Валерия Вербинина

Драма в кукольном доме

Глава 1

Путешествие

«Погода подлая, день темный, сырой и мокрой тряпкой лежит на душе». – Прочитав эту фразу, Амалия машинально бросила взгляд в окно, за которым, однако же, не обнаружилось ничего подобного. Поезд бежал по рельсам, мимо телеграфных столбов, полей, деревьев, одетых весенней зеленью и умытых утренним дождем. Во всем ощущалось дыхание весны, и даже отблески солнечных лучей в лужах сверкали, как расплавленное золото. Мелькали деревушки, шлагбаумы, крестьяне с телегами, птицы на телеграфных проводах, снова поля, снова деревья – и неожиданно, откуда ни возьмись, появился большой белый заяц. Он мчался вдоль насыпи, взмывая над низкой травой, потом скакнул куда-то вбок и пропал из виду. Может быть, состав своим грохотом встревожил и спугнул его, а может быть, заяц направлялся куда-то по своим заячьим делам, и его совершенно не интересовали поезд и его пассажиры, в числе которых находилась и Амалия Корф.

– Станция Сиверская! – объявил кондуктор, проходя по вагону. – Следующая станция – Сиверская… – Остановившись возле Амалии, он наклонился и с улыбкой добавил: – Барышня, ваша остановка.

Та, к кому он обращался, захлопнула книгу, испытывая смесь противоречивых ощущений – не чувств, а именно ощущений. С одной стороны, приятно, когда тебя называют барышней, с другой – обидно, что люди настолько невнимательны, и даже обручальное кольцо на твоем пальце неспособно подсказать им, кто ты есть. Вспомнив о кольце, Амалия поглядела на него не без удовольствия. Ей нравилось ощущать его на пальце, нравилось чувствовать себя замужней дамой; впрочем, сейчас ей нравилось почти все, включая даже затянутый и не слишком интересный роман, который она захватила с собой в дорогу. Ее внутреннее небо было таким же безмятежным, как и то, что простиралось за окном, хотя справедливости ради надо отметить, что на последнем еще можно было заметить не то дымку, не то клочья недавних облаков, тающие в лучах солнца.

– Станция Сиверская!

Поезд Петербурго-Варшавской железной дороги подкатил к платформе, локомотив профыркал свое обычное «пшш, хшш, фшш» и встал, лязгнув колесами. Дачный сезон еще не был открыт, и на станции сошло всего несколько человек, считая и баронессу Корф. Амалии хватило одного взгляда, чтобы окинуть скромное деревянное здание вокзала, скучающего на перроне жандарма и двух-трех встречающих, ни один из которых не подошел к ней. Локомотив меж тем зашаркал колесами, выплюнул облако пара, сипло свистнул на прощание и укатил, волоча за собой вереницу разномастных вагонов.

«И ведь знала же, – мелькнуло в голове у Амалии, – что все кончится именно так». Положим, она не то чтобы знала, но предчувствовала, что ее путешествие сюда, на станцию Сиверскую, окажется совершенно бесполезным. Пассажиры и те, кто прибыл их встречать, уже удалились, и на перроне осталась только она одна. Даже жандарм и тот куда-то исчез.

«Ждать – но кого? Чего? – Амалия недовольно передернула плечами. По природе она была так устроена, что терпеть не могла ждать чего бы то ни было. – Разумеется, никто меня встречать не будет. Она уверяла, что послала им телеграмму; вздор. Когда я увижу ее в Петербурге, она, конечно, широко распахнет глаза и станет жаловаться, что на телеграфе напутали, что она ничего не понимает, что она ужасно расстроена, что меня никто не встретил, – а на самом деле ей просто хотелось, чтобы я сделала этот никому не нужный вояж. Не стоило мне поддаваться на ее уговоры навестить родственников, которых я разве что мельком видела на свадьбе и давно забыла. Теперь еще дожидаться поезда обратно…»

Неприязненное – даже в мыслях – «она» обозначало старшую баронессу Корф, свекровь Амалии, великосветскую даму и бывшую – в силу возраста – красавицу, которая с самого начала невзлюбила свою невестку. Основных причин для такого отношения насчитывалось две: во-первых, Амалия была хороша собой и даже лучше, чем ее свекровь когда бы то ни было, и во-вторых, Полина Сергеевна считала, что «эта особа» не пара ее сыну Александру, который вдобавок к титулу, состоянию и положению в обществе мог с недавних пор похвастать званием флигель-адъютанта его императорского величества. С точки зрения матери, достойной парой для него могла являться разве что княжна или графиня, и то при соблюдении тысячи дополнительных условий. Но Александр Корф отчего-то выбрал Амалию, бесприданницу и уж никак не ровню себе, и Полине Сергеевне волей-неволей пришлось считаться с его выбором.

Амалия не обольщалась насчет того, как свекровь к ней относится, но следует отдать старой даме должное – с внешней стороны ее поведение было почти безупречно, и она никогда не позволяла себе проявлять открытое недоброжелательство в адрес своей невестки. Нам легко записать во враги того, кто бросает нам вызов, не скрываясь – и напротив: когда недруг ведет себя так, что его вроде бы не в чем упрекнуть, мы начинаем колебаться. Были, впрочем, кое-какие настораживающие мелочи, шпильки, которые не прошли незамеченными, но ничего, в сущности, серьезного. Живя с мужем отдельно от свекрови, Амалия могла позволить себе не обращать на Полину Сергеевну внимания, тем более что у молодой женщины хватало своих забот. Родился сын, а Александр, получив высокую должность при дворе, стал проводить там куда больше времени, чем раньше. Первое время Амалия находила его отлучки вполне обоснованными, но потом ей стало все труднее переносить постоянное отсутствие мужа. Она знала, что ему среди прочего приходится заниматься и охраной императора – задача весьма непростая, если учитывать, что отец нынешнего государя был убит всего два года назад, в 1881-м. Но когда ты хочешь видеть человека рядом с собой, а он вынужден почти все время проводить на службе, сознание ее важности мало утешает – и совсем не утешает, когда ты молод и влюблен.

Однажды, когда Александру пришлось несколько дней кряду провести в Аничковом дворце при особе императора, Амалия не выдержала и в присутствии свекрови высказала все, что накопилось у нее на душе. Полина Сергеевна выслушала невестку, объявила, что вполне ее понимает, но вряд ли их желание почаще видеть Александра способно что-то изменить в существующем порядке вещей. Может быть, Амалии стоит отвлечься, съездить куда-нибудь – да хотя бы к родственникам самой Полины Сергеевны, которые давно мечтают зазвать ее невестку к себе в гости.

– Его зовут Георгий Алексеевич Киреев, а его жену – Наталья Дмитриевна. Помните, я представляла их вам в день свадьбы? У них имение недалеко от станции Сиверской…

Но Амалия тогда решительно – окончательно и бесповоротно – отказалась ехать к малознакомым людям, да еще на станцию Сиверскую, до которой из Петербурга добираться больше часа.

… И вот теперь она стоит одна-одинешенька на перроне, в глубине души досадуя на собственную решительность, которая – как это нередко случается в жизни – обернулась уступчивостью и вылилась в поездку в никуда и неведомо зачем.

«Пожалуй, лучше всего будет узнать расписание и… Да, и взять обратный билет».

Она повернулась и едва не столкнулась с молодым человеком, который только что взбежал по лесенке, ведущей на перрон.

– Простите, сударыня, ради бога, – сбивчиво заговорил он, – вы – баронесса Корф? Амалия Корф?

Прежде чем ответить, Амалия поглядела на него внимательнее. Она смутно припомнила, что на ее свадьбу супруги Киреевы прибыли с двумя сыновьями, один из которых учился в университете, а другой посещал гимназию; но лицо стоящего перед ней молодого человека было ей незнакомо. Лет двадцати с небольшим, русая прядь волос свисает из-под фуражки на бровь, глаза светлые, беспокойные, нос вздернутый, и на нем редкие веснушки. «Нет, не студент, – почему-то сразу же решила Амалия, – не студент». Одет незнакомец был скромно, и, на взгляд его собеседницы, скромность эта слишком близко подступала к бедности.

– Да, я Амалия Корф, – ответила она на вопрос молодого человека. – А…

Амалия собиралась уточнить, с кем, собственно, она имеет дело, но тут незнакомец завертел головой и с озадаченным видом спросил:

– Прошу прощения, сударыня, но где же ваш багаж? И прислуга?

– Зачем мне багаж, если я приехала всего на несколько часов, – пожала плечами Амалия.

– На несколько часов? – с изумлением переспросил безымянный собеседник. – Но Наталья Дмитриевна сказала мне…

– Что она вам сказала?

– Я так понял ее, что вы приехали погостить на несколько дней, – выпалил странный незнакомец. – Для вас уже приготовили комнаты в княжеском флигеле. И Георгий Алексеевич тоже говорил, что вы останетесь…

На языке у Амалии вертелось множество вопросов, но она пересилила себя и решила начать с главного.

– Простите, милостивый государь, – заговорила молодая женщина, тщательно подбирая слова и сопровождая их как можно более нейтральной интонацией, – но, может быть, вы все-таки представитесь? Потому что я не могу отделаться от впечатления, что вижу вас в первый раз.

– А я не представился? Боже мой! – охнул незнакомец. Он сдернул с головы фуражку и поспешно поклонился: – Митрохин Иван Николаевич, учитель школы для глухонемых. И внештатный сотрудник «Вестника Европы», – прибавил он с гордостью.

Амалия прекрасно знала, что «Вестник Европы» – толстый журнал, считавшийся одним из самых сильных в литературном отношении и уважаемых изданий; но, скользнув взглядом по потрепанной шинели Митрохина и его заштопанным перчаткам, она невольно пришла к выводу, что уважаемый и денежный журнал не слишком-то балует своих сотрудников, особенно внештатных.

– Школа для глухонемых – вы имеете в виду училище, которое находится на Гороховой? – спросила она вслух.

– Совершенно верно, госпожа баронесса. Представляться «учитель училища»… ну, не знаю, мне режет слух как-то… Но, конечно, правильней говорить «училище».

Впрочем, сейчас Амалию больше волновал вопрос, почему именно Митрохина послали встречать ее и какое отношение он имеет к семейству Киреевых.

– Вы – родственник Натальи Дмитриевны? – спросила она наугад.

Иван Николаевич озадаченно заморгал, словно вопрос поставил его в тупик.

– Нет, я, собственно… В сущности, это имеет отношение к моей работе для журнала… Я ждал приезда князя, но он задержался за границей… Можно сказать, мы с Георгием Алексеевичем подружились… и с его супругой тоже…

– А князь… – начала Амалия.

– Князь Петр Александрович Барятинский, вы, наверное, слышали о нем. Он был другом Пушкина.

И, не давая своей собеседнице опомниться, Митрохин быстро прибавил:

– Князь – дядя Георгия Алексеевича.

Итак, все мало-помалу начало проясняться. В одном доме с Киреевыми жил их дядя, друг Пушкина, к которому у Митрохина было какое-то дело. Впрочем, с точки зрения Амалии, это вовсе не проясняло вопроса, почему именно учителя послали ее встречать.

– Но что же мы тут стоим, – вдруг спохватился Митрохин, – кучер же ждет… Прошу, госпожа баронесса!

…Амалия ожидала увидеть какой-нибудь почтенный тарантас, помнящий еще времена императора Николая Павловича, а то и его бабушки, но оказалось, что за ней прислали новехонькую коляску на рессорах. Мнение баронессы о семействе Киреевых сразу же улучшилось – даже несмотря на то, что оно пользовалось услугами маленького и, видимо, подневольного человека. От Амалии не укрылось, что по дороге Митрохин говорил слишком много и невпопад, что характерно для неуверенных в себе людей.

– Мы сейчас проезжаем земли Дрессена… Вы знаете Дрессена? Землевладелец, богач, уважаемый человек… это он выстроил часовню возле станции, после того как убили государя…

Амалия заметила часовню, но в тот момент не обратила на нее внимания. А Митрохин меж тем продолжал:

– Дальше начинаются земли князя, то есть теперь уже не князя, а… Вы слышали эту историю? Не слышали? Мать Георгия Алексеевича и князь были родными братом и сестрой, и они должны были разделить имущество после смерти родителей. Ну-с, как водится, дрязги… крючкотворы… вылилось все в не очень красивую тяжбу. Кое-как, впрочем, уладили дело… Сестре, кажется, все-таки досталось меньше, то есть из слов Натальи Дмитриевны можно так заключить, а вот Георгий Алексеевич считает, что доли получились равные. У князя было шестеро детей, и он в шутку говорил, что вот, достанется им кое-какое имущество, кроме писем Пушкина, которые разве что биографов могут интересовать. А потом дети стали умирать, один за другим. Остались только сын и дочь, а дочь тоже умерла накануне своей свадьбы, погибла при пожаре… И князь совсем сдал от горя. Сделалось у него нервное расстройство, он долго лечился за границей… Я неинтересно рассказываю, – перебил сам себя Митрохин. – Вы и так, сударыня, уже все знаете, наверное…

– Нет, продолжайте, прошу вас, – попросила Амалия.

Иван Николаевич вздохнул:

– Словом, на лечение и жизнь за границей требовалось много денег, и князь уступил свою часть сестре, с условием, что ему будет разрешено в любое время приезжать и оставаться сколько душе угодно.

– И сын князя согласился с его решением продать все родным?

– Думаю, да. Во всяком случае, сын не возражал. Он уважаемый человек, преподает в университете, с отцом они давно отдалились друг от друга…

– Почему?

Во взгляде Митрохина, обращенном на Амалию, мелькнуло удивление.

– Что – почему? – спросил Иван Николаевич.

– Последний сын, наследник, единственный ребенок, который остался у князя… Так почему они отдалились друг от друга?

Учитель задумался. Чувствовалось, что он даже не задавал себе подобного вопроса.

– Я не спрашивал, – наконец признался он. – Наталья Дмитриевна говорит, что у князя сложный характер. Когда он похоронил жену, которую очень любил, то окончательно замкнулся в себе. Он обещал через неделю приехать, и если вы, сударыня, задержитесь до того времени, у вас будет возможность познакомиться с ним лично.

В жизни «сложный характер» чаще всего означает «скверный характер», и Амалия подумала, что ей нет нужды задерживаться на целую неделю, чтобы убедиться в этом. Друг Пушкина…Сколько же сейчас князю? Восемьдесят? Восемьдесят пять? Амалия вовсе не считала старость лучшей порой жизни (вопреки тому, что утверждают некоторые старики). Как ни крути, одряхление касается и умственных способностей, и вообще нет на свете ничего скучнее, чем старый осел, даже если он в молодости был не лишен ума и являлся собеседником великого поэта.

– Вряд ли я смогу задержаться на целую неделю, – промолвила Амалия вслух, ослепительно улыбаясь. – Сегодня или в крайнем случае завтра я собираюсь вернуться в Петербург.

Митрохин встрепенулся.

– Вот мы и приехали! – проговорил он оживленно. – Киреевы – прекраснейшие люди! Наталья Дмитриевна обожает гостей, и Георгий Алексеевич тоже… Может быть, вы еще перемените свое решение?

Глава 2

Кот

– Госпожа баронесса!

– Амалия Константиновна! Очень, очень рад приветствовать вас под нашим, как говорится, скромным кровом…

– Ах, Жорж, ну полно тебе! Мы здесь живем почти безвыездно и так рады новым лицам…

– Особенно такому очаровательному лицу, как ваше, Амалия, – вставил хозяин дома, улыбаясь.

– Жорж, Жорж! Не смущай нашу гостью… Госпожа баронесса может плохо о нас подумать!

– Уверен, госпоже баронессе это в голову не придет, – промолвил Георгий Алексеевич галантно, склонившись в полупоклоне.

Едва войдя в дом, Амалия оказалась в центре общего внимания, и нельзя сказать, чтобы ей это не понравилось. Сами Киреевы тоже располагали к себе: хозяйка – хлопотунья, улыбчивая и приветливая, ее супруг – седоватый, высокий, с изящными руками, которым позавидовал бы любой пианист или художник. В Георгии Алексеевиче, что называется, чувствовалась порода – однако, присмотревшись внимательнее, гостья отметила некоторую помятость лица, характерную для людей, слишком усердно налегающих на спиртное. Любопытно, мелькнуло в голове у Амалии, что именно может не устраивать хозяина дома в его нынешней жизни. (По молодости своей она не допускала и мысли, что люди могут пить просто так, без всяких видимых причин, по одной только склонности.) Амалия знала, что Георгий Алексеевич был вполне обеспечен и мог позволить себе нигде не служить, стало быть, неприятности по работе исключались. Старший его сын учился в университете, младший посещал гимназию. Нельзя сказать, чтобы Георгий Алексеевич много вращался в свете, но у него имелось достаточное количество влиятельных родственников, способных помочь с решением практически любой проблемы. О его имении Амалии приходилось слышать, что, хотя оно не приносит больших доходов, в нем вполне можно жить безбедно. Дом Киреевых понравился ей до чрезвычайности: выкрашенный в бледно-розовый цвет, с белыми колоннами и наличниками, издали он походил на хорошенькую игрушку, а вблизи становился еще очаровательнее. Есть дома, при одном взгляде на которые думаешь: «Вот тут я хотел бы жить», и баронесса Корф, увидев жилище хозяев, именно так и подумала.

В самом доме царил образцовый порядок, и Амалия чувствовала, что он наводился тут не ради нее – нет, он был частью атмосферы, частью уюта, которым здесь все дышало; а создание прочного уюта – да будет вам известно – есть одна из самых сложных задач на свете, который сам является порождением хаоса. Баронесса Корф решила, что пленивший ее уют создавался не год и, пожалуй, даже не десяток лет, а больше; и еще – что вряд ли Георгий Алексеевич приложил к нему руку. Конечно, всем тут заправляла Наталья Дмитриевна, и кресло, которое она подвинула гостье, было мягко, как пух, с нежнейшей на ощупь обивкой и не смело ни скрипеть, ни шумно волочить свои ножки по полу. Тут взгляд Амалии упал на Ивана Николаевича, который неловко мялся в дверях гостиной, и ей стало немножко совестно, что она размышляет о всяких пустяках, о домах и креслах, в то время как вблизи нее человек стоит с таким неприкаянным видом. Она подумала, что жизнь учителя школы для глухонемых должна быть не слишком весела. Воображение тотчас нарисовало Амалии тесную квартирку – а то и комнату у ворчливой хозяйки, чадящую печь, отклеивающиеся лохмотьями обои, стопку книжек на столе и, конечно, номера «Вестника Европы» в щегольских красных обложках, с названием, расположенным полукругом. Вероятно, журнал был единственной надеждой Митрохина разорвать кокон нищеты и выбраться в иную, лучшую жизнь, где нет ни дребезжания старческого голоса, требующего немедленной уплаты денег за квартиру, ни вечной тесноты, ни ощущения собственной бесприютности и ненужности.

– Я надеюсь, Иван Николаевич не опоздал к приходу поезда? – спросила Наталья Дмитриевна, присаживаясь в кресло возле Амалии. Судя по тону хозяйки дома, опоздание приравнивалось к lèse-majesté – оскорблению величества, за которое в старой доброй Европе можно было и лишиться головы.

– Нет, господину Митрохину даже пришлось меня ждать, – ответила Амалия и лучезарно улыбнулась.

Иван Николаевич поднял голову и посмотрел на баронессу с удивлением.

– Он еще никак не хотел поверить, что я приехала без багажа и прислуги, – добавила Амалия быстро, чтобы не дать учителю возможности опровергнуть ее. – Маленькое недоразумение: я-то думала, что приеду к вам ненадолго…

Ее засыпали словами с двух сторон. Нет, ну почему бы ей не остаться на день-два? Киреевы были совершенно уверены, что госпожа баронесса проведет у них как минимум завтрашнюю субботу, а также воскресенье и вернется в Петербург не ранее понедельника. К тому же завтра обещал прибыть Володя (старший сын) вместе с братом Алексеем. Оба они в восхищении от своей новой родственницы и будут весьма огорчены, если ее здесь не окажется.

Поотнекивавшись немного для приличия, Амалия сказала, что, пожалуй, останется до завтра, а там будет видно. Наталья Дмитриевна просияла и объявила, что распорядится насчет обеда.

– Вы, конечно, отобедаете с нами? – спросила Амалия у Митрохина.

Учитель покраснел.

– Да, разумеется, разумеется, оставайтесь! – воскликнул Георгий Алексеевич, оживленно потирая руки.

Наталья Дмитриевна метнула на него быстрый взгляд, и ее губы на секунду сжались в неодобрительной гримасе, но уже в следующее мгновение на них царила обычная для этой маленькой кругленькой женщины приветливая улыбка. «Уж не думает ли она, что ее супруг собирается воспользоваться присутствием Митрохина, чтобы лишний раз выпить? – подумала невольно заинтригованная Амалия. – На собутыльника, впрочем, Иван Николаевич не очень похож – слишком уж чистое лицо…»

– Если вы так настаиваете, – неловко проговорил Митрохин, – я сочту за честь…

Его слова упали в пустоту и в ней же и растворились, потому что никто, кроме Амалии, не обратил на них внимания. Наталья Дмитриевна отправилась отдавать указания насчет обеда, а гостья осведомилась у хозяина дома, где она может помыть руки. Георгий Алексеевич вызвал горничную и поручил баронессу Корф ее заботам.

Когда Амалия вернулась в гостиную, там уже никого не было. Солнце перешло на эту сторону дома и ломилось в окна золотым потоком. Амалия заметила в углу зеркало, поглядела на себя, убедилась, что она хороша – и даже очень – и серо-сиреневое платье ей к лицу, как никогда. Если бы для настроения существовал термометр, то на таком воображаемом термометре ее собственный внутренний настрой достиг бы сейчас наивысшей отметки. Она поправила в прическе одну шпильку, которая посмела немного выбиться из волос, и снова повертелась перед зеркалом. Ей захотелось рассмеяться – без всякой причины, просто так; и она засмеялась. Заложив руки за спину, Амалия прошлась по комнате. В сущности, прекрасная идея познакомиться покороче с этими Киреевыми, которым Полина Сергеевна, судя по всему, придает такое значение. Они расскажут ей о гостье много приятного, и свекровь станет лучше относиться к своей невестке.

Тут внимание Амалии привлекли висевшие на стене фотографии в рамках. Снимки всегда завораживали ее; она любила рассматривать изображения даже незнакомых людей и размышлять, какие у них были характеры, как сложилась их дальнейшая судьба – или как могла бы сложиться. Кроме того, Амалия не могла отделаться от ощущения, что в каждой фотографии запечатлен словно кусочек вечности, маленький ее осколок, который, может быть, переживет века. Пройдет двадцать, сорок, сто лет, а юная, очаровательная и уже тогда кругленькая, как наливное яблочко, Наталья Дмитриевна в светлом платье все так же будет стоять на фоне занавеса ателье фотографа, повернув голову и лукаво улыбаясь. На других снимках были запечатлены Георгий Алексеевич – молодой и красивый, он же, уже постарше и с обозначившимся лицом пропойцы, и снова он в кругу своей семьи. Несколько старых фотографических карточек в рамках были повешены неудачно и почти скрыты высоким шкафом, но Амалии все же удалось разглядеть, что на них изображена одна и та же изможденная молодая женщина, лицо которой оказалось гостье незнакомо. На одном снимке неизвестная держала на коленях черного кота, на другом сидела в саду того самого дома, где Амалия находилась сейчас. Глаза молодой женщины, казалось, были устремлены прямо на гостью, и баронесса Корф даже поежилась. «Чахотка? – мелькнуло в ее голове, когда она присмотрелась к чертам лица незнакомки. – Да, пожалуй, что она серьезно больна». Третий снимок оказался полностью закрыт шкафом, и разглядеть его не было никакой возможности. «Семейные тайны, – усмехнулась про себя Амалия. – Странно, почему они не хотят просто снять эти снимки со стены». Обернувшись, она вздрогнула: в гостиную только что бесшумной походкой вошел черный кот, как две капли воды похожий на того, которого незнакомка держала на коленях. У Амалии на мгновение даже мелькнула мысль, что он сошел с фотографии, но потом она сообразила, что, наверное, это один и тот же кот. Женщина когда-то жила в этом доме, теперь ее нет, а кот остался. Но кое-что все-таки подспудно беспокоило Амалию: судя по платью незнакомки и тому, что бумага изрядно пожелтела, снимок был сделан лет двадцать пять тому назад, если не больше. Вошедший кот выглядел явно моложе. Амалия перевела взгляд с пышного кринолина незнакомки на кота – и у нее даже мороз по коже прошел. Кот исчез; в комнате, кроме нее, никого не было.

«Но ведь я не могла ошибиться: он стоял тут, перед пятном солнечного света на полу, и смотрел на меня. – Амалия поежилась, но тут же опомнилась и одернула себя: – Нет, так не годится. – Изображение требовало объяснений, и она решила начать с него. – Это какая-то родственница хозяев, которую они не слишком жалуют, раз убрали ее снимки за шкаф, а кот… Что кот? В конце концов, котов на свете много. Двадцать с лишним лет назад у нее был черный кот, а теперь в усадьбе живет другой черный кот, потомок того… Вот и все».

– Амалия Константиновна!

Наталья Дмитриевна стояла на пороге, и теперь, при ярком солнечном свете, Амалии показалось, что в хозяйке произошла странная перемена. Хлопотливая мать семейства, улыбчивая и приятная во всех отношениях, выглядела поблекшей немолодой женщиной, поглощенной заботами. Гостье только сейчас бросилось в глаза, что у хозяйки довольно редкие светлые волосы, несмотря на все парикмахерские ухищрения, и что передние зубы у нее выпирают, как у кролика. Кожа лица Натальи Дмитриевны была сероватая, нездоровая, вокруг глаз собрались лучики морщинок. «И все же меня беспокоит вовсе не то, что она выглядит как обыкновенная немолодая и некрасивая женщина, – смутно подумала Амалия. – А что? Почему у меня сейчас было такое ощущение, словно…»

– Я смотрела на фотографии, – промолвила она вслух, чтобы хоть что-то сказать. – А как зовут вашего кота?

– Кота? У нас их несколько, – пожала плечами Наталья Дмитриевна. – Кто именно вас интересует?

– Я имею в виду черного кота, – пояснила Амалия. – Он только что был здесь.

Нет, ей не показалось: хозяйка дома напряглась, любезная улыбка стянулась в мучительную гримасу.

– Черный кот? – пробормотала Наталья Дмитриевна. – Должно быть, вы ошиблись, Амалия Ивановна.

Она и сама не заметила, как в свой черед допустила промах, намудрив с отчеством гостьи; но Амалия не стала ставить ей это на вид.

– Я видела сейчас черного кота, – проговорила гостья.

– Нет-нет. – Наталья Дмитриевна решительно потрясла головой, словно отгоняя наваждение. – У нас нет черных котов. Вы, верно, обознались, госпожа баронесса.

– Может быть. – Амалия решила не спорить, видя, что упоминание о черном коте отчего-то взволновало и даже испугало хозяйку. Повернувшись, гостья сделала вид, что рассматривает на противоположной стене портрет нахального молодого военного, который отчаянно рисовался, положив руку на эфес сабли и выпятив украшенную орденами грудь. – Кто это? – спросила Амалия, указывая на него.

– Князь Петр Александрович Барятинский, герой войны двенадцатого года и дядя моего мужа, – ответила Наталья Дмитриевна, не без удовольствия поглядев на портрет. – Награжден за Бородино и взятие Парижа… Тайный советник и камергер. Сейчас, конечно, в отставке – возраст, что вы хотите…

Амалия, может быть, ничего не хотела, но кукольный дом, полный тайн, начал ее увлекать. В одной и той же точке вселенной сошлись черные коты, появляющиеся из фотографий, герои войны двенадцатого года, водившие дружбу с Пушкиным, и таинственные дамы, чьи снимки прятали от посторонних глаз, но все же не решились убрать окончательно. Амалия подумала, что в ближайшее время ей точно не придется скучать; и, как мы вскоре увидим, она ничуть не ошибалась.

Глава 3

Заурядные секреты и незаурядные мелочи

– Дачники, – со значением промолвил Георгий Алексеевич, подняв указательный палец, чтобы привлечь больше внимания к своим словам. – Я хорошо знаю окрестности Петербурга и положительно утверждаю: наша Сиверская – просто райский уголок. Но дачники все портят.

– Ну как же теперь быть без дачников? – протянула его супруга. Она говорила не вполне серьезно и в то же время не совсем шутливо, но Амалии отчего-то показалось, что Наталья Дмитриевна держится начеку и что за двусмысленностью ее тона скрывается еще что-то, чего она пока не желает обнаруживать.

– Их нашествие началось, как только построили железную дорогу, – не обращая внимания на слова жены, говорил хозяин дома. – Не поймите меня превратно, госпожа баронесса, я не противник прогресса. Но раньше мы жили, можно сказать, тесным кругом. Мы все знали о своих соседях, о почтмейстере и его семье, о местном уряднике… Привыкли, так сказать, к тишине и благолепию, потому что места у нас спокойные, не то что Гатчина или, к примеру, Царское Село. Но дачники спутали все карты, и самое главное, с каждым годом их становится все больше! И совершенно непонятно, кто в другой раз окажется твоим соседом. Хорошо, если человек приличный и уважаемый, а что, если совсем наоборот?

От Амалии не укрылась улыбка учителя Митрохина, который слушал разговор, но сам почти в нем не участвовал. Почувствовав на себе взгляд гостьи, Митрохин опустил глаза и согнал улыбку с лица.

– Говорят, дачи – дело весьма выгодное, – степенно промолвил он своим глуховатым отрывистым голосом.

– Еще бы! – воскликнула Наталья Дмитриевна. – Теперь уже не найти приличной дачи на лето меньше чем за тысячу. А если построить несколько дач и сдавать их внаем…

Слова ее, очевидно, затронули какую-то чувствительную струнку в Георгии Алексеевиче, потому что он решительно потряс головой.

– Послушай, Натали, но ведь не только деньги имеют значение в этом мире… Кончится тем, что стаи дачников понаедут из города, уничтожат всех окрестных зверей, съедят грибы и ягоды… и с чем тогда останемся мы?

– Ну вот, Жорж, тебе бы только стращать, – сказала хозяйка дома, улыбаясь. – Здесь столько лесов, что дачи до сих пор занимают только совсем небольшую часть.

– Весьма живописно, весьма, – непонятно к чему сообщил Митрохин. – И воздух великолепный.

– У нас есть река, – продолжала Наталья Дмитриевна с увлечением, – рыбы и всякой дичи видимо-невидимо, да и на ягоды с грибами никто еще не жаловался. Вокруг сплошные хвойные леса, которые тянутся на много верст. Местность гористая, непростая, попадаются и овраги, и непроходимые чащи. Как хочешь, но не представляю, как можно в таком лесу собрать все ягоды…

– От дачников можно ожидать чего угодно, – желчно перебил ее супруг. – Я настаиваю на том, что дачник – это современная разновидность хищника!

Он опрокинул рюмку водки и порозовел, как закатное облако. Судя по выражению лица его жены, только присутствие на обеде посторонних – особенно важной гостьи – удерживало Наталью Дмитриевну от того, чтобы закатить скандал; но она пересилила себя и со светской улыбкой повернулась к Амалии:

– Вы поедете в мае на коронацию, госпожа баронесса?

Гостья честно ответила, что не знает, потому что многое зависит от обстоятельств, но весьма возможно, что барону Корфу придется там присутствовать, а значит, она тоже поедет с ним в Москву. Коронацию Александра Третьего уже несколько раз откладывали, и Амалию не покидало ощущение, что, может быть, и в этот раз церемонию перенесут. На самом деле, конечно, она не хотела уезжать из Петербурга, где ее держало слишком многое. Даже пустячная поездка на станцию Сиверскую далась ей не без труда, и Амалия была уверена, что в будущем станет еще более тяжелой на подъем. Сейчас путешествия казались ей едва ли не напрасной тратой времени, сопряженной к тому же с множеством хлопот.

Нить разговора ослабела и начала рваться. Георгий Алексеевич забыл о дачниках и попытался налить себе контрабандой вторую рюмку водки, но вмешалась Наталья Дмитриевна и как-то очень ловко перехватила графин, пригвоздив мужа к стулу выразительным взглядом. Немного смущенный учитель не нашел ничего лучшего, как заговорить о погоде. Он вспомнил, что прошлая зима была почти бесснежная, с постоянными оттепелями, а нынешняя – напротив, суровая, и весна пока тоже стоит холодная.

– Мы до сих пор топим печи, – сказала Наталья Дмитриевна и повернулась к гостье: – Я распорядилась затопить во флигеле, как только узнала, что вы, госпожа баронесса, собираетесь провести у нас несколько дней.

Амалии понравилось, что на ней не пытались экономить дрова, и в то же время не понравилось, что хозяйка словно выпячивала свою щедрость и готовность ей услужить. Георгий Алексеевич тоскующими глазами посмотрел на графин, который Наталья Дмитриевна держала возле себя, вздохнул и, взяв чашку, стал с отвращением прихлебывать чай.

Подумав, о чем можно безбоязненно вести беседу, Амалия решила остановиться на детях Киреевых и заговорила о них. Наталья Дмитриевна тотчас оживилась и стала с увлечением рассказывать о старшем, Владимире, который учился в Петербургском университете, и младшем, Алексее, который состоял в гимназии на полупансионе. В гимназии он не только учился, но также обедал и готовил уроки, а вечером возвращался к родственникам, у которых его устроила Наталья Дмитриевна. На праздники и в выходные дни брат привозил его к родителям на Сиверскую, и вот завтра…

– А почему вы не хотите перебраться в Петербург? – спросила Амалия. – Поближе к детям и… и вообще…

Иван Николаевич поднял голову, и по выражению его лица она поняла, что допустила оплошность, хоть и понятия не имела, в чем та могла состоять. Наталья Дмитриевна сбивчиво заговорила о том, что жизнь в Петербурге требует больших средств, что дела расстроены, что имение требует ежедневного присутствия Киреевых, потому что управляющие – мошенники, за крестьянами нужен глаз да глаз, да еще Сергей Георгиевич донимает их своими капризами и постоянно требует денег.

– Кто такой Сергей Георгиевич? – машинально осведомилась Амалия.

– Мой старший сын, – сухо бросил хозяин дома.

Получается, что у Киреева имелся еще один сын, о котором гостья ничего не знала и о котором никто при ней даже не упоминал раньше. И тут ее осенило.

Фото за шкафом, молодая женщина с изможденным лицом – уж не первая ли это жена Георгия Алексеевича? Почему бы и нет, раз снимку было четверть века, а то и больше. В то время Киреев вполне мог жениться первым браком, а потом… потом его жена умерла. После нее остался сын, а Георгий Алексеевич женился снова. Логично? Логично. Но если фото первой жены остались в доме, пусть и за шкафом, то для изображений старшего сына даже не нашлось места.

– Не стоило мне о нем говорить, – промолвила Наталья Дмитриевна с сокрушенным видом. – Это ужасный человек. Мы всегда делали для него все, что могли, но взамен получали только чудовищное пренебрежение, и хорошо, если не прямые оскорбления. Не было такой истории, в которую он не впутался бы. Он имел все шансы закончить курс в университете первым, но взамен добился того, чтобы его исключили. Даже тогда мы смогли найти для него место, приносившее приличный доход, и что же? Опять история, опять его выгоняют с позором. – Она горько покачала головой: – Теперь он нигде не работает, живет с… Впрочем, простите, Амалия Константиновна, я совсем забыла, что для вас неинтересны все эти подробности…

– Он сейчас живет один, – неожиданно подал голос Иван Николаевич. – Я видел его несколько дней тому назад. Он говорил, что переехал на Васильевский остров, к прежней хозяйке.

– Вот как? – довольно неопределенно промолвил Георгий Алексеевич. – Что еще он вам говорил?

– Попросил взаймы хоть сколько-нибудь. Я дал ему рубль. – Учитель покраснел.

– Это очень благородно с вашей стороны, – пробормотала Наталья Дмитриевна. – Разумеется, деньги мы вам вернем, но все же… все же лучше было бы, если бы вы ничего ему не давали. Мы уже пытались ему помочь, много раз, но он все тратит на выпивку. Пропащий человек, совершенно пропащий! И ведь не обстоятельства его сделали таким, а он сам, своей волей…

– А что произошло с его матерью? – подала голос Амалия.

Все-таки она не смогла удержаться. Три пары глаз обратились на нее, и в двух она прочла удивление, но в третьих – женских – сквозило неудовольствие.

– Екатерина, моя первая жена, умерла после долгой болезни, – проговорил Георгий Алексеевич, насупившись. – Был холодный, но солнечный день, почти такой же, как сегодня. Сережу услали к родственникам. Приехал один доктор, потом другой, потом мне сказали, что все кончено. – Он тяжело дернул челюстью, его светлые глаза потемнели. – У Кати был черный кот, к которому она почему-то особенно привязалась. Он любил только ее, а меня не любил, шипел и выпускал когти. В день ее смерти он исчез. Я бегал везде, звал его, но так и не смог его найти.

– Представляешь, Жорж, госпожа баронесса уверяет, что видела сегодня черного кота, – сказала Наталья Дмитриевна с деланым смешком.

– Это невозможно, – проговорил Георгий Алексеевич после недолгого молчания. – Где вы его видели?

– В гостиной, – ответила Амалия, – незадолго до обеда.

– Нет, не может быть, – покачал головой хозяин дома. – У нас нет черного кота.

– Может быть, соседский? – предположил учитель, с любопытством поглядывая на Амалию.

– Если бы у них был черный кот, я бы знал. – Георгий Алексеевич вздохнул и почесал висок. – Забытый кот какого-нибудь дачника? Вы меня прямо заинтриговали, сударыня. А вы уверены, что это был именно черный кот?

Амалия ограничилась тем, что улыбнулась и пожала плечами. По правде говоря, она уже начала жалеть, что разговор вообще зашел о коте. Животное, которое попалось ей на глаза, несомненно, имело материальную природу; но она была не прочь вообразить, что кот явился из прошлого, вышел из фотографии, где его держала на руках умирающая молодая женщина.

– Жаль, что с нами сейчас нет моего дяди, он бы сказал по-французски что-нибудь вроде того, что даже необъяснимое должно иметь свое объяснение, – заключил Георгий Алексеевич. – Ужасно жаль, Иван Николаевич, что дядя все откладывает свой приезд и ставит вас в неловкое положение. С другой стороны, мы зато имели возможность оценить ваше общество…

Из последующего обмена репликами Амалия узнала, что Иван Николаевич надеется написать статью по материалам пушкинских писем, которые хранятся у князя, и что учитель также рассчитывает добиться публикации самих писем, которые могут обогатить биографию великого поэта рядом новых сведений.

– Дядя однажды показывал мне пачку писем, все в сохранившихся конвертах, – сказал Георгий Алексеевич, – но я был тогда молод и – что греха таить – глуп. Я даже не спросил у него, о чем он переписывался с Александром Сергеевичем. Потом, после всех своих несчастий, дядя замкнулся в себе и уже никого не подпускал к своим бумагам. Вы ему писали, и вам он тоже, судя по его ответам, ничего определенного не обещал, но вы надеетесь его уговорить. Я с самого начала предупреждал вас, что это дело нелегкое, но мне хочется, чтобы у вас все получилось. Пока дядя оттягивает свое возвращение в Россию, но как только он приедет, я дам вам знать, чтобы вы не ездили зря на Сиверскую.

Иван Николаевич покраснел и возразил, что ему вовсе не трудно навещать Киреевых, тем более что в редакции его снабдили бумагой на бесплатный проезд по железной дороге, и вообще он питает к Георгию Алексеевичу и Наталье Дмитриевне глубочайшее уважение.

