никогда не исправились!

Примечания

1

Ваша утка восхитительно пахнет. Надеюсь, мне доведется отведать несколько вкуснейших ее кусочков во время моего пребывания в замке (франц).

2

Около 200 кг. – Здесь и далее примеч. пер.

3

Фамилия пишется как «Lockhart». «Lock» – «запирать», «замыкать»; «hart» созвучно с «heart» («сердце»). – Примеч. ред.

4

Клеймор – шотландский двуручный меч, который использовали воины-горцы.

5

Область дождевой тени – местность, где осадков выпадает меньше, чем в окружающих районах.

6

В английском С произносится как К. Campbell читается как Кэмпбелл.

7

Имя Джани по-английски пишется как Jani.

8

Soirees (фр.) – званые вечера для узкого круга.

Content

Керриган Берн
Любовь горца

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Примечания