– Даже если князь не снизойдет к моей просьбе, я рад уже тому, что познакомился с вами, – добавил Митрохин. – Если я могу что-то сделать для вас, располагайте мной как сочтете нужным.

Наталья Дмитриевна улыбнулась, Георгий Алексеевич казался польщенным, и только у Амалии слова учителя оставили осадок, причину которого она не стала от себя скрывать. Она не любила, когда люди унижались, а с ее точки зрения, Иван Николаевич именно унижался, и это было тем заметнее, что он не производил впечатления человека, который привык заискивать или угождать. Когда через несколько минут Митрохин спохватился, что ему пора на вокзал, потому что следующий поезд прибудет в Петербург поздно и неудобно для него, никто из хозяев не предложил уже знакомый Амалии экипаж, чтобы подвезти учителя. И хотя Наталья Дмитриевна совсем недавно уверяла, что рубль, занятый пасынком, они непременно вернут Ивану Николаевичу, о рубле больше никто не упоминал. Разумеется, все это были мелочи, и иной человек назвал бы их незначительными, но Амалия предпочла бы, чтобы рубль отдали и до станции (которая располагалась в нескольких верстах) учителя подвезли. По отношению к ней самой Киреевы были более чем предупредительны, и про себя гостья решила, что они относятся к ней лучше, чем к Митрохину, потому что рассчитывают при ее посредстве получить приглашение на коронацию, о которой недавно шла речь. Впрочем, после ухода Ивана Николаевича никто больше не упоминал о коронации, и разговор вращался вокруг самых общих тем. Обсуждали знакомых, Георгий Алексеевич рассказал несколько любопытных случаев, связанных с историей дома, Наталья Дмитриевна пожаловалась на то, что нынешняя мода вынуждает женщин быть расточительными, и как-то незаметно подошло время ужина, а после него хозяйка вместе с Амалией отправилась в отведенный для гостьи флигель.

Глава 4

Человек из прошлого

– А вот и ваша спальня, госпожа баронесса, – сказала Наталья Дмитриевна, распахивая перед Амалией дверь в небольшую, но уютную комнату.

Осмотревшись, гостья первым делом отметила не широкую кровать и не старинные расписные ширмы в человеческий рост, а висевшую на стене картину. Она изображала ночное море, волнующееся после бури, одинокий маяк, источавший желтоватый свет, а на переднем плане – скалистый берег. Приблизившись, Амалия разглядела на берегу фигуру утопленницы, которая все еще прижимала к себе ребенка, очевидно мертвого. Сюжет поражал своей мрачностью, и баронесса Корф подумала, что вряд ли захотела бы иметь перед глазами такую картину, да еще видеть ее каждый вечер перед отходом ко сну. С ширмами, по крайней мере, дело обстояло проще: на них были нарисованы потемневшие от времени павлины, горделиво распустившие свои хвосты.

– Это спальня покойной княгини, супруги Петра Александровича, – поторопилась объяснить Наталья Дмитриевна. – Он настоял на том, чтобы ничего здесь не трогать, но если вам не нравится картина…

– Хороший художник, – буркнула Амалия, отворачиваясь от искусно написанного маяка и скрюченной женской фигурки на берегу. – А что в других комнатах?

– Спальня князя и его библиотека, вернее, та его часть, которую он держит здесь. Ничего интересного в ней нет.

«По крайней мере, здесь действительно топили на совесть», – подумала Амалия. В спальне было жарко и даже, пожалуй, жарче, чем предпочла бы гостья. Наталья Дмитриевна спросила, довольна ли госпожа баронесса, и получила утвердительный ответ.

– Так как вы прибыли без багажа, – добавила хозяйка, конфузливо улыбаясь, – я взяла на себя смелость выбрать для вас… – Она не закончила фразу и махнула рукой в сторону ширм, но Амалия уже поняла, что ей приготовили ночную рубашку.

Из вежливости молодая женщина рассыпалась в благодарностях, хоть и была заранее уверена, что рубашка, взятая из запасов хозяйки, ей никак не подойдет.

– Брат Никита привез мне как-то подарок из Парижа, – сообщила Наталья Дмитриевна, улыбаясь, – хотел сделать сюрприз, но не угадал с размером. Вот и лежал его дар у меня в комоде, а теперь как раз на вас и пойдет. Видите, как удачно все получилось! Горничную мы по-старинному вызываем колокольчиком; если хотите, я сразу же пришлю ее к вам.

Амалия сказала, что горничная ей пока не нужна, и Наталья Дмитриевна, еще раз справившись, довольна ли всем гостья, удалилась. Оставшись одна, баронесса Корф отправилась ревизовать предназначенную для нее ночную рубашку. То ли брат Натальи Дмитриевны отличался особо изощренным чувством юмора, то ли продавец сознательно ввел его в заблуждение, но у Амалии сложилось впечатление, что одежда, которую она видела, была предназначена для дамы совершенно иного типа, чем домовитая и заурядная госпожа Киреева. В рубашке с такими соблазнительными рюшами, кружавчиками и разрезами если и спят, то уж точно не в одиночестве. Будь Амалия ханжой, она бы не преминула обидеться; но она только развеселилась.

«Когда вернусь, непременно расскажу Саше… Нет, не расскажу: он может бог весть что себе вообразить. – По опыту семейной жизни Амалия уже знала, что муж и жена вовсе не обязательно смотрят на некоторые вещи одинаково. Пройдясь по комнате, она остановилась напротив картины. – Очень хороший живописец, и очень мрачный сюжет. – Тут она подумала о княгине, которая потеряла почти всех своих детей. – Интересно, что для нее значила эта картина: символ потери или, напротив, свет надежды, который разгоняет мрак? – Свет маяка и в самом деле был на полотне самым ярким пятном. – Может быть, и то и другое сразу. – Амалия вздохнула и прислушалась, машинально отметив, какая вокруг царит тишина. – И почему они не поставили в спальню часы? А если мне захочется узнать, который час? И вообще, кажется, они немного переборщили… Тут слишком душно, я сразу и не усну».

От нечего делать она отправилась осматривать остальные комнаты флигеля и почти сразу же оказалась в библиотеке, заставленной высокими однотипными шкафами. Свет лампы, которую захватила с собой Амалия, скользнул по кожаным корешкам.

«Может быть, тут найдется что-нибудь? Моя книга мне наскучила еще в поезде…»

За ужином Георгий Алексеевич не без желчности заметил, что его дядя «водился со всеми великими мертвецами нашей литературы», и вполне естественно было ожидать, что в библиотеке князь Барятинский держал их произведения. Однако, к удивлению Амалии, в шкафах обнаружились издания совершенно иного типа. Тут были адрес-календари и памятные книжки всех губерний Российской империи, расставленные по годам, солидные тома, озаглавленные «Список майорам по старшинству», «Список полковникам по старшинству», «Список военным и гражданским чинам первых двух классов», «Список гражданским чинам первых трех классов». На соседних полках теснились «Общая роспись начальствующих и прочих должностных лиц по всем управлениям Российской империи», «Список свиты его императорского величества», «Список генералитету по старшинству», «Список высшим чинам государственного, губернского и епархиального управления» и даже «Российский медицинский список, изданный по высочайшему его императорского величества повелению». Одним словом, то были справочники, которые издавались из года в год в Петербурге либо в губернских центрах и содержали перечни фамилий лиц, находящихся на службе в том или ином ведомстве.

«Любопытно, зачем Петру Александровичу понадобились все эти адрес-календари и списки военных и врачей? – думала Амалия. – Следил за карьерой кого-нибудь из знакомых? Или тут чисто библиофильский интерес, мания собирательства, а на самом деле он ни одной книги даже не открывал?»

Наугад потянув с полки «Памятную книжку области войска Донского на 1881 год», Амалия, однако, убедилась, что все страницы были разрезаны и что кто-то удосужился прочитать ее от корки до корки, потому что на полях остались многочисленные карандашные отметки. Такой чести удостоились, к примеру, упомянутые в книжке генерал-майор Митрофан Алексеевич Вельяминов-Зернов, есаул Нектополион Капитонович Агеев, войсковой старшина Иван Андреевич Луизов, коллежский советник Антон Анжелович Кампиони, полковник Емельян Филиппович Тюрьморезов, губернский секретарь Феодосий Дмитриевич Плоский, титулярный советник Николай Вакхович Фролов, прокурор Дмитрий Федорович Труханович-Ходанович, учитель математики Стратоник Иванович Корытин, дворянин Иван Адольфович Штурм-де-Штрем, младший почтовый сортировщик Иван Михайлович Венценосцев и лекарь Иван Федорович Мельников-Разведенков.

Амалия вполне допускала, что князь Барятинский был знаком с генералом Вельяминовым-Зерновым или с полковником Тюрьморезовым, но почтовый сортировщик Венценосцев и губернский секретарь Плоский ставили ее в тупик. Вернув том на место, она взяла с соседней полки «Памятную книжку Псковской губернии» за 1882 год. Как оказалось, в ней внимание Петра Александровича привлекли коллежский секретарь Казимир Ипполитович Квинто, титулярный советник Иван Иванович Лапочкин, управляющий банком Алексей Николаевич Плющевский-Плющик, учитель древних языков Алоизий Антонович Прохаска, помощник классных наставников Александр Онисимович Собакин-Фадеев, член городской думы Федор Михайлович Плюшкин, полковник Рудольф Корнильевич ОʼРурк, пристав Иван Сергеевич Скоропостижный и купец Михаил Дмитриевич Пошибайлов.

– Ах, так вот в чем дело! – протянула Амалия, начиная понимать.

Судя по всему, на склоне лет Петр Александрович нашел себе новое занятие: он стал коллекционировать забавные, странные или просто экзотические имена и фамилии. А поскольку Российская империя весьма обширна и проживают в ней представители множества народов, каких только сочетаний тут не найдешь, причем Кампиони и Нектополионы мирно уживаются с Вакховичами, ОʼРурками, Корытиными и Собакиными-Фадеевыми. Полистав еще несколько томов, Амалия убедилась, что ее догадка оказалась верна. Князь отмечал все имена, которые привлекли его внимание, причем, судя по всему, особую слабость он питал к двойным и тройным фамилиям; но даже Амалия не смогла бы пройти мимо такого экземпляра, как «товарищ прокурора, статский советник Николай Николаевич Будь-Добрый».

Убедившись, что, кроме справочников, больше ничего в библиотеке Петра Александровича не водится, баронесса Корф вернулась в спальню, переоделась, легла в постель и попыталась уснуть. Однако воображение ее, вероятно, все еще находилось под впечатлением недавнего открытия, потому что под утро ей приснился какой-то чрезвычайно запутанный сон, в конце которого книги выпрыгивали на нее из шкафов и из страниц высыпались сотни человечков, которые ужасно суетились и пытались всячески привлечь ее внимание. Особенно старался какой-то смешной господин с хохолком, и уже во сне Амалия сообразила, что это и есть товарищ прокурора Будь-Добрый.

– Как будто вы не знаете, что недоверчивость к правительству есть вывеска нашего политического быта! – произнес он скрипучим неприятным голосом.

Амалия открыла глаза и машинальным движением постаралась натянуть одеяло повыше, потому что в спальне стало холоднее, чем раньше. За дверями – шаги, скрип половиц, два голоса: бу-бу-бу. Слов не разобрать, голоса удаляются, шаги стихают. Амалия повернулась на другой бок, зацепила взглядом на стене нижнюю часть картины – берег с утопленницей – и проснулась окончательно.

«Который час? Ах да, тут же нет часов, а свои я забыла дома…»

Она выбралась из постели, отдернула занавеску и поглядела в окно, за которым падал мелкий редкий снег – но все же снег, который, по правде говоря, Амалия вовсе не жаждала увидеть в разгар весны.

– А-апчхи!

Амалия схватила колокольчик, чтобы вызвать горничную, но он выскользнул из ее руки и укатился под кровать, да там и затаился. Баронесса Корф наклонилась, пытаясь высмотреть беглеца – но тот как в воду канул. Отказавшись от мысли о горничной, Амалия стала сама одеваться и приводить себя в порядок. Серый промозглый день просачивался во все щели и норовил взять за горло и придушить безнадежностью.

«Вероятно, завтрак еще не подавали… – подумала баронесса. – Или они из деликатности не стали меня будить?»

По правде говоря, Амалия принадлежала к людям, которые не прочь поспать подольше, но почему-то ей не хотелось, чтобы Киреевы узнали об этой ее особенности. Тех, кто поднимается рано, с первыми птичками, принято считать молодцами и работягами; а спящие допоздна, напротив, испокон веков вызывают только косые взгляды и подозрения в лености – даже если ты великосветская дама. Чихнув еще раз, Амалия оглядела себя в зеркале, тут поправила складочку, там убрала светлую прядь – и выскользнула из спальни.

В гостиной баронесса Корф обнаружила не только хозяев дома, но и новое, неизвестное ей лицо. Им оказался высокий старик в пенсне, который сидел в кресле, обеими руками опираясь на трость с массивным набалдашником. Тонкие бесцветные губы его стянулись в нить, и при одном взгляде становилось ясно, что нить эту выткало огромное разочарование в жизни, полной потерь и поражений. В тяжеловатой нижней челюсти старика просматривалось что-то бульдожье, но у Амалии все же мелькнула мысль, что бульдог, о котором шла речь, должен был давно утратить свою хватку. Сквозь редкие, совершенно седые волосы проглядывала розоватая кожа, дряблая шея утопала в складках галстука, завязанного на какой-то сложный и, вероятно, старинный манер. Незнакомец был прекрасно одет, но почему-то Амалия видела перед собой не одежду, а душу, которая устала носить тело. Взгляд у старика был такой, словно он жил на белом свете уже лет двести и все вокруг опротивело ему настолько, что даже отвращение вошло в привычку и давно потеряло свою силу.

– Вы говорите – дипломатия, – произнес он своим скрипучим старческим голосом, как две капли воды похожим на тот, который Амалия недавно слышала сквозь сон. – А я вот что скажу вам, милостивый государь: дипломатия тогда хороша, когда перья ее очинены острыми штыками, а чернила разведены порохом.

– И вероятно, настояны на крови, – заметил Георгий Алексеевич. Он пытался замаскировать свою фразу шутливой интонацией, но Амалия сразу же поняла, что хозяин дома не слишком жалует своего собеседника.

– На крови врагов, поверженных в прах, – уточнил старик спокойно. Взгляд его остановился на портрете, на котором красовался молодой нахал в орденах, и подобие улыбки скользнуло по тонким губам.

– Петр Александрович, здесь наша гостья, – поспешно заметила Наталья Дмитриевна. – Баронесса Амалия Константиновна Корф – князь Петр Александрович Барятинский, дядя моего супруга.

– Нет, нет, не вставайте, князь! – вырвалось у Амалии, когда она увидела, что старик попытался подняться с кресла. Однако он встал, хоть и не без усилия, и поглядел на нее сверху вниз. (Амалия не ошиблась в определении его роста – князь и в самом деле оказался очень высок.)

– Значит, это вы захватили мой флигель? – спросил князь после того, как произнес несколько учтивых фраз, продиктованных приличиями, о том, как он счастлив познакомиться с госпожой баронессой.

Амалии не понравилось слово «захватила», и она решила, что просто так этого князю не спустит.

– О да, пришла, увидела и захватила, – съязвила она, смягчив, однако, свою версию выражения Цезаря по-женски очаровательной улыбкой. – Мне говорили, что вас ожидают на Сиверской только через неделю.

– Гм! – промолвил князь, глядя на собеседницу с подобием интереса. – Действительно, я собирался приехать немного позже, но… – Он пожал плечами. – Один общий знакомый загорелся мыслью помирить меня с Иваном Сергеевичем, который серьезно болен. Однако наша встреча… скажем так, не удалась.

– А известно уже, что с ним такое? – спросила Наталья Дмитриевна с любопытством.

С некоторым опозданием Амалия сообразила, что речь идет о Тургеневе, слухи о болезни которого уже некоторое время циркулировали в прессе.

– Он очень плох, – сказал Петр Александрович спокойно. – Раньше он верил, что умрет в тысяча восемьсот восемьдесят втором году, потому что его мать когда-то увидела во сне его могильный камень с этой датой. Что ж, по крайней мере, он пережил восемьдесят второй.

– Сюда несколько раз приезжал тот учитель, Митрохин, – вмешался Георгий Алексеевич, обнаруживая явное стремление переменить тему. – Днем раньше вы бы с ним не разминулись. Бедняга, по-моему, рассчитывает выбиться в люди за счет писем Пушкина. Недавно дочь Александра Сергеевича, графиня Меренберг, дала опубликовать его переписку со своей матерью. Публика очень благосклонно относится к таким документам…

Князь едва заметно поморщился и тяжело опустился обратно в кресло.

– Ах, да о чем мы говорим! Как будто вы не понимаете, что на самом деле публике нет дела ни до Александра Пушкина, ни до его писем, – промолвил он. – Взять хотя бы вас, госпожа баронесса, – что вы о нем думаете?

– Я думаю, что те же самые глаза, которые когда-то видели его, теперь смотрят на меня, – честно ответила Амалия. – Но, по правде говоря, мне не кажется, что это равноценная замена.

Георгий Алексеевич усмехнулся, а князь, очевидно, не сразу нашелся что ответить, тем более что в образовавшуюся паузу вновь вклинилась Наталья Дмитриевна.

– Скажу прислуге, чтобы подавали на стол – пора завтракать, – жизнерадостно сообщила она. – Что касается флигеля, Петр Александрович, мы можем поселить вас в доме, в одной из гостевых спален.

– Я могу освободить флигель и перебраться в гостевую спальню, – предложила Амалия.

Наталья Дмитриевна засыпала ее словами, из которых следовало, что это вовсе не обязательно и они не смеют ее тревожить – а впрочем, если она не против, пожалуй, и в самом деле будет лучше, если князь устроится во флигеле, как он привык, а ей устроят ночлег в доме. (Хотя в самом флигеле, как вы помните, находилось две спальни, с точки зрения приличий такое близкое соседство баронессы и князя, пусть и весьма почтенного возраста, было не вполне удобно.)

– Ну вот, все и устроилось наилучшим образом, – сказал Георгий Алексеевич, когда переговоры по этому поводу были закончены, и повернулся к жене: – Душенька, мне тут пришла повестка на заказное письмо, так что я съезжу на почту, хорошо?

Наталья Дмитриевна поставила супругу на вид, что почта от них в нескольких верстах и что она уже давно просила всю родню посылать только простые письма, потому что их приносят почтальоны, а за заказными приходится ехать самому, да еще с удостоверением личности. Георгий Алексеевич развел руками и объявил, что тут он ничего поделать не может, потому что письмо не от родственника, а от жены бывшего однокурсника, которого уличили в растрате казенных денег и сослали в Сибирь.

– Помощи, должно быть, просит, – проворчала Наталья Дмитриевна, ничуть не смягчившись, – а когда ее муж был в силе, не слишком-то она рвалась знаться с нами… Хорошо, поезжай, если надо, но только сначала позавтракай.

Когда Амалия вернулась во флигель, чтобы забрать свои вещи, и выглянула в окно, ей показалось, что она видит в дальнем углу сада черного кота, который стоял там под сыплющимся снегом и словно кого-то ждал. Однако, присмотревшись, баронесса Корф пришла к выводу, что ее ввела в заблуждение игра теней.

Глава 5

Человек без будущего

Завтрака Амалия ждала с нетерпением – не потому, чтобы особенно проголодалась, а потому, что у нее сложилось убеждение, что с князем, который знал столько выдающихся людей и наверняка многое видел, будет о чем поговорить. Однако за столом Петр Александрович большую часть времени молчал, а общим разговором завладела Наталья Дмитриевна. Она жаловалась на то, что содержание имения обходится дорого и что в год на него уходит не менее двух тысяч рублей.

– Недавно пришлось выравнивать полы на террасе, потому что доски все сгнили и перекосились… Огород большой, но овощи то уродятся, то нет, а прошлое лето было такое жаркое, что все засохло… Садовнику тридцать рублей в месяц, сторожа недавно прогнали, потому что пьет горькую… Трудно найти хороших работников, очень трудно!

– Бедствуете, значит? – спросил князь с тонкой улыбкой.

Наталья Дмитриевна надулась:

– Почему бедствуем, Петр Александрович?.. Просто все дается нелегко. Муж предлагал ульи завести, но я поговорила со знающими людьми – еще неизвестно, будет ли мед… У брата моего в имении семь ульев есть, так два года кряду меду не было.

«Неужели она всерьез думает, что ее рассказы могут быть кому-то интересны?» – мелькнуло в голове у Амалии. Георгий Алексеевич, очевидно, придерживался того же мнения, потому что откашлялся и спросил у князя, какие у него планы в этот приезд.

– Боюсь, в моем возрасте никакие планы уже не имеют смысла, – усмехнулся старик. – С жизнью, в сущности, покончено – то есть приходится уже не жить, а кое-как обороняться от небытия. Впрочем, эта тема вряд ли подходит для застольной беседы, и я прошу прощения, что затронул ее.

Наталья Дмитриевна, нахмурившаяся при первых его словах, оживилась и заговорила о том, что, если лето в этом году будет такое же холодное, как и весна, дачный сезон вряд ли удастся.

Из-за стола Амалия встала с чувством досады.

«Хорошая женщина, но до чего же ограниченная… Или нет? В смысле – не такая уж хорошая. Все-таки мелочно, да и жестоко прятать за шкаф снимки соперницы, которая уже умерла…»

Смутно Амалия надеялась на то, что после завтрака ей удастся пообщаться с князем с глазу на глаз и узнать от него что-нибудь интересное. Однако тут Георгий Алексеевич завладел дядей и стал обсуждать с ним заграничные цены на вина.

– Цены? Что ж, если вам угодно знать… – Петр Александрович говорил медленно, словно взвешивая каждое слово. – В пересчете на наши деньги медок идет по шестьдесят копеек за бутылку, сен-жюльен – семьдесят пять копеек, лафит – рубль десять. Это баденские цены, а что касается Парижа…

Амалия перестала слушать. Ей показалось, что Георгий Алексеевич раздумал ехать на почту, а раз так, вина он мог обсуждать до бесконечности. Вспомнив, что не успела дочитать вчерашний роман, гостья ушла к себе и села с книгой у окна. Бывают тексты, может быть, несовершенные, но в их мир хочется войти, подружиться с героем и порадоваться его успехам; а бывают тексты мастеровитые, куда входишь, как в вагон, едущий от одной остановки до другой, – и как только выходишь из этого вагона, перевернув последнюю страницу, немедленно забываешь и его, и героев-попутчиков. Начав читать с места, на котором остановилась, Амалия обнаружила, что начисто забыла имя поклонника героини, как и имя врага, строившего многочисленные и ужасающие козни, так что ей пришлось вернуться на несколько страниц назад, чтобы вспомнить, кто есть кто.

К обеду приехали сыновья Киреевых: Владимир – серьезный молодой студент в очках, с темными усиками, которыми он явно гордился, и Алексей – флегматичного вида щекастый увалень-гимназист с оттопыренными розовыми ушами. Старший смахивал на отца в молодости, младший пошел больше в мать. От присутствия в доме сыновей Наталья Дмитриевна сразу похорошела, посветлела лицом и стала хлопотать с удвоенной энергией, чтобы устроить для детей все как можно лучше. Через некоторое время вернулся и Георгий Алексеевич, который все-таки съездил на почту и получил адресованное ему письмо. С детьми он пытался играть роль отца семейства, покровительственным тоном задавал вопросы об учебе, об университетских делах, но чувствовалось, что в семье он все же играет вторую скрипку. Младшие Киреевы скорее были симпатичны Амалии, но от нее не укрылось, что они относятся к князю чуть ли не свысока – как к старому докучному родственнику.

За обедом Петр Александрович к случаю рассказал придворный анекдот из николаевских времен:

– Когда граф Канкрин[1] серьезно заболел, герцог Лейхтенбергский[2] спросил у своего знакомого: «Quelles nouvelles a-t-on aujourd’hui de la santé de Cancrine?» – «De fort mauvaises, il va beaucoup mieux»[3].

– Кто такой Канкрин? – спросил Владимир.

– Он был министром финансов, – ответил князь.

– А герцог Лейхтенбергский? – ломающимся подростковым голосом осведомился Алексей.

Петр Александрович бросил на него быстрый взгляд и стал смотреть в свою тарелку. Хозяин дома объяснил, что герцог был зятем императора Николая.

– А снег-то больше не идет! – вдруг всполошилась Наталья Дмитриевна. – И даже солнце выглянуло! – Снег перестал идти еще до обеда, и солнце показалось примерно тогда же, но она словно только что это заметила. – Госпожа баронесса, отчего вы ничего не едите? Неужели вам не нравится?

По справедливости, Амалия должна была ответить, что не привыкла к таким большим порциям, какие подавались у Киреевых, и решила немного перевести дух, но нам всегда совестно признаваться, что другие переоценили наши силы, пусть даже речь идет только о поедании котлет. Гостья отделалась довольно вялой и натужной шуткой о том, что, напротив, все ей очень нравится, просто она готовится к решительному штурму тарелки. Все засмеялись – точнее, почти все, потому что князь ограничился одной улыбкой, такой же вялой, как и вызвавшая ее острота.

Заговорили как-то вразнобой и каждый о своем. Наталья Дмитриевна сообщила, что собиралась показать гостье окрестности – живописнейшие, между прочим, – но ввиду капризов погоды от этой идеи пришлось отказаться. Владимир вспомнил университетского профессора, который подыскивал себе на лето дачу на Сиверской. Георгий Алексеевич сделал плачущее лицо, повторил свою филиппику против хищных дачников, тяпнул, кстати, рюмочку водки (чему супруга не успела воспрепятствовать) и с изумленным видом застыл на стуле. Алексей рассказал, что товарищи в гимназии дали ему кличку Крокодил, потому что однажды учитель географии спросил, какие животные водятся в Европе, а он тайком читал под партой книгу, не расслышал вопроса и ответил наугад.

– Однако крокодилы все же водятся в Европе, – заметил князь. – В зоопарках, – добавил он после легкой паузы.

Обед пролетел почти незаметно, а после него, пользуясь тем, что немного распогодилось, Амалия вышла погулять в сад. На траве там и сям лежал мокрый снег, который на земле уже успел растаять и превратил ее в месиво из грязи и воды. Нежно-розовый кукольный дом уже не казался таким идиллическим, и вдобавок где-то в ветвях деревьев вороны препирались так громко, словно они были новыми правителями мира и делили его на части. Подобрав юбку, Амалия сделала несколько шагов по дорожке, едва не угодила в лужу, подумала, что на сегодня с нее хватит прогулок, – и, опустив глаза, увидела на пелене нерастаявшего снега четкие отпечатки кошачьих лап.

Почему-то это открытие обнадежило ее. Черный кот оставлял следы, стало быть, он вовсе не был привидением, которое выбралось из старой фотографии. «Да, но не стоит сбрасывать со счетов котов, которые живут в доме, – подумала Амалия, забавляясь про себя. – Конечно, это следы кого-нибудь из них». Чтобы проверить свою догадку, она пошла по следам и, поблуждав по саду, оказалась возле ворот. Здесь следы терялись, так что не было никакой возможности установить, куда делось животное, которое так заинтриговало Амалию. Зато вместо кота она увидела незнакомого человека, который ходил взад и вперед возле ограды, куря папиросу. Появление молодой женщины застало его врасплох: он отшатнулся, выронил папиросу и сдавленно чертыхнулся. На вид незнакомцу было лет тридцать пять; худой, бледный, с черными кругами под глазами и костистыми скулами, которые туго обтягивала кожа, он был некрасив – и в то же время чем-то притягивал взгляд. Какой-нибудь художник, пожалуй, счел бы, что перед ним интересный тип. Но Амалия не была художником, и поэтому она сразу заметила, что незнакомец стоит в холодный день без перчаток и вообще выглядит порядком обносившимся.

– Здравствуйте, сударь, – выпалила она. (Ни тогда, ни потом она не могла объяснить себе, почему ей пришло в голову начать разговор именно с этой фразы.)

– Д-добрый день, сударыня, – нервно ответил незнакомец. Он потерянно посмотрел на папиросу, упавшую в грязь, и перевел взгляд на собеседницу. – А Наталья Дмитриевна дома?

– Дома, – ответила Амалия, решив на всякий случай ничему не удивляться.

– Значит, я зря приехал, – мрачно изрек незнакомец.

«Нет, ему не тридцать пять, а, пожалуй, меньше тридцати, – размышляла Амалия, приглядевшись к своему собеседнику. – Широкий образ жизни, вот в чем дело. И, конечно, он много пьет. Позвольте, а не может ли это быть…»

– Вы, случайно, не видели здесь кота? – спросила она вслух.

– Нет. У вас убежал кот?

– Он не мой, – зачем-то уточнила баронесса Корф, хотя ее собеседник вполне мог обойтись без этого уточнения. – Но я его ищу.

– Ведьма потеряла кого-то из своих котов? – хмыкнул незнакомец.

– Ведьма?

– Ну, Наталья Дмитриевна.

– Верхом на метле я ее не видела, – не моргнув глазом, объявила Амалия. – А вы… вы ведь Сергей Киреев, верно?

– Он самый.

– Почему вы не зайдете?

– Пф, – фыркнул Сергей, неуклюже поведя своими узкими плечами. – Зачем? Меня все равно выставят. – И он мрачно посмотрел на розовый дом, блестевший в лучах предательского весеннего солнца.

– Нет, так не годится, – покачала головой Амалия. – Пойдемте со мной.

Старший сын Георгия Алексеевича поглядел на нее с удивлением, но она уже повернулась и зашагала к дому, не оставив собеседнику пространства для маневра, так что Сергею оставалось только следовать за ней. В гостиной никого не было, но из соседней комнаты доносился стук шаров: там играли в бильярд.

Появление блудного сына на пороге бильярдной произвело эффект, весьма далекий от благоприятного. Георгий Алексеевич промахнулся по шару и разорвал сукно концом кия, Владимир с глупым видом застыл на месте, Алексей открыл рот, а пухлая, улыбчивая, гостеприимная Наталья Дмитриевна в мгновение ока обратилась в напряженное, источающее неприязнь существо. Только князь, сидевший в кресле у стены, не шелохнулся и даже бровью не повел.

– Здравствуйте, папенька, – неприятным голосом проговорил Сергей, засунув руки глубоко в карманы. – Здравствуйте, маменька. Добрый день, Петр Александрович. Счастлив видеть, что вы совершенно не изменились.

За минуту до того Амалия сняла пальто и отдала его горничной, но ее спутник избавляться от верхней одежды отказался и как был, с поднятым воротником и в грязной обуви, проследовал за баронессой Корф.

– Что вам угодно? – спросила Наталья Дмитриевна дрогнувшим голосом. Но глаза ее метали молнии, которые не сулили вновь прибывшему ровным счетом ничего хорошего.

– Мне нужны деньги, – просто ответил Сергей. – Я задолжал Митрохину, и хозяйка требует уплаты за квартиру.

– Ты ставишь нас в неловкое положение, – промолвил Георгий Алексеевич после небольшого молчания. – Я уже давал тебе деньги две недели тому назад. – Он вздохнул и безнадежно спросил: – Сколько?

– Сто.

– Это слишком много, – вмешалась Наталья Дмитриевна. – У Митрохина вы взяли только рубль.

– А квартиру вы не считаете, маменька? А как насчет калош? И перчатки мне тоже нужны. Да и есть-пить бесплатно нигде не дают.

– Могу дать только двадцать рублей, – вмешался Георгий Алексеевич, протягивая сыну две смятые бумажки. – Бери и… и ступай.

– Двадцать мне мало будет, одни калоши в пять рублей станут, – угрюмо промолвил Сергей, но бумажки все же взял и небрежно засунул в карман. – Жаль, что у вас с деньгами туго, ну да мы-то с вами знаем почему, да?

И что-то такое глумливое проскользнуло в его тоне, что Георгий Алексеевич побагровел и стал тяжело дышать.

– Я требую, чтобы ты немедленно покинул этот дом! – рявкнул он.

– Покину, куда я денусь, – развязно ответил Сергей. – А вам, маменька, лучше бы поинтересоваться, кто сейчас на даче Шперера живет. Ручаюсь, вы очень, очень обрадуетесь.

Георгий Алексеевич открыл рот, как-то враз пожелтел лицом и сник. Сыновья глядели на него во все глаза, но взгляд, который ни с чем нельзя сравнить, принадлежал все же его жене.

– На даче Шперера? – проговорила Наталья Дмитриевна неожиданно высоким, тонким голосом. – Значит, опять, да, Жорж? Это она, да? А заказное письмо – это только предлог, чтобы с ней увидеться? – Муж не проронил ни слова. – Посмотри на меня! Что же ты молчишь?

Вместо ответа Георгий Алексеевич шагнул к старшему сыну, который стоял, недобро усмехаясь.

– Убирайся! – прошипел Киреев. – Вон, я сказал!

Он сделал попытку взять Сергея за плечо, чтобы вытолкать его из комнаты, но тот успел отскочить назад.

– Я сам уйду… Мое почтение, Петр Александрович! Счастливо оставаться!

Насмешливо блеснув глазами, он на прощание отвесил в сторону Амалии нечто вроде поклона и вышел из бильярдной.

– Жаль, сукно разорвалось, – пробормотал расстроенный Владимир, кладя кий. – И зачем вы, сударыня, его привели?

Глава 6

Ссора

«В самом деле, зачем я его привела?»

На этот вопрос Амалия не могла сама себе дать исчерпывающего ответа. Какую-то роль, конечно, сыграли фотографии первой жены Киреева, спрятанные за шкаф, глухое упоминание о старшем сыне, ставшем изгоем, и ощущение глубоко запрятанной фальши, которую баронессе Корф стал с некоторых пор внушать розовенький кукольный дом.

«По крайней мере, с чистой совестью могу сказать одно: я не могла уйти и оставить у ворот человека, который… который когда-то был частью этой семьи и которого из нее, полагаю, выжили».

Она не успела додумать свою мысль, потому что бильярдная, в которой Амалия находилась, неожиданно превратилась в театр, на сцене которого разыгрывается душераздирающая драма. Наталья Дмитриевна произнесла несколько бессвязных слов о даче Шперера, об обманах, о двуличности, о какой-то Марии Максимовне и перешла в наступление на мужа, который, судя по его лицу, в эти мгновения был сам не рад, что вообще появился на свет.

– Ах! Вы меня убиваете! – закричала на него жена. – Я умираю… Я сейчас умру!

И она в обмороке повалилась на пол. Владимир и Георгий Алексеевич бросились к ней, причем студент кричал «Мама, не умирай», а муж все еще продолжал бормотать бессвязные извинения, что жена все не так поняла. Впрочем, он вскоре перестроился, стал звать горничную и потребовал немедленно вызвать доктора.

Общими усилиями Наталью Дмитриевну перенесли на стоящий в бильярдной старый диван и стали приводить в чувство. Владимир метался, на глазах его выступили слезы; Георгий Алексеевич твердил, что все пройдет, что жена сейчас придет в себя, но голос у него был неуверенный. И тут старший сын напустился на него:

– Я ведь видел ее возле станции, эту ужасную женщину – она гуляла с черным котом и отвернулась от меня! Я решил, что обознался… но нет же! Как ты можешь так поступать с мамой? После всего, что она сделала для тебя!

– А что такого она для меня сделала? – завелся Георгий Алексеевич.

– Вылечила от пагубной привычки! Отказалась от мечты стать пианисткой…

– Ах, скажите пожалуйста! Да таких пианисток сколько угодно в любом доме!

– Добровольно заточила себя в глуши! Занимается делами имения, вместо того чтобы…

– Да не себя она здесь заточила, а меня! – вне себя выкрикнул Георгий Алексеевич. – Придумала, что ей плохо в городе, что ей надо жить в деревне, а на самом деле… А, да что тут говорить!

Он отошел к окну и яростно запустил обе руки в волосы. Наталья Дмитриевна шевельнулась на диване и тихо застонала:

– Жорж, ну почему ты так кричишь? Зачем же кричать… И ты, Володя… Володенька… Ах, что-то мне нехорошо… совсем нехорошо…

Она говорила очень тихо, то и дело останавливаясь, и водила рукой по груди, словно там, в глубине, что-то мучительно болело. На лице хозяйки дома было написано страдание, и Амалия почти была готова поверить ему – когда Наталья Дмитриевна на долю секунды повернулась в ее сторону, и между ресниц хозяйки дома блеснул такой неприязненный взгляд, что гостья застыла на месте.

«Ах, ловка! Ну до чего же ловка…»

Впрочем, по-настоящему Амалию заинтересовали только два момента: упоминание о черном коте, который, судя по всему, принадлежал пассии Георгия Алексеевича, и поведение князя Барятинского, а также младшего сына Натальи Дмитриевны. Оба они, когда хозяйка дома удачно изобразила обморок, предпочли роли статистов. Петр Александрович устремил взор куда-то вдаль, словно даже не отдавая себе отчета в происходящем, и, пожалуй, его реакцию можно было списать на то, что он хорошо знал жену племянника. Гимназист по кличке Крокодил смотрел на мать скорее с любопытством, как смотрит искушенный зритель на актера, от которого ожидает чего-нибудь в высшей степени занимательного – и это оказалось тем более неожиданно, что Амалия была готова поклясться, что из двух братьев старший куда интеллектуальнее и сообразительнее.

«Хотя, с другой стороны, принимают дети Наталью Дмитриевну всерьез или нет – их личное дело… Черный кот – вот что обидно. Ларчик-то просто открывался: кот есть, и он принадлежит… э… ну назовем ее дамой сердца Георгия Алексеевича. Дама сняла дачу, наверное, гуляет рядом с домом любовника, ждет удобного момента. Кот вообще может быть чем-то вроде условного знака, – фантазировала Амалия. – Если Георгий Алексеевич увидит его или услышит о нем, он поймет, что дама где-то неподалеку. То-то у него сделалось такое лицо, когда я упомянула о коте…»

До нее долетели слова Натальи Дмитриевны:

– Не надо врача, никого не надо… Дайте мне спокойно умереть!

«Переигрывает», – с неожиданной злостью подумала Амалия. Комедия, разыгрываемая хозяйкой дома, начала ей надоедать.

– Мама, ты не умрешь, я обещаю тебе, ты не умрешь! – воскликнул Володя, волнуясь.

– Я совсем забыл про Метелицына, – внезапно произнес Георгий Алексеевич. – Он же обещал быть к ужину. Надо предупредить его, что приглашение отменяется.

– Нет, нет, нет!

Наталья Дмитриевна села и спустила ноги с дивана.

– Мы не можем нанести Степану Тимофеевичу такую обиду…

– Обиду? – желчно переспросил Георгий Алексеевич. – Я же все равно не хочу продавать ему землю. К чему этот ужин, к чему вообще все? Пусть он едет к твоему брату и торгует его именье, ради бога, я не против!

– При чем тут мой брат? У него есть земли возле Куровиц, но дачи там не построишь, потому что железной дороги под боком нет. И вообще мы не о моем брате говорим! Господин Метелицын имеет право рассчитывать на наше уважение…

– Кто такой Метелицын? – спросила Амалия, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Богач из бывших купцов, – ответил Владимир. – Покупает землю, строит дачи.

Ну вот, разъяснилась еще одна маленькая загадка: почему Наталья Дмитриевна так упорно наводила разговор на дачи и почему Георгий Алексеевич так нелестно отзывался об их обитателях. Некий Метелицын хотел купить у него землю, а Киреев сопротивлялся, в то время как Наталья Дмитриевна была скорее «за» – и что-то подсказывало Амалии, что в конечном счете она настоит на своем.

– Мама, – проговорил Владимир, – может быть, все-таки не нужно ужина, если ты плохо себя чувствуешь?

– Со мной все хорошо, Володенька, – твердо промолвила Наталья Дмитриевна, глядя ему в глаза. – Пожалуйста, помоги мне встать.

Она вышла, опираясь на руку сына. Гимназист распахнул перед ними дверь и удалился следом за матерью и братом – может быть, чтобы не чувствовать себя неловко в присутствии отца. В бильярдной остались только Георгий Алексеевич, князь и Амалия. Шаркающей походкой хозяин дома приблизился к бильярду, зачем-то потрогал прореху, которую оставил его кий, и тяжело вздохнул.

– Должен попросить у вас прощения за эту семейную сцену, госпожа баронесса, – промолвил он. – В вашей семье, уверен, никогда не бывает ничего подобного.

Амалии не понравилась ирония, прозвучавшая в последних словах, – легкая, но тем не менее вполне ощутимая. Вошла горничная и объявила, что за доктором поехал один из слуг. Георгий Алексеевич метнул на нее хмурый взгляд, взял кий, в сердцах швырнул его на бильярд и вышел. Горничная, покраснев, засеменила прочь из комнаты.

– Скажите, князь, вы тоже сердитесь на меня? – спросила Амалия.

Петр Александрович сидел, скрестив руки на своей трости, и спокойно смотрел на баронессу Корф. Услышав ее вопрос, князь усмехнулся.

– Я никогда не сержусь на хорошеньких женщин, сударыня, – ответил он.

Но Амалия находилась в том расположении духа, когда даже старомодно-вежливый ответ вызывает желание придраться.

– Значит, если бы я не была, как вы говорите, хорошенькой, вы бы рассердились?

– Нет, конечно же, тем более что вы решительно ни в чем не виноваты. Cʼest une affaire de famille[4], – добавил Петр Александрович таким тоном, словно это могло что-то объяснить. Амалия подошла и села в соседнее кресло.

– Боюсь, как бы мне не запутаться во всех этих семейных делах, – промолвила она тоном, которому попыталась придать беззаботность и который оттого вышел натужным и фальшивым. – Вы бы не могли просветить меня, Петр Александрович? Чтобы я в дальнейшем не совершала таких ошибок.

– Что ж, тогда мне придется начать издалека. – Князь шевельнулся, устраиваясь поудобнее. – Мой племянник с юности был влюблен в Екатерину Голикову, очаровательную девушку, дочь статского советника. Когда Георгию был двадцать один год, он женился на ней. Сейчас такие браки, кажется, считаются ранними, но тогда ни родители жениха, ни родители невесты не возражали. Они прожили вместе несколько лет – я имею в виду племянника и Екатерину, – а потом она заболела.

– Чахотка?

– Нет. Врачи так и не смогли определить, что это было. Кажется, все-таки злокачественная опухоль. Когда она умерла – а умирала она мучительно, – Георгий чуть с ума не сошел. Он стал пить, бросил университет и совершенно махнул на себя рукой. Даже то, что Екатерина оставила маленького сына, о котором надо было заботиться, не могло образумить моего племянника. А потом он встретил свою вторую жену.

Петр Александрович произнес эту фразу совершенно будничным тоном, и только по блеску его глаз, по тени улыбки где-то в уголках тонких губ можно было догадаться, что все оказалось не так просто и что отношение рассказчика к предмету его рассказа было вовсе не так бесстрастно, как он пытался представить.

– Полагаю, Наталья Дмитриевна смогла найти на него управу, – заметила Амалия негромко.

– О, разумеется. Георгий почти перестал пить и даже нашел в себе силы, чтобы окончить курс. Несколько лет прослужил и вышел в отставку, как только служба стала его тяготить. Родились дети, которым он был очень рад. В то же время старший сын от Екатерины стал доставлять хлопоты, и чем дальше, тем больше. Он не принял мачеху и делал все ей наперекор. К сожалению, Сережа не понимал, что в войнах такого рода победа редко остается за детьми. Мне кажется, – раздумчиво добавил князь, – он и сейчас не понимает этого.

– А если бы он принял мачеху, что тогда?

– Интересный вопрос. – Петр Александрович улыбнулся. – Хотел бы я видеть Сережу за столом вместе с остальными во время семейных праздников, но даже в воображении не получается. Думаю, даже если бы он принял Наталью Дмитриевну, она бы все равно его не приняла. Для всех женщин на свете дети делятся на своих и чужих. Сережа остался бы чужим, что бы он ни делал. Но пока Наталья Дмитриевна боролась с пасынком, она едва не пропустила несколько увлечений своего супруга.

– Выходит, что Георгий Алексеевич человек ветреный?

– С первой женой он ветреным не был. Со второй… – Князь усмехнулся: – Не знаю, замечали ли вы, госпожа баронесса, но люди вообще не любят своих спасителей. Наталья Дмитриевна спасла Георгия, он сам неоднократно говорил это – и решил, так сказать, отплатить обычной монетой, то есть неблагодарностью. Какое-то время Наталье Дмитриевне удавалось справляться с ситуацией, а потом появилась Мария Максимовна Игнатьева. Не то чтобы молодая – уже за тридцать – и вроде бы не красавица, но мой племянник потерял голову.

– Мария Максимовна походила на его первую жену?

– Нет, вовсе нет. Я знаю, часто рассказывают о том, что человек любил, потерял, встретил кого-то похожего и загорелся, – но это все выдумка, литература. Никто на самом деле не знает, почему люди любят друг друга или, наоборот, не могут полюбить.

– А Наталья Дмитриевна действительно уговорила мужа уехать из Петербурга, чтобы разлучить его с Марией Максимовной?

– Уговоры? Вы плохо ее знаете, сударыня. Вдруг оказалось, что она больна, что дела имения расстроены, что все управляющие – обманщики и нужно жить на месте самому, чтобы не быть обманутым. Ах да, и еще доктор объявил, что Георгию следует больше времени проводить на свежем воздухе. Словом, племяннику пришлось перебраться из Петербурга сюда, а детей оставить в городе. Думаю, для Натальи Дмитриевны труднее всего далась разлука с ними – она их очень любит… почти так же, как не любит пасынка. Вероятно, прошло бы некоторое время, какой-нибудь доктор сказал бы, что Георгию полезнее городской воздух, и семья вернулась бы в Петербург. Но, как видите, переезд не помог, потому что Мария Максимовна тоже теперь живет на Сиверской.

– Что ж, – сказала Амалия, – всегда может найтись какой-нибудь доктор, который объявит, что для здоровья Натальи Дмитриевны и ее супруга полезнее всего воздух заграницы.

– Это уже будет походить на бегство, – хладнокровно заметил князь. – А Наталья Дмитриевна готова отступать только до известного предела – чтобы потом легче было наступать. – Он всмотрелся в лицо собеседницы и добавил: – Вам она не слишком по душе, как я понимаю?

– Не знаю, – ответила Амалия, нахмурившись. Она действительно не могла определиться окончательно и испытывала легкую досаду из-за собственных колебаний. То, как Наталья Дмитриевна обошлась со своим пасынком, возмущало ее, но как женщина Амалия понимала желание хозяйки дома бороться за своего мужа.

– Меня поразило, как Сергей Киреев смотрел на дом, – неожиданно выпалила баронесса Корф, – как побитая собака, которую выгнали отсюда. – И со всем эгоизмом прямолинейной молодости она добавила: – Почему он не возьмет себя в руки, не пойдет служить? Он не производит впечатления конченого человека. Зачем так упорно губить себя? Ведь не может же он не понимать, что ни к чему хорошему это не приведет…

– О, да вы, сударыня, мудры не по возрасту, – заметил Петр Александрович, с любопытством глядя на Амалию. Она внутренне поежилась, предчувствуя неблагоприятное для нее продолжение, и оказалась совершенно права: – Но вас жизнь щадила, вам не пришлось столкнуться с предательством самых близких людей. Оно наносит незаживающие раны, которые преследуют человека всю его жизнь. Я пытался помочь Сереже, и другие люди тоже пытались. Все оказалось бесполезно. Как ни странно это говорить, но ему могла бы помочь только такая женщина, как Наталья Дмитриевна, которая заставила бы его забыть прошлое… хотя «забыть» тут слово не совсем подходящее. Точнее, – добавил князь с педантичностью бывалого литератора, – он смог бы наконец запереть свое прошлое в шкатулку, выбросить ее вместе с ключом и начать новую страницу жизни. Но не всем женщинам дана способность вдохновлять на такие подвиги, и далеко не всякая будет возиться с безнадежным пропойцей. Давайте посмотрим правде в глаза: Сережа обречен, и единственное, что можно для него сделать, – предоставить бедолагу его судьбе.

– Полагаете, роман Георгия Алексеевича тоже обречен?

– На этот вопрос вам может ответить только сам Георгий Алексеевич, – отозвался Петр Александрович рассудительно. – Кого бы он в итоге ни выбрал, внакладе он не останется. Наталья Дмитриевна окружила его уютом и родила ему детей, а Мария Максимовна, если правда то, что я о ней слышал, очень мила. Она моложе моего племянника, а значит, с ней у него будет иллюзия, что он сам помолодел. Но решится ли он поменять прочный налаженный быт на иллюзии – большой вопрос.

Глава 7

Дела китайские, и не только

По семейным обстоятельствам Степан Тимофеевич Метелицын не смог приехать в субботу к Киреевым, и Георгий Алексеевич предложил перенести встречу на следующий день. Посыльный купца вскоре доставил ответ с его согласием, но еще до того Наталья Дмитриевна слегла, как она уверяла, с жестокой мигренью. Явился доктор по фамилии Гордеев, осмотрел больную, прописал какое-то лекарство и удалился, взяв за труды три рубля. Кукольный дом не то чтобы начал сыпаться на глазах, но между людьми, его населяющими, словно пробежали трещины отчуждения. Владимир сидел у изголовья матери, князь скрылся в библиотеке, где принялся за изучение свежих справочников, Георгий Алексеевич раскладывал пасьянс в гостиной, Алексей блуждал по дому, не находя себе места, а Амалия устроилась у себя в новой спальне, предпочтя компанию старого тома с выпусками журнала «Русский вестник». Глаза ее скользили по строкам:

«Даже и теперь, говорят, нет проезда, благодаря китайскому обычаю изрезывать поверхность земли рытвинами, которые носят название дорог».

Но как бы ни были увлекательны сведения, сообщаемые миссионером Васильевым, автором «Выписок из дневника, веденного в Пекине», баронесса Корф поймала себя на мысли, что не может на них сосредоточиться. Перевернув страницу, она прочитала: «Беда не в том, что будто средства государства истощены, а в том, что оно, действуя в известном кругу соображений, всегда уклоняясь от радикальных преобразований, из которых при его слабости может произойти еще более зла, не сделает ничего, несмотря на все умные меры: поговорят, поговорят да и отстанут, и все пойдет опять по-прежнему».

«Это он и в самом деле про Китай? – смутно подумала Амалия. – Любопытно… – Но Китай недолго занимал ее. – И почему князь решил, что жизнь меня щадила? Конечно, у меня не было мачехи, которая выживала бы меня из дому, но зато было многое другое… и наше разорение, и смерть отца, и… Пожалуй, я могла бы уехать отсюда хоть сейчас, – не слишком логично продолжала думать она, отворачиваясь от печальных воспоминаний, которые бередили душу. – На Сиверской меня ничто не держит. И что такого женщины находят в Георгии Алексеевиче? Ведь он уже не молод и не интересен даже, а с его привычками… – Амалия поморщилась. – Нет, я все же не уеду, по крайней мере пока, но вовсе не из-за господина Киреева, а из-за его дяди. Сидишь за столом, а рядом с тобой – человек, который знал Пушкина, и получается, что прошлое… что настоящая история тут, совсем близко, стоит только руку протянуть. И почему Петр Александрович не напишет мемуары? Ведь ему есть о чем рассказать – война с Наполеоном, пребывание при дворе, знакомство с писателями, без которых наша литература кажется невозможной…»

Она захлопнула том, который читала, и, чувствуя потребность в движении, прошлась по комнате.

«Если Наталья Дмитриевна не распорядилась насчет ужина, интересно, догадается ли распорядиться кто-нибудь другой?»

Амалии показалось, что она нашла отличный предлог для начала разговора.

«Потом можно будет спросить, почему князь интересуется редкими именами и фамилиями, что они значат для него…»

Она предполагала, что князь по-прежнему находится в библиотеке, но, спустившись вниз, услышала его скрипучий голос, доносящийся из гостиной. Собеседником Петра Александровича, судя по всему, был хозяин дома.

Собственно говоря, в планы Амалии вовсе не входило подслушивать, но ей показалось, что разговор имел к ней некоторое отношение, и она замерла на месте.

– …и имя это немецкое ей решительно не идет, – донесся до нее конец фразы князя.

– А по-моему, напротив, вполне ей подходит, – возразил Георгий Алексеевич. – Придает ей пикантности – хотя надо отдать госпоже баронессе должное, она и так яркая особа: блондинка, да еще с золотистыми глазами… Согласитесь, нечасто увидишь подобное.

– Я не могу понять выражения ее глаз, – признался князь после недолгого молчания. – Иногда она смотрит так, как должна смотреть молодая дама ее возраста и привычек, а иногда мне кажется, что она видела и пережила не по годам много. – Он вздохнул и, судя по легкому скрипу кресла, переместился на сиденье. – Значит, ее муж – сын belle Paulette?[5]

– Да. Вы его знаете, князь?

– Не имею этого удовольствия. Полагаю, впрочем, что он обыкновенный солдафон – у кого еще его супруга могла нахвататься глупостей о штурме тарелок?

Ну вот, только скажешь что-нибудь необдуманное – и далеко не глупый человек сделает из твоих слов такие выводы, что хоть святых вон выноси. Амалия всегда считала, что ее нелегко обидеть, но сейчас она все же обиделась.

– Нет, дядя, вы не правы, – возразил Георгий Алексеевич. – Поверьте мне, барон Корф – блестящий молодой человек, подающий большие надежды. В таком возрасте – и уже флигель-адъютант.

– Что ж, неудивительно с таким отцом – или отцами, которых ему приписывают, – желчно уронил князь.

– О, дядюшка, как можно прислушиваться к сплетням!

– Я хорошо помню его мать: весьма ловкая особа. Когда ее выдали за Корфа, при дворе гадали, то ли он просто дурак, то ли расчетливый мерзавец.

– Скорее первое, хотя генералом он все-таки стал.

– О да, Полина Сергеевна принесла звание ему в приданое. Но вот что меня удивляет: такая, как она, выбрала бы совсем другую невестку.

Скрипнули половицы, что-то звякнуло.

– Ах, черт побери! – вырвалось у рассерженного хозяина дома. – Там вода и тут вода.

– А должна быть водка?

– Представьте себе, дядюшка! Наливаю я себе давеча рюмочку…

– Да, я помню. У вас еще сделался такой изумленный вид…

– А все проделки Натальи Дмитриевны! – с раздражением воскликнул Георгий Алексеевич. – А потом удивляется, отчего я ищу утешения на стороне…

Он кашлянул, должно быть поняв, что перегнул палку, и поставил графин на место.

– Так что там с невесткой Полины Сергеевны? – спросил Киреев после небольшой паузы. – Полагаете, belle Paulette предпочла бы… особу менее яркую и бесхарактерную?

– Вы схватываете на лету, Георгий Алексеевич. А молодая баронесса совсем не такова.

– Насколько я знаю, мнения Полины Сергеевны никто не спрашивал, – заметил хозяин дома. – Сама она, конечно, не слишком довольна и, кажется, не очень жаждет видеться со своей невесткой. Во всяком случае, она просила мою жену задержать у себя баронессу хотя бы на два-три дня.

– Интересно, не родственница ли ваша гостья Ржевусским? – задумчиво промолвил князь. – Чем-то она напомнила мне Каролину, даже не знаю чем.

Тут, вероятно, стоило бы пояснить, что Каролина Ржевусская, в замужестве Собаньская, была предметом страсти и Пушкина (который писал ей проникновенные письма), и Мицкевича. Гораздо позже выяснилось, что она была агентом русского правительства (при том, что царь Николай лично ее по каким-то причинам терпеть не мог). Успехи сестры Каролины по имени Эвелина были куда скромнее: она всего лишь вышла замуж за Бальзака.

– Не сочтите за дерзость, дядюшка, но будь вы на полвека моложе, и я бы начал за вас волноваться, – промолвил Георгий Алексеевич легкомысленным тоном.

– Будь я хоть на четверть века моложе, – парировал князь, – я и сам начал бы волноваться за себя.

Собеседники засмеялись, отдавая должное остроумию друг друга.

– Взгляд на ней отдыхает, – добавил Петр Александрович. – Хотя я должен сказать, что красивые женщины обыкновенно скучны – и вдобавок пустышки. Словно все их внутренние силы уходят на поддержание внешней красоты, и на что-то другое уже ничего не остается.

– Скажите, дядя, – начал Георгий Алексеевич, – а вы знали госпожу Керн?

– Разумеется.

– И какой она была? Я читал в каком-то журнале, что Александр Сергеевич сильно преувеличил ее прелести…

– Госпожа Керн, – с явным неудовольствием промолвил князь, – была прекрасна и производила незабываемое впечатление – точно такое, какое Александр Пушкин описал в своих стихах[6].

– А! А вот скажите, дядюшка… вы всё называете его Александр Пушкин, эдак строго, даже официально. Почему?

– Потому что первым поэтом Пушкиным, с которым я познакомился, был его дядя Василий Львович, – проворчал Петр Александрович. – И я очень его уважал, хотя, кажется, нынешнему поколению его имя уже ничего не говорит…

Тут Амалия услышала на лестнице чьи-то шаги и была вынуждена самым прозаическим образом ретироваться, то бишь спастись бегством. Она прекрасно понимала, что подслушала разговор, не предназначенный для ее ушей, так же как понимала, что в лицо человеку обычно говорят одно, а за его спиной – совсем другое. Однако намеки Петра Александровича, касавшиеся тех, кого она считала своей семьей, задели ее, а некоторые так вообще не на шутку оскорбили. Когда настало время идти ужинать, она спустилась в столовую не без колебаний, решив, что будет с князем холодна как лед, однако за столом его не оказалось – он сослался на приступ ревматизма и остался у себя во флигеле. Наталья Дмитриевна тоже не вышла к ужину, и Амалии пришлось наблюдать, как Георгий Алексеевич героически старается делать вид, что ничего особенного не происходит, и даже пытается шутить, а сыновья встречают его потуги упорным молчанием.

Проснувшись на следующее утро, Амалия первым делом вспомнила о своей вчерашней обиде, но странное дело: за ночь та словно поблекла и утратила прежнюю остроту. «Петр Александрович сказал, что, будь он хоть на четверть века моложе… Ну, положим, хоть на шестьдесят лет моложе, а все равно ничего бы он от меня не добился. – Амалия аж зажмурилась от удовольствия при мысли об этой воображаемой мести. – Все-таки для человека с таким неординарным прошлым князь скучноват и старомоден – хотя, с другой стороны, кто может оставаться интересным в его возрасте? С третьей стороны, находит же он еще силы для злословия…»

Георгий Алексеевич не явился к завтраку, зато его супруга пришла и, томно держась за висок пухлой рукой, изображала страдание и покорность судьбе; но что-то в ее повадке, в том, как она скалила кроличьи зубки, наводило Амалию на мысль, что Наталья Дмитриевна только притворяется, а на самом деле копит силы для решительного удара. Возможно, ее муж тоже подозревал нечто подобное, потому что домой он вернулся не один, а в компании Метелицына. Степан Тимофеевич мало походил на обычного купца. По манерам, по одежде, по оборотам речи в нем чувствовался человек, который не только ворочал большими деньгами, но и успел попутешествовать по Европе, получить кое-какое образование и, в общем, далеко шагнул от своих неотесанных предков, которые торговали в лавочке и по мелочи обсчитывали покупателей. Титул Амалии произвел на него впечатление, но молодая женщина сразу же заметила, что личность князя заинтересовала гостя куда больше, и вовсе не из-за происхождения Петра Александровича.

– Довелось мне как-то читать вашу статью о романе графа Толстого, – сказал Метелицын, – в которой вы упрекаете его за неточности… за то, как он вывел Наполеона и императора Александра.

– Неточности? – переспросил Петр Александрович, царски вздернув плечи, и Амалия подумала, что дух еще не совсем угас в этом немощном теле. – Я, милостивый государь, жил в то время, и мне не понравилось, как Лев Николаевич изобразил его. И я настаиваю на том, что он ничего не понял в характерах обоих императоров.

– Взгляд очевидца и взгляд художника, – важно объявил Георгий Алексеевич, – в этом все дело.

Он говорил немного громче, чем обычно, и на щеках его цвел румянец. У Амалии мелькнула мысль, что Киреев успел сегодня перехватить рюмочку, и не раз – либо у Степана Тимофеевича, либо даже у Марии Максимовны, к которой вполне мог заехать по дороге.

– А почему бы вам, Петр Александрович, не написать правильную книгу и не проучить графа Толстого? – учтивейшим тоном осведомился Владимир. – Если вы знаете куда больше, чем он, и знаете, как именно надо писать…

– Уже поздно, – ответил князь спокойно и печально, словно не заметил попытки студента задеть его. – Когда мне было тридцать или сорок лет, то есть полжизни тому назад, – тогда, может быть, я и написал бы такую книгу.

– Отчего же не написали? – допытывался Владимир.

– Декабрьский мятеж. – По лицу князя пробежало нечто вроде легкой судороги, и Амалия подумала, что ему до сих пор нелегко дается одно воспоминание о том, что случилось в декабре 1825 года. – Я знал всех повешенных и знал многих из сосланных. Государь сказал обо мне: отсутствие его имени в этом деле доказывает только, что он был умнее и осторожнее прочих. Не скажу, что после его слов страницы журналов были для меня закрыты – нет, меня печатали, но только пустяки, только то, где не к чему было придраться. И я замолчал. Я писал письма, очень много писем, и в них осталось все то, что я должен был выразить в своих книгах. Потому что настоящую книгу можно написать только с умом на просторе, с сердцем наголо. Не спорю, кому-то удается втиснуть себя в цензурные рамки и даже убедить себя в том, что он занимается творчеством; но я не сумел. Вообще, когда я размышляю о своей жизни, мне кажется, что я невовремя родился. Мне стоило бы появиться на свет на шестьдесят лет ранее или на сто лет позже.

– Ну, все мы желали бы увидеть, что будет через сто лет, – улыбнулся Степан Тимофеевич, – а попасть на шестьдесят лет ранее – в Екатерининскую эпоху, что ли?

– Разумеется. Вообще в прошлом нашей державы были только две великие эпохи: Петра и Екатерины. Не странно ли, кстати, что из них двоих русский силился сделать из нас немцев, а немка хотела видеть в нас русских?

– Нет, Петр Александрович, воля ваша, но я решительно не согласен, – вмешался хозяин дома. – Вы как-то говорили, что вы человек восемнадцатого века, потому вы так его и цените. Петр, Екатерина… Кстати, тут можно бы вспомнить и Елизавету, при которой мы чуть не взяли Берлин… ну да ладно. А как насчет времен, свидетелями которых мы были? Эпоха Александра Николаевича, когда реформы…

– И прекрасно же завершилась ваша эпоха – убийством государя, – желчно перебил его князь. – А что касается реформ, нынешний император, похоже, дорого дал бы, чтобы свести их на нет и вернуться к временам своего дедушки. В четырнадцатом году, когда я был в Париже, считалось в порядке вещей запирать русских солдат – победителей, между прочим! – в казармах, в то время как наши немецкие союзники свободно расхаживали по городу. Наши солдаты, само собой, выбирались из казарм, и у них происходило множество стычек с французской национальной гвардией, которую поставили их стеречь. Тогда я был молод, легкомыслен и не слишком задумывался над происходящим, а теперь знаю точно: династия, которая так обращается с собственным народом, плохо кончит[7]. Я-то уже этого не увижу, но вы, – он повернулся к сыновьям Киреева, которые слушали его с удивлением, – может быть, и увидите. И вы, госпожа баронесса, тоже.

– Ах, князь, – с укором промолвила Наталья Дмитриевна, – ну что вы такое говорите!

Но тут, по счастью, явилась горничная и доложила о появлении нового лица.

Глава 8

Обед

– Митрохин Иван Николаевич, – представился вновь прибывший, неловко кланяясь и немного смущенно улыбаясь. – Я взял на себя смелость… узнав о вашем приезде, князь… поскольку мы в некотором роде уже знакомы… по переписке…

– Очень рады, что вы решили нас навестить, – бодро объявил Георгий Алексеевич, видя, что гость запутался и никак не может собраться с духом и поставить в фразе точку. – Госпожу баронессу вы уже знаете, моих сыновей тоже… Это Степан Тимофеевич Метелицын, он выкупает участки под дачи… имеет, так сказать, весьма обширные планы… Кхм! – Хозяин дома прочистил горло. – Иван Николаевич у нас учитель, а также пишет для журналов и газет.

– Нет, для газет нет, – пробормотал Митрохин, нервничая.

В присутствии холеного темноволосого бородача Метелицына, по жилету которого вилась толстая золотая цепь часов, и старомодного, но также с иголочки одетого князя Иван Николаевич смотрелся особенно жалко. Дело было даже не в обтрепанных рукавах и не в чернильном пятнышке на одном из карманов – чувствовалось, что перед вами человек не просто бедный, а неухоженный, заброшенный и махнувший на себя рукой. Он настолько резко контрастировал с окружающей уютной обстановкой, что Амалия почти не сомневалась в том, что Наталья Дмитриевна постарается под каким-нибудь предлогом от него избавиться. Однако хозяйка, к ее чести, решила иначе и объявила, что Иван Николаевич должен непременно остаться на обед.

– Кстати, – добавила она, приятно улыбаясь, – вы ведь видели Сергея Георгиевича? Он вернул вам долг?

– Долг? – переспросил Митрохин.

– Тот рубль, который он у вас занял.

– А! Нет, не вернул. Только сказал мне о том, что Петр Александрович вернулся из-за границы… Да я и не считаю этот рубль долгом, сударыня. Я только рад был выручить Сергея Георгиевича…

– Милостивый государь, – проговорил Степан Тимофеевич серьезно, хотя его глаза смеялись, – с такими взглядами на жизнь вы никогда не разбогатеете.

Но тут учитель сумел дать купцу достойный ответ.

– Боюсь, что ни взгляды, ни их отсутствие не помогут мне нажить капитал, – усмехнулся он. – Не под той звездой родился!

И что-то было в его тоне такое, что купец смутился и не стал далее развивать эту тему.

За столом оказалось восемь человек: хозяева, их сыновья, баронесса Корф, князь Барятинский, Степан Тимофеевич и учитель. Почти сразу же разговор распался на две части. В одной Метелицын хвалил здешние окрестности, Наталья Дмитриевна жаловалась, как сложно вести хозяйство, Владимир рассказывал об университетских товарищах, а в другой Иван Николаевич атаковал князя расспросами о Пушкине, и чем больше учитель говорил, тем сдержаннее становился его собеседник. Георгий Алексеевич ел за двоих и время от времени вставлял короткие реплики, а Амалия и младший сын Киреевых по большей части слушали, не принимая в разговоре участия.

– У меня нет писем, о которых вы хлопочете, – произнес наконец князь, видимо утомленный настойчивостью собеседника.

– Вы их уничтожили?

– Нет, конечно же.

– Вы намерены опубликовать их сами?

– Я не публикую личную переписку, Иван Николаевич, – довольно сухо промолвил старик. – Что, собственно, вы хотите знать? Каким был Александр? Что я о нем думал? К чему все это? От него осталось лучшее – его стихи. Достаточно перечитать их и понять все о нем и его характере.

– Скажите, Петр Александрович, вы ведь наверняка думали о его судьбе… Что, по-вашему, его погубило? Я не о дуэли, а… вы, надеюсь, понимаете…

Князь вздохнул.

– Горе талантам, которые рождаются в бездарное время, – веско уронил он. – Можете даже сослаться на меня, но я сильно сомневаюсь, что ваш редактор позволит это опубликовать.

Но для учителя, судя по всему, слов князя оказалось недостаточно, потому что он снова стал упрашивать Петра Александровича показать пушкинские письма, добавляя, что напечатает только то, что ему разрешит князь.

– Узнаю матушку-Россию, – пробормотал Петр Александрович себе под нос, насупившись. – Ничего не берет насильно, а все только добровольно, наступив на горло.

Тут Амалия не выдержала и рассмеялась.

– Князь, – объявила она, – вы просто очаровательны!

– О боже мой! – вздохнул Петр Александрович, послав баронессе благодарный взгляд. – Однако давно мне не говорили таких комплиментов…

Тут Наталья Дмитриевна весьма ловко вовлекла Степана Тимофеевича в разговор о будущности здешних дач; она забрасывала его словами, время от времени апеллируя к присутствующим, так что все остальные темы сами собой сошли на нет.

– Ну допустим, как вы говорите, строительство дач является весьма выгодным вложением капитала, – заметил Георгий Алексеевич. – Но объясните мне, Степан Тимофеевич: с какой стати я должен уступать вам этот кусок, когда я сам могу, между прочим, построить дачи и сдавать их внаем…

– Вот-вот! – воскликнул Владимир. – Именно об этом я и подумал!

Купец вяло улыбнулся – как, впрочем, улыбается всякий капиталист, почувствовав покушение на свою выгоду, пусть и в данный момент еще не существующую.

– Вы, Георгий Алексеевич, не деловой человек, – объявил он важно. – В этом деле столько тонкостей…

– Не в обиду вам будь сказано, милостивый государь, – продолжал Киреев, который, судя по всему, ощущал себя в ударе, – но я знал немало дельцов, которые нажили приличные капиталы и при том, однако же, оставались редкостными болванами. Каюсь, мне не раз приходило в голову: уж если они смогли чего-то добиться, почему бы и мне не попробовать?

– Потому что вы считаете себя умнее их? – с любопытством осведомился Метелицын, сам не заметив двойственности своей фразы.

– О-о, Степан Тимофеевич, да ведь ум – понятие широкое! Я готов согласиться, что для того, чтобы уметь обтяпывать свои дела, нужен особый талант… Но я вовсе не уверен, что он связан с умом или как-то зависит от него!

– Вы совершенно правы, милостивый государь, – объявил Степан Тимофеевич. – Именно поэтому я не советую вам заниматься делами: для такого вы слишком умны.

– Не барское дело, хотите сказать?

– Хорошо, Георгий Алексеевич, допустим, вы решите построить у себя дачки и сдавать их петербуржцам. И что же будет? Перво-наперво вас надует подрядчик на строительстве, и смета раздуется в два, а то и три раза. Затем вы забудете застраховать имущество или принять иные меры, и первый же дачник устроит у вас пожар, да вас же еще и в суд потащит.

– Дачи надо каменные строить, – неожиданно вклинился в беседу Алексей.

– Точно, юноша, да только вот в чем фокус: и каменные тоже горят, будьте благонадежны. Так вот что получается, Георгий Алексеевич: вы в долгу как в шелку, дачи не окупились, и вам грозит полное разорение. В то время как, продав землю под строительство, вы получили бы верные деньги и ни о чем больше не думали бы.

– И под боком у меня каждое лето шумят дачники. Нет, благодарю покорно, Степан Тимофеевич!

Они продолжали пикироваться в том же духе, развивая и дополняя свои доводы. Разговор пошел по кругу; присутствующие начали скучать. Неожиданно Петр Александрович повернулся к Митрохину:

– Я согласен продиктовать вам несколько страниц о моем друге Александре Пушкине, чтобы вы могли написать свою статью, – сказал князь. – Писем сейчас при мне нет, и я просто расскажу, что вспомнится.

Иван Николаевич рассыпался в благодарностях. Мысленно Амалия отдала должное деликатности князя, который захотел таким образом помочь нуждающемуся человеку. Но тут все отвлеклись на Алексея, который ухитрился опрокинуть сахарницу, а вскоре обед подошел к концу. Петр Александрович и Митрохин перешли в гостиную, Степан Тимофеевич поблагодарил Киреевых за приглашение и, взглянув на часы, объявил, что ему пора возвращаться к себе. Владимир взял ружье и, пояснив, что вороны своим карканьем действуют ему на нервы, отправился сокращать их численность; младший брат увязался за ним. Амалия, чтобы обдумать мысль, которая недавно пришла ей в голову и тревожила ее, решила прогуляться, далеко не отходя от дома. Она оделась и вышла наружу. Снега как не бывало; земля чавкала под ногами. Откуда-то появился серый кот, который уставился на баронессу Корф своими желто-зелеными глазами. Амалия сделала попытку подманить его, но кот остался стоять в отдалении, всем своим видом показывая, что не намерен доверять первой встречной.

«Какой смешной! – подумала баронесса Корф. – Наверное, это и есть один из хозяйских котов, которых я до сих пор не встречала». В лесу, до которого оставалось примерно полсотни шагов, звучали хлопки выстрелов, и после каждого из них стая ворон, снявшись с деревьев, кружила в небе и надрывно кричала.

«Почему Полина Сергеевна непременно хотела, чтобы я провела на Сиверской несколько дней?» – подумала Амалия. Вчера она не обратила внимания на слова Георгия Алексеевича: «… она просила мою жену задержать у себя баронессу хотя бы на два-три дня», но сегодня они вспомнились, и отчего-то молодая женщина встревожилась.

Зачем Полина Сергеевна желала удалить ее из Петербурга?

«Потому что ей для чего-то понадобилось мое отсутствие… Но для чего?»

Амалия терялась в догадках, и чем настойчивее она пыталась убедить себя, что опасности нет никакой и что ей нечего бояться свекрови, тем неуютнее ей становилось. Полина Сергеевна явно что-то замышляла – замышляла против нее; у Амалии не было в этом никаких сомнений.

«И пока я остаюсь здесь, я играю ей на руку…»

Она вспомнила кислую улыбку старой дамы, ее тонкий стан, обтянутый шелком, ее холодные глаза, порой до странности напоминающие глаза сына. Амалия тряхнула головой.

«Нет, я фантазирую… Ведь не может же она в самом деле интриговать против меня? А собственно, почему не может? Ведь она всегда терпеть меня не могла…»

Амалия попыталась до мелочей вспомнить свой разговор с Полиной Сергеевной, во время которого старая дама предложила ей ехать на Сиверскую, навестить родственников.

«И я имела глупость согласиться, хотя видела их всего раз в жизни! Не сомневаюсь, она решила подстроить мне какую-нибудь пакость… Только как бы мне узнать, какую именно?»

Она зашла за угол дома, чтобы не стоять на ветру, и до нее донеслось ворчание Георгия Алексеевича:

– Прекрасно переменили доски на террасе, ничего не скажешь… Опять все прогнило.

Амалия не видела хозяина дома, но чувствовала, что он находится в нескольких шагах от нее, и замерла, боясь себя обнаружить.

– Опять все менять, – продолжал Георгий Алексеевич, раздражаясь все больше и больше, – опять тратить деньги, и вот так все твое хозяйствование. Морока, сущая морока! Зачем ты пригласила этого Метелицына?

– Я думала, вы найдете общий язык, – донесся до Амалии умоляющий голос Натальи Дмитриевны. – Он вовсе не глуп…

– Вот именно, что он не глуп. Я бы предпочел, чтобы он был глуп! Тогда я мог бы просто его презирать; но он не глуп, и я начинаю его ненавидеть.

– Скажи мне, – внезапно потребовала жена, которую, очевидно, не мог сбить с толку разговор о Метелицыне, – сегодня ты опять к ней ездил?

– Наташа, это невыносимо, – сказал Георгий Алексеевич после паузы. – Ты опять начинаешь…

– Ты был у нее! Опять!

– Был, и что? Должен же я хотя бы увидеть своего ребенка.

– Так она… – Наталья Дмитриевна задохнулась от неожиданности, но тут же перешла в наступление: – Подлая дрянь!

И она осыпала отсутствующую Марию Максимовну Игнатьеву той скудной бранью, которую могла позволить себе в те годы женщина из приличной семьи.

– Вот, опять начинается, – пробурчал Георгий Алексеевич. – Не кричи так громко, а то князь с Митрохиным услышат. Окна в гостиной выходят на эту сторону.

– Ты еще признай этого ребенка! Рожденного от не понять кого…

– Захочу – и признаю. И ты мне в этом не помешаешь.

– Жорж, ты что? – в тоске спросила Наталья Дмитриевна. – У тебя же дети, в законном браке рожденные! Что они о тебе подумают?

– А, и плевать, что подумают, – отмахнулся Георгий Алексеевич. – Надоело! Раньше ты шантажировала меня тем, что дети маленькие, образумься, не разрушай семью! Теперь – ах, что они подумают! Я же не собираюсь наследства их лишать…

– Мне плохо, – простонала Наталья Дмитриевна, очевидно хватаясь за сердце. – Жорж, я сейчас умру!

– Сколько угодно.

– Что?! – вскинулась хозяйка дома.

– Баста, я сказал. Довольно! Насмотрелся я на твои обмороки, приступы и не знаю что еще… «Ах, Жорж, ах, не убивай меня, не бросай!» – зло передразнил он. Наталья Дмитриевна громко всхлипнула. – А, ну да, теперь вот слезы. Помирать-то раздумала или как?

– Как ты можешь так говорить! Я всегда любила тебя… я…

– Да, ты меня любила – но по-своему. Тебе нравилось утверждать свою власть надо мной, нравилось добиваться своего – за мой счет, само собой. Все, Наташа, я устал. Нам лучше разъехаться. Мы и дня не можем пробыть вместе, чтобы не поругаться… К чему мучить друг друга?

– Это ты меня мучаешь, а я никогда…

– Ах, ну да, я забыл: только я имею право быть во всем виноватым. Послушай, Наташа, я все обдумал. Ты хотела, чтобы я продал часть земли под дачи Метелицыну. Отлично! Я согласен. Из денег, которые он мне заплатит, я выделяю тебе столько, чтобы хватило на жизнь в Петербурге, квартиру и прочее, а сам остаюсь здесь. Подумай, как будет хорошо: и детей ты будешь видеть чаще…

– Покорно благодарю за заботу, – процедила Наталья Дмитриевна. – Это она предложила, не так ли? Меня – в какую-нибудь каморку под крышей, а ты остаешься здесь, хозяйничаешь, она переезжает сюда же… со своим ублюдком!

– Наташа, послушай…

– Нет, это ты послушай! У тебя голова седая, а она… она вертихвостка, и гораздо моложе, и продавалась за деньги…

– Ты сама только что это выдумала. Боже, какая низость!

– Низость? Я посвятила тебе всю свою жизнь! Все дни, все ночи… караулила, отваживала твоих друзей, которые только и могли, что напиваться за твой счет и заодно спаивать тебя… А еще твой сын, который смотрел на меня как на врага! И сыпал табак мне в платья, и подкладывал булавки, и… Какое у тебя было место! С таким местом ты мог бы до министра дослужиться… и что же, когда ты ни с того ни с сего объявил, что с тебя довольно и ты хочешь подать в отставку, разве я тебя переубеждала? Разве я говорила, что ты должен продолжать служить? Нет! Раз ты так хочешь, пожалуйста! А теперь, когда я… когда ты… Почему тебе непременно надо все разрушить? Все уничтожить, что было хорошего!

Она разразилась рыданиями, в которых тонули ее бессвязные причитания. Слушать их было очень тяжело, и медленно, шаг за шагом, Амалия стала отступать прочь, следя за тем, чтобы ненароком не наделать шума и не привлечь к себе внимание.

Оказавшись наконец в усадьбе, она с облегчением перевела дух.

«Посмотришь снаружи – кокетливый кукольный домик… А внутри сплошные драмы. Тарарам. – Амалия и сама не знала, почему сейчас вспомнила именно это слово, но оно ей понравилось, и мысленно она даже повторила его: – Та-ра-рам… тут и там… – Смешное слово потянуло за собой первую попавшуюся рифму. – И жаль их, и противно во все это впутываться».

И она вновь задумалась о своем – а именно о том, какую цель преследовала свекровь, услав ее из Петербурга.

«Ясно одно: сидя здесь, в глуши, я ничего не узнаю… Интересно, когда следующий поезд в столицу? Вероятно, Иван Николаевич знает точно – ведь ему сегодня придется ехать обратно…»

И, немного воспрянув духом при мысли о том, что она вскоре окажется дома, Амалия отправилась собирать свои вещи.

Глава 9

Сомнения

– Для меня было честью познакомиться с вами, Петр Александрович, – сказала Амалия князю, очаровательно улыбаясь. – К сожалению, я вспомнила, что завтра обещала быть в гостях, так что мне придется немедленно вернуться в Петербург.

И она повернулась к Митрохину, который складывал мелко исписанные листки:

– Иван Николаевич, вы не откажетесь сопровождать меня? Я скажу хозяевам, чтобы приготовили коляску.

Учитель покраснел и пробормотал, что, в общем, ему и самому надо на станцию, так что он не отказывается от чести сопровождать госпожу баронессу.

За дверью послышались шаги, и через мгновение на пороге возник недовольный Владимир. В одной руке он нес ружье, в другой – мертвую птицу, которая показалась Амалии похожей на сокола.

– Стрелял по воронам, а подстрелил только сарыча, – объяснил вошедший следом за братом Алексей, улыбаясь до ушей.

– Не только, я и несколько ворон уложил, – обиженно ответил Владимир. – Но нашел только этого дурака.

Он с размаху швырнул окровавленную птицу на стол. Амалию передернуло, она отступила на шаг назад.

– Не умеете стрелять, так не беритесь, – не удержавшись, сердито бросила она студенту.

Владимир посмотрел на нее с удивлением:

– Сударыня, это всего лишь сарыч…

«И он мог бы жить, если бы не вы и ваше дурацкое ружье», – в раздражении подумала Амалия. Глаз мертвой птицы, казалось, смотрел на нее, перья на груди были испачканы кровью, крылья бессильно повисли.

Вошедшая Наталья Дмитриевна увидела сарыча сразу же.

– Что это? – чужим, напряженно звенящим голосом спросила она.

Конфузясь, Владимир повторил историю о том, как он подстрелил несколько ворон, но на земле нашел только убитого сарыча.

– Госпожа баронесса меня отчитала, – добавил он с легкой иронией, поклонившись Амалии.

– Я уезжаю, Наталья Дмитриевна, – вмешалась молодая женщина. – Прикажите заложить коляску.

– Как уезжаете, Амалия Константиновна? Но я думала…

Владимир всмотрелся в лицо матери, обратил внимание на то, что глаза у нее заплаканы, и нахмурился. Алексей же как будто не заметил ничего. Он посмотрел на Амалию, решил, что все женщины смешные, раз переживают из-за мертвой птицы, и перевел взгляд на князя, который, опираясь на трость, задремал в кресле. «Однажды он так заснет и не проснется», – мелькнуло в голове у гимназиста. О себе он ничуть не беспокоился: впереди у него была целая жизнь, а это значило, что он практически бессмертен.

– Я вспомнила, что у меня в Петербурге дела, – загадочно промолвила Амалия, отвечая на слова хозяйки.

Неожиданно дремавший князь открыл глаза и посмотрел на нее таким пронизывающим взором, что молодой женщине сделалось не по себе. «Он о чем-то догадывается… Вздор. Какое ему, в сущности, дело до меня?»

– Ивану Николаевичу тоже надо вернуться в Петербург, – сказала Амалия вслух. – Думаю, будет лучше, если мы поедем на станцию вместе.

Повернув голову, она увидела Георгия Алексеевича, стоявшего в дверях. Хозяин дома был мрачен, но, услышав, что баронесса Корф покидает их, все же нашел в себе силы сказать несколько любезных слов:

– Я надеюсь, госпожа баронесса, вы еще вернетесь… Мы так и не успели показать вам окрестности!

– Ничего, – ответила Амалия с улыбкой, – обещаю вам, я непременно вернусь, и мы все наверстаем.

«После дождичка в четверг», – добавила она про себя, потому что была совершенно уверена, что ни за что на свете больше не появится в окрестностях станции Сиверской.

…Когда Амалия и Иван Николаевич уже сидели в коляске, она увидела князя, который с непокрытой головой вышел из дома и, тяжело опираясь на трость, подошел к ним.

– Подождите, – сказала Амалия кучеру. – Петр Александрович! Здесь ветрено, я боюсь, вы простудитесь…

– Прощайте, баронесса, – ответил князь, даже не сделав попытки запахнуть свое пальто.

– До свидания, князь, – отозвалась Амалия, напирая на первую часть фразы.

– Нет, прощайте. Не знаю, что вас гонит отсюда, но вы ведь уже не вернетесь, не так ли?

– Я не могу ничего обещать, – промолвила молодая женщина, сделав над собой усилие. – Берегите себя, князь.

Может быть, Иван Николаевич не слишком хорошо разбирался в жизни, но в тот момент у него мелькнула мысль, что он только что присутствовал при самом странном объяснении в любви, какое только можно себе вообразить.

– Трогай!

Кукольный дом качнулся и стал уплывать. Коляска выехала со двора. Дорогой, чтобы убить время, Амалия стала расспрашивать своего спутника, доволен ли он рассказами князя о Пушкине.

– О да, конечно! Теперь осталось только написать хорошую статью…

– И сколько времени у вас на нее уйдет?

– Неделя. – Митрохин вздохнул и решил внести уточнение: – Если повезет. К сожалению, я не могу полностью посвятить себя литературным занятиям, мне приходится, так сказать, совмещать…

– Скажите, Иван Николаевич, вы даете уроки частным образом?

– Н-нет, – ответил учитель с запинкой.

– Жаль, потому что, если бы вы их давали, я бы могла порекомендовать вас кому-нибудь.

Митрохин нахмурился:

– Почему вы хотите мне благодетельствовать, сударыня? Я ни о чем таком вас не просил…

– Простите, это все оттого, что я злая и бессердечная, – безмятежно отозвалась Амалия.

Иван Николаевич растерялся:

– У меня и в мыслях не было… Я глубоко сожалею, если мои слова… если я…

– Вы не умеете извиняться, – подытожила Амалия, скользнув взглядом по его сконфуженному лицу. – И не умеете просить. Скажите, о чем вы мечтаете?

– Я?

– Ну да. Вы же мечтаете о чем-нибудь?

– Ну уж точно не об участи господина Метелицына, – хмыкнул Митрохин, исподлобья косясь на Амалию.

– А какая участь кажется вам завидной?

– Вам-то что до того, госпожа баронесса?

– Ну, если вам угодно хранить свои стремления в секрете, я ничуть не настаиваю, – пожала плечами Амалия.

Митрохин закусил губу.

– Вы хотите знать, сударыня, какая участь кажется мне завидной. Так вот, я могу завидовать человеку, который независим во всех смыслах, включая финансовый. Человеку, который живет интеллектуальными интересами и вращается в кругу лучших людей своего времени. И еще он должен обладать моральными качествами. Он не подлец, никогда не шел против своей чести и не унижал тех, кто стоит ниже его.

– Получается кто-то вроде князя Барятинского, – негромко заметила баронесса Корф.

– Да, сударыня. То есть… не сейчас, но в прошлом.

– А сейчас он, может быть, отдал бы все те качества, которые вы перечислили, только за то, чтобы быть молодым, – легкомысленно объявила Амалия.

Иван Николаевич смотрел на свою спутницу во все глаза.

– Простите, у меня на душе неспокойно, и потому я говорю всякие глупости, – добавила баронесса Корф.

– У вас? – недоверчиво переспросил учитель. – Неспокойно?

– Скажите, Иван Николаевич, бывало ли у вас ощущение, что зло бродит где-то рядом и вы его чувствуете, но никак не можете определить, в чем именно оно заключается?

На сей раз Митрохин долго молчал, прежде чем ответить.

– По моему опыту, госпожа баронесса, – промолвил он наконец, – зло никогда не бывает беспредметно.

– Вот как?

– Да. У него всегда есть имя, мотив и цель.

Вот тебе и забитый жизнью учитель школы для глухонемых. Амалия всегда подозревала, что даже самый незначительный на вид человек полон неистощимых сюрпризов, и ей было приятно получить подтверждение, что она не заблуждалась.

– Значит, цель, да? – Амалия вздохнула. – Вы помогли мне кое-что определить для себя, Иван Николаевич, и я у вас в долгу. А раз так, вы поедете до Петербурга со мной первым классом.

– Я не из тех, кто ездит в первом классе, – выдавил из себя учитель.

– Иван Николаевич, я не только злая и бессердечная, но еще и упрямая. Поймите: спорить со мной бесполезно.

– Вы вовсе не злая, – возразил Митрохин. – Я встречал богатых дам, и благотворительниц, и титулованных. – Перечисление получилось не слишком логичное, но Амалия решила списать все на то, что учитель явно волновался. – Они все вам в подметки не годятся.

Тут у баронессы Корф весьма некстати мелькнула мысль, что Иван Николаевич, чего доброго, забудется и попытается объясниться ей в любви. Она знала, что красива, что нравится мужчинам, и она привыкла нравиться, но с тех пор, как Амалия вышла замуж по любви, комплименты и намеки противоположного пола стали не то чтобы ее тяготить, но она отдавала себе отчет в том, что вполне обошлась бы и без них.

– Я хочу сказать, – добавил Иван Николаевич, развивая свою мысль, – что вы не похожи ни на кого из тех, кого я видел.

Обычно мы благосклонно встречаем попытки объявить нас исключительными, уникальными и так далее; но Амалия не поверила Митрохину. Она точно знала, что уж она-то самая обыкновенная женщина – любящая жена и молодая мать, которая дорожила тем, что имела, и не притязала на большее. «И как почти всякая обыкновенная замужняя женщина, – усмехнулась про себя Амалия, – я не лажу со свекровью. Ах, щучья холера!»

Но наконец-то вокзал, и кучер кричит «тпрру!», и можно отправиться за билетами, узнать, когда будет следующий поезд на Петербург, и вообще ограничить любое вынужденное общение рамками насущных дел.

Амалии все-таки удалось настоять на том, чтобы Митрохин сел с ней в первый класс, но во время поездки она не раз пожалела о своем решении. Бархатные мягкие диваны, уютные купе и угодливая физиономия обер-кондуктора загипнотизировали бедного учителя; сев, он словно прирос к сиденью, сложил руки на коленях и обратился в статую, односложно отвечающую на любые вопросы. Его спутница видела, что он переживает из-за своего несоответствия окружающей обстановке, и во время пути она не раз ловила на себе недоумевающие взгляды других пассажиров первого класса, которые явно задавались вопросом, что этот типичный представитель третьего класса делает в их бархатно- диванном раю, куда низшему сословию вход закрыт. Наконец, когда они проехали Царское Село, Амалия не выдержала:

– Простите меня, Иван Николаевич, – шепнула она. – Я не подумала, что вам может быть неприятно ехать в первом классе.

– Неприятно? – Митрохин улыбнулся, и машинально Амалия отметила про себя, что улыбка у него очень милая, хоть и улыбается он крайне редко. – Скорее непривычно, госпожа баронесса. Подумать только: мне столько лет, а я впервые еду в первом классе.

– Но вы же собираетесь сотрудничать с «Вестником Европы», – напомнила Амалия. – Может быть, вам удастся стать их постоянным сотрудником, а платят они неплохо… насколько мне известно, по крайней мере.

– Верно, но стать их постоянным сотрудником непросто – даже переводить какой-нибудь иностранный роман и то не получится. У журнала уже есть свои переводчики и свои штатные авторы, и никто из них не намерен уступать свое место чужаку.

Амалии инстинктивно не понравился тон Митрохина. Ей показалось, что перед ней сидит человек, который чрезмерно любит сетовать на препятствия вместо того, чтобы действовать – пусть даже напролом и не слишком умно. Баронесса Корф придерживалась той точки зрения, что человек имеет полное право жаловаться на судьбу или на жизненные обстоятельства, но плохо, когда жалобы становятся самоцелью. На каком-то этапе нытье, как ржавчина, начинает разъедать душу и превращается в оправдание для того, чтобы вообще ничего не делать.

«А впрочем, – одернула себя баронесса Корф, – кто я такая, чтобы судить его?» Вслух, по крайней мере, она сказала только, что теперь главное – написать интересную статью по фактам, которые рассказал князь Барятинский, и тогда редакция, может быть, увидит в Митрохине ценного сотрудника.

Поезд прибыл в Петербург, и Амалия распрощалась со своим спутником. На площади возле вокзала она взяла извозчика и велела отвезти себя домой. Баронесса Корф сама не слишком хорошо представляла, какой эффект должно было вызвать ее неожиданное прибытие, и на всякий случай решила приготовиться к худшему. Однако действительность, как это нередко бывает, совершенно обманула ее ожидания.

Глава 10

Неожиданный посетитель

– Нет, Александра Михайловича сейчас нет дома, Амалия Константиновна. Он заезжал в ваше отсутствие, а потом снова уехал на службу.

– А Полина Сергеевна? Она была здесь?

– Да, госпожа баронесса приезжала, но не застала Александра Михайловича. Она попросила передать ему, что вы задержитесь на несколько дней у Киреевых, чтобы он не беспокоился.

– Был еще кто-нибудь?

– Нет, сударыня.

– Миша здоров?

– Здоров, сударыня. Такой славный ребенок! Нянька говорит, он уже всех узнает. Скоро, наверное, и говорить начнет.

– Рано еще, мне кажется… Скажи, Соня, а письма были?

– Я всю почту складывала в кабинете на стол, как обычно, сударыня.

Не зная, что еще спросить, Амалия прошлась по гостиной. Горничная Соня, русоволосая, с мелкими чертами лица, вела себя как всегда. Дома все было как обычно. Муж приехал, потом уехал. Появлялась Полина Сергеевна, чтобы объяснить, куда делась Амалия – на случай, если Александр начнет беспокоиться. Быт налажен, никто не болеет, два дня отсутствия хозяйки ничего не изменили.

Или все же изменили?

«Нет, конечно, с внешней стороны все кажется благополучным, – напряженно размышляла Амалия. – Но почему Полина Сергеевна хотела, чтобы я задержалась на несколько дней у Киреевых? У нее была какая-то задняя мысль… Какая? Для чего ей могло понадобиться мое отсутствие?»

– На улице прохладно, – сказала Амалия наконец, поворачиваясь к горничной. – Я хочу, чтобы в моей спальне было тепло, позаботьтесь, пожалуйста…

– Да, сударыня. Будут еще какие-то распоряжения?

– Нет, наверное…

Соня удалилась, а Амалия, оставшись одна, по зрелом размышлении не могла не признать, что она просто смешна.

«Что свекровь может сделать мне сейчас, когда я уже замужем? Да попросту ничего…»

И она отправилась в детскую, к сыну, чтобы услышать его звонкий смех и видеть, как он протягивает к ней ручки.

Правила хорошего тона требовали, чтобы у приличных людей было много прислуги: горничная для госпожи, камердинер для хозяина дома, нянька для маленького ребенка, гувернантка для более-менее взрослого, кухарка, занимавшаяся готовкой, прачка – своя или хотя бы приходящая. Свой выезд – пожалте также и кучера, и конюхов; свой сад – прибавьте также и садовника. Но Амалию, которая привыкла жить скромно и обходиться минимумом помощников, раздражало обилие посторонних людей на территории, которую она считала своей. Кроме того, у нее имелся еще один повод для недовольства: собственные слуги, которыми она дорожила и которые стали уже почти что членами семьи, остались в старой квартире на Невском, вместе с матерью Аделаидой Станиславовной и дядюшкой Казимиром, братцем последней. Здесь, в новом жилище, была только прислуга Корфов, и хотя у Амалии не имелось к их работе никаких нареканий, она все же ловила себя на мысли, что не вполне доверяет этим людям.

«А если Соня что-нибудь от меня утаила? А если Полина Сергеевна велела ей…» – подумала Амалия, но на пороге детской позабыла обо всем.

Наигравшись с сыном и всласть налюбовавшись на него, Амалия перешла в кабинет и стала распечатывать адресованные ей письма. Стоит сделаться более-менее обеспеченным, как о вашем существовании узнают разного рода попрошайки и начинают бомбардировать вас жалобными письмами с просьбами о деньгах ввиду тяжелого – невыносимого – исключительного положения просителя. Тут были и бедные благородные вдовы, писавшие почему-то твердым мужским почерком, были отставные военные всех рангов и мастей, исключая разве что контр-адмиралов и генералов, сироты, на попечении которых после смерти родителей осталось до двенадцати человек братьев и сестер, и тому подобные плоды фантазии, цель которой одна: разжалобить вас и выцарапать хоть малую толику денег. Читая такие письма, Амалия жалела об одном: что в этом ворохе беспардонного попрошайничества наверняка пропадали письма реальных людей, которые действительно нуждались в помощи и которым зачастую было нечего есть.

Покончив с письмами, Амалия вспомнила, что ей нужны кое-какие женские мелочи, и отлучилась в магазин. Вернувшись, она подумала, что надо бы написать записочку мужу, сочинила целое письмо на четырех страницах (где среди прочего с юмором прошлась по Киреевым) и отправила его во дворец со слугой.

Когда она проснулась в своей постели на следующее утро, Александр сидел рядом и смотрел на нее.

– Господи! – вырвалось у Амалии. – Я даже не слышала, как ты вернулся!

Они позавтракали вместе, и среди прочего Александр сообщил, что с коронацией решено окончательно, более отодвигать ее нельзя, иначе подумают, что государь боится своего народа.

– Мы поедем в Москву? – спросила Амалия, мешая кофе в чашечке.

– Возможно, – ответил Александр, – если только его величество не даст мне какое-нибудь поручение, которое избавит меня от необходимости быть на коронации. Скажи, а что ты думаешь о том, чтобы стать статс-дамой?

– При дворе? – проговорила молодая женщина после паузы.

– Разумеется. Где же еще! – Статс-дамами назывались замужние дамы, состоявшие при дворе. Незамужние именовались фрейлинами, но этим отличия вовсе не ограничивались: дело в том, что число статс-дам было невелико, и оказаться среди них считалось великой честью, которой обычно мало кто удостаивался.

– Я должен тебе сразу же сказать, – добавил Александр, – что устроить твое назначение будет не так просто, потому что… ты же понимаешь… все знатные роды хотели бы видеть своих дочерей при дворе. Твой дед, генерал Тамарин, в свое время нажил немало врагов, отец не стал даже полковником… Однако мне кажется, что государь ко мне благоволит, – прибавил он, не слишком заботясь о логической связи последнего высказывания с предыдущими. – Отказ, конечно, возможен, но в нашей власти постараться все сделать для того, чтобы его не последовало.

У Амалии заныло под ложечкой. Статс-дама – двор – близость к императорской семье – могла ли она мечтать о чем-то подобном хотя бы три года тому назад? И все-таки ей было не по себе; она отлично понимала, что попадет в среду, в которой ей придется перестать быть самой собой – тщательно следить за каждым своим словом, взвешивать каждый свой поступок и подчиняться сотням, а то и тысячам неписаных правил, нарушение которых может навлечь неприятности не только на нее, но и на ее близких. За общение с сильными мира сего приходится платить, и цена может оказаться слишком высока. «У меня нет никакого честолюбия, – подумала Амалия. – Сколько женщин на моем месте согласились бы, не раздумывая… А я вот не хочу. Саша, кажется, считает, что, если мы оба будем находиться при дворе, это сблизит нас. Ведь должен же он был заметить, что мне не нравятся его постоянные отлучки… Но звание статс-дамы ничего не решит, оно только создаст новые сложности…»

– Мне нужно время, чтобы как следует все взвесить, – сказала она.

– Разумеется, ты можешь обдумать выгоды твоего нового положения и посоветоваться, с кем считаешь нужным, – ответил Александр. – Но помни, что, к примеру, твоя мать даже мечтать не могла ни о чем подобном…

Если бы Амалия не находилась сейчас в исключительно благодушном настроении, она не преминула бы вспылить. Она не любила пренебрежения в адрес своих родных, да еще когда его выражают походя и как нечто само собой разумеющееся. Она могла бы еще согласиться, если бы оно было направлено против дядюшки Казимира, человека пустого, легкомысленного и (по мнению племянницы) совершенно ничтожного; но к своей матери Амалия была привязана, и ей и в голову не приходило упрекать ее за то, чего Аделаида Станиславовна никак не могла ей дать. Кроме того, молодая женщина была очень чувствительна к некоторым вещам, и ей представилось, что слова мужа звучат как упрек польско-немецкому происхождению ее родни по материнской линии. Ну так что же, Российская империя велика и обширна, есть в ней место и немцам, и обрусевшим французам (которые тогда назывались попросту – «русские французы»), и даже полковникам О’Руркам с типичной ирландской фамилией, которая привлекла внимание князя Барятинского.

– Что-то я немного утомился, – неожиданно добавил Александр, поднимаясь из-за стола. – Пойду полчасика подремлю. Эти ночные дежурства вымотают кого угодно… Если из дворца пришлют за мной…

– Я знаю, я немедленно тебе сообщу.

Александр ушел в свой кабинет, и Амалия обратила внимание на то, что походка у него не вполне твердая, что он чуть-чуть приволакивает ноги, как человек, смертельно уставший. Когда через несколько минут она заглянула к мужу, он спал на диване крепким сном. Амалия накрыла его одеялом и на цыпочках удалилась.

Барон Корф проспал до вечера, а там его снова вызвали во дворец, но через три часа он вернулся, недовольный и раздраженный. Охрана схватила какого-то человека, решив, что он может быть заговорщиком, который замышляет покушение на жизнь государя. И хотя задержанный оказался обычным любопытствующим ротозеем, некоторые не в меру ретивые чины упорствовали и пытались доказать его злонамеренность.

Амалия была бы не прочь узнать подробности, но тут муж некстати вспомнил, что часть его работы связана с государственной тайной, и отказался их сообщать. На следующий день у Миши начался жар, и мать, забыв обо всем на свете, что не касалось ее сына, послала за врачом. К вечеру жар потихоньку спал, но Амалия оставила ребенка дома и не разрешила обычную прогулку в сопровождении няни. Александр опять отсутствовал, и жена чувствовала глухое раздражение из-за того, что ей не с кем было даже поделиться своими тревогами.

«Опять же: статс-дама. Да ведь это значит ездить с двором, подлаживаться под высоких особ, сносить их капризы – и в итоге не иметь ни минуты свободной. В чем-то дядюшка Казимир прав: жить надо все-таки для себя… то есть не все время, конечно, и без излишнего эгоизма, но для себя. – Тут мысли ее приняли другое направление: – Вот если бы Саша вышел в отставку, мы бы могли, например, поехать за границу… пожить год в Италии, год во Франции, где климат помягче. Вообще – увидеть свет. Надоела эта холодная невыносимая весна».

В пятницу Миша казался совершенно здоров, и Амалия отправила его гулять с нянькой, а сама поехала к портнихе советоваться насчет новых платьев. Когда она вернулась, уже настало время обедать – по петербургским, разумеется, расчетам, потому что более нигде люди не обедают в пять часов вечера. Надо было дать кухарке подробные и точные указания, что всегда тяготило Амалию. Она предпочла бы просто сказать: «Приготовьте что-нибудь вкусное и оставьте меня в покое», но вместо того приходилось выслушивать длинные и обстоятельные истории о том, что у лавочника Виноградова мука совсем никуда не годится, зато мясник Кудрявцев дело свое знает хорошо и мясо у него – высший сорт. Кухарка Пелагея Петровна так увлеклась рассказом, что от мясника перескочила на рыбу, которую могла обсуждать чуть ли не часами, и положение спас только звонок, прозвучавший в передней.

– Это не Александр Михайлович? – встрепенулась Амалия. Вечером муж должен был вернуться, хотя пять часов для него все-таки было рано.

Соня пошла открывать и вернулась с озадаченным видом.

– Сударыня, там Дмитрий Владимирович Бутурлин, судебный следователь. Убедительнейше просит его принять.

– Ну что ж, проси, – сказала Амалия, ухватившись за возможность прервать изрядно надоевший ей разговор с кухаркой. – Пелагея Петровна, приготовьте филеи из лосося, что ли… И суп-пюре, а на десерт можно обычный бисквит.

– Филеи по-французски или в кляре? – с надеждой спросила кухарка. – Правда, по-французски надо четыре часа мариновать, но я знаю способ, как обойтись без маринада…

– Просто филеи, – твердо ответила Амалия.

– Бисквит с кремом, с глазурью или…

– Любой, на ваше усмотрение.

– Тогда, госпожа баронесса, я в тесто добавлю какао, – сообщила Пелагея Петровна, – будет очень вкусно.

Амалия не сомневалась в том, что будет вкусно; их кухарка была мастером своего дела, за что Александр очень ее ценил. Пелагея Петровна знала даже такие выражения, как желе маседуан, артишоки а-ля борделез, суп зонтаг, бифштекс а-ля Шатобриан, котлеты по-византийски, бордюр с ренклодами и шартрез из рябчиков, которые нередко ставили Амалию в тупик. По правде говоря, их кухарка набралась от своего брата-повара, который выше всего ставил труд Игнатия Радецкого[8] «Санкт-Петербургская кухня», издание которого, порядком замусоленное и покрытое пятнами, было единственной книгой, которую он всегда носил с собой и даже выучил едва ли не наизусть. Все прочие кулинарные книги повар презирал, потому что как можно сравнивать обыкновенных авторов с человеком, который был метрдотелем у самого герцога Лейхтенбергского?

Пелагея Петровна удалилась, а Амалия из столовой перешла в гостиную. Через несколько секунд Соня растворила дверь, пропуская посетителя, который в этот ветреный весенний день зачем-то пожелал видеть баронессу Корф.

Глава 11

Бесследно, но не беспричинно

– Дмитрий Владимирович Бутурлин, исполняющий должность судебного следователя Царскосельского уезда, – отрекомендовался вновь прибывший. – Прошу прощения, госпожа баронесса, что позволил себе потревожить вас, но…

– Вы меня ничуть не потревожили, милостивый государь, – отозвалась Амалия, изучая своего гостя. Перед ней стоял высокий – на голову выше нее – темноволосый господин лет как будто тридцати на вид, а то и меньше. На следователя он походил примерно столько же, сколько на жандармского полковника, и отличался открытым лицом, располагающим к себе, ямочкой на подбородке и приятной улыбкой. Он казался обаятельным, милым и недалеким, и Амалия поймала себя на том, что ее так и тянет улыбнуться ему в ответ.

Что касается Бутурлина, то он увидел белокурую молодую даму в светлом платье, стоящую посреди просторной комнаты, обставленной белой резной французской мебелью и с толстым ковром на полу. Глаза у дамы были трудноуловимого золотистого оттенка, и в них то и дело вспыхивали загадочные искорки, которые, по правде говоря, немного смутили молодого следователя. Он бы предпочел иметь дело с обыкновенной аристократкой – какой-нибудь дамой средних лет с кислым выражением лица, одетой в дорогое темное платье обманчиво простого фасона и взирающей на всех сверху вниз.

«А еще такие дамы очень любят говорить по-французски, когда в этом нет никакой нужды», – добавил про себя Бутурлин. Баронесса Корф с самого начала не то чтобы поставила его в тупик, но, пожалуй, самую малость озадачила. Гостиная, в которой они находились, тоже мало походила на обычные петербургские гостиные, заставленные громоздкой темной мебелью. В ней было много света, и за счет светлых обоев и таких же штор она казалась больше, чем была на самом деле. С улицы доносился приглушенный двойными рамами шум экипажей.

Амалия предложила гостю сесть и спросила, что побудило его приехать из уезда в Петербург.

– Дело, и боюсь, что не слишком приятное, – ответил Бутурлин. – Скажите, госпожа баронесса, вам знакома некая Наталья Дмитриевна Киреева, в девичестве Стромилова?

– Супруга Георгия Алексеевича? Конечно, я ее знаю, – ответила Амалия. – У них имение возле станции Сиверская. Я гостила там на прошлой неделе… А что, с Натальей Дмитриевной что-то произошло?

– Она исчезла, – ответил следователь. И хотя он не сомневался в том, что баронесса Корф не имеет к исчезновению жены Киреева никакого отношения, мысленно он все же отметил, что Амалия даже не особо удивилась. По крайней мере, она не стала ахать, охать, ужасаться, забрасывать его вопросами и снова ужасаться, не дожидаясь ответов на них.

Вместо того баронесса Корф спросила:

– Что значит исчезла? Человек не может пропасть бесследно…

Дмитрий Владимирович кашлянул и опустил глаза. Ему было известно немало случаев, когда человек именно что исчезал, не оставив никаких следов; но не скажешь же молодой красивой даме, что она только что сморозила несусветную глупость.

– Скажите, сударыня, – начал он, – вы ведь общались с Натальей Дмитриевной незадолго до ее исчезновения…

– А когда именно она пропала?

– В понедельник.

– При каких обстоятельствах?

У Бутурлина возникло странное чувство, словно не он тут лицо, обличенное властью и уполномоченное задавать вопросы, а совсем даже наоборот: допрос учиняют ему. С другой стороны, подумал он, если баронесса Корф хочет знать подробности – это значит, что она действительно не в курсе того, что произошло у Киреевых.

– Наталья Дмитриевна сказала мужу, что хочет прогуляться, – сказал Дмитрий Владимирович.

– Пешком?

– Да, а почему бы и нет?

Действительно, почему бы и нет? Никому не воспрещается гулять, особенно если находиться дома с мужем стало невмоготу.

– Куда она пошла?

– Последний раз ее видели, когда она шла по тропинке, которая ведет в лес. Но Наталья Дмитриевна могла свернуть, и тогда она бы оказалась у станции. Однако я расспросил тех, кто находился на станции в тот день. Наталья Дмитриевна там не появлялась.

– Если она шла пешком, – сказала Амалия, – она не могла уйти далеко.

– И тем не менее ее нет уже несколько дней. Когда в понедельник она не вернулась к обеду, Георгий Алексеевич забеспокоился, но решил подождать. Вечером он уже решился на самостоятельные поиски: послал слуг опрашивать соседей и тех из знакомых жены, кто живет поблизости. Ну а потом ему пришлось дать знать в полицию, что жена пропала. Беда в том, что, если Наталья Дмитриевна гуляла в лесу, она могла заблудиться или сломать себе ногу, например. Это вполне могло объяснять ее длительное отсутствие. – Амалия молчала, и по ее лицу Бутурлин никак не мог определить, о чем она думает. – Я запросил подкрепление из Царского Села, и урядник с помощниками прочесал лес, насколько было возможно.

– Насколько возможно?

– В наших краях весьма обширные леса, госпожа баронесса. Все обыскать невозможно, тем более при такой погоде, когда даже снег еще не до конца сошел – в лесу он еще лежит кое-где сугробами.

Амалия метнула на следователя загадочный взгляд.

– Вы ездили в Суйду и на Дивенскую? – спросила она.

Прежде чем ответить, Дмитрий Владимирович немного промолчал, и по блеску его глаз Амалия поняла, что ее собеседник вовсе не так прост, как кажется.

– Вы имеете в виду крупные станции до и после Сиверской? – наконец промолвил следователь. – Потому что на линии есть еще и платформы, на которых останавливаются не все поезда, а также Гатчина – ближайший город.

– Да, Дмитрий Владимирович, вы верно поняли мою мысль.

– Да, я ездил в Суйду и на Дивенскую, побывал в Гатчине, а также на платформе Прибытково и еще в паре мест. – Бутурлин усмехнулся: – Признаться, госпожа баронесса, я не исключал того, что дама каким-то образом добралась не до Сиверской, а до одной из соседних станций и уехала по железной дороге, никого не предупредив. Однако нигде никто не смог ее вспомнить.

Получается, что следователь уже был осведомлен о семейных сложностях Георгия Алексеевича и не исключал того, что его супруга захотела просто-напросто его наказать, исчезнув на несколько дней. Вопрос заключался лишь в том, где именно она могла скрываться.

– В Гатчине обычно оживленно – много людей выходит, новые пассажиры садятся на поезд, – заметила Амалия. – Не думаю, что возможно отследить всех, кто там появляется.

– Разумеется, данное соображение тоже приходится принимать во внимание. Но даже если допустить, что ни кассиры, ни жандармы, ни начальник станции не запомнили Наталью Дмитриевну и она каким-то образом проскользнула незамеченной, кое-что все же придется объяснить.

– Например?

– Она вышла гулять, оставив сумку и кошелек дома. При ней не было никаких вещей, а ведь билет надо на что-то покупать.

– Она могла прокатиться «зайцем».

– Могла, но наши кондукторы имеют большой опыт в ловле данного зверя. – Бутурлин улыбнулся. – Впрочем, даже если допустить, что Наталье Дмитриевне повезло, она каким-то образом добралась до Гатчины, села в поезд без билета и никто ее не поймал, куда она могла направляться?

– У нее же есть брат, насколько я помню, – сказала Амалия. – И он живет в Петербурге. Вы уже были у него?

– Да, госпожа баронесса. Я беседовал с ним, а также с сыновьями госпожи Киреевой. Они уехали в воскресенье вечерним поездом со станции Сиверская и с тех пор не видели свою мать. Никита Дмитриевич тоже понятия не имеет, где может находиться его сестра. На всякий случай я побеседовал и с прислугой, но безрезультатно. Никто не видел Наталью Дмитриевну в Петербурге, никто не получал от нее с начала недели никаких писем или записок.

– И вы пришли ко мне, полагая, что она может скрываться у меня?

– Нет, сударыня. Однако вы общались с ней, и я хотел бы знать подробнее о ее состоянии перед исчезновением. Не угрожала ли она супругу, и наоборот, не угрожал ли он ей. Вообще, не было ли в ее разговорах чего-нибудь… настораживающего, чего-то, что в свете последующих событий кажется представляющим интерес.

– Так не годится, Дмитрий Владимирович, – сказала Амалия сухо. – Вы старательно делаете вид, что вам ничего не известно о существовании некой Марии Максимовны Игнатьевой. Вы даже ни разу не упомянули о ней, а ведь она как раз может иметь непосредственное отношение к тому, что случилось.

– Сударыня, мне известно о даме, которая живет на даче Шперера, – парировал следователь. – Простите меня, я не предполагал, что вы настолько… осведомлены.

– Вы говорили с Марией Максимовной?

– Разумеется.

– И что она сказала?

– Что ей ничего не известно и что она не имеет к исчезновению Натальи Дмитриевны никакого отношения.

– Скажите, Дмитрий Владимирович, какое она произвела на вас впечатление?

– А на вас, сударыня?

– Я даже не знаю ее.

– Ну, госпожа Игнатьева с виду вполне обыкновенная женщина, – протянул Бутурлин, и Амалия поняла, что он затрудняется подобрать любовнице Киреева точное определение. – Шатенка, тридцати четырех лет от роду, хоть и предпочитает утверждать, что ей тридцать. Не скажу, чтобы слишком умна, но определенно не глупа.

– А алиби у нее есть?

Тут Дмитрий Владимирович с неудовольствием подумал, что некоторые дамы читают слишком много романов, из которых выхватывают вот такие юридические штуковины, чтобы с ходу ошеломить ими собеседника.

– При чем тут алиби, госпожа баронесса?

– Ну же, Дмитрий Владимирович, будем рассуждать логически… Есть любовный треугольник, одна из сторон которого исчезает. Самоубийство? Мне кажется, на Наталью Дмитриевну это не очень похоже. Несчастный случай? Ее бы давно уже нашли. Тогда что – убийство? И кто в нем заинтересован? Получается, что две оставшиеся стороны треугольника первым делом попадают под подозрение.

– В тот день Мария Максимовна ездила в Гатчину и надолго там задержалась. Она искала ветеринара.

– Для кота?

– Да. – Бутурлин поглядел на свою собеседницу с интересом. – Вы утверждаете, что не знаете госпожу Игнатьеву, однако знаете, что у нее кот?

– Кота я видела, – возразила Амалия, – а ее саму – нет.

– Этого кота ей подарил Георгий Алексеевич, когда они расстались. Незадолго до того, как он и Наталья Дмитриевна переехали на Сиверскую.

– Вы нашли в Гатчине ветеринара, к которому обращалась Мария Максимовна?

– Нашел. Она беспокоилась, что кот где-то долго пропадал, а потом пришел, сильно хромая. Ветеринар извлек из лапы дробинку.

Амалия помрачнела. Значит, серьезный юноша Володя не только по сарычам стрелял – он выстрелил и в кота Игнатьевой, который попался ему на глаза.

– Вы, случайно, не знаете, кому пришло в голову стрелять в кота? – спросил Дмитрий Владимирович, от которого не укрылось выражение лица собеседницы.

– Я думаю, это был Владимир Киреев, – ответила баронесса Корф, которая не видела причин скрывать данный факт. – Перед моим отъездом он ходил, по его словам, стрелять ворон, которые надоели ему своим галдежом. А потом принес убитого сарыча. Должно быть, убил бедную птицу из досады, что не удалось застрелить кота.

С точки зрения Бутурлина, убитый сарыч мог значить и то, что Владимир Киреев из рук вон плохой стрелок, и уж, во всяком случае, гибель птицы необязательно означала желание на ком-то выместить свою досаду. Но Дмитрий Владимирович не собирался возражать Амалии и уж точно предпочитал оставить свои соображения при себе. Слова баронессы интересовали его лишь с той точки зрения, что выражали ее отношение к людям, так или иначе вовлеченным в драму. Она не слишком удивилась тому, что с Натальей Дмитриевной что-то произошло – и в то же время считала вполне возможным, что та сама устроила свое исчезновение. С третьей стороны, версию о самоубийстве его собеседница отмела сразу же, даже не приводя никаких аргументов. Владимир Киреев ей, судя по всему, был не слишком симпатичен, ну а его отец? До сих пор баронесса не сказала о нем ничего, что позволило бы понять, что именно она о нем думает.

– Как по-вашему, сударыня, Георгий Алексеевич мог быть заинтересован в устранении своей супруги? – решился Бутурлин.

– Бог мой, Дмитрий Владимирович, о чем мы с вами говорим, – усмехнулась Амалия. – Допустим, Наталью Дмитриевну убивают: так это же следствие, подозрения, а при нынешнем состоянии газет еще и огласка, и вынесение на публику подробностей твоей частной жизни. И вообще, насколько мне известно, Георгий Алексеевич хотел лишь разъехаться с ней, чтобы иметь возможность чаще бывать с Марией Максимовной и видеть своего ребенка.

– Откуда вам это известно, сударыня?

Видя, что отступать ей некуда, Амалия рассказала о разговоре, который слышала в день своего отъезда.

– Георгий Алексеевич даже не заводил речь о разводе, – добавила баронесса Корф, – только о том, чтобы жить раздельно.

– А Наталья Дмитриевна не соглашалась?

Вопрос показался Амалии неумным, и она подумала, что ее собеседник, судя по всему, не слишком хорошо знает жизнь.

– Женщина никогда не уступит другой свое место добровольно, если речь идет о мужчине, – ответила баронесса Корф. – Быть брошенной значит в глазах общества потерять все или почти все. В годы Натальи Дмитриевны такое положение особенно обидно и унизительно.

– Признайтесь, сударыня, вы все же не верите в то, что с ней могло что-то произойти, – веско промолвил Бутурлин, глядя Амалии в глаза.

– Я уже сказала вам, Дмитрий Владимирович: бесследно – вот что кажется странным. Женщина выходит из дома пешком, без денег, как вы говорите, и словно растворяется в воздухе. Пешком она не ушла бы далеко, а раз так, ее уже давно нашли бы. Если в лесу на нее напал зверь, то остались бы следы; если произошло убийство, то опять же…

Бутурлин поймал себя на мысли, что ему наскучил этот бессвязный лепет о следах, который, помимо всего прочего, заключал косвенное обвинение в его адрес, что раз он до сих пор ничего не нашел, значит, плохо ищет; и он решил поставить собеседницу на место – разумеется, в вежливой форме.

– Хорошо, госпожа баронесса, у меня есть одна история о следах и убийцах, которая вам понравится, – быстро проговорил он. – Дело было… ну, допустим, в Луге несколько лет назад. В меблированных номерах жили трое: муж, жена и дочь жены от первого брака. Падчерица ненавидит отчима и даже не скрывает своего отношения. Жена ссорится с дочерью и защищает мужа. В день, о котором идет речь, они отправились с друзьями обедать в трактир. Неожиданно жена падает без сознания, ее пытаются привести в чувство, зовут на помощь – тщетно: она умирает. Доктору кажется странным вид трупа, он настаивает на вскрытии и обнаруживает, что женщину отравили. Проверяют трактир, служанок, кухарок – ничего подозрительного; проверяют друзей – они имели с покойной мелкие разногласия, но ничего, что может стать мотивом убийства. Сам яд не мог упасть с неба, но никто из присутствующих за столом не заметил, чтобы в чашку или тарелку жертвы пытались что-то подсыпать или подбросить. Так кто отравил бедную женщину, госпожа баронесса? Какие следы укажут на преступника?

– А где именно был яд? – спросила Амалия.

– Я же говорю – убийство обнаружили случайно. Всю посуду вымыли задолго до того, как я приступил к следствию.

– Хорошо, но известно хотя бы, какой яд использовали и где могли его достать?

– Купить в аптеке и накопить до нужной дозы. Только вот никто из местных аптекарей не помнил, чтобы кто-то из окружения жертвы его покупал или хотя бы спрашивал о нем.

– Тогда пойдем от противного, – заметила баронесса Корф, блестя глазами. – У кого из присутствующих был мотив?

– Смотря что считать мотивом, госпожа баронесса. Дочь куда чаще ссорилась с отчимом, но она все же являлась наследницей матери. Ну и злые языки утверждали, что жертва наскучила мужу, но, кроме сплетен, это ни в чем не выражалось.

– А почему сплетники считали, что она наскучила мужу?

– Полагаю, из-за разницы в возрасте. Она была на одиннадцать лет старше него.

– Нет, так не годится, – покачала головой Амалия. – Мне нужно знать точный возраст всех членов семьи.

– Мужу тридцать один, жене сорок два, дочери двадцать один или двадцать два – точно не помню.

– И чем они занимались?

– Жертва была актрисой, ее муж пытался петь в опере, но найти ангажемент непросто, так что ему тоже приходилось актерствовать.

– Часто ездили на гастроли?

– Полагаю, да.

– Ну вот вам и ответ, откуда взялся яд: его покупали маленькими порциями во время гастролей.

– Допустим, но как его смогли подбросить во время обеда?

– О-о, – протянула Амалия, – только в романах можно подбросить яд на званом обеде так, чтобы никто ничего не заметил. Да и все свидетели согласны в том, что ничего такого не было. Я думаю, что жертву отравили раньше, вероятно, в меблированных комнатах, просто яд подействовал не сразу. Ну или ей могли подбрасывать яд понемногу, день за днем, дожидаясь, когда он подействует.

– Как-то слишком жестоко, вы не находите?

– Нахожу, но убийцы вряд ли так считали.

– Убийцы?

– Дочь и отчим. Они сговорились. Вероятно, падчерица была его любовницей – и потеряла голову. Видите ли, Дмитрий Владимирович, отсутствие следов – в некотором роде тоже след, и в данном случае он означает, что мы имеем дело с преступниками, которые действуют сообща. Демонстративная неприязнь к отчиму – ловкий прием, чтобы сбить всех с толку, а может быть, их любовь началась как раз с неприязни. В жизни, знаете ли, всякое бывает.

Следователь усмехнулся:

– Меня насторожило, что они не обвиняли друг друга. Точнее, обвиняли, но… недостаточно убедительно. И насчет яда вы тоже оказались правы. Жертва тайком принимала какую-то шарлатанскую микстуру, которая будто бы помогает выглядеть моложе. Вот в эту микстуру они добавили яд – и стали ждать, когда он подействует. Самое неприятное, – добавил Дмитрий Владимирович задумчиво, – что, по-видимому, инициатором убийства выступила дочь. Мать постоянно ей внушала, что она некрасивая, бездарная, все делает не так, и в то же время категорически отказывалась отпустить ее от себя.

– А вдовец, вероятно, был не прочь получить через падчерицу часть наследства?

– От вас ничего не скроешь, госпожа баронесса. – Следователь поднялся с места. – Да, он хотел денег. У жены имелись кое-какие сбережения, но она его к ним не пускала, и он решил, что хоть так до них доберется.

– А деньги она копила ради дочери?

– Представьте себе. Кстати, я забыл сказать вам кое-что об исчезновении Натальи Дмитриевны – из головы вылетело. Так вот, во время поисков в лесу нашли окровавленную женскую перчатку, которую Георгий Алексеевич и другие люди опознали как вещь пропавшей. – Дмитрий Владимирович со значением поглядел на свою собеседницу: – Вы ничего не хотите мне сказать, госпожа баронесса?

– О чем? – с неудовольствием спросила Амалия. Она не любила признавать собственных ошибок, но сообщение о перчатке все же застигло ее врасплох.

– Вам лучше знать, сударыня. Может быть, вы слышали, как господин Киреев угрожал своей жене, но по дружескому расположению к ним обоим решили молчать? Или Наталья Дмитриевна рассказала вам о своей встрече с Марией Максимовной – а мне доподлинно известно, что такая встреча имела место, хотя госпожа Игнатьева все решительно отрицает?

Тут, признаться, Амалия немного рассердилась:

– Милостивый государь, мне ничего не известно о встрече Натальи Дмитриевны с ее соперницей… Она ни единым словом об этом не упоминала. Ее отношения с мужем разладились, но никто не кричал «Я тебя убью» или что-то подобное… а если и кричал, то уж точно не в моем присутствии.

– То есть вы все же допускаете мысль, что нечто подобное могло иметь место, хоть и не при вас, – подытожил невыносимый Бутурлин. – Благодарю вас, сударыня, за содействие следствию и не смею более утруждать вас своим присутствием.

Вместо ответа Амалия вызвала Соню и велела ей проводить гостя до дверей.

Глава 12

Встречи в аду

Баронесса Корф имела все основания обидеться на гостя, который пришел, раскинул сети, выпытывал и выспрашивал, а под конец спохватился и как бы между прочим сообщил ей о найденной важнейшей улике. Последняя, кстати говоря, обесценивала все заявления Амалии о том, что Наталья Дмитриевна просто уехала покататься, подышать свежим воздухом и отдохнуть от мужа, который собрался на старости лет избавиться от нее как от ненужного хлама.

«Нет, у него есть нечто большее, чем окровавленная перчатка, – думала взволнованная и заинтригованная баронесса Корф, расхаживая по комнате. – Что-то, о чем он пока не говорит… и не скажет, пока не сочтет, что настал подходящий момент. Речь у него хорошо образованного человека, он не только окончил университет, но и наверняка много читает… Интересно, кто его родители?»

А Дмитрий Владимирович Бутурлин тем временем взял извозчика и велел везти себя на Васильевский остров, где он собирался допросить еще одного свидетеля, которому, по его сведениям, было что рассказать о без вести пропавшей госпоже Киреевой.

Дом, в котором обитал Сергей Георгиевич Киреев, был цвета ужаса, лестница – узкая и грязная, со скользкими ступенями, а запахи, царившие тут, – под стать окраске и настроению здания. Воняло мочой, прокисшими щами, луком и помойкой жизни, оказавшимся на которой не светит решительно ничего хорошего. Киреев обитал в конуре под самой крышей, но на стук в дверь никто не отозвался. Бутурлин постучал громче – никакого ответа. С минуту следователь стоял под дверью, ощущая вполне понятную досаду того, кто потратил свое время, и, как выясняется, совершенно зря; но тут его слух уловил поспешные шаги довольно крупного человека, поднимающегося по ступеням. У Дмитрия Владимировича не было никаких оснований думать, что тот, кто карабкается по лестнице, обязательно должен быть каким-то образом связан с его появлением в доме цвета ужаса, но отчего-то следователь ни капли не сомневался, что дело обстоит именно так. Через минуту на площадке показалась рыхлая, почти не запыхавшаяся от подъема дама в темно-красном платье и подобии жакета. Поглядев ей в лицо, Бутурлин мысленно заменил слово «дама» на слово «баба» и решил на нем остановиться.

– Вы тот самый следователь, который спрашивал у дворника, как найти Сергея Георгиевича? – выпалила она.

– Да, я. А вы…

– Что такого он натворил? – спросила женщина с тревогой. – Вы задержать его хотите?

– Нет, мне только надо задать несколько вопросов о его мачехе. С ней случилось несчастье.

– Околела? Ну! – Собеседница Бутурлина вытаращила глаза и разинула рот, так что он окончательно убедился, что перед ним именно баба. – Бедный Сережа, он ведь от радости совсем теперь сопьется! Это ж она его выжила из дому, с родным отцом рассорила и на порог не пускала…

– Простите, сударыня, с кем имею честь? – начал Дмитрий Владимирович, испытывая одновременно неловкость и брезгливость, с которой он ничего не мог поделать.

Баба зыркнула на него, поняла, что не внушает ему даже тени симпатии, и обидчиво приосанилась.

– Кулаковская я, Надежда Осиповна, – пропыхтела она, глядя ему в лицо не без вызова. – Домовладелица и купца второй гильдии вдова. – Сочтя, очевидно, что с посетителя достаточно этих сведений, она повернулась к двери Киреева и стала дубасить по ней кулаком, тяжелым, как у мужчины. – Сергей Георгиевич, открой! Гости к тебе пришли!

Из-за двери послышалось какое-то бурчание, переходящее в нечто среднее между хрюканьем и зеванием. Петли заскрежетали, дверь приотворилась, из-за нее пахнуло перегаром.

– Надя, йа яво нне знаю, – объявило стоящее на пороге человекообразное существо в подштанниках и грязной рубашке, надетой на голое тело и криво застегнутой.

– Хороший человек, добрые вести тебе принес, – ответила домовладелица. – Мачеха твоя тю-тю.

– Куды? – совершенно нелогично спросил Киреев, зевая.

– Не куды, а преставилась. Совсем! Следователь тут тебя спросить хочет о чем-то, будь с ним повежливее…

Бутурлину приходилось слышать рассказы о том, как пьяный человек вдруг может протрезветь за доли секунды, но сам он раньше не наблюдал эту метаморфозу, так что имел основания в ней сомневаться. Однако, услышав о кончине Натальи Дмитриевны, ее пасынок именно что протрезвел. Глаза его, прежде мутные, прояснились и заблестели, и хотя он по-прежнему выдыхал нечто невообразимое, Дмитрий Владимирович понял, что с Киреевым можно иметь дело.

– Вот ведь, а? Кто ж ее так?

– Ну не ты же, – объявила Надежда Осиповна, поводя полными плечами. – Щас тебе господин следователь все и расскажет… Проходите, прошу вас!

Она оттерла плечом Киреева и пробилась мимо него в комнату, где, судя по звукам, принялась энергично наводить порядок, убирая бутылки и передвигая мелкую мебель. Сергей Георгиевич поглядел ей вслед, сокрушенно почесывая затылок.

«Интересно, что его связывает с этой нимфой?» – с отвращением подумал Бутурлин и тотчас понял, что обманывает себя и на самом деле ему ни капельки не интересно. Одно обращение «Надя» показывало, что Сергей Георгиевич и домовладелица друг другу люди явно не чужие.

Тут Киреев спохватился, что стоит перед незнакомым человеком в подштанниках и рубашке, изменился в лице, забормотал неразборчивые извинения и заковылял в свою единственную комнату, которая совмещала в себе спальню, гостиную, столовую и, очевидно, персональный ад. Смерив жильца свирепым взглядом, Кулаковская швырнула ему в лицо его штаны, и Киреев стал поспешно натягивать их, путаясь в брючинах и прыгая то на одной, то на другой ноге. Пока он одевался, домовладелица успела запихнуть под кровать последние бутылки, стряхнуть крошки с колченогого стола и подвинуть вошедшему Бутурлину самый крепкий стул из тех двух, что имелись в комнате.

– Прошу! – Растянув рот в сладкой улыбке, Кулаковская, очевидно, сочла, что со следователя достаточно, и повернулась к Кирееву: – Пуговицы-то, пуговицы как следует застегни! Ах ты ж боже мой…

Она правильно застегнула пуговицы, не обращая внимания на вялые протесты Сергея, убедилась, что следователь устроился на стуле и не выражает в отношении жильца никаких враждебных намерений, и объявила, что сейчас принесет чаю.

«Можете не утруждать себя, Надежда Осиповна», – мог и должен был сказать Дмитрий Владимирович, но при всем своем весе домовладелица оказалась юркой, как юла. Не успел он рта раскрыть, как она протиснулась в подобие прихожей перед входной дверью, прикрыла ее за собой и была такова.

– Хорошая женщина, – благоговейно промолвил Сергей Георгиевич, присаживаясь на кровать. – Золотая женщина. А вы, простите… я не расслышал вашу фамилию…

Бутурлин представился, опустив оборот «исполняющий должность» как слишком сложный для понимания собеседника, находящегося не в лучшей форме, и назвавшись для краткости просто следователем.

– Я веду дело вашей мачехи, – добавил он скучным официальным тоном, не сводя взгляда с лица Киреева и подстерегая малейшую его реакцию. – Скажите, у нее были враги?

Сергей Георгиевич ухмыльнулся и, наклонившись, стал что-то искать под кроватью – очевидно, недопитую бутылку.

– Однако как вы сразу к делу-то… а я-то думал… Врут, значит, книжки, врут безбожно. – Он тяжело вздохнул, не найдя искомой бутылки, которая, вероятно, уже давно была допита до донышка. – Ну был у нее один враг.

– И кто же?

– Я. – Сергей Георгиевич вздохнул снова. – Я ее ненавидел, уважаемый… простите, запамятовал ваше имя-отчество. История известная, и вам наверняка про нее уже рассказали в красках. Прибрала она к рукам моего отца, имение и все на свете, а я ей нужен не был. Лишний-с человек – но не как в литературе, понимаете, Онегины там разные, Печорины. Они-то с жиру бесились, а вот дать бы им такую мачеху, как Наталья Дмитриевна, они бы взвыли. Будь я государем, – доверительно сообщил Сергей Георгиевич, наклоняясь вперед, – запретил бы жениться во второй раз тем, у кого маленькие дети есть. Сначала детей на ноги поставь, а потом уже ищи себе новую отраду сердца… М-да.

Он икнул и прикрыл рукой рот.

– Скажите, у вас была мачеха? – прервав повисшее молчание, спросил вдруг Сергей Георгиевич.

– Нет.

– Тогда вы не поймете. – Киреев усмехнулся: – Каждый миг чувствовать на себе этот недоброжелательный взгляд, который подстерегает каждый твой промах… А, да что там говорить!

– Вы не пытались наладить с ней отношения? – не удержался следователь.

– И тут вы опять не понимаете, милостивый государь. Наладить отношения можно только с тем, кто желает этих самых отношений. Нельзя, знаете ли, налаживать что бы то ни было с тем, кто спит и видит, как бы от вас избавиться.

Он сгорбился на кровати, всклокоченный, тощий, жалкий. Ногти у него были грязные, обломанные, и весь он выглядел как обломок, который судьба объедала-объедала и отбросила, не объев до конца.

– А теперь она там же, где и моя мать. – Киреев поморщился. – Интересно, где ее похоронят. Не хотел бы я, чтобы они с моей матерью лежали вместе.

Дмитрий Владимирович собирался внести ясность и довести до сведения собеседника, что труп Натальи Дмитриевны еще не найден, так что толковать о ее смерти и тем более похоронах все-таки преждевременно, но тут из прихожей донеслось покашливание, и незнакомый следователю человек вступил в комнату.

– Хотел постучать, вижу, дверь почему-то приоткрыта… – начал он объяснять, но увидел Бутурлина и остановился.

– Заходи, тут у меня следователь, отличный малый, – приветствовал гостя Киреев, расплываясь в улыбке. – Представляешь, моя мачеха померла.

– Очень приятно, – пробормотал гость, снимая фуражку. Было не совсем понятно, то ли ему приятно знакомство, то ли тот факт, что Наталья Дмитриевна покинула подлунный мир. – Иван Николаевич Митрохин, учитель.

– Я – Дмитрий Владимирович Бутурлин, и мне о вас уже рассказывали, – ответил следователь, изучая вновь прибывшего. – Вы находились в усадьбе Киреевых незадолго до несчастья. Признаться, я все равно собирался вас отыскать, так что рад, что вы зашли. Садитесь, прошу вас.

Киреев визгливо расхохотался:

– Несчастье… ох, скажете тоже! Какая у вас, однако, профессия странная – называть несчастьем то, от чего другим людям одна польза…

– Какая же польза может быть от убийства? – спросил Бутурлин спокойно. – И кому, кроме вас, мешала Наталья Дмитриевна?

– Да взять хотя бы папашу, которому она надоела хуже горькой редьки, – хмыкнул Киреев. – А его любезная? Мария Максимовна Игнатьева, если вы еще не знаете, твердо вознамерилась стать законной госпожой Киреевой. Только как же быть, если место уже занято?

– Есть же развод, в конце концов, – заметил следователь.

– Ра-азвод, – протянул Киреев, гримасничая. – Ага, как же! Там на одних взятках в консистории разоришься… а законным путем разводиться – такая канитель выйдет, что не рад будешь.

Тем временем Митрохин устроился на краешке второго стула, который находился в комнате и стоял как бы в нише, образованной скосом крыши в этом месте. Положив фуражку на колени, Иван Николаевич молчал и только переводил взгляд с приятеля на следователя и обратно. Лицо учителя ничего не выражало, и Бутурлин затруднялся определить, что гость думает обо всем происходящем. «Интересно, на какой почве они подружились? На пьяницу Митрохин не похож, производит впечатление скромного труженика, у которого каждая копейка на счету… Втирается в доверие к Киреевым или князю Барятинскому? Сложновато – чтобы стать своим у Киреевых, можно найти пути попроще…»

– Скажите, Иван Николаевич, вы хорошо знали Наталью Дмитриевну? – спросил следователь.

– Я ее знал, – просто ответил учитель, – но не уверен, что так уж хорошо. Скажите, а как она умерла?

– Мы устанавливаем, – вывернулся Дмитрий Владимирович. – Как вы думаете, у нее были враги?

– Вот, опять, – пробубнил себе под нос Киреев, зевая. – Были ли враги… и все в лоб… никакой деликатности. А может, это такие враги, которые всю жизнь под друзей маскировались. Может, их и не видно, что они враги. Они, может, в душе ненавидят, а с виду – тихие и неприметные…

Иван Николаевич поглядел на него с удивлением:

– Сергей Георгиевич, о ком ты говоришь?

– Сам не знаю. Чепуху несу, не обращай внимания. Почему ее вообще должен был кто-то любить? – спросил Киреев в пространство. – Она же из всего мира только себя признавала, да мужа, да деточек. «Ах, Володя, ах, Алешенька!», – зло передразнил он, кривя рот. – И нашлась же какая-то сволочь, прикончила ее. Одна только и была у меня отрада – воображать, что я когда-нибудь до нее доберусь. Так нет же, и тут какой-то сукин сын меня опередил! Ну что за невезение! – В сильнейшей досаде он даже ударил по подушке кулаком.

Иван Николаевич опустил глаза и кашлянул, чтобы скрыть улыбку.

– Вы все же не ответили на мой вопрос, – напомнил следователь.

– Просто мне сложно, как-то так сразу… – Учитель недоуменно пожал плечами. – Простите меня, Дмитрий Владимирович, но она не производила впечатления человека, который способен дать себя в обиду. На ней держался дом, и… может быть, у Георгия Алексеевича были с ней размолвки… но чтобы он захотел от нее избавиться…

– Вам известно о его романе с госпожой Игнатьевой?

– Да, Сергей Георгиевич рассказал мне. Но я в эти дела не вмешивался…

Что ж, чувствуется здравомыслящий, осторожный, где-то, наверное, даже слишком осторожный человек. Или желает таким казаться в глазах представителя власти, который при желании вполне способен осложнить ему жизнь.

– Глупо, в сущности, – пробормотал Киреев, свесив голову и уставившись на пол, – как глупо! Живет какое-нибудь животное, портит тебе жизнь, ты его ненавидишь… как пишется в романах, всеми фибрами души, потом животное помирает… обращается, так сказать, в полнейший ноль, в прах, в ничто. И знаете, даже обидно как-то…

– Обидно, что жизнь растрачена на ненависть? – Бутурлин и сам не смог бы объяснить, зачем задал свой вопрос.

– Нет, – тяжелым голосом ответил Сергей Георгиевич, – ненавидеть ее я был вправе. Просто обидно… обидно, что все, в сущности, чепуха и заканчивается чепухой.

Тут весьма кстати вернулась Кулаковская, о которой следователь уже успел забыть, фыркнула в сторону Митрохина что-то вроде приветствия и стала греметь чашками, расставляя их по поверхности стола.

– Чай сейчас служанка принесет, – объявила она. – Эх, Иван Николаевич, не знала я, что вы будете, а то захватила бы чашку и для вас.

Бутурлин поднялся с места:

– Боюсь, что я не могу задержаться, Надежда Осиповна. Иван Николаевич, если вы не возражаете, я хотел бы побеседовать с вами по дороге. Я не отниму у вас много времени.

– Хорошо, – просто сказал учитель, поднимаясь с места и надевая фуражку. – Сергей Георгиевич, я в другой раз зайду, если вы не возражаете…

– Да, конечно, заходи, – ответил Киреев, с тоской косясь на чайные чашки.

Дмитрий Владимирович попрощался с Надеждой Осиповной и вышел, мысленно возблагодарив мироздание за то, что ему не пришлось сидеть с ней за одним столом. На лестнице его нагнал учитель, и они стали молча спускаться вниз.

Глава 13

Поэзия и правда

По Васильевскому острову гулял ветер-хулиган. Он дернул Бутурлина за полу шинели, едва не сорвал фуражку с головы учителя и помчался дальше, закручивая в подворотнях вихри пыли и гремя водосточными трубами. Пестрый кот, стоя на тротуаре, оглядел приближающегося следователя и его спутника, сверкнул колдовскими глазами, опрометью бросился куда-то вбок и ввинтился в подвальное окошко, за которым теплился слабый свет.

– Можем взять извозчика, если хотите, – предложил Бутурлин. – Где вы живете?

– Тут неподалеку, то есть как неподалеку – четверть часа, и я дома. Проще дойти пешком.

– Как скажете. Иван Николаевич, а вы давно знаете Сергея Георгиевича? – спросил следователь.

– С прошлого года, – ответил учитель.

– И при каких обстоятельствах состоялось ваше знакомство?

– Он шел по улице нетрезвый и едва не упал. Городовой хотел его задержать, но я вмешался и пообещал, что доставлю прохожего домой. Кое-как удалось узнать от него имя и адрес дома, и я отвел Сергея Георгиевича туда. Потом я заглянул проведать его, когда он был трезв, и услышал его печальную историю. От него я также узнал о том, что князь Барятинский, знакомый Пушкина, еще жив и что он родственник Сергея Георгиевича. Я стал искать способа связаться с князем, но он был за границей. Несколько раз я посещал дом Георгия Алексеевича. Он хотел знать, нельзя ли как-то помочь сыну, и по его просьбе я передавал Сергею Георгиевичу деньги, как бы от своего лица.

– Любопытно, – пробормотал следователь, – а мне господин Киреев ничего об этом не говорил.

– Ну, Георгий Алексеевич вообще не хотел, чтобы кто-то знал, что он интересуется делами сына.

– Кто-то – вы имеете в виду конкретное лицо?

– Ну, разумеется, Наталья Дмитриевна в первую очередь. Она была против того, чтобы муж давал Сергею Георгиевичу деньги. Кроме того, она запрещала своим детям с ним общаться.

– Полагаю, вам было непросто найти с Сергеем Георгиевичем общий язык, – усмехнулся Дмитрий Владимирович, поплотнее запахивая шинель и поднимая воротник.

Ответ учителя изумил его до глубины души.

– Вы так говорите, как будто уверены, что вам в жизни не выпадет таких обстоятельств, которые сломают вас как тростинку, – парировал Иван Николаевич, вздергивая подбородок. – Он образованный человек, и, когда трезв, с ним очень интересно беседовать. Когда я шел к нему, то надеялся обсудить с ним начало моей статьи – она все никак мне не дается… Сюда, прошу вас, здесь короче идти.

«Нет, он не карьерист, – подумал следователь, скользнув взглядом по серьезному лицу своего спутника, – или, во всяком случае, не только карьерист… Но бессмысленно от него ждать, чтобы он прямо сказал, что думает о Кирееве и его семействе. Жаль, потому что его непредвзятое свидетельство могло бы оказаться полезным. Баронесса Корф – очаровательная женщина, но сумасбродна и непредсказуема, Сергей Георгиевич – не более чем пьяница, а остальные более или менее вовлечены в случившуюся на Сиверской драму».

Митрохин жил пониже, чем его приятель, – всего лишь на четвертом этаже, и дом, в котором он квартировал, был не цвета ужаса, а всего лишь типично петербургского дымно-туманно-унылого колера. Окно учительской каморки выходило на кладбище, но, не считая печального вида, жилище Ивана Николаевича казалось почти образцовым. Книг немного, и почти все куплены у букинистов, но авторы самые лучшие; журналы с закладками сложены ровными стопками; на столе несколько тетрадей и исписанные мелким почерком листки с отметками на полях.

– Это то, что я записал из рассказов Петра Александровича, – пояснил Иван Николаевич, видя, что его гость разглядывает листки. – Там не только о Пушкине, но есть и кое-что о вельможах, о знакомых князя, о других поэтах… Если желаете снять шинель, тут возле двери есть крючок, чтобы ее повесить.

Дмитрий Владимирович избавился от верхней одежды и дал отрицательный ответ на предложение учителя угостить его чаем. По долгу службы он привык рассортировывать людей по воображаемым ячейкам, и пока Иван Николаевич не помещался ни в одну из них. С баронессой Корф было куда проще – богатая красивая дама, которая к тому же слегка раздражала следователя, как раздражает выставленная на аукцион ваза мечты, которая тебе не по карману.

– «За что многие не любят тебя?» – спрашивал кто-то у Ф. И. Киселева[9]. «За что же всем любить меня, – отвечал он. – Ведь я не империал[10]». – Прочитав вслух эти строки, Дмитрий Владимирович усмехнулся: – «Смерть Наполеона в современной истории, смерть Байрона в мире поэзии, смерть Карамзина в русском быту оставила по себе бездну пустоты, которую нам уже не удастся заполнить». А как же смерть Пушкина?

– Я записал ровно то, что князь мне сказал, – ответил учитель с неудовольствием. – Мне бы не хотелось додумывать за него.

Перевернув лист, лежащий на столе, Дмитрий Владимирович увидел на обороте стихи, чье содержание его озадачило.

Предсказание

Дни настают борьбы и торжества,

Достигнет Русь завещанных границ,

И будет старая Москва

Новейшею из трех ее столиц.

– Это разве Пушкин? – спросил следователь с сомнением. – Что-то я не помню у него таких стихов…

– Это Тютчев[11], – ответил Иван Николаевич. – Петр Александрович хорошо его знал. Стихи, которые он мне продиктовал на память, нигде еще не публиковались, а с чем они связаны, князь уже не помнит.

– Как Москва может быть столицей, когда столица Российской империи – Петербург? – пожал плечами Дмитрий Владимирович. – Москва, конечно, очаровательный патриархальный город и даже называется Первопрестольной, но…

Тут он увидел устремленные на него недобрые глаза и осекся. «Эге, а учитель-то в претензии, что я забрался в его берлогу… Или боится? Да нет, не похоже…»

– Если вы ищете, кто убил Наталью Дмитриевну, – проговорил Иван Николаевич, неприязненно насупившись, – могу сразу же избавить вас от сомнений и заверить, что я ее не убивал.

– А почему, собственно, я должен вас подозревать, милостивый государь? – спросил следователь. – Разве у вас есть хоть какой-нибудь мотив для убийства?

– Ну, я думал… – начал Иван Николаевич и осекся. – Да что мотив – разве его трудно изобрести? Я, например, дружен с Сергеем Георгиевичем, он ненавидит свою мачеху, вдруг я по дружбе решился его от нее избавить?

Дмитрий Владимирович не выдержал и расхохотался. Услышав его смех, учитель вздрогнул и даже как будто немножко втянул голову в плечи.

– Ну да, ну да, ведь в жизни любой способен сделать другу одолжение, которое приведет на каторгу, – сказал следователь, когда перестал смеяться. – Успокойтесь, Иван Николаевич. Могу заверить вас своим честным словом, что я вам не враг, а просто хочу – и должен – разобраться. Мне любопытно ваше мнение о случившемся, потому что вы лицо незаинтересованное и с семьей Киреевых почти не связанное.

– Мнение? По-моему, я уже его высказал, когда мы сидели у Сергея Георгиевича. И простите меня, Дмитрий Владимирович, но мне кажется, что вы чего-то недоговариваете… Я читаю газеты, которые сейчас только и живут уголовной хроникой, и нигде не сообщалось, что в Царскосельском уезде найден труп Натальи Дмитриевны Киреевой, убитой при загадочных обстоятельствах.

– Верно, – кивнул следователь, – потому что труп еще не найден.

– Тогда почему вы…

– Есть косвенные улики, указывающие на преступление: найденная в лесу разорванная и окровавленная перчатка, пятна на снегу, похожие на кровь, а еще следы волочения тела.

– О! – только и мог сказать пораженный Иван Николаевич. – Но как же… но кто же…

– Чрезвычайно интересный вопрос, и я бы тоже хотел узнать на него ответ.

– Какое-нибудь дикое животное?

– Которое тащило добычу к реке, чтобы было чем запить обед?

– Вы ничего не говорили про реку, Дмитрий Владимирович.

– Почему же? Я вам только что сказал.

Учитель нахмурился:

– А когда…

– В понедельник, после часу дня. Точнее время установить невозможно.

– Какое счастье, что почти весь понедельник я был занят в школе, – с подобием улыбки проговорил учитель.

– Я уже сказал вам, Иван Николаевич: вас никто ни в чем не обвиняет.

– Ну обвинить-то меня будет трудно, потому что у меня есть свидетели и потому, что я ее не убивал. А если бы я сидел дома, взаперти? Что бы вы тогда сказали? Дело-то грязное, и не притворяйтесь, милостивый государь, что вы этого не понимаете. Кого вы станете обвинять? Георгия Алексеевича, в гости к которому ездит баронесса Корф? Его любовницу, которая носит тысячные платья? Согласитесь, Дмитрий Владимирович, я все-таки имею некоторое право беспокоиться…

Тут следователь подумал, что он все-таки переоценил Ивана Николаевича и что если тот и выбивался за отведенные его званию рамки, то ненамного. Маленький человек, объятый большим страхом, – что может быть скучнее этого зрелища?

– Вы не раз бывали у Киреевых до того, как Наталья Дмитриевна исчезла, – сказал Бутурлин. – Угрожал ли ей кто-нибудь? Между ней и ее мужем существовали неприязненные отношения? Или, может быть, вам известно что-то, что имеет отношение к случившемуся?

– Вы так говорите, как будто они делились со мной подробностями своей частной жизни, – проговорил учитель с неудовольствием. – Они казались вполне дружной семьей… то есть Наталья Дмитриевна прилагала усилия, чтобы все выглядело именно так.

– Скажите, Иван Николаевич, вы знакомы с Марией Максимовной Игнатьевой?

– Нет.

Но следователь уловил колебание в голосе свидетеля – и не замедлил обратить внимание на это обстоятельство, равно как и на оговорку «тысячные платья», которая указывала на то, что учитель как минимум видел госпожу Игнатьеву вблизи.

– Подумайте как следует, Иван Николаевич, – веско промолвил Бутурлин. – Если я выясню, что вы сказали мне неправду – а я обязательно это выясню…

– Ну да, ну да, ну да, – заторопился учитель, нервно ероша волосы. Он сделал несколько шагов по комнате и остановился у окна, глядя на простирающиеся за ним ряды надгробий. – Послушайте, я видел эту даму всего один раз. В воскресенье, когда я шел к Киреевым, она подошла ко мне, назвалась и попросила передать Георгию Алексеевичу записку.

– О содержании записки вы, разумеется, не осведомлены?

Иван Николаевич побагровел:

– Милостивый государь! Мне кажется, вы принимаете меня за… за…

– Иван Николаевич, я всего лишь следователь, – вздохнул Бутурлин. – Вы просто не поверите, как часто нескромность или излишнее любопытство облегчают нам жизнь и помогают найти преступника.

– Простите, что разочаровал вас, – отозвался Митрохин, скривив рот в подобии улыбки, – но я не приучен читать чужие письма. Даже если бы записка не была в заклеенном конверте…

– Ах вот как?

– Я и тогда не стал бы ее читать.

– Скажите, Иван Николаевич, вы передали записку по назначению?

– Да, улучил момент, когда Натальи Дмитриевны не было рядом. И еще попросил Георгия Алексеевича повлиять на его даму, чтобы впредь она не давала мне таких поручений. Я чувствовал себя крайне неловко.

– А почему вы просто не отказались?

– Что?

– Почему вы просто не отказались передать записку Игнатьевой господину Кирееву? Могли бы, к примеру, сказать, что для таких вещей существуют почтальоны…

Иван Николаевич застыл на месте, отвернувшись от окна, и по его лицу следователь видел, что возможность сказать «нет» учителю даже в голову не приходила.

– Георгий Алексеевич хорошо ко мне относился, – наконец выдавил из себя Митрохин, – и… Одним словом, я не хотел восстановить его против себя. Если бы я отказал госпоже Игнатьевой, она могла ему пожаловаться…

Дмитрий Владимирович задумался. В сущности, то, что учитель был слабым и малодушным человеком, к делу отношения не имело, а вот то, что за день до таинственного исчезновения жертвы он передавал Кирееву какую-то записку от пассии последнего – причем в заклеенном конверте, – выглядело чертовски подозрительно, особенно в свете того, что ни Игнатьева, ни Георгий Алексеевич не удосужились об этом упомянуть.

– Иван Николаевич, а вы часто видитесь с Сергеем Георгиевичем?

– Ну как часто… – пробормотал учитель, пытаясь понять, куда клонит собеседник. – Я к нему захожу раз в два-три дня, бывает, и каждый день, а бывает, по неделе не встречаемся…

– В понедельник вы его видели?

– Не помню, ей-богу. А почему бы вам не спросить у его квартирной хозяйки? Если уж вы хотите установить, где именно он был…

Внезапно Бутурлин поймал себя на мысли, что ему все опротивело. Сломленный пропойца Сергей Киреев, малодушный учитель Митрохин, Мария Максимовна Игнатьева с ее лживыми глазами и осиной талией, Георгий Киреев, который удобно устроился в жизни, как червяк в яблоке, и все суетились вокруг него, старались, чтобы ему было хорошо, и шли на поводу у его капризов – до чего же они казались незначительными, мелкими, жалкими, если взглянуть на них непредвзято. Только двое из тех, с кем в последние дни беседовал следователь, хоть как-то выделялись: баронесса Амалия Корф – просто потому, что излучала очарование, и старый князь Барятинский, друживший не только с Пушкиным, но и, как оказалось, с Тютчевым и наверняка с другими историческими личностями. Разговаривая с Бутурлиным о том, что на самом деле могло случиться с Натальей Дмитриевной, Петр Александрович заметил:

– Я не думал, что доживу до такого, но все же… Есть в жизни вещи – и происшествия, от которых я предпочел бы держаться в стороне. Поэтому не спрашивайте моего мнения о том, кто, по-моему, может быть замешан или не может быть и почему. Возможно, я слишком стар, слишком щепетилен – все, что угодно, но для меня обсуждать, осуждать, перетряхивать чужое белье немыслимо. Видите ли, молодой человек, бывает грязь, при одной мысли о которой можно запачкаться, и участвовать в этом я не хочу.

Разумеется, в своем ответе Дмитрий Владимирович учтиво, но твердо поставил собеседнику на вид, что он как-никак расследует преступление и что грязь, о которой говорит князь, для него не более чем улика; но упрямый старик отказался обсуждать Киреевых и настоял-таки на своем.

«Все-таки он прав: в какой-то момент ты понимаешь, что просто возишься в грязи, которая забрызгала тебя с головы до ног… Все обязательно врут, и все чего-то недоговаривают. Киреев или Игнатьева? Или они сговорились, чтобы избавиться от надоедливой жены? У Георгия Алексеевича ведь очень шаткое алиби, впрочем, так же, как и у Марии Максимовны…»

– На сегодня, пожалуй, хватит, – промолвил следователь вслух, снимая свою шинель с крючка. – Если у меня к вам еще возникнут вопросы, где я могу вас найти, кроме вашей квартиры?

Иван Николаевич дал все необходимые пояснения, и, попрощавшись, Дмитрий Владимирович удалился.

Глава 14

Другая

На следующее утро Амалия неожиданно для себя пробудилась в половине восьмого, да так и не смогла заснуть. Она поворочалась с боку на бок, переложила подушки поудобнее, подтянула повыше одеяло – ничего не помогло. Сон, как неверный поклонник, удрал, не оставив адреса, – а Амалия уже по опыту знала, что если она не выспится, то целый день будет потом раздражительна и все станет валиться у нее из рук.

Смирившись с неизбежностью, она выбралась из постели, сунула ноги в домашние туфельки, накинула пеньюар и на цыпочках отправилась в детскую. Миша спал, умиротворенно посапывая во сне. Амалия постояла возле кроватки, чувствуя, как сердце ее превращается в один большой сгусток любви к сыну и к миру, и тихонько вышла.

«Надо бы распорядиться насчет завтрака… Ах! Пелагея Петровна опять забросает меня словами, значение которых я не понимаю… Помнится, когда я была совсем маленькая, в усадьбе у нас был повар, дедушка ему говорил просто: ну что, Емельян? Сегодня можно мясца какого-нибудь, да суп из раков, да чего-нибудь дамам на сладкое… И обед получался отличнейший, в семь блюд, не меньше. А вот если бы Емельян начал подробно расспрашивать – а какое именно консоме? а гарнир? а соус? то дедушка, пожалуй, его не понял бы…»

Она оказалась возле двери кухни и уже собиралась войти, но тут услышала голоса, доносившиеся изнутри, и остановилась.

– Мне кажется, хозяйка что-то подозревает, – говорила Соня.

– Да глупости, что она может подозревать-то, – возражала кухарка, чей сочный низкий голос трудно было перепутать с любым другим.

– Ну а вдруг она узнает?

– Что узнает, Соня?

– Да что княжна тут крутилась в ее отсутствие.

– Это Голицына, что ли?

– Ну да. Первый раз с Полиной Сергеевной приехала, а потом сама заявилась. И ах-ах-ах хозяину, поедемте, мол, в театр. Пьесу, мол, дают смешную.

– Тебе-то что, чудачка? Господам можно по театрам ездить, они люди свободные.

– Ты мне голову не морочь, Пелагея Петровна, – сказала горничная строго. – Видела я, как она на него смотрела.

– И как? Как, а?

– Да как на холостого.

– Ой, Сонька!

– Вот ей-богу! Стану я выдумывать, очень мне надо!

– А он что?

– Да хозяин так себя держит, и не поймешь сразу, что у него на уме. Но княжна так вокруг него вертелась, что он уж должен был сообразить, что к чему.

Кухарка вздохнула.

– Вот же стерва, а? – молвила она в сердцах. – Ведь она в семью лезет.

– Я одного не пойму: она ведь знает, что он не свободен, – сказала Соня. – Зачем же тогда кокетничает?

– Так хозяин-то наш всем вышел, – ответила Пелагея Петровна. – Собой хорош, да еще с титулом, и деньги есть. Вот и хочется княжне хвостом повертеть.

– Я боюсь, что хозяйке не по нраву придется, что я смолчала, – сказала Соня. – Она у нас молодая, но злопамятная.

– Да брось, добрая она, – успокоила горничную кухарка. – Счета никогда толком не проверяет.

– Добрая-то добрая, но иногда у нее такое выражение лица бывает, что спрятаться хочется, да так, чтоб не нашли.

– Ну тогда ты сама виновата, что смолчала. Рассказала бы сразу про княжну, и дело с концом.

– Сразу же видно, Пелагея Петровна, что ты дальше кухни не ходишь, – тоном упрека заметила Соня. – Знаешь, как хозяева дурные вести любят? Иные и побить за такие известия могут. Нет, ну хозяйка бы драться не стала, она не из таковских, но испортить мне жизнь могла бы.

– Тогда сделай так, – посоветовала Пелагея Петровна, – если княжна еще раз сюда заявится, скажи хозяйке, что ты, мол, вспомнила, что она и раньше тут бывала, но не к вам приезжала, а к господину барону. Если хозяйка умная – а она, по-моему, не дура, хоть и молода очень, – она поймет.

– А знаешь, – объявила Соня, подумав, – я так и сделаю! Только вот беда – с тех пор, как хозяйка вернулась, княжна сюда и носу не кажет…

Сочтя, что с нее достаточно, Амалия отошла от двери и бросилась обратно в спальню. Щеки у нее горели, лоб заливала волна жара, но когда баронесса Корф добралась до спальни и бросилась на кровать, ее стало мучить неотвязное ощущение холода, так что она зарылась в одеяло, даже забыв снять комнатные туфли.

Итак, предчувствие ее не обмануло: свекровь добилась ее удаления из Петербурга вовсе не по расположению к Киреевым и не из какого-либо доброго чувства, а лишь для того, чтобы ввести в дом княжну Голицыну, о которой Амалия знала только, что та увивалась вокруг ее мужа и, по выражению горничной, «смотрела на него как на холостого».

Амалии было чудовищно больно – так же больно, как тогда, когда умер ее отец, к которому она была очень привязана; вспоминая те страшные дни, она была уверена, что никогда уже не испытает в жизни подобного отчаяния, потому что тогда ее сердце просто разорвется. Но сердце не разорвалось, хоть и билось как безумное, и Амалия ощущала, как пульсирует кровь в висках.

Она даже не могла плакать – сил не оставалось. Несколько раз она ударила кулаком по подушке – и неожиданно услышала чей-то ужасный хриплый голос, бормочущий проклятья в адрес свекрови и ее сообщницы.

«Это же мой голос, – сообразила Амалия, – это я…»

Но какая-то микроскопическая часть ее существа, не охваченная отчаянием, упорно нашептывала ей, что она выглядит унизительно, недостойно, нелепо – и хотя волна горя, ощущения собственного бессилия и ненависти к тем, кто ее предал, накрыла молодую женщину с головой, Амалия все же пыталась бороться. Она тихонько заскулила, уткнувшись лицом в подушку, и неожиданно слезы полились потоком. Амалия плакала, и плакала, и никак не могла остановиться.

Потом она лежала, прижавшись щекой к мокрой подушке, хлюпая носом и нервными движениями натягивая одеяло выше, еще выше – чуть ли не на макушку. В какие-то моменты ей хотелось умереть и в то же время страстно хотелось жить, чтобы иметь возможность отомстить – за все: за свои слезы, за ужасающее чувство унижения, за то, что она лежит, скорчившись и подобрав ноги, за то, что судьба оказалась к ней так несправедлива.

Потом она впала в подобие оцепенения и лежала, ни о чем не думая и бесцельно водя пальцем вдоль шва на пододеяльнике. В соседнем кабинете часы пробили девять, потом десять, потом одиннадцать. Соня несколько раз подходила к двери спальни, покашливала и удалялась, не смея войти.

«Как бы я хотела убить их обеих, – вяло подумала Амалия, – и княжну, и Полину Сергеевну… Прежде всего – Полину Сергеевну».

Кое-как, путаясь в одеяле, она выбралась из кровати, подошла к зеркалу, и собственное отражение – с сухими губами, с покрасневшими глазами и растрепанными волосами – неприятно поразило ее.

«Везет же некоторым – Георгий Алексеевич хотел избавиться от жены и избавился от нее… Хотя, если он убил ее и его сошлют на каторгу, это, пожалуй, нельзя считать везением».

Амалия почувствовала прилив холодной злости, который удивлял ее саму. Он побуждал ее действовать, а не сидеть в четырех стенах и плакаться; недавнее отчаяние он, нимало не обинуясь, обзывал глупостью, которая ничуть не поможет ей избавиться от соперницы и вернуть себе мужа.

«Хотя «вернуть» – неудачное слово… Даже если он ездил в театр с этой Голицыной, это необязательно означает, что он меня разлюбил».

«Но он не сказал мне, что был с ней в театре, – тотчас же возразила паника, – и вообще ни словом о ней не упомянул».

Амалия вышла к столу, чувствуя себя как разбитое на миллион осколков зеркало, которое только вчера отражало одни прекрасные и безмятежные картины. От нее не укрылось, что горничная поглядела ей в лицо почти с испугом.

– Мне приснился ужасный сон, – сухо сказала Амалия, чтобы хоть как-то объяснить свое состояние.

После завтрака (который, впрочем, скорее смахивал на ранний обед) баронесса Корф отправилась навестить мать, с которой собиралась посоветоваться по поводу случившегося. К величайшей досаде Амалии, выяснилось, что незадолго до ее прихода Аделаида Станиславовна отправилась делать покупки, и дома остался один дядюшка Казимир, который был последним человеком на свете, у которого Амалия спросила бы совета.

Не то чтобы дядюшка был глуп как пень или даже как два пня – совсем напротив, он отличался редкой сообразительностью, но только в том, что касалось его драгоценной особы и его удовольствий. Больше всего на свете дядюшка Казимир любил хорошо поесть, со вкусом одеться и приволокнуться за женщинами. К тому же он был адски разборчив и признавал только дорогие и хорошие вещи, тонкие вина и красивые лица.

Одним словом, дядюшка жил на широкую ногу – что было бы вполне извинительно, живи он на свой счет; но в том-то и дело, что всю свою сознательную жизнь Казимир с непостижимой ловкостью заставлял остальных расплачиваться за себя. Он никогда нигде не служил, и Амалия сомневалась в том, что он был в состоянии самостоятельно заработать хотя бы копейку. Слова «служба», «труд», «обязанности» повергали дядюшку в ступор. Раньше при малейшем намеке на то, что хорошо бы ему поработать, а не сидеть на шее у своих близких, Казимир раздражался, хлопал дверью и исчезал из виду; но теперь он лишь смотрел на вас жалобными глазами, полными столь выразительной укоризны, что упреки застревали у вас в горле. Было, впрочем, еще одно слово, которого дядюшка боялся пуще огня, а именно – брак. Все, что было связано с законным супружеством, приводило Казимирчика в ужас, и он с непостижимой ловкостью избегал любых попыток своих пассий отвести себя к алтарю – а такие попытки, между прочим, предпринимались постоянно. Признаться, Амалия устала ломать себе голову над вопросом о том, какую ценность в глазах других женщин представлял этот эгоистичный, никчемный, слабохарактерный мотылек. Сама она не дала бы за него и полушки, но, увы, он как-никак был ее родственником, и с ним приходилось считаться.

Дядюшка Казимир сидел в гостиной, читая газету, и, как обычно, всем своим видом излучал благодушие. Амалия мрачно поглядела на него и, не удержавшись от соблазна, спросила, не собирается ли он жениться.

– В ближайшие сто лет не собираюсь, а потом поглядим, – парировал дядюшка, который уже привык к шуткам на сей счет. – А что случилось? – прибавил он, бросив быстрый взгляд на напряженное лицо племянницы и круги под ее глазами.

– Ничего, – поспешно ответила Амалия.

Дядюшка бросил на нее еще один внимательный взгляд и начал с толком, с чувством, с расстановкой складывать газету.

«Так я и поверил… Эге, а уж не рассорилась ли она с мужем? С ее характером она вполне может счесть, что это конец света… Люди вечно портят себе кровь из-за всяких пустяков».

– Не хочешь говорить, так не говори, – добродушно промолвил он вслух.

И тут Амалию прорвало:

– Свекровь за моей спиной сводит моего мужа с другой женщиной! Как, по-твоему, мне к этому относиться?

– Гм, – промолвил Казимирчик, еще раз перегнув газетный лист так, чтобы было удобно прочитать заинтересовавшую его статью. – Ну ты же всегда знала, что эта дама – дрянь. Так чего ты огорчаешься? Ничего хорошего от нее все равно не стоило ждать.

Тут, признаться, Амалия на мгновение утратила дар речи.

– Но мой муж… – начала она после паузы.

– Осел, если он тебя не ценит, – пожал плечами дядюшка.

– Я запрещаю вам говорить о нем в таком тоне! – Амалия сверкнула на собеседника глазами, которые от гнева сделались золотыми, но на него это не произвело никакого впечатления.

Казимирчик вздохнул и почесал бровь.

– Ну хорошо, тогда попробуем иначе, – промолвил он своим обычным благожелательным голосом. – Человек слаб. В этом мире ни на кого нельзя положиться. Всё.

Амалия жаждала утешений, искала возможности, может быть, выплакаться еще раз, услышать, что правда на ее стороне и что ее обидчики будут наказаны – а дядюшка со свойственным ему бессердечием произносил какие-то общие фразы, которые, кстати сказать, как бы между прочим обесценивали ее страдания.

– Вы совершенно не понимаете, о чем идет речь, – наконец выдавила она из себя. – Что мне делать? Она явно хочет разрушить мой брак. И эта княжна…

– Боюсь, тут я ничем не могу помочь, – промолвил Казимирчик извиняющимся тоном. – Хотя, знаешь ли, мне вспоминается история нашей дальней родственницы из рода Мейссенов – Эрменгарды Мейссен. Веке этак в шестнадцатом или семнадцатом – точнее не помню – она вышла замуж за какого-то графа, который ей изменял. Так она велела слугам схватить его любовницу, бросить ее в высохший колодец и закидать камнями. Правда, боюсь, что по нынешним временам такой способ вызовет осложнения с законом…

Амалия расхохоталась, но дядя уловил в ее смехе истерические нотки и нахмурился.

– Дядя, – внезапно спросила молодая женщина, – скажите, вы когда-нибудь ненавидели кого-нибудь так сильно, что сердце словно сжимается от ненависти?

– И становится тяжело дышать, – задумчиво уронил Казимирчик. – Да, со мной такое случалось.

– И что вы делали, чтобы… чтобы вам стало легче?

Дядюшка нахмурился.

– Боюсь, это слишком… слишком сильный способ, – сказал он наконец. – Тебе он вряд ли подойдет.

– Ну а все-таки? Дядя, я не стала бы спрашивать, если бы…

– Хорошо, – сдался Казимир. – Я представлял себе, что мой враг лежит в гробу, неподвижный и безгласный, и больше ничего не может мне сделать. Понимаешь? Ничего.

Амалия недоверчиво посмотрела на своего собеседника.

– Я предупреждал тебя, что этот способ не для дам, – быстро добавил дядюшка.

– Странно, – пробормотала его племянница, – я даже не могу представить, чтобы кто-то мог внушить вам такую неприязнь… Вы всегда казались мне таким уравновешенным…

И еще она не сомневалась, что природный эгоизм Казимира предоставляет ему непроницаемую броню, которая защищает его от слишком сильных переживаний. Но сказать это вслух Амалия не осмелилась.

– Тот, кого вы ненавидели, кто это был? Мужчина или женщина?

– Семья, и даже хуже – мои родственники. – Казимир усмехнулся: – Опекуны, которые обчистили нас с твоей матерью и оставили без ничего, да еще попрекали тем, что мы стали для них обузой. И когда мне становилось совсем невмоготу, я воображал себе их похороны, со всеми подробностями. От этого опекуны не умирали, но я все же обретал некоторую… гм… надежду на будущее.

– Вы правы, ваш способ мне не подойдет, – вздохнула Амалия. – А другого нет?

– Почему нет? Есть. К нему как раз прибегла Эрменгарда Мейссен.

И собеседники засмеялись.

– Знаете, мне было очень плохо сегодня, – неожиданно призналась молодая женщина, перестав смеяться. – Так плохо, как давно уже не было. Но я поговорила с вами и… не скажу, что мне стало сильно легче… но все-таки легче. Чуть-чуть.

– Ты молода и чересчур порывиста, – сказал дядя, испытующе глядя на нее. – Знаешь, что я тебе скажу: надо все-таки немного верить в себя. Просто держи в уме, что любому, кто захочет тебя обидеть, ты сумеешь дать отпор – может быть, не сразу, а через какое-то время, но тем не менее. И помни, что в самом крайнем случае ты всегда сможешь найти подходящий колодец и запастись камнями.

– Ах, дядя, иногда я вам завидую, – вздохнула Амалия. – Вы…

Она хотела продолжить: «никого не любите, ничем не дорожите, и потому вам легче легкого в любых обстоятельствах хранить спокойствие», но что-то – возможно, понимающие глаза дядюшки – вынудило ее прикусить язык.

– С вашим философским подходом к жизни не пропадешь, – поправилась баронесса Корф.

– У меня нет никакого философского подхода, – отозвался Казимирчик добродушно. – Только опыт и здравый смысл. Вообще философия не разрешает проблемы, а только их создает… Передать что-нибудь твоей матери, когда она вернется? Нет? Ну, как знаешь. Кстати, если ты, гуляя по Петербургу, где-нибудь встретишь весну, хватай ее и немедленно тащи сюда. Я чертовски устал от этих холодов!

Глава 15

Разговоры по-французски

Когда через три с лишним часа Амалия вернулась домой, Соня, лицо которой с самого утра не покидало сконфуженного выражения, доложила, что баронессу Корф ждет некий молодой человек.

– И никак не желает уйти, – добавила горничная, помогая хозяйке снять пальто. – Говорит, он учитель и по важному делу. У него даже визитной карточки нет!

– Как его зовут? – спросила Амалия машинально и тут же вспомнила, кто это может быть. – Кажется, я знаю – Иван Николаевич Митрохин. Где он?

Выяснилось, что Соня не желала допустить странного посетителя в гостиную, предназначенную для господ, а так как он упорно не хотел уходить, убедила его пройти на кухню.

– А в прихожей я его боялась оставить – вдруг чью-нибудь шубу стащит…

«Не уволить ли мне ее?» – мелькнула у Амалии неприязненная мысль. Молодая женщина колюче прищурилась:

– Приведи его в гостиную… Вот что: я проголодалась, скажи Пелагее, чтобы приготовила чего-нибудь поесть, да поскорее. Да, Александр не приходил?

– Никак нет, сударыня.

– И писем не присылал?

Соня развела руками и затрясла головой в знак отрицания. «Ух, какая она сегодня злая! – подумала горничная, видя, как недобро блестят глаза Амалии. – Надо быть осторожнее да не сердить ее, а то мало ли что…»

Баронесса Корф покрутилась у зеркала, взбила волосы на висках, поправила воротничок платья цвета шартреза и направилась в гостиную, куда через минуту Соня впустила и смущенного Ивана Николаевича. Он рассыпался в извинениях и едва осмелился пожать протянутую ему тонкую белую руку.

– Да вы присаживайтесь, Иван Николаевич, – сказала баронесса Корф, – и излагайте ваше дело.

«Должно быть, пришел просить денег для школы, – подумала она, видя, как волнуется посетитель. – Или покровительства, или еще какой-нибудь чепухи в том же роде. По крайней мере, хоть немного отвлечет меня после погони за чертовой куклой по всему Петербургу».

…Дело в том, что, сев в наемный экипаж на Невском проспекте, где жили ее мать и дядя, Амалия неожиданно заметила элегантную карету, в которой находилась ее свекровь. Но Полина Сергеевна была не одна: вместе с ней ехала незнакомая Амалии девушка, румяная, белозубая, темноволосая и чрезвычайно оживленная.

– Поезжай за той каретой! – крикнула Амалия извозчику. – А лучше пристройся рядом с ней, я тебе щедро заплачу!

– Как скажете, барышня, – ответил извозчик и стеганул лошадей: – Н-но, родимые!

Опять ее некстати назвали барышней – но сейчас Амалия даже не обратила внимания на оплошность кучера. Ее интересовало только одно: была ли оживленная девица в синем платье возле Полины Сергеевны княжной Голицыной, и если да, о чем она разговаривала со свекровью баронессы Корф.

В большинстве романов погоня является едва ли не самым захватывающим элементом сюжета, но преследование, в которое ввязалась Амалия, не вышло ни захватывающим, ни даже особо плодотворным. Две дамы сделали несколько остановок, выбирая то шляпки, то кружева, то духи. Что касается разговоров Полины Сергеевны со своей спутницей, то Амалия, как она ни напрягала слух, могла уловить только незначительные обрывки. Впрочем, подслушанное выражение «votre père, le prince Golitzine»[12] все же позволило установить личность оживленной особы: ею действительно была княжна Голицына. Судя по всему, она была коротко знакома со свекровью Амалии, потому что старая дама позволяла себе называть ее просто Александриной.

Сквозь перестук подков и шум улицы до баронессы Корф доносились отдельные фразы:

– Je dois avouer que je nʼaime pas lʼopéra, mais ne le dites pas à Alexandre, je vous supplie[13]… – И Полина Сергеевна засмеялась.

Потом речь зашла о каком-то придворном, который попал в неприятную историю, по поводу чего Полина Сергеевна отпускала колкость за колкостью, а княжна добавляла еще и свои, но хотя она полагала, что вставляет милые шпильки, впечатление возникало такое, словно со всего маху рубили топором.

«Она не остроумна и глупа, – думала Амалия с отвращением, – и явно подлаживается под тон старухи. – Старухой она в сердцах обозвала еще не отметившую пятидесятилетие Полину Сергеевну. – И все же в княжне что-то есть: как она смеется, запрокинув голову и словно недоверчиво глядя на собеседника из-под полуопущенных ресниц… Да, такая девушка вполне может понравиться. Александрина – какое нелепое, неженственное имя! Можно подумать, что родители ждали сына, и непременно Александра, а когда родилась дочь, не знали, что с ней делать…»

– Вам надо подружиться с моей невесткой, – сказала Полина Сергеевна по-французски.

– О нет! – воскликнула княжна с таким жаром, что сделалась Амалии почти симпатична.

– Вы сможете чаще бывать у них в доме. Подумайте как следует…

Тут между каретой Полины Сергеевны и экипажем Амалии вклинилось какое-то щегольское ландо, и окончания беседы баронесса Корф не услышала. Впрочем, когда через несколько минут Александрина вышла из кареты и, попрощавшись со старой дамой, поднялась по ступеням особняка, Амалия сумела узнать, где именно княжна живет.

Щедро заплатив извозчику, баронесса Корф вернулась домой и тут, как уже известно читателю, выяснила, что ее зачем-то желает видеть Иван Николаевич Митрохин.

Кое-как справившись со своим волнением, учитель приступил к рассказу. Он поведал собеседнице о своей дружбе с Сергеем Киреевым, о вчерашнем разговоре со следователем и закончил просьбой прибегнуть к заступничеству госпожи баронессы, если Дмитрий Владимирович примется за него всерьез и, к примеру, явится к нему на службу и начнет допрашивать персонал школы.

– Что подумает господин директор, что станут думать обо мне попечители и другие учителя? По-моему, господин Бутурлин не понимает, какое влияние его расследование может иметь на судьбы некоторых людей…

Амалии казалось, что она находится в настолько взвинченном состоянии, что единственное, что может ее по-настоящему интересовать, – только ее собственные переживания. Однако из слов Митрохина она узнала много нового, в том числе подробности, которые Дмитрий Владимирович вчера не смог или не счел нужным ей сообщить.

– Я думала, Иван Николаевич, у вас есть алиби на понедельник, – заметила она, отвечая на слова своего собеседника.

– Да, я был в городе, но так случилось, что я передавал в воскресенье письмо госпожи Игнатьевой Георгию Алексеевичу… Не обвинят ли меня на этом основании в чем-нибудь… к примеру, в сообщничестве?

– Полагаете, в письме, которое вы передали, они сговаривались убить Наталью Дмитриевну, бросить ее труп в реку и затем жить долго и счастливо?

– Почему бы и нет? Я ведь, сударыня, не все сказал Дмитрию Владимировичу.

– В каком смысле?

Учитель замялся.

– Вы прочитали письмо? – спросила Амалия, которой не понравились колебания ее собеседника.

– Нет, конечно! – вскинулся Иван Николаевич. – Но я сказал господину Бутурлину, что Киреевы не делились со мной подробностями своей частной жизни, а это не так. Видите ли, Георгий Алексеевич считал, что его жизнь не удалась. То есть мне кажется, что он так считал, – быстро добавил учитель. – И он о многом говорил со мной откровенно.

– Например?

– Его уже давно не устраивал брак с Натальей Дмитриевной. Он говорил, что она холодная и ограниченная, мстительная и узколобая. Когда он был женат первым браком, то под влиянием дяди стал писать стихи, но во втором браке, как ни пытался, не мог сочинить ни строчки. Георгий Алексеевич делал из этого вывод, что присутствие Натальи Дмитриевны убивает любое творчество, любое вдохновение. Долгое время она боролась с его пагубной привычкой к алкоголю, но, в конце концов, он не выдержал и снова стал позволять себе рюмку-другую. Объяснял это тем, что если не выпьет, то сорвется.

– Он рассказывал вам о госпоже Игнатьевой?

– Немного. – Амалия сделала нетерпеливый жест, прося пояснить, и Иван Николаевич заторопился: – Еще до того, как она появилась на Сиверской, он сказал, что всегда терял тех, кого любил. Назвал свою первую жену Катеньку и добавил, что была еще одна женщина, но с ней ему пришлось расстаться. Позже он как-то заговорил о Марии Максимовне, что она полная противоположность Наталье Дмитриевне и что с ней ему не скучно. Я имею в виду, с госпожой Игнатьевой…

– Я поняла.

– Я слушал его и думал: ну, запутался человек. Что я мог ему посоветовать? Он же и сам понимал, что ничего, ровным счетом ничего. Но он мне доверял, раз говорил о своих сердечных делах. Поэтому я не мог ничего сказать следователю.

– Скажите, Иван Николаевич, часто вы носили к нему письма госпожи Игнатьевой?

– Только раз, госпожа баронесса.

– А от него к ней?

– Не носил ни разу.

– Хорошо, а часто вы вообще выполняли его поручения?

– Поручения? – изумился Митрохин. – Он никогда меня не утруждал. Лишь однажды попросил встретить вас на станции. У него в тот день болела спина, а Наталью Дмитриевну он посылать за вами не хотел – опасался, что она произведет на вас невыгодное впечатление.

– Скажите, Иван Николаевич, а Наталья Дмитриевна когда-нибудь делилась с вами своими переживаниями?

– Боюсь, я не из тех, с кем дамы пускаются в откровенность, госпожа баронесса, – признался учитель после паузы. – Но однажды я видел, как она плакала. Она попросила меня не говорить мужу, и я ничего не сказал Георгию Алексеевичу. По-моему, Наталье Дмитриевне это пришлось по душе. С того времени она постоянно старалась задержать меня то на обед, то на ужин и как следует накормить.

– Она вам нравилась?

Иван Николаевич вытаращил глаза:

– Сударыня, я никогда не позволил бы себе забыться до такой степени…

– Я не о том, Иван Николаевич. Нравилась, так сказать, вообще, как человек – да или нет?

Учитель задумался и наконец ответил:

– Мне кажется, она из тех людей, чьи достоинства в какой-то момент превращаются в недостатки. Взять хотя бы любовь к мужу – вроде бы и хорошо, но не давать ему и шагу ступить самостоятельно – уже плохо. А она считала, что выступает его благодетельницей. Немудрено, что он стал, в конце концов, тяготиться ею.

– И убил?

Иван Николаевич подскочил в кресле:

– Убил?

– Вы же считаете, что он мог сговориться с госпожой Игнатьевой, чтобы избавиться от жены. Письмо и… все такое.

– Упаси бог! – воскликнул учитель. – Так может считать только господин следователь.

– А вы?

– Я не знаю, госпожа баронесса. Я не верю, что Георгий Алексеевич мог… Просто не верю.

Амалия задумалась, нервно покусывая губы. Во всей этой головоломке, сказала она себе, не хватает одного существенного звена. Мария Максимовна Игнатьева была любовницей Киреева и наверняка находилась под подозрением, но баронесса Корф мало того что не знала ее, но даже никогда в глаза не видела. Все сведения о госпоже Игнатьевой были получены из вторых рук, а Амалия была так устроена, что больше предпочитала полагаться на собственные впечатления.

– Кстати, как ваша статья, Иван Николаевич? – спросила она.

– Плохо, – удрученно промолвил учитель. – Где-то данных много, а где-то, наоборот, не хватает.

– Ну что ж, я думаю, вы сможете попросить у князя дополнительных сведений, когда мы приедем на Сиверскую, – сказала Амалия, поднимаясь с дивана, на котором сидела. – Соня! Сегодня я не буду обедать, пусть Пелагея Петровна не беспокоится. Если Александр Михайлович появится, передай ему, что я у его родственников и что я завтра вернусь. Если кто-нибудь явится с визитом, передай ей… им, что они могут меня не ждать… Идемте, Иван Николаевич!

Глава 16

Дама, король, валет

Когда впоследствии Митрохин вспоминал то, что случилось той холодной весной, он не мог отделаться от ощущения, что его схватил какой-то вихрь и поволок за собой – но ни вихрь, ни даже ураган не могли служить объяснением того, почему он вдруг словно полностью утратил волю и покорно последовал за непредсказуемой баронессой Корф. Опомнился учитель только тогда, когда они оказались в вагоне первого класса, который уносил их из Петербурга. Стоило Ивану Николаевичу заикнуться о том, что он вернет своей спутнице деньги, потраченные на его билет, как Амалия объявила, что денег от него не примет, но не возражает, если он в будущем посвятит ей какой-нибудь из своих рассказов.

– Но я не пишу рассказов, сударыня, – попробовал возразить окончательно сбитый с толку учитель.

– Тогда повесть. Или роман, – добавила баронесса Корф, видя, что ее спутник вновь намерен возражать. – Иван Николаевич, я прекрасно сознаю, что поступаю эгоистично, когда заставляю вас ехать с собой, но вы мне нужны, чтобы разговорить госпожу Игнатьеву, и без вас я просто не справлюсь.

– Вы полагаете, что она… – начал Митрохин.

– Э нет, так не годится, – живо возразила Амалия. – Я не могу ничего полагать, пока сама не увижу эту даму и не поговорю с ней.

– Но даже если она замешана в убийстве, она никогда не признается, – заметил Иван Николаевич, с любопытством глядя на Амалию.

Баронесса Корф ничего не сказала, но по задорным искоркам в ее глазах и по тому, как она покачивала носком ботинка, можно было счесть, что она не видит для себя препятствий.

Когда поезд подкатил к станции Сиверской, был уже вечер и возле платформы не наблюдалось ни одного извозчика. Однако Амалия отправилась разыскивать начальника станции, представилась ему и объявила, что ей во что бы то ни стало надо попасть сегодня на дачу Шперера. Сказать, что свободный извозчик нашелся немедленно, было бы преувеличением, поскольку он явился в течение четверти часа. Экипаж его, хоть и уступал великолепной коляске Киреевых, выглядел вполне прилично и лихо домчал наших искателей приключений до дачи Шперера. Здесь Амалии пришлось вновь пустить в ход свое громкое имя, чтобы заставить госпожу Игнатьеву их принять, а дальше… дальше у Ивана Николаевича сложилось впечатление, что он каким-то образом оказался на репетиции спектакля, текст в котором меняется на ходу. Что же касается впечатления, которое происходящее произвело на Амалию, то, вероятно, самым емким будет выражение «щучья холера».

Мария Максимовна Игнатьева казалась хрупкой дамой того неопределенного возраста, который у женщин начинается около тридцати, а заканчиваться может даже и к пятидесяти. По документам ей сравнялось 34 года, но она – видимо, не доверяя документам – упорно утверждала, что ей тридцать. Самой примечательной частью ее миловидного остренького личика были светлые глаза, выражение которых менялось в зависимости от настроения их обладательницы. Обычно в них отражалась сложная смесь лукавства, недоверчивости и «той разновидности ума, что глупостью зовется», как однажды написал в своих стихах князь Барятинский. Чтобы завершить портрет Марии Максимовны, добавим, что волосы у нее были каштановые и вились крупными кудрями вовсе не от природы, а платья она предпочитала яркие, эффектные и, например, на встречу с баронессой Корф явилась в оранжево-красном наряде с черной вышивкой, который никак не походил на скромную домашнюю одежду.

Говорила Мария Максимовна много, и ее высокий голос лился и лился в уши слушателей, пока они не ловили себя на мысли, что извергаемый собеседницей словесный водопад постоянно утекает куда-то в сторону и вообще направляется куда угодно, только не туда, куда надо. Судя по всему, госпожа Игнатьева обладала талантом отвечать не по существу дела. Когда Амалия попробовала узнать у нее о записке, которую та послала Кирееву с учителем, Мария Максимовна разохалась, разахалась, подняла руки к вискам, стала жаловаться на память и тут же без всякой связи перескочила на то, что здешний аптекарь дерет чудовищные деньги, пользуясь тем, что он в округе один, а ей тяжело заснуть, она одинокая женщина, а вообще в Петербурге она как-то видела в театре баронессу Корф, но пьеса была ужасная, совершенно не стоила того, чтобы на нее ходить, однако зал был полон, как оно обычно и бывает.

Но Амалия умела быть терпеливой и повторила свой вопрос о записке, вклинившись в первую же паузу в речи собеседницы. Мария Максимовна сделала жалобное лицо (чему, впрочем, противоречило хитрое выражение ее глаз) и стала утверждать, что Ивана Николаевича она видит первый раз в жизни, что никакой записки не было, что она не понимает, чего от нее хотят, а есть ли у гостьи кот? У нее самой, например, есть, но его недавно обидели какие-то негодяи, и он теперь хромает.

Баронесса Корф пробовала зайти то с одной, то с другой стороны, пытаясь получить ответ на свой вопрос, но Мария Максимовна держалась стойко. Она говорила о чем угодно, только не о том, что могло хоть как-то помочь в расследовании исчезновения Натальи Дмитриевны. О самой Наталье Дмитриевне она, с воодушевлением хлопая ресницами, заявляла, что та была душечка, прелесть и чудесная женщина. Вообще удивительно, сколько в мире хороших людей: вот, к примеру, у Марии Максимовны была горничная, правда, она однажды украла бутылку вина, так вот горничная спасла ей жизнь, разбудив поздно ночью, когда загорелся дом, потому что пожары – ужасная вещь, а еще госпожа Игнатьева накануне видела странный сон, в котором, правда, не было пожара, а лошади почему-то бегали по кругу на городской площади, и…

– Ну а какого вы мнения о Георгии Алексеевиче, сударыня? – не удержался Иван Николаевич.

Вы думаете, Мария Максимовна смутилась? Ничуть не бывало: с тем же воодушевлением она стала превозносить своего любовника и договорилась до того, что любая жена мечтает о таком муже, как он. Хотя вообще мужья бывают разные, к примеру, некоторые женятся только для того, чтобы разорить свою жену и пустить ее по миру, и сама она знает несколько таких историй.

Со слов Бутурлина баронессе Корф было известно, что Наталья Дмитриевна до своего исчезновения навещала госпожу Игнатьеву – как предполагала Амалия, с требованием держаться от Георгия Алексеевича подальше, однако никакие расспросы, никакие уловки не могли побудить Марию Максимовну рассказать об этой встрече или хотя бы признать ее факт. А на вопрос о том, что она думает об исчезновении Натальи Дмитриевны, госпожа Игнатьева вздохнула и залепетала что-то о медведях-шатунах и даже о тиграх, которые хоть и не водятся в их краях, однако же попадаются за рекой Амур, куда русский бог и судьба занесли ее брата, и вот однажды, когда он охотился на тигра, который съел двух его собак…

Иван Николаевич давно утратил нить разговора и даже не пытался ее нащупать. Высокий голос хозяйки долбил и долбил по его барабанным перепонкам, в то время как учитель вяло размышлял, что поездка на дачу Шперера оказалась совершенно бесполезной. Ну, убедилась баронесса Корф, что любовница Киреева – изворотливая, неумная, болтливая особа, однако сей факт ничего не прибавлял и ничего не прояснял в расследовании. То, что она неумная, не значило, что она не могла убить; то, что она болтливая и изворотливая, не значило, что она была убийцей. И еще учитель подумал, что Дмитрий Владимирович Бутурлин обладал колоссальной выдержкой, раз ухитрился допросить Марию Максимовну и даже не придушил ее во время разговора. Сам Митрохин уже не мог спокойно слышать ее голос и мечтал только о том мгновении, когда можно будет откланяться.

И тут в комнату вошел прихрамывающий черный кот с зеленоватыми глазами и тем выражением морды, которое люди, за неимением лучшего обозначения, называют человеческим. Он попытался забраться на колени Марии Максимовне, но она угадала его намерение, сама подняла его, посадила на свое дорогое платье и стала гладить, нашептывая ласковые слова. Кот блаженно жмурился и, когда он поглядывал на учителя, словно хотел сказать: «Видишь, как славно я устроился? Ты бы небось хотел попасть на мое место и тоже полежать у нее на коленях, но у тебя нет ни лоснящейся черной шкурки, ни роскошных усов, ни обаяния – и вообще, если приглядеться, ничего у тебя нет!»

– Какой славный, – заметила Амалия. – А почему он хромает?

И Мария Максимовна пустилась в подробное описание того, как кот пропал, как она вся извелась, как он наконец вернулся домой, раненый, и она ужасно расстроилась, и поехала искать ветеринара, а первый был сердитый немец, который сказал, что он занимается только лошадьми, а второй сам был болен, а третий…

Когда Иван Николаевич наконец выбрался наружу в сопровождении баронессы Корф, он вздохнул с облегчением и, поглядев на свои часы, объявил, что они как раз поспеют на семичасовой поезд.

– Нет, – сказала Амалия, – мы заночуем у Киреевых, если вы не возражаете… Извозчик, отвезите нас туда.

С точки зрения Ивана Николаевича, баронесса Корф только что потерпела сокрушительное фиаско. Ей не удалось вытянуть из Марии Максимовны ничего, что имело бы отношение к делу – а раз так, вероятно, она рассчитывала отыграться у Киреевых.

Вслух, впрочем, учитель сказал:

– Не понимаю, почему госпожа Игнатьева так настойчиво утверждает, что в глаза меня не видела… Я готов поклясться, что передавал Георгию Алексеевичу записку от нее, и, если понадобится, скажу об этом в суде.

– Ах да, записка. – Амалия поморщилась: – Никакого значения она, конечно, не имеет. Как вы себе это представляете: два человека сговариваются убить третьего и, чтобы их вернее заподозрили, назначают почтальоном постороннее лицо?

– В мире случаются и куда менее логичные вещи, госпожа баронесса, – усмехнулся Митрохин.

– И даже совершенно нелогичные, – в тон ему ответила Амалия. – Но все же стоит исключать то, что находится за рамками всякой логики. Вот подумайте сами: если бы вы вдруг захотели кого-нибудь прикончить, стали бы вы брать госпожу Игнатьеву в сообщницы?

– Упаси бог! – вырвалось у учителя.

– Что, впрочем, вовсе не означает, что она не могла сама, своими, так сказать, силами попытаться избавиться от соперницы. – Амалия вздохнула: – Вы заметили, как она описывала поиски ветеринара для кота? Эта дама может быть крайне настойчивой, если вобьет себе что-то в голову. Что, если она с таким же упорством решила избавиться от Натальи Дмитриевны?

– Не знаю, – протянул учитель. – Разве она не понимала, что ее первую станут подозревать?

Но Амалия не успела ответить, потому что извозчик уже доставил их к дому Киреевых, который теперь уже не казался ей ни кукольным, ни игрушечным, а представлялся довольно-таки неуютным местом, в котором разыгралась тяжелая человеческая драма. Баронесса Корф расплатилась, отмахнувшись от возражений учителя, который хотел внести свою лепту, и зашагала к входной двери. Мысленно Амалия прикидывала, каким предлогом ей лучше обосновать свое возвращение.

«Сошлюсь на следователя Бутурлина – мол, он встревожил меня, и я хочу знать правду из первых рук… Интересно, что князь на самом деле думает о случившемся? С Бутурлиным он разговаривать отказался, но, может быть, со мной…»

Амалия позвонила, знакомая горничная открыла дверь, но даже не стала удивляться тому, что недавняя гостья заявилась без предупреждения, да еще в компании учителя.

– Ах, госпожа баронесса, как хорошо, что вы приехали! Они там вот-вот подерутся…

– Кто? – вырвалось у озадаченного Митрохина.

Из гостиной доносились звенящие от гнева мужские голоса, и один Амалия узнала сразу – то был хозяин дома. Второй она распознала с трудом, так сильно изменился под влиянием эмоций приятный тенор Степана Тимофеевича Метелицына, который не так давно пытался купить у Киреева землю под дачную застройку.

– Я прошу вас, милостивый государь, немедленно покинуть мой дом! – кричал Георгий Алексеевич.

Но, судя по всему, от «милостивого государя» было не так-то просто избавиться.

– С удовольствием! – съязвил Метелицын. – И я сейчас же отправлюсь к следователю и скажу ему, что ваша супруга опасалась за свою жизнь!

– Это все ваши измышления! У вас нет доказательств!

– Вы знали, что скоро овдовеете, Георгий Алексеевич!

– Ничего я не знал! Убирайтесь к черту! Вы выдумываете всякий вздор, чтобы вынудить меня продать землю по дешевке… Проваливайте, или я выкину вас в окно!

Войдя в гостиную, Амалия и Иван Николаевич увидели пятящегося к дверям Метелицына, красного от гнева Георгия Алексеевича, который вскочил на ноги, и его сыновей. Алексей застыл возле печки, Владимир стоял между отцом и Степаном Тимофеевичем, но, как машинально отметила баронесса Корф, немного ближе к купцу, и это обстоятельство почему-то показалось ей странным.

– Осторожно, сударь, – сказал Иван Николаевич, так как Метелицын едва не наступил на подол платья его спутницы.

Тот обратил к вновь прибывшим бешеное лицо, оскалился, пробормотал не то приветствие, не то прощание и скрылся за дверью.

– Добрый вечер, Георгий Алексеевич, – промолвила Амалия, любезно улыбаясь. – Мы приехали навестить князя Барятинского. Кстати, где он сейчас?

Глава 17

Известие

Петр Александрович сидел в библиотеке, со вниманием читая «Памятную книжку Виленской губернии». Морщинистая старческая рука, испещренная пигментными пятнами, скользила по странице; иногда князь брал нож для бумаг и разрезал следующие несколько страниц. Составитель виленской книжки был более словоохотлив, чем авторы адрес-календарей других губерний, и сообщал о чиновниках подробности, которые должны были польстить их самолюбию и подчеркнуть их значимость.

«Правитель канцелярии, надворный советник Флориан Антонович Лавринович, кавалер ордена Святой Анны 2-й и 3-й степени и Святого Станислава 2-й и 3-й степеней, имеет медали в память войны 1853–1856 гг. и усмирения польского мятежа 1863–1864 гг., а также высочайше установленный 13 марта 1879 г. знак Красного Креста. Православного вероисповедания, в должности с 5 сентября 1880 г.».

Дочитав до конца страницу, князь перевернул ее и обнаружил на следующей титулярного советника Осипа Авраамовича Мирзу-Кричинского, имеющего бриллиантовый перстень, пожалованный государыней императрицей. Князь сделал на полях галочку, отмечая любопытную двойную фамилию, и стал читать дальше, причем почти сразу же наткнулся на младшего чиновника особых поручений Александра Филадельфовича Подъяконова. «Филадельфович!» – со значением пробормотал князь себе под нос, отмечая и его. Тут до слуха собирателя редких фамилий, имен и отчеств донесся легкий шелест платья, и Петр Александрович поднял глаза. Перед ним стояла Амалия. Державшегося в шаге от нее Ивана Николаевича он едва заметил.

– Добрый вечер, князь, – сказала гостья.

Петр Александрович поглядел на ее очаровательную улыбку, на блестящие глаза и подавил вздох. Амалия соединяла все то, что он ценил в женщинах: на нее было приятно смотреть, с ней было приятно беседовать, и она не таила недобрых мыслей. Ведь бывает же, что встречаешь человека и красивого, и вроде бы гармоничного, а душа у него оказывается прогнившая, и эта гниль в конечном итоге отравляет все впечатление.

Князь отложил книгу (в которой его, кстати сказать, еще ждало знакомство с помощником архивариуса по имени Цезарий Гилярьевич Довнар, лекарем Робертом Мартыновичем Страусом и другими примечательными личностями) и сделал попытку подняться с кресла, но Амалия легонько коснулась его руки и вынудила его остаться в кресле. Иван Николаевич, на мгновение превратившись в слугу, подвинул ей один из стульев, и баронесса Корф села.

– Надеюсь, вы простите меня, Петр Александрович, – начала она непринужденно с первого, что пришло ей в голову. – Я полистала кое-какие из ваших книг, когда жила во флигеле. Мне показалось, что вас интересуют редкие и странные имена…

– Увы, памятные книжки – единственное, что можно читать в современной литературе, – усмехнулся князь. – В них больше поэзии и жизни, чем во всех наших авторах. – Машинально Амалия отметила, что Петр Александрович, как истинный поэт, поэзию поставил прежде жизни.

Положа руку на сердце, она не могла согласиться со своим собеседником в части его оценки современной литературы, но Амалия понимала, что перед ней старый, больной, смертельно уставший человек. Ей не хотелось с ним спорить; кроме того, она подозревала, что ее доводы против доводов того, кто знал Пушкина, Гоголя и Лермонтова, окажутся не слишком убедительными.

– Сядьте, милостивый государь, – с легким раздражением бросил князь учителю.

Амалию немного покоробил тон собеседника, и она посмотрела на него с укором. Иван Николаевич сел, сделав вид, что не заметил оскорбления, но в эти мгновения он более, чем когда-либо, жалел, что поддался на уговоры своей взбалмошной спутницы и невесть зачем потащился на Сиверскую, когда мог бы преспокойно остаться в Петербурге.

– У меня был следователь, Петр Александрович, – негромко промолвила Амалия. – По поводу этой злосчастной… истории с исчезновением. По правде говоря, я до сих пор нахожусь в недоумении… Что здесь на самом деле произошло?

Хотя князь был стар и болен, он тотчас уловил некоторую неискренность в интонации собеседницы – и не то чтобы насторожился, а как бы мысленно поставил знак вопроса, пытаясь определить, какую цель преследовала его гостья. «Вздорное любопытство? Не думаю… Тревога? Испуг? Почему мне кажется, что эту молодую красивую даму так просто не испугаешь? Нет, тут что-то еще…»

– Жена моего племянника пропала, – ответил он спокойно. – Георгий беспокоится.

– А вы?

Амалия прикусила язык, но было уже поздно.

– Одно из преимуществ моего возраста – единственное, не считая того, что он предпочтительнее le grand néant[14], – состоит в том, что я могу позволить себе подняться над большинством страстей. Нет, не так, – перебил себя князь. – Строго говоря, госпожа баронесса, это страсти сбежали от меня, но я, разумеется, делаю вид, что всем управляю. Поэтому то, что случилось с Натальей Дмитриевной… – Он пожал плечами, выразив этим жестом то, что хотел вложить в окончание фразы. – Жизнь, если позволительно так выразиться, плетет из человеческих судеб презанятнейшие узоры. На моих глазах трусы превращались в храбрецов и наоборот, честные люди разочаровывали своей беспринципностью, искренняя любовь приносила в конечном итоге смерть, как Александру Пушкину, и… Что ж, видно, на старости лет мне суждено наблюдать еще один пример того, что обстоятельства могут сделать с человеком. Но не стоит требовать от меня сочувствия, осуждения или чего бы то ни было. Да, узор Натальи Дмитриевны заканчивается скверно, но я бывал на войне и видел там такие вещи, о которых никогда не осмелится рассказать ни один писатель.

– Иными словами, – сказала Амалия, в которой пробудился дух противоречия, – вы будете просто сидеть в кресле и смотреть, если, к примеру, завтра сюда заявится Дмитрий Владимирович Бутурлин и арестует вашего племянника?

Баронесса Корф хотела дать понять князю, что он не прав, но Петру Александровичу понравилось, что на него сердится хорошенькая женщина, отчего она становится еще очаровательнее. Он улыбнулся и немного переместился на сиденье, поудобнее устраиваясь в кресле.

– За моего племянника я не беспокоюсь, госпожа баронесса. К ее исчезновению он непричастен.

– Почему вы так думаете? – спросила Амалия с любопытством.

– Потому что Георгий всегда боялся скандалов, а убийство – это немыслимый скандал. Видите, как я откровенен с вами: я мог бы сказать, что он высокоморальный человек, который в принципе не способен ни на что подобное, но…

– Не вы ли, милостивый государь, только что говорили, что не раз видели, как трусы превращаются в храбрецов, и наоборот, – вмешался Иван Николаевич. – А не могла ли с вашим племянником произойти точно такая же метаморфоза?

– Я слишком хорошо его знаю, – ответил князь спокойно. – Пожалуй, я вам кое-что расскажу, с условием, что все останется между нами. Однажды – это было еще в незабвенные времена крепостного права – Георгий приехал домой и обнаружил, что мать продала соседской помещице девушку, к которой он питал серьезные чувства. Причем мать поступила так умышленно, она еще и услала сына, чтобы он не мог помешать сделке. Повод, согласитесь, вполне достаточный, чтобы устроить скандал и хотя бы высказать все, что думаешь о поступке матери. Вместо этого мой племянник залился слезами, рухнул на диван и стал причитать: «Как вы могли! Ах, как вы могли!» Потом заперся у себя в комнате, день отказывался от пищи, а на следующее утро откушал с отменным аппетитом, и даже румянец на щеках никуда у него не делся. Я знаю все это, потому что его мать – моя сестра – настоятельно попросила меня тогда присутствовать, она опасалась, как бы Георгий не решился на что-нибудь отчаянное. Но он, как видите, не из породы бунтарей и вообще не из тех людей, которые идут на рискованные действия. Странно, впрочем, что даже его близким это приходится объяснять – незадолго до вас ко мне приходил его сын и тоже все пытался выяснить, не может ли быть его отец причастен к исчезновению матери.

– А кто именно приходил? – спросила Амалия.

– Володя. Он вообще, по-моему, больше всех переживает из-за случившегося. Георгий Алексеевич встревожен, но твердит, что все образуется, а Алексей, кажется, даже не понимает, что происходит.

Баронесса Корф и ее спутник остались ночевать в усадьбе Киреевых, но Амалия долго не могла уснуть и все ворочалась с боку на бок. Решив вернуться на Сиверскую, она рассчитывала разговорить Марию Максимовну Игнатьеву и князя Барятинского, на наблюдательность которого могла положиться. В итоге Мария Максимовна, можно сказать, обвела ее вокруг пальца, не сказав ничего существенного, а князь, кроме не имеющих отношения к делу фактов и общих соображений, ничего не смог ей сообщить.

«Было бы куда лучше, если бы он мог засвидетельствовать алиби Георгия Алексеевича… Хотя, если бы Петр Александрович заверил меня, что весь понедельник провел с племянником в гостиной за чтением справочников, я бы первая усомнилась в его искренности…»

Амалия встала утром хмурая и недовольная собой. Бесплодность ее усилий, отсутствие хоть сколько-нибудь положительного результата тяготили ее. Она и сама не знала, чего хочет – чтобы убийцу нашли без нее или чтобы она одна сумела отыскать ключ к разгадке. Ей не нравился Бутурлин – он производил впечатление человека, у которого в рукаве вечно был припрятан туз, и не один, но она отдавала себе отчет в том, что следователь вовсе не был обязан с ней откровенничать.

Баронесса Корф собиралась вернуться в Петербург дневным поездом, но за завтраком Георгий Алексеевич стал уговаривать ее остаться, распространив свое приглашение и на ее спутника. Но Амалия прекрасно поняла, что хозяину дома просто было неуютно с сыновьями, даже несмотря на то, что за столом присутствовал и Петр Александрович. Не успел завтрак окончиться, как разыгралась безобразная сцена: Георгий Алексеевич упомянул о том, что собирается прогуляться в коляске, подышать свежим воздухом, потому что погода установилась более-менее приличная. Владимир какое-то время молчал, играя желваками, но потом не выдержал, швырнул вилку и стал кричать на отца, что тот наверняка хочет отправиться к Игнатьевой, которая убила их мать, и как, интересно, его совесть не мучает? Алексей смотрел на происходящее, вытаращив глаза и открыв рот, князь заледенел в своем кресле, но старые светские приемы – держать лицо, несмотря ни на что, – уже не работали, казались нарочитыми, неестественными и, по правде говоря, даже нелепыми.

– Ты не смеешь так говорить о Марии Максимовне! – выкрикнул Георгий Алексеевич, выведенный из себя.

– А что я должен думать, скажи? – крикнул Владимир в ответ. – Если ты не убивал маму, то сделать это могла только она! Поражаюсь нерасторопности следователя, который до сих пор ее не арестовал… хотя, может быть, она дала ему взятку? Из твоих денег?

– Замолчи!

– Вы обещали показать мне окрестности, Георгий Алексеевич, – вмешалась Амалия. – Вы тоже можете отправиться с нами, Владимир Георгиевич.

Хозяин дома был красен и тяжело дышал; Иван Николаевич не знал, куда деваться от смущения; Алексей часто моргал, уставившись в тарелку; Владимир бросил на гостью хмурый взгляд и отвел глаза, а князь… князь словно провалился куда-то в другое измерение, и по лицу его нельзя было определить, что он вообще думает о происходящем.

– Боюсь, госпожа баронесса, я не смогу составить вам достойную компанию, – проговорил Владимир, дернув ртом.

Амалия могла похвалить себя за то, что сумела погасить разгорающийся скандал, но ей было не по себе от мысли, сколько таких скандалов еще будет, пока Бутурлин не установит, что на самом деле случилось с Натальей Дмитриевной. После завтрака, оставив Ивана Николаевича обсуждать с князем некоторые моменты воспоминаний Петра Александровича, баронесса Корф отправилась с Киреевым насладиться дивными видами окрестных мест – как написал бы романист, питающий пристрастие к высокому слогу. Перед глазами Амалии мелькали холмы, леса, зелень и среди этого великолепия – река Оредеж, но ее спутник становился все мрачнее и мрачнее, потому что попадавшиеся им по дороге обитатели Сиверской либо приветствовали Георгия Алексеевича с опозданием, либо отворачивались, будто совсем его не видя.

– Слухи, – промолвил он наконец с деланым смешком. – Пакостные слухи. Вы, госпожа баронесса, женщина редкой отваги: скоро рядом со мной мало кто рискнет показаться.

– Полно вам, Георгий Алексеевич, – сказала Амалия с укоризной. – Я ни за что не поверю, будто вы могли причинить хоть какой-то вред Наталье Дмитриевне.

Баронесса Корф была готова поклясться, что только что сфальшивила хуже, чем неопытная и взволнованная актриса; однако Киреев воспринял ее слова всерьез и ухватился за них как утопающий за соломинку.

– Вот, сударыня, вы не верите, и это делает честь вашему сердцу. А чего я натерпелся за эти дни, вы не можете представить. Один негодяй Метелицын чего стоит. Но он-то ладно, его выставил за дверь и забыл, что такой вообще существует на белом свете. А любезные домочадцы? Ведь это пытка! Дядя изображает великосветское достоинство и делает вид, что ничего особенного не произошло, Владимир терзает меня, себя и сходит с ума, а Алексей – просто бессердечное животное. Старший хоть способен на какое-то сочувствие, а этот – нет. Начинаешь думать, госпожа баронесса, для чего мы вообще заводим детей. Следователь – как его? Бутурлин? – не наговорил мне и сотой доли тех дерзостей, которые я от них наслушался в последнее время…

– Кстати, о следователе, – вставила Амалия. – Иван Николаевич рассказал мне о том, как передавал вам письмо от Марии Максимовны. Зря вы утаили от Дмитрия Владимировича этот факт: у него может сложиться невыгодное для вас впечатление.

Георгий Алексеевич поморщился:

– Госпожа баронесса, то письмо было слишком личное. Маша… Мария Максимовна просила меня навестить ее и дочь, прибавляла, что скучает, и все в таком духе.

– Вы сохранили письмо? – спросила Амалия.

– Как я мог? Разумеется, я сжег его, чтобы оно не попалось на глаза Наталье Дмитриевне. – Он страдальчески скривился. – Мне все время мерещится что-то ужасное, когда я думаю о ней. И самое скверное, – продолжал Георгий Алексеевич, дергая ртом, – я не могу отделаться от мысли, что Мария Максимовна как-то к этому причастна. Я не хочу никого обвинять, – добавил он поспешно. – но я же знаю, что невиновен. Кто остается?..

– А других врагов у вашей жены не было?

– Враги! Госпожа баронесса, моя жена умела прекрасно ладить со всеми… Даже со мной, – добавил Киреев с горькой иронией.

– Неужели? – недоверчиво спросила Амалия, вспомнив о человеке, с которым Наталья Дмитриевна определенно не ладила. Георгий Алексеевич нахмурился:

– Если вы о Сереже, то должен признаться, что вы правы, госпожа баронесса. Они невзлюбили друг друга сразу же… что называется, окончательно и бесповоротно. Но у него бы не хватило духу поднять на нее руку – никогда. И вообще он в тот день находился далеко.

Вернувшись с прогулки, Амалия приняла решение еще на день задержаться в кукольном доме, чтобы иметь возможность понаблюдать за его обитателями. Иван Николаевич, закончив свои дела с князем, собирался уехать в Петербург уже после обеда, но во время последнего произошло событие, которое вынудило учителя и баронессу Корф пересмотреть свои планы. Горничная доложила о приходе Бутурлина, и следователь вошел в столовую, где собрались все обитатели дома. Шесть пар глаз уставились на Дмитрия Владимировича. Кошмарное молчание застыло в комнате, как желе, написал некогда классик. Так вот именно это и произошло в столовой розового дома. Нарушил молчание твердый тенор следователя:

– Я счел своим долгом приехать, чтобы сообщить вам известие, которое, полагаю, вас заинтересует, – сказал он после того, как поздоровался с присутствующими. – Убийца Натальи Дмитриевны арестован, мы продолжаем поиски ее тела и, уверен, в скором времени вытащим его из реки.

– Кто же убийца? – спросил Владимир неожиданно глухим подрагивающим голосом.

– К сожалению, это ваш брат, – ответил Бутурлин. – Сергей Георгиевич Киреев.

Глава 18

Мигрень

На следующий день Амалия сидела у себя в петербургской квартире, страдая от головной боли, обручем стиснувшей голову. Приходил доктор, появился Александр, но чудодейственные капли первого и поцелуи последнего не возымели решительно никакого действия. Читать не хотелось, спать не удавалось, любой шум становился поводом для жалоб, потому что даже сил на раздражение не оставалось. Но даже в таком состоянии Амалия не могла отогнать от себя некоторые мысли, которые тревожили ее.

Прежде всего пресловутое исчезновение Натальи Дмитриевны объяснялось настолько тривиально, что способно было напрочь отбить охоту к дальнейшим расследованиям. В самом деле, что может быть пошлее, чем пасынок, который терпеть не может свою мачеху, в какой-то момент срывается, покупает топор, едет к ней, проламывает ей голову и стаскивает труп в воду. Потом возвращается в Петербург, моет и прячет топор, уничтожает все следы и, когда к нему приходит следователь, ломает комедию, которую Дмитрий Владимирович принимает за чистую монету. Однако то ли комедия наскучила Сергею Георгиевичу, то ли он жаждал, чтобы свет узнал о его поступке, но через некоторое время он сам явился к следователю и сознался в содеянном. Впереди – процесс, репортеры в зале, заметки в газетах и кратковременная слава перед ссылкой в Сибирь. Впрочем, если попадется особенно ловкий защитник, то не исключено, что наказание удастся смягчить.

…Амалия тихо застонала, держась за виски. Ощущение было такое, словно голова – налитый до краев аквариум, в котором, резвясь, плещут хвостами золотые рыбки.

И все-таки что-то не давало ей покоя – что-то было не так, совсем не так, и именно во время пояснений, которые давал Дмитрий Владимирович. Мысленно Амалия вновь перенеслась в столовую кукольного дома: вот Георгий Алексеевич, потрясенный и постаревший разом на много лет, вот князь, желтый и высохший, как пергамент, и неприятно пораженный услышанным; вот Иван Николаевич, который просто оторопел, вот Владимир, убитый горем, – а вот Алексей с его розовыми оттопыренными ушами и веснушками на носу, а на лице у него… да, на лице у него недоверие, и губы кривятся так, словно он вот-вот выпалит: «Вы врете!»

Золотые рыбки угомонились, и Амалия получила возможность немного перевести дух. «Нет, мне не показалось, – думала она, вспоминая выражение лица гимназиста. – Отец сказал, что Алексей бессердечный. Можно, конечно, в его оправдание заметить, что в его возрасте еще не знают хорошенько цену ни жизни, ни смерти… Но Наталья Дмитриевна все-таки была ему матерью, и все говорят, что матерью хорошей. Не мог же он на самом деле остаться совершенно бесчувственным при известии о ее убийстве… и потом, когда стало ясно, кто его совершил!»

Так в чем же дело?

Золотые рыбки заволновались, и Амалия неприязненно подумала, что с большим удовольствием сварила бы из них уху.

Судя по всему, рыбкам, управлявшим мигренью, такая перспектива пришлась не по вкусу, потому что в последующие полчаса они сполна дали баронессе Корф ощутить свое отношение. Когда она дернула звонок, вызывая горничную, ей показалось, что рыбки запрыгали с удвоенными силами, чтобы нарочно досадить ей.

– Соня! Вот что… разыщите-ка для меня карту Царскосельского уезда.

Горничная немного растерялась – поиск карт был все-таки не по ее части – и спросила, где такую карту можно достать.

– В магазине, разумеется, – ответила Амалия, морщась от головной боли. – Нет, стойте! Поднимитесь к Ивану Францевичу и спросите, нет ли у него такой карты. – Иван Францевич был их сосед, военный инженер.

Через десять минут карта Царскосельского уезда была найдена и доставлена баронессе Корф, которая, все еще страдая от мигрени, стала изучать расположение городов, селений, рек и железнодорожных станций.

«Так… Царское Село… Павловск… Гукколово… Кубышка… Какая прелесть! Когда князю надоест собирать фамилии и имена, он вполне может заняться названиями… – Рыбки начали бить хвостами, и Амалия поморщилась. – Что за дурацкая жизнь! Стоит заболеть голове, и уже чувствуешь себя не как человек, а как полчеловека… А вот и Гатчина. Станция Балтийской железной дороги… нет, не то. Станция Варшавской железной дороги… ага, вот. Малая Загвоздка! Большая Загвоздка! – Тут рыбки аж присмирели от любопытства. – Вот не стала бы я изучать карту, вовек бы не узнала, что есть такие места… Станция Суйда…А вот и Сиверская. Река Оредеж… Куровицы… Позвольте, что это за Куровицы такие? И где я о них слышала…»

Не сразу, но Амалия вспомнила, что где-то возле Куровиц находится имение Никиты Дмитриевича, брата жертвы.

«От Сиверской до Куровиц идет обычная дорога… гм… Дальше можно двигаться на север, к Гатчине, или же, – палец Амалии скользнул по карте вбок, – на восток и затем опять на север, только к Павловску. В Павловске сесть на поезд Царскосельской железной дороги и… допустим, приехать в Петербург. В Гатчине тоже можно сесть на поезд… но Бутурлин уже наводил там справки…»

Амалия задумалась, рассеянно разглядывая карту и попадающиеся на ней названия.

«Голодуха… Тифинка… Мило, ничего не скажешь. И что же теперь предпринять? Поехать в Куровицы? Передоверить все Бутурлину? Но что у меня есть, какие доказательства? Никаких. И вообще я устала от путешествий. Интересно, когда в гимназии заканчиваются занятия?»

В понедельник дядюшка Казимир, отлучавшийся из дома по очередному амурному делу, возвращаясь, столкнулся в дверях с обширной бабой самого простонародного вида. На бабе было что-то облезлое – тулуп не тулуп, пальто не пальто, – а голову покрывал пестрый платок, да так искусно, что из-под него виднелись только кончик носа, щеки и хитрющие глаза. Казимир ненароком поглядел в эти глаза и обомлел.

– Ой, не узнал! – визгливо объявила баба и захохотала.

– Дорогая племянница, – промямлил Казимир, когда оправился от изумления, – могу ли я узнать о причине столь… э… кардинального превращения?

– Конечно, можете, дядя, – ответила Амалия своим обычным голосом, поправляя платок. – Я готовлюсь к маскараду.

– Если ты собираешься идти по улице, – сказал дядюшка, критически оглядев свою странную родственницу, – то вот эту вот часть, – он указал на то, что располагается ниже спины, – лучше уменьшить.

– Это почему? – заинтересовалась Амалия.

– Ну… – протянул Казимирчик, почесывая мочку уха, – потому что всякий встречный мужчина будет норовить за нее ущипнуть.

– Дядюшка, – объявила баронесса Корф, – да вы просто клад!

Она зашла в квартиру, с помощью горничной Даши вытащила из-под одежды лишние подушечки и обрела объемы, более напоминающие ее собственные.

– Не говорите ничего маме, – попросила Амалия на прощание. – Даша, я вернусь с черного хода. Пусть мои вещи пока полежат здесь, хорошо?

Она бросила на себя последний взгляд в зеркало, заметила, что забыла снять обручальное кольцо, и стала стаскивать его с пальца.

– Я вам рукавички дам, Амалия Константиновна, – вмешалась Даша, видя, что кольцо не снимается.

Амалия просияла, надела принесенные ей рукавицы и, попрощавшись с присутствующими, удалилась. В ответ на недоуменный взгляд Казимира горничная только руками развела:

– Пришла и говорит: мне нужна такая одежда, чтобы в толпе на меня никто внимания не обратил. Чем проще, тем лучше. Ну я взяла кое-что свое, кое-что у кухарки и отдала ей.

Разгадка такого странного поведения была проста: Амалия решила примерить на себя ремесло филера, то есть сыщика, который выслеживает подозреваемого. Сейчас таким подозреваемым для нее являлся вихрастый гимназист Алексей Киреев.

Для начала переодетой баронессе Корф пришлось несколько часов проторчать возле гимназии, в которой сын Георгия Алексеевича состоял на полупансионе. Наконец Алексей показался в дверях. Он шел в компании двух незнакомых Амалии гимназистов, и душу сыщицы охватило нехорошее предчувствие.

Троица двинулась по улице, заворачивая во все кондитерские, какие попадались ей по пути. Баронесса Корф поняла, что судьба решила ее испытать, и смирилась. По правде говоря, она никогда не подозревала, что трое детей могут быть такими прожорливыми.

В одной кондитерской они съели по мороженому, в другой заказали пирожные, в третьей потребовали какао и сели за столик, важничая и ведя себя так, как, по их мнению, ведут себя взрослые. Смотреть на них было забавно – но только посетителям кондитерской, потому что Амалии пришлось наблюдать со стороны улицы. Надо сказать, что в эти минуты она вполне оценила недотулуп, которым ее снабдила верная горничная Даша. Страхолюдный на вид, он между тем оказался достаточно теплым, чтобы с успехом противостоять атакам весеннего петербургского ветра.

Наконец троица вышла из кондитерской, и гимназисты, попрощавшись друг с другом, разошлись кто куда. Алексей двинулся по улице, а Амалия отправилась следом за ним, следя за тем, чтобы соблюдать дистанцию, и одновременно за тем, чтобы не упустить подростка в толпе прохожих.

Во вторник судебный следователь Бутурлин заполнял бумаги на своем рабочем месте, когда младший чиновник доложил, что его хочет видеть дама. Бутурлин поглядел на визитную карточку, вздохнул и приказал впустить посетительницу. Через минуту на пороге показалась баронесса Корф в темно-сером дорожном платье и элегантно сшитой накидке с меховой оторочкой.

– Прошу вас, сударыня, проходите, – сказал следователь, с любопытством глядя на Амалию. – Могу ли я узнать, какое дело привело вас ко мне?

– Скажите, Дмитрий Владимирович, вы уже нашли тело Натальи Дмитриевны? – вопросом на вопрос ответила баронесса Корф.

Бутурлин кашлянул.

– Тело нашли, – наконец признался он. – Выловили из реки, но наш доктор установил, что это мужчина и он был убит гораздо ранее госпожи Киреевой. Ничего, я думаю, скоро мы найдем тот труп, который нам нужен.

Амалия вздохнула, заранее приготовившись насладиться эффектом, который произведут ее слова.

– Боюсь, Дмитрий Владимирович, что нужный вам труп нашла я, – объявила она. Бутурлин застыл на месте. – Правда, есть одна проблема: это вовсе не мертвое тело, а очень даже живая Наталья Дмитриевна. – Амалия положила на стол листок с адресом. – Она проживает в Петербурге, в номерах, по чужому виду на жительство. Думаю, это кто-то из прислуги ее брата – возможно, прислуга из его имения. Они же, как я предполагаю, помогли Наталье Дмитриевне организовать ее исчезновение. – Дмитрий Владимирович молчал, таращась на Амалию. – Ее младший сын Алексей был в курсе дела, и только вчера он навещал мать – вероятно, с отчетом о том, что произошло за ее отсутствие.

– Но как же вы, сударыня… – выдавил из себя следователь и умолк.

– Случайность, чистая случайность, – отозвалась Амалия, сияя улыбкой. – Я увидела Алексея на улице, и мне просто стало интересно, куда он идет.

По тому, как посетительница выдержала его взгляд, Бутурлин понял, что она чего-то недоговаривает. Но следователь был человек дотошный и привык докапываться до мелочей, даже если они не имели отношения к делу.

– Могу ли я спросить, почему вы заинтересовались именно Алексеем, сударыня? Все считали, что любимцем матери был старший, Владимир…

– Э нет, – живо возразила Амалия. – Подумайте сами: Алексей больше похож на мать, да и по характеру он довольный эгоистичный ребенок, как большинство детей, которых балуют в семье… Ему не нужно было проявлять свою привязанность к матери – ее любовь и так была ему обеспечена. Да, он всего лишь мальчик, но в его лице Наталья Дмитриевна обрела сообщника, который держал ее в курсе того, что происходило в семье. Когда он услышал о признании сводного брата, он искренне поразился, потому что знал, что мать жива и здорова. По этой же причине он производил впечатление бессердечного ребенка, так как совсем не беспокоился из-за ее исчезновения…

Решившись, следователь поднялся с места, засунул бумаги в ящик стола, запер его на ключ, сунул в карман листок с адресом номеров и стал надевать шинель.

– Надеюсь, вы не будете возражать, госпожа баронесса, если мы поедем в Петербург вместе? – спросил Дмитрий Владимирович.

– Разумеется, у меня нет никаких возражений, – ответила Амалия Корф.

Глава 19

Дружное семейство

Лязгнул ключ, тяжелая дверь отворилась, петли завизжали на разные голоса, выводя узника из состояния дремы. Он приподнялся и спросонья прищурился, не понимая, что происходит.

– Поднимайтесь, следователь вызывает на допрос, – велел страж.

Сергей Киреев сбросил тощее одеяло, сел и стал обуваться. Это была еще не тюрьма, а предварительное заключение, но по всем признакам оно тянуло на полновесную тюрьму: толстые стены, массивные решетки и общий дух безысходности, смешивающийся с вонью испражнений.

Двор, лестница, коридор, еще одна лестница, и вот – полюбуйтесь – чистенький, свеженький Дмитрий Владимирович Бутурлин, сидящий за массивным канцелярским столом. Следователь скользнул взглядом по щетине на щеках Киреева, по измученным запавшим глазам и, опустив голову, сделал вид, что рассматривает бумаги.

– Садитесь, Сергей Георгиевич… – сказал он Кирееву. И точно так же не глядя отдал команду сопровождающему: – А вы, Николай Аристархович, подождите за дверью.

Узник сел и насупился, пытаясь угадать, что его ждет на этот раз. В сущности, судебная система разочаровала его с первых же минут знакомства с ней. Ему задавали десятки ненужных вопросов, заполняли бесчисленные документы, изводили бумагу, время и терпение. Люди, которые работали в ведомстве, ему не нравились: среди них попадались и такие, кто грубил и тыкал арестантам, и те, кто, подобно Бутурлину, строил из себя образованного человека, а в действительности делал карьеру на чужих сломанных судьбах. Тут Сергей увидел устремленный на него пытливый взгляд следователя и мысленно приготовился к худшему.

– Мне нужно уточнить кое-какие детали, – сказал Дмитрий Владимирович. – Относительно топора: вы показали, что купили его в магазине Губертуса, верно?

– Да, – хрипло ответил Киреев. Прочистив горло, он уточнил: – Васильевский остров, девятая линия. Дом двадцать семь.

– Так, так, – неизвестно к чему промолвил следователь. – Скажите, тогда, когда вы покупали топор, вы уже замыслили убийство?

– Конечно, замыслил, – с некоторым даже вызовом отозвался Сергей, передернув плечами. – Стал бы я топор покупать, если б не хотел ее порешить…

Дмитрий Владимирович вздохнул:

– Должен предупредить вас, милостивый государь, что убийство с предварительно обдуманным намерением карается законом строже, чем убийство под влиянием минуты или в состоянии аффекта. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Я не намерен себя оправдывать, – ответил Сергей. Он обмяк на стуле, как полупустой мешок, но глаза его горели недобрым огнем. – Я Сибири не боюсь.

– Пожалуйста, расскажите еще раз, что вы сделали после того, как купили топор. – Дмитрий Владимирович откинулся на спинку стула и, поставив локти на стол, соединил кончики пальцев.

– Я отправился на Варшавский вокзал и купил билет до Сиверской и обратно. Топор был со мной, но я прятал его под одеждой. На станции я вышел и отправился дальше пешком. Когда я подходил к усадьбе, издали увидел, как Наталья Дмитриевна вышла из ворот и отправилась в лес. Я не мог поверить своему счастью. Я пошел за ней, прячась за деревьями, чтобы она меня не заметила. В чаще я ударил ее топором по голове.

– Крови было много?

– Прилично.

– Она не сопротивлялась?

Сергей недобро прищурился:

– Как, по-вашему, может сопротивляться человек, которого ударили сзади топором? Она же не видела меня и не знала, что я готовлю.

– Сколько раз вы ее ударили?

– Один, но в удар я вложил всю свою ненависть. Ее голова треснула, как гнилой орех, и Наталья Дмитриевна упала.

– Что было потом?

– Я огляделся, убедился, что меня никто не видел, вытер топор о ее одежду и спрятал.

– Почему не выбросили?

– Э нет, – развязно возразил Сергей, обхватив себя руками и покачиваясь на стуле. – Я хотел сохранить топор, он послужил бы мне приятным воспоминанием.

– Рассказывайте дальше.

– Я взял ведьму за ноги и потащил к реке. Мне все время казалось, что вот-вот меня схватят, но вокруг никого не было. Труп старухи я с обрыва бросил в реку.

– Она быстро потонула?

– Я не смотрел. Я торопился на обратный поезд.

– Что вы почувствовали, когда убили ее?

– Ничего. Почти ничего, – уточнил Сергей, подумав. – Я понял, что давно надо было ее прикончить – еще тогда, когда она влезла в нашу семью.

– Так, так, – снова неизвестно к чему пробормотал следователь. – Николай Аристархович!

Дверь приотворилась, на пороге возник уже знакомый Кирееву страж.

– Введите свидетеля для очной ставки, – распорядился Дмитрий Владимирович.

– Меня кто-то видел? – спросил Сергей с болезненным любопытством.

Николай Аристархович вскоре вернулся, и не один, а в сопровождении очень скромно одетой дамы с гладко зачесанными волосами и заискивающей улыбкой. Увидев ее лицо, Киреев остолбенел.

– Вы настаиваете на том, что ударили свою мачеху Наталью Дмитриевну Кирееву, здесь присутствующую, по голове топором, после чего голова «треснула, как гнилой орех»? И тело вы с обрыва сбросили в реку Оредеж? – спросил безжалостный Бутурлин.

Киреев обхватил себя руками еще сильнее и, открыв рот, водил челюстью, но не мог выдавить из себя ни звука. Наталья Дмитриевна с ненавистью посмотрела на него. Благообразный седоусый Николай Аристархович ухмылялся. Еще бы, не каждый день выпадает присутствовать на очной ставке убийцы с его жертвой, которая мало того что оказалась живехонька, но еще и скрывалась в столице под чужим именем.

– Вы сознаете, милостивый государь, что совершили преступление, вводя правосудие в заблуждение и рассказывая об убийстве, которого не было? – спросил Дмитрий Владимирович.

Сергей слабо усмехнулся:

– Я решил, что, кто бы ее ни убил, я совершу доброе дело, если возьму все на себя, – сказал он. – Тем более что я давно мечтал от нее избавиться.

– Вот, полюбуйтесь на него, – сказала Наталья Дмитриевна и, вытащив платочек, приложила его к сухим глазам. – Зря я старалась, воспитывала его, пыталась заменить ему мать…

Киреев взвился с места и сделал попытку вцепиться мачехе в горло, выкрикивая беспорядочные ругательства. Но Николай Аристархович умел находить управу даже на самых жестоких, самых грозных арестантов, так что щуплого Сергея он отшвырнул от мачехи одним движением:

– Но-но! Не балуй…

Шатаясь, Киреев поднялся с пола и вцепился в спинку стула, чтобы не упасть. Ноги у него подкашивались, сердце колотилось как бешеное, он ловил ртом воздух. Следователь посмотрел на его лицо и отвел глаза.

– Наталья Дмитриевна, – негромко промолвил Дмитрий Владимирович, – я жду объяснений.

– Я боялась за свою жизнь, – пробормотала Киреева, комкая платочек. – Вы же видели, милостивый государь, как он на меня набросился…

– Нет, вы не боялись за свою жизнь, – устало промолвил следователь. – Вы хотели избавиться от соперницы и, договорившись с людьми из усадьбы брата, разыграли свое исчезновение. Ваш расчет строился на том, что, если вас будут считать убитой, Мария Максимовна, зная, что она ни при чем, станет подозревать вашего мужа, а он, тоже зная, что он никого не убивал, будет подозревать ее, и это отравит их отношения. Они не смогут быть вместе, а значит, вы одержите над ними верх. Но тут некстати вмешался Сергей Георгиевич и взял на себя вину за ваше убийство – обстоятельство, которого вы никак не могли предвидеть. Таким образом, ваша рискованная комбинация потеряла всякий смысл… Интересно, сударыня, как именно вы рассчитывали обставить свое возвращение в семью? И подумали ли вы о том, что чувствовал ваш старший сын, который искренне считал вас жертвой?

– Я не разыгрывала свое исчезновение, милостивый государь, – с достоинством проговорила Наталья Дмитриевна, глядя Бутурлину в глаза. – Я вообще не понимаю, о чем вы тут толкуете. Кажется, вы хотите меня в чем-то обвинить? В чем же? В проживании по чужому виду на жительство? Но я уже объясняла вам, что опасалась за свою жизнь…

– Она всегда умела так все повернуть, что виноват кто угодно, кроме нее, – сказал Сергей в пространство.

– И опасаясь за свою жизнь, вы оставили в лесу свою разодранную и окровавленную перчатку, соорудили поблизости пятно крови и создали видимость следов волочения тела к реке, – сказал Бутурлин Наталье Дмитриевне. – Не так ли, сударыня?

Его собеседница поджала губы.

– Я не понимаю ваших намеков, милостивый государь. Какая перчатка? Какое пятно? Мне ничего не известно о том, о чем вы толкуете…

Следователь внимательно посмотрел на нее и обратился к стражу:

– Николай Аристархович, остальные уже здесь? Отлично. Пригласите их сюда.

Сергей сел. Им овладело странное тупое безразличие и еще не покидало упорное чувство, что из полноправного действующего лица разыгрывающейся драмы он превратился в ничего не значащего рядового зрителя. Ничего не будет, он проиграл свою борьбу, как задолго до того проиграл свою жизнь; и ненавистная мачеха как верховодила, так и будет верховодить. Он услышал стук двери – и поднял глаза.

Николай Аристархович впустил в кабинет Георгия Алексеевича, за которым следовали сыновья. Глава семьи нервничал, Володя казался встревоженным, Алексей был сконфужен и смотрел куда-то в угол, мимо всех присутствующих.

– Мама! – ахнул старший сын. – Мама, ты жива… – Он бросился к ней, стал целовать ее руки и заглядывать в лицо. – Боже мой, какое счастье! Но что это было тогда? Я не понимаю…

Георгий Алексеевич понял первый, и его лицо потемнело.

– Ты… ты играла комедию?

Володя оцепенел. На несчастное лицо Алексея было жалко смотреть.

– Ваша жена тайно уехала в Петербург и проживала там по чужому виду на жительство, – сказал следователь Кирееву. – Ваш старший сын вообразил, что убил ее… возможно, под влиянием винных паров или потому, что ему так хотелось.

– Во исполнение давней мечты, – проскрежетал Сергей. – Топор я купил уже после того, как стало известно об убийстве… решил взять вину на себя. – Он усмехнулся: – Более приятной вины я не мог себе представить…

Следователь посмотрел на него, дернул щекой и стал своим стремительным косым почерком заполнять бумаги.

– Я еще вызову вас для дачи показаний, Наталья Дмитриевна, – бросил он, не поднимая головы от бумаг. – Вас, Сергей Георгиевич, я отпускаю. Вопрос о создании помех правосудию в вашем случае все же весьма спорный, потому что дело изначально было сфальсифицировано.

…Когда Киреевы наконец ушли, Дмитрий Владимирович вытащил из ящика стола коробку папирос и закурил. Размышляя о случившемся, он решил, что дело о мнимом убийстве госпожи Киреевой станет чем-то вроде местного анекдота, который будут пересказывать друг другу уездные следователи и полицейские чины. Да и начальство наверняка позабавится, узнав, чем все кончилось. Все-таки, как ни крути, работа у них тяжелая и грязная, и такие анекдотические случаи являются исключением из правил. Докурив папиросу, Дмитрий Владимирович смял окурок в пепельнице и стал изучать материалы следующего дела.

Глава 20

Мужчина и женщина

Откроем небольшую тайну: неутомимая Амалия Корф восприняла удачную слежку за Алексеем как разминку или, если угодно, прелюдию к куда более серьезному предприятию. В ней пробудился сыщицкий азарт, который к тому же подхлестывало наличие личного мотива. Амалия очень хотела знать, насколько далеко зашли отношения ее мужа и княжны Голицыной. В те редкие часы, когда Александр появлялся дома, его отношение к жене и обычное поведение абсолютно не изменилось, но Амалия предпочитала не верить своим глазам. Она знала, что на ее счастье покушаются, и имела право на подозрения. К примеру, вполне логично было сделать вывод, что раз Александр слишком много времени проводит при дворе, он может использовать свою службу как прикрытие для интрижки. Что ж, Амалия не поленилась провести свое собственное расследование, однако осторожные расспросы среди знакомых мужа, его сослуживцев и кое-кого из бывших коллег баронессы по секретной службе не выявили ничего настораживающего. Кроме того, Амалия узнала, что княжна Голицына появлялась при дворе нечасто и только ожидала, что ее примут во фрейлины.

В порыве вдохновения баронесса Корф придумала себе новую личность. Простая баба в платке ее больше не устраивала, и Амалия преобразилась в унылую курсистку[15] в очках, одетую так, как одевается женщина, махнувшая на себя рукой. Для большего правдоподобия баронесса Корф даже не поленилась разжиться у букиниста несколькими учеными трудами, чтобы носить их с собой. Рыжеватый парик, нарисованные веснушки и ватные шарики за щеками окончательно преобразили внешность Амалии. Поглядев на себя в зеркало, баронесса сначала потеряла дар речи, а потом залилась бессердечным хохотом.

– Боже, ну и пугало! – простонала она, поправляя очки, которые норовили сползти на кончик носа.

Убедившись, что в таком виде ее никто не узнает, баронесса Корф установила наблюдательный пост возле особняка Голицыных. Задачу облегчало то, что по соседству находилась общественная читальня, и, просматривая газеты, Амалия могла следить в окно, не вышла ли ее соперница из дома.

Первая слежка дала баронессе Корф адреса парикмахера Александрины Голицыной и нотного магазина Иогансона на Невском, куда княжна заглянула за новым романсом композитора Чигринского[16]. Вторая привела Амалию к фотоателье Левицкого, куда княжна приехала, чтобы заказать свои карточки. Баронесса Корф была почти уверена, что в третий раз ей повезет и она наконец-то узнает, у кого Александрина заказывает свои перчатки – у Сипиона, Ривьера или Жозефа. Амалия уже убедилась, что выслеживание требует адского терпения и что большая часть сведений, которые получаешь в результате, не имеют абсолютно никакой ценности. Однако в третий раз княжна отпустила кучера на Невском, сделала вид, что заходит в цветочный магазин, поглядела на часы и быстрым шагом двинулась по улице. Амалия заплатила извозчику, который вез ее от особняка Голицыных, и поспешила следом за княжной. Они шли мимо модных магазинов и парикмахерских, мимо кондитерских, нотариальных контор, часовых магазинов; мелькали вывески портных, ювелиров, торговцев табаком, вином и канцелярскими принадлежностями; но всех затмила яркостью пестрая вывеска магазина восточных товаров, который тоже располагался в этой части Невского проспекта. Наконец возле книжного магазина «Новое время» княжна замедлила шаг и вошла, Амалия – за ней. К перспективной покупательнице сразу же подошел приказчик, оставив очкастую курсистку на потом, и баронесса Корф, лавируя между шкафов, выбрала удобную позицию, чтобы не упускать Александрину из виду. Хлопнула дверь, зазвенел колокольчик: в магазин вошел Александр Корф.

– Простите, княжна, я опоздал, – сказал он.

Александрина уронила том, который смотрела для виду; приказчик поспешно поднял его, и, чтобы отвязаться от его любезности, княжна объявила, что купит книгу. В несколько секунд Амалия словно пережила несколько лет: шутка ли видеть, как твой законный муж встречается с другой в книжном магазине. Но баронесса Корф была не настолько взвинчена, чтобы не заметить тона Александра – любезного, но ледяного, к которому он обычно прибегал, чтобы обозначить дистанцию между собой и собеседником. Амалия терялась в догадках: «Что это значит? Он не любит ее? Или он просто держит лицо, потому что поблизости посторонние, которые могут что-то заметить и сделать свои выводы?» Магазин, как всегда, был полон покупателей, и какая-то почтенная седая дама в пенсне, одетая очень провинциально, громким голосом спрашивала сочинение писателя, о котором никто из приказчиков не слышал. «Мать автора, – почему-то решила Амалия, поглядев на нее, – а автор-то не из знаменитых».

Княжна расплатилась за роман, который вряд ли собиралась читать, и, обращаясь к собеседнику, произнесла множество бессвязных слов. Она рада их встрече – им есть о чем поговорить, – и, кстати, она собиралась в кондитерскую Балле. Основные пункты ее речи были густо пересыпаны словесной шелухой о погоде, о том, что до княжны дошли слухи, что при дворе ее спутником весьма довольны, и о том, что его матушка очень добра к Александрине.

– Позвольте проводить вас до кондитерской, княжна, – сказал Александр.

Его собеседница очень мило порозовела и заговорила о том, что она не смеет отнимать у него время, но так как господин барон настолько любезен, то она, конечно же, согласна. Она посматривала на Александра блестящими глазами, чуть не уронила вторично книгу, которую купила и которую ей упаковали, и едва обратила внимание на коренастого приказчика, который суетился вокруг нее, открывая дверь и приглашая заходить еще. Чувствуя, как по телу течет пот, и в то же время ощущая холодную злость, Амалия вышла следом за княжной и мужем.

И снова Невский с его толчеей, шумом пролетающих экипажей, силуэтами дворцов за решетками оград и неутомимым весенним ветром, налетающим с реки. «И зачем она ведет его в кондитерскую Балле, когда кондитерская Андреева ближе? – мрачно думала Амалия, поудобнее перекидывая в руке тяжелый сверток с книгами. – Должно быть, разговор предстоит долгий…» Ей приходилось соблюдать дистанцию, чтобы не привлечь внимания, и она снова принялась разглядывать вывески. Магазин офицерских вещей – банкирская контора Сытова – нотариус Синельников – из булочной Андреева пахнуло свежим хлебом – книжный – еще один книжный – опять нотариус – фотография Васильева – портной Дальгаммер, не угодно ли – модный магазин – аптека – булочная – снова фотография – банкирская контора Нолькен – перчаточный магазин – часовой магазин – русские кружева – магазин музыкальных инструментов Шредера… На Амалию злобно залаяла какая-то болонка, от неожиданности молодая женщина шарахнулась.

– Ах, Мими, – просюсюкала хозяйка болонки, увядшая дама с худым лицом и подозрительно темными волосами, – ну как же не пугаться, когда тут ходит такое!

Переодевание удалось, и даже слишком, но «курсистка» не знала, радоваться этому факту или огорчаться. Амалия поискала взглядом княжну и Александра и увидела, что они уже входят в кондитерскую.

Большой дом номер 54 по Невскому проспекту дал в своих стенах приют множеству заведений: здесь располагались фотография Бореля, модный дом какой-то Алины Арон, парикмахерская Оливье, перчаточный магазин некоего Финикова, граверня Вульфсона, читальня Черкесова, обувной магазин Линка и другие торговые предприятия. Но, наверное, больше всего посетителей привлекала кондитерская Балле, при которой находился также и конфетный магазин – истинный рай для любителей сладкого. Когда Амалия вошла, Александр и его спутница уже уселись, и баронесса Корф устроилась за соседним столиком, спиной к собеседникам. Расстояние между стульями княжны и Амалии едва ли превышало один шаг. Достав одну из своих ученых книг, «курсистка» сделала вид, что читает ее, на самом деле внимательно прислушиваясь к беседе, которая велась за соседним столом.

– Может быть, я покажусь вам смешной, – говорила Александрина, – но «барон», «княжна»… так и хочется отбросить эти условности. В конце концов, мы с вами знакомы с детства, и я часто вспоминаю, как наши семьи оказались в соседних имениях…

О черт, она еще и была его давней знакомой. Амалия похолодела.

– Я плохо помню то лето, – прозвучал ровный голос Александра, и «курсистка» тотчас приободрилась.

– Правда? А я все-все помню. – Княжна засмеялась. – Вы сломали мою куклу.

Амалия почти успокоилась. Менее всего взрослому мужчине, который вдобавок занимается охраной императора, захочется вспоминать о том, как он когда-то в детстве сломал чью-то игрушку.

– Дядя привез ее мне из Парижа, – добавила памятливая Александрина. – У нее даже глаза закрывались.

– И я ее испортил?

– Открутили ей руку и оторвали парик. Я была ужасно расстроена. Кажется, я даже плакала.

– Я подарю вам другую куклу, княжна, – промолвил Александр с иронией. – Самую лучшую.

– Саша, это ужасно, – промолвила Александрина внезапно срывающимся голосом. – Не будьте таким, прошу вас!

– Послушайте, княжна…

– Просто Александрина. Или даже Саша. В конце концов, почему нет? Мы так звали друг друга когда-то… И ваш отец тоже шутил: Саша и Саша, позовешь – не знаешь, кто именно прибежит…

– Александрина, я согласился встретиться с вами только потому, что моя мать очень к вам расположена. Я рад, что мы познакомились в детстве… хотя, конечно, за куклу мне прощенья нет. Потом родители увезли вас за границу, мы переписывались, но расстояние сделало свое, и переписка сошла на нет. Вы, кажется, думаете, что знакомство можно возобновить с того места, где оно прервалось, вспоминая о сломанных куклах и прочих шалостях. Беда в том, княжна, что я теперь совсем другой человек.

К «курсистке» подошел кельнер с вопросом, что угодно мадемуазель, и Амалии пришлось отвлечься. Она попросила чашку шоколада и бисквитное пирожное. Когда кельнер отошел, она для виду перевернула страницу в книге и снова стала слушать интересующий ее разговор.

– Мы вернулись в Россию, когда мама умерла, – промолвила Александрина безжизненным голосом. – Друзья рассказали мне, что вы женились на внучке генерала Тамарина. В нашей семье его имя произносят нечасто – он как-то обозвал моего отца никчемным подлецом…

Амалия подумала, что генерал Тамарин, известный своим неуживчивым характером, вряд ли сильно ошибался. Подлец папенька прекраснейшим образом подходил доченьке, которая намеревалась влезть в чужую семью – выражаясь языком Сергея Киреева.

– Да, я женатый человек и доволен этим, – сказал Александр в ответ на слова княжны.

– Вот как? А по вас не скажешь.

Кельнер принес «курсистке» шоколад и пирожное. Амалия расплатилась, оставив щедрые чаевые, но кельнер внимательно поглядел на нее и чаевые не взял.

– Прошу, не стоит, я же вижу, вам деньги нужнее, – сказал он вполголоса, видя, что посетительница собралась протестовать.

Он ушел, а Амалия поправила сползающие очки и с несчастным видом уставилась на пирожное, которое занимало полтарелки. Вообще-то ей даже не хотелось есть, а если бы и хотелось, с ватными шариками за щеками жевать не слишком-то удобно.

Меж тем за соседним столом разговор шел своим чередом.

– Вы ничего обо мне не знаете, княжна, – сказал Александр.

– Почему же? Ваша мать мне многое рассказала. Она думает, что вы не так счастливы, как хотите показать.

Александр промолчал, но Амалия, зная его, готова была поклясться, что при этих словах он дернул уголком рта, и на его лице появилось упрямое выражение, как бывало, когда он хотел выругаться – и не мог.

– Она рассказала мне, что ваша жена целыми днями ходит по портнихам и тратит деньги на своих родственников, – наябедничала Александрина. – А до вас ей дела нет.

– Я не вхожу в расходы моей жены, – отрезал Александр. – И я нахожу недопустимым тон, которым вы говорите о ней, княжна. Вы ведь даже ее не знаете. Зачем вообще вы настояли на нашей встрече? Чего вы добиваетесь? – Судя по звуку голоса, Корф дал волю своему раздражению. – Знайте, я перестал общаться с людьми, которые не наговорили мне об Амалии и половины того, что вы тут сказали.

Александрина поняла, что барон вот-вот встанет и уйдет, и ее охватила паника.

– Но я знаю только то, что мне сказала ваш мать… – залепетала она. – Я привыкла ей доверять… в конце концов, она была моей крестной… Не сердитесь, Александр, прошу вас! Я хотела только возобновить нашу дружбу… которая оставила у меня прекрасные воспоминания… которая…

– Простите, княжна, – ответил безжалостный Александр, – но у меня привычка не заводить дружбу с женщинами моложе семидесяти. Для семейного человека такие дружеские связи обычно плохо кончаются.

«Ай, уел! – повеселела Амалия. – Вот так уел!» На радостях она даже откусила кусочек пирожного, которое таяло во рту, и отпила немного шоколада. В это мгновение зазвенел колокольчик над входной дверью, и в кондитерскую вошли двое: жеманная молодая дама в светло-желтом платье и крошечной шляпке, кокетливо сдвинутой на одну бровь, а с ней приличный господин средних лет, который нес на руке дорогую трость. Что-то неуловимо кошачье проглядывало в ее обладателе – то ли врожденное умение выбрать себе самое теплое место, то ли обаяние, магнетически действующее на всех особ противоположного пола. Одним словом, то был дядюшка Казимир.

Завидев барона Корфа в компании незнакомой девицы, он приостановился, после легкого колебания приподнял шляпу в знак приветствия и повел свою спутницу за свободный столик. На Амалию в образе курсистки дядюшка обратил не больше внимания, чем на сломанный стул.

– Кто это был? – с беспокойством спросила Александрина.

– Так, общий знакомый. И обязательно надо было ему зайти именно сюда! – вырвалось у раздосадованного Корфа.

– Мне очень жаль, – пробормотала княжна. – Думаете, он может… может кому-нибудь рассказать?

Александр не стал отвечать, но даже по его молчанию можно было заключить, что дядюшка Казимир примерно так же способен хранить тайну, как кочегар Петербурго-Варшавской железной дороги – решать интегральные уравнения.

– Я думаю, – наконец с расстановкой промолвил Александр, – что нам, княжна, больше не стоит встречаться. Это может вызвать ненужные пересуды.

Поняв, что дальше подслушивать уже не имеет смысла, Амалия выбралась из-за стола и поспешила к выходу. В квартире матери она избавилась от грима и переоделась в свою обычную одежду, после чего вернулась домой. Александр в детской играл с сыном, Амалия посмотрела на мужа и засмеялась.

– Почему ты смеешься? – спросил Корф. Хотя в дворянских семьях было принято обращение на «вы», даже между супругами, его жена со своей обычной непосредственностью ввела обращение на «ты», которое, впрочем, употреблялось только с глазу на глаз.

– Так, – ответила Амалия беспечно. – Просто хорошее настроение!

Глава 21

Воронье

Пока баронесса Корф была занята выяснением того, насколько глубоко соперница сумела вклиниться в ее семейную жизнь и как сильно успела навредить, все смешалось в доме Киреевых – или, если не прибегать к цитатам из классики, все развалилось окончательно. Выйдя от следователя, Георгий Алексеевич хранил ледяное молчание, Владимир чувствовал себя глубоко оскорбленным в своих сыновних чувствах, Алексей тревожился за мать, затеявшую совсем не безвредную манипуляцию, и отчасти за себя, ощущая, как в воздухе назревает нечто скверное. Даже князь Барятинский, совершенно, по его словам, удалившийся от страстей, при виде живой и невредимой Натальи Дмитриевны испытал искреннее изумление и засыпал вернувшихся домой членов семьи вопросами. Он был так поражен, что забыл сообщить племяннику об одном обстоятельстве, а именно о гостье, которая дожидалась Киреева в гостиной. И когда Наталья Дмитриевна переступила ее порог, то лицом к лицу столкнулась с Марией Максимовной, которая поднялась с кресла ей навстречу.

– А-а-а-а! – завизжала госпожа Игнатьева. – Божечки мои!

Та, кого она охотно приняла бы за привидение, пригвоздила ее к месту взглядом, полным совершенно непередаваемой ненависти, и в свою очередь закричала:

– Жорж! Жорж! Что эта… эта особа делает в моем доме?

Мария Максимовна завизжала еще громче и на всякий случай отскочила за стол. Надо сказать, что она проделала свой маневр вовремя, потому что Наталья Дмитриевна сделала в ее сторону угрожающее движение.

– Ты его не получишь! – крикнула хозяйка дома, теряя самообладание. – Я уже говорила, что тебе его не отдам!

– Не смейте мне тыкать! – с достоинством возразила Мария Максимовна.

А дальше… дальше случился омерзительный, чудовищный, постыдный скандал с обычным в таких случаях набором оскорблений, угроз, воплей, испорченного и разбитого имущества, проклятий и пожеланий сопернице отправиться туда, где она уже никому не сможет причинить зла.

Князь скрылся во флигеле, Алексей расплакался, хотя раньше почти никогда не плакал, Владимир стоял с трясущимися губами, а Георгий Алексеевич, хоть поначалу и пытался унять двух фурий, махнул на них рукой, вышел в соседнюю комнату, достал бутылочку и налил себе водки. Опрокинув рюмочку и заметив, что руки у него до сих пор дрожат, налил себе еще одну и опрокинул также и ее, не закусывая.

– Пропадите вы все пропадом, – пробормотал он себе под нос, – вместе со своей любовью… К черту!

В дверь сунулся кто-то из прислуги, сдавленно охнул и предпочел скрыться с глаз. Георгий Алексеевич подумал, что хорошо бы чем-нибудь закусить, но под рукой ничего не оказалось, кроме вазочки с вареньем. Вздохнув, хозяин дома забрался ложкой в варенье и обнаружил, что оно очень даже годится. Как раз когда Георгий Алексеевич размышлял, не повредит ли ему третья рюмочка, в комнату вошел бледный и словно угасший Володя.

– Мама выставила… – он хотел выразиться о Марии Максимовне недоброжелательно, но из остатков уважения к отцу сдержался, – госпожу Игнатьеву. Алексей плачет, я не знаю, что с ним делать.

– Выпьем? – просто предложил Георгий Алексеевич.

Володя мрачно поглядел на раскрасневшееся лицо отца, на его блестящие глаза, хотел предпринять что-нибудь мужское – рявкнуть, постучать по столу кулаком, да хотя бы просто поставить родителю на вид, что тот ведет себя недостойно, – но вместо того услышал свой собственный уставший голос:

– Давай.

Говорить им, в сущности, было не о чем. Семья рассыпалась, и оба это понимали – так же как и то, что характер Натальи Дмитриевны ни за что не позволит ей признать свое поражение. Госпожа Киреева будет бороться и всеми способами отравлять супругу жизнь, словно не замечая, что заодно превращает в ад и жизнь детей.

Наталья Дмитриевна с грозовым лицом заглянула в дверь, заметила, что муж и сын выпивают вместе, нахмурилась, но ничего не сказала. Вызвав горничную, хозяйка стала распекать ее за пятна на скатерти и невытертую пыль. Горничная, отлично понимая, что на ней отыгрываются, делала вид, что трясется, бормотала что-то невнятное и мечтала о том мгновении, когда наконец можно будет убраться восвояси.

– Опять они каркают, – сказал Владимир с раздражением.

За окнами кружились вороны и орали, надсаживая глотки. Наталья Дмитриевна взяла тетрадь, в которой вела скрупулезнейшие подсчеты доходов и расходов, и потребовала у прислуги отчета в последних тратах за время ее отсутствия. Она вела себя так, словно ничего не произошло – словно не было ни разыгранного исчезновения, ни следствия, ни сегодняшнего отвратительного скандала. Но в глазах ее все еще полыхало нечто такое, отчего люди, которым приходилось с ней общаться, предпочитали смотреть мимо нее.

В комнату проскользнул серый кот, любимец хозяйки, но уже от порога почувствовал, что она не в настроении, и отправился охотиться за мышами. Увидев кота, Наталья Дмитриевна вспомнила еще кое-что, что она всегда мечтала сделать. Она спустилась в гостиную, сама, без посторонней помощи отодвинула довольно-таки тяжелый шкаф и содрала со стены все фотографии, на которых была запечатлена первая жена Георгия Алексеевича. Побросав их на пол, Наталья Дмитриевна принялась топтать снимки ногами. Рамки трещали, бумага рвалась с сухим шелестом. В гостиную заглянул Владимир, увидел, чем занимается мать, но даже не удивился. Его не покидало ощущение, что все близкие люди, которых он считал именно что людьми, вдруг ни с того ни с сего превратились в омерзительных монстров, с которыми лично он не желал иметь ничего общего.

Велев закладывать коляску, чтобы ехать на станцию, он подумал, с кем бы ему хотелось попрощаться. Водка, выпитая в компании отца, почти на него не подействовала. Мысленно он перебрал родителей, Алексея, князя Барятинского и понял, что не хочет видеть никого из них. Но брат, видя, что Володя готовится уехать, побежал за ним.

– Постой, я с тобой!

– Может, останешься здесь? – вырвалось у Володи.

Алексей жалобно посмотрел на него:

– Ты забыл, что у меня завтра уроки?

Стоя у окна флигеля, Петр Александрович видел, как коляска, в которой сидели братья, выехала со двора. Князь подумал, что, если не считать прислуги, только он остается в доме вместе с враждующими супругами. Перспектива быть свидетелем их стычек ему не улыбалась, но он считал, что человеку, который когда-то въехал в Париж в составе армии, сокрушившей Наполеона, не к лицу бояться каких-то семейных дрязг.

Однако Георгий Алексеевич, как видно, придерживался другого мнения – то ли потому, что принадлежал к другому поколению, то ли потому, что перспектива постоянно сталкиваться в одном доме с драгоценной супругой, столь некстати воскресшей из мертвых, приводила его в ужас. Он, взрослый седой человек, неожиданно понял, что для Натальи Дмитриевны он был не глава семьи, не человек, получивший высшее образование, помещик, землевладелец и дворянин хорошего рода, а нечто, что она рассматривала как свою собственность, причем неотъемлемую. В ее глазах он являлся не то мыслящей вещью, не то призом, который она выиграла в жизненной лотерее и который принадлежал ей по праву, – призом, который она имела полное право защищать и уж точно не собиралась отдавать никому другому.

Поэтому Георгий Алексеевич пришел к дяде и, начав издалека, спросил, не собирается ли Петр Александрович писать свои мемуары – точнее, надиктовать их кому-нибудь, потому что в его возрасте и с его зрением сочинять самому уже не совсем удобно. А вот если бы князь задумал диктовать, то, конечно, можно было бы пригласить для этой цели уже хорошо знакомого им Ивана Митрохина, потому что служба в училище для глухонемых уж точно не та работа, за которую стоит держаться.

– Мне кажется, он способный молодой человек и в жизни определенно заслуживает большего, чем то, что имеет, – добавил Георгий Алексеевич. – Я мог бы предоставить ему кров, пищу и платить половину жалованья, которое вы решите ему определить.

– Я могу умереть в любой момент, – ответил князь с той невыносимой иронией людей, которые свыклись с мыслью о своем скором конце и находят возможным даже шутить по этому поводу. – А училище приносит хоть и небольшой, но постоянный доход. Не думаю, что Иван Николаевич согласится.

– По крайней мере, вы можете пригласить его сюда для переговоров, – заметил Георгий Алексеевич. – Он ведь может приезжать на день-два, как раньше. Почему бы и нет? Он смышленый молодой человек, и лишние деньги ему точно не повредят… И он давно уже стал у нас в доме своим.

– Что, тяжко? – спросил князь проницательно.

Георгий Алексеевич подумал, обидеться ему или нет, и решил, что обижаться совершенно бессмысленно, тем более что он некоторым образом рассчитывал на поддержку дяди.

– Послушайте, Петр Александрович, я буду с вами откровенен… Никогда еще в жизни я не оказывался в такой дикой ситуации. Наталья Дмитриевна ничего не хочет слышать, ничего! Она заявила, что не даст мне развода и не позволит нам разъехаться. Еще она сняла со стены фото Кати и уничтожила их. Я вас спрашиваю: зачем? Катя-то ей чем помешала? Тем более что ее давно уже нет в живых…

– Может быть, Наталья Дмитриевна желала бы уничтожить другую женщину в вашей жизни, – раздумчиво ответил князь, – но это невозможно. Поэтому она и ополчилась на карточки вашей первой жены. – Он вздохнул: – А почему бы вам не пригласить в гости баронессу Корф?

– Дело в том, что Наталья Дмитриевна обещала, что поднимет все свои связи для того, чтобы я и думать забыл о разводе, – признался Георгий Алексеевич. – Вот я и опасаюсь, что она может настроить баронессу против меня.

– Нет, – ответил князь. – Не может.

Со стороны могло показаться, что Петр Александрович принимает сторону племянника, но на самом деле князь по светской привычке не докончил вслух фразы: «… потому что больше, чем ты сам, тебе уже никто не сумеет навредить».

– Пригласим их обоих, – решил наконец Георгий Алексеевич. – Иначе я с ума сойду. А в доме ведь еще и ружья есть, – непонятно к чему добавил он.

Намек племянника князю не понравился, но, когда Киреев удалился, Петр Александрович все взвесил и пришел к выводу, что опасаться нечего. Ни себя, ни жену Георгий Алексеевич не застрелит – духу не хватит. И, совершенно успокоившись на этот счет, князь раскрыл «Памятную книжку Астраханской губернии».

– Наказный атаман астраханского казачьего войска граф Протасов-Бахметев… гм… Регистратор Викентий Иванович Бобровский-Королько… Помощник делопроизводителя Николай Ипполитович Цуцын… Бухгалтер Бронислав Раймундович Торчило… причем в другом месте его фамилия указана с двумя л… Канцелярский служащий Илларион Илларионович Туберозов… Младший ревизор Павел Николаевич Теляев-Буренин… Мировой судья Георгий Владимирович Розалион-Сошальский… Поручик Эдуард Филиппович Турне…

С точки зрения князя, выпавший ему сегодня улов был не слишком любопытен, и дальше он переворачивал страницы скорее по инерции; но тут Петру Александровичу попался судебный следователь Александр Людвигович Чернота де Бояры Боярский, и коллекционер фамилий понял, что день определенно прожит не зря.

В конце недели на Сиверскую прибыл Иван Николаевич, а баронесса Корф приехала в воскресенье дневным поездом. Сыновья Киреевых предпочли остаться в Петербурге, отговорившись тем, что им надо заниматься. Амалия садилась в поезд не без колебаний – она предчувствовала, что зрелище семьи, в которой царит глубокий разлад, вряд ли будет представлять приятную картину. Однако ей хотелось увидеть старого князя, который доносил до нее голоса и предания минувшей эпохи, и она решила, что для такого случая можно и потерпеть его невыносимых родственников.

Амалия застала князя в библиотеке; сидя в кресле и опираясь на трость, он своим старческим голосом рассказывал Ивану Николаевичу очередной исторический анекдот:

– Сперанский[17] спросил: как можно посылать Магницкого[18] в Ревель[19]? Туда посылают для здоровья, а Магницкий одним своим присутствием отравит воздух.

Он учтиво поздоровался с гостьей и продолжал, обращаясь к внимательно слушающему его учителю:

– Впрочем, сейчас, вероятно, к этой маленькой зарисовке придется присоединить полстраницы комментариев, коснуться роли Сперанского при императоре Александре, упомянуть о его ссылке и губернаторстве, ну а Магницкий… о Магницком сколько ни пиши, никого не заинтересуешь. А ведь известные были люди, да-да; а теперь уже считается хорошим тоном не помнить ничего из того, что происходило вчера, я уж не говорю о предыдущих царствованиях…

– Вы говорили о письмах Александра Пушкина, – напомнил Иван Николаевич, не слишком ловко пытаясь вернуть разговор к тому, что ему было больше всего интересно. – Я бы хотел знать, Петр Александрович, можно ли на них взглянуть… если вы, конечно, будете не против, – поспешно добавил он.

– К сожалению, Иван Николаевич, нельзя, – ответил князь спокойно. – Писем больше нет.

Учитель остолбенел.

– Вы… вы их уничтожили? – спросил он, не веря своим ушам.

– Как я мог? – рассердился Петр Александрович. – Они сгорели в том самом пожаре, в котором погибла моя дочь… Говорят, она бежала по комнатам, ее волосы и ночная рубашка полыхали, она кричала, кричала… и упала уже на террасе, выбежав из дома. – Из его глаза выкатилась слеза и медленно покатилась по щеке. – Скажите, госпожа баронесса, у вас бывали мгновения, когда вы понимаете, что судьба ополчилась против вас?

Амалия не стала отвечать.

– Я бы все отдал, понимаете, все, чтобы оказаться тогда в доме и сгореть вместо нее, – медленно проговорил князь. – Но вышло так, что я задержался у знакомых, а она погибла. Из всех моих детей у меня остался только сын, но… – Он поморщился. – Он никогда не дорожил тем, чем дорожил я, и наоборот. Нам не о чем было говорить друг с другом. Даже с моим племянником у меня больше общего, чем с ним.

– Почему вы сразу не сказали мне, что писем больше нет? – требовательно спросил Иван Николаевич.

– Потому что тогда мне пришлось бы рассказать, при каких обстоятельствах они пропали. Как вы думаете, нравится ли мне – даже через столько лет – вспоминать о том, что тогда случилось?

Амалия лихорадочно искала в уме фразу, чтобы заставить собеседников сменить тему, но ее спасла горничная, которая пришла и сообщила, что обед уже готов.

Глава 22

После обеда

По правде говоря, баронесса Корф не ждала от обеда ничего хорошего. Воображение рисовало ей фантастические картины того, как Киреевы будут сначала обмениваться колкостями, а потом, исчерпав словесные доводы, примутся метать друг в друга тарелки, чашки, вазы и прочие предметы домашнего обихода; но на самом деле все прошло гладко, чинно и даже скучно, если не обращать внимания на некоторые нюансы. Наталья Дмитриевна сладко щурила глаза и источала патоку и мед, Георгий Алексеевич был угрюм и немногословен, князь время от времени вставлял несколько фраз, а Иван Николаевич оживился только раз – когда хозяйка спросила его о языке глухонемых, и он показал несколько жестов, объяснив, что они значат. Его демонстрация произвела на Амалию смешанное впечатление, но она не успела уяснить себе его природу, потому что Наталья Дмитриевна заговорила о предстоящей коронации, добавив, что князь собирался ехать по этому случаю в Москву.

– Полагаю, это будет последняя коронация, которую я увижу, – сказал Петр Александрович, – а потом я отправлюсь в Баден-Баден.

– Дядя, прошлый раз вы тоже говорили, что коронация Александра Николаевича[20] будет для вас последней, – пробурчал Георгий Алексеевич. – Вот увидите, вы доживете и до следующего царствования…

Если он хотел подбодрить старика, то не выдержал тона, и в итоге получилось плоско и грубовато. Наталья Дмитриевна холодно посмотрела на мужа и обернулась к учителю:

– Иван Николаевич, передайте мне соль, пожалуйста…

После обеда Амалия ушла в гостиную и сразу же обратила внимание на то, что знакомый ей шкаф стоит чуть-чуть иначе и фотографии первой жены Георгия Алексеевича исчезли со стены. Баронесса Корф сразу же поняла, что это значит, и ей стало немного обидно за женщину, которую она даже никогда не встречала. Екатерина Киреева жила в этом доме, любила мужа, родила ему сына, страдала от неизлечимой болезни и, в конце концов, умерла. Муж нашел ей замену (как позже выяснилось, не самую лучшую), сын стал пьяницей и влачил жалкое существование, дом, вероятно, отойдет другим наследникам. «А князь не ладит со своим единственным сыном, считая его чужим себе человеком… Сколько страстей, сколько трагедий!» Она услышала за стеной громкие голоса – Наталья Дмитриевна кричала, муж пытался урезонить ее, но потом тоже повысил голос. В гостиную заглянул встревоженный Иван Николаевич.

– Вы не знаете, что у них случилось? – спросила Амалия.

– Георгию Алексеевичу принесли письмо, которое он отказался показать жене. Госпожа баронесса, – внезапно проговорил учитель, – я не знаю, что делать. Когда я вчера приехал, я случайно увидел, как Георгий Алексеевич осматривает одно из ружей.

Где-то хлопнула дверь, послышался быстрый перестук каблуков, и затем воцарилась тишина.

– Она уходит, – пробормотала Амалия, глядя в окно. Наталья Дмитриевна бежала к воротам, потом перешла на быстрый шаг. Баронесса Корф отвернулась от окна. – Иван Николаевич, вам известно, что сейчас поделывает Сергей Георгиевич?

– К сожалению, да. Я навещал его недавно – он был нетрезв.

Сделав поправку на сдержанность учителя, Амалия истолковала его слова так, что в реальности Сергей Георгиевич был в стельку пьян. Поглядев на часы, она поняла, что на ближайший поезд уже не успеет, а до следующего остается слишком много времени.

– Вы хотите уехать? – спросил Иван Николаевич, от которого не укрылось ее движение.

– Думаю, мне вообще не стоило приезжать сюда, – честно ответила Амалия.

– А князь хотел предложить нам составить партию в карты. Он, вы, Георгий Алексеевич и я – уже четверо.

– Я не люблю карт. – Она поглядела в лицо учителю и сжалилась: – Хорошо, попробуем сыграть, чтобы не дать Георгию Алексеевичу лишний раз взяться за ружье.

Игроки собрались в небольшой комнате, недалеко от бильярдной, где имелся подходящих размеров круглый стол. Когда Амалия позже вспоминала игру, то поразилась тому, как мало у нее осталось в памяти. Она была уверена, что просто убивает время до следующего поезда. Князь играл аккуратно и обдуманно, как светский человек, Георгий Алексеевич был оживлен и тараторил без умолку, Иван Николаевич больше всего боялся допустить какой-нибудь промах, и только Амалия ходила быстро и точно, почти не задумываясь над своими действиями. Внезапно где-то захлопали двери, в коридоре раздались шаги и голоса. Георгий Алексеевич нахмурился.

– Уж не пожар ли… – бросил он недовольно.

Без стука вбежала горничная, белая как полотно, и задыхающимся голосом доложила:

– Георгий Алексеевич, там… там барыню привезли.

– Что значит привезли? Случилось что с ней? – спросил хозяин дома брюзгливо.

Горничная посмотрела на него с ужасом и зарыдала.

– Черт знает что такое! – сказал в сердцах Георгий Алексеевич, вставая с места; но так как он в этот момент проигрывал Амалии, то, пожалуй, был рад предлогу отлучиться.

Он вышел. Другие игроки, чувствуя, что случилось что-то скверное, потянулись следом за ним и едва не столкнулись с крестьянами, которые несли на рогоже тело Натальи Дмитриевны. В голове у нее торчал топор, и из-под его лезвия сочилась кровь, но больше всего Амалию поразило то, что хозяйка дома была еще жива. Глаза ее были полуоткрыты, и пальцами правой руки она слабо скребла по рогоже.

– Наташа…

Георгий Алексеевич как-то вдруг обмяк и потерял сознание; подхватить его не успели. Пришлось князю, Амалии и даже Ивану Николаевичу отдавать все необходимые распоряжения. Послали за священником, за доктором и к следователю. Наталью Дмитриевну уложили в ее спальне, подсунув какие-то тряпки, чтобы не пачкать кровью постель. Георгия Алексеевича привели в чувство, и он пил и плакал в соседней комнате. Дом наполнился шумом и топотом ног; крестьяне, которые привезли тело, рассказали, что нашли Наталью Дмитриевну возле дороги, которая вела к даче Шперера.

«Значит, она решила навестить соперницу, которая, несмотря ни на что, отказывалась сдаваться и, возможно, продолжала писать Георгию Алексеевичу письма…»

Амалия уже не смотрела на часы: она понимала, что никуда не уедет, пока не узнает развязку драмы. Наталья Дмитриевна была еще жива, и немолодой доктор, который осмотрел ее, сам, видимо, был поражен данным фактом. Иван Николаевич поехал отправлять телеграмму сыновьям Натальи Дмитриевны, чтобы они успели проститься с матерью. Прибыл Бутурлин, посмотрел на жертву, на топор, который доктор не рискнул извлечь, и, даже не допросив крестьян, которые нашли тело, спешно засобирался куда-то. Князь сидел с Георгием Алексеевичем, который казался совершенно раздавленным. Петр Александрович произносил все необходимые в таких случаях слова о том, что надо быть мужественным, думать о детях и с честью переносить испытания, которые посылает нам судьба, но было видно, что он сам не слишком верит в то, что говорит.

Амалия бродила по дому, не находя себе места. Мысли ее то и дело обращались к отчаянной борьбе за жизнь, которую вела в спальне истекающая кровью женщина; и хотя на сей раз противник не оставлял никаких шансов, Наталья Дмитриевна со своим обычным упорством отказывалась сдаваться. Баронесса Корф заглянула в бильярдную, посмотрела на прорванное сукно стола и отправилась в соседнюю комнату, где на столе все еще лежали карты – ее и остальных игроков. Возле стула, на котором сидел Иван Николаевич, валялась какая-то скомканная бумажка; Амалия подобрала ее и развернула. Это был железнодорожный билет третьего класса от Петербурга до станции Сиверской.

Несколько мгновений Амалия смотрела на него, не понимая, чем ее так волнует этот билет и что в нем может быть такого особенного, и наконец вспомнила. Иван Николаевич утверждал, что для него не составляет труда лишний раз съездить на Сиверскую, потому что в редакции журнала, внештатным сотрудником которого он был, ему дали документ для бесплатного проезда по железным дорогам. Судя по всему, учитель сказал неправду, потому что билет ему все-таки приходилось покупать.

«Зачем он соврал? – думала Амалия. – Он часто приезжал сюда, чтобы встретиться с князем… но и до князя он бывал тут не раз, как будто с его жалованьем ездить туда-сюда – сущий пустяк… Какую цель он преследовал? Что ему было нужно?»

И тут она вспомнила кое-что – сегодня, когда Иван Николаевич показывал некоторые знаки языка для глухонемых, ей показались странными не сами жесты, а руки учителя. У него были изящные, даже красивые руки, которые… ну да, которые очень походили на руки Георгия Алексеевича.

За дверью прозвучали быстрые шаги. В комнату вошел Иван Николаевич.

– Я все-таки успел отправить телеграмму, – объявил он. – Боялся, что почта закроется…

Амалия положила скомканный билет на стол и разгладила его ладонью.

– У меня к вам один вопрос, милостивый государь, – негромко уронила она. – Кто вы, собственно, такой?

Глава 23

Апельсиновая косточка

– Иван Николаевич Митрохин, преподающий в училище для глухонемых, улица Гороховая, дом пятьдесят четыре… – начал учитель и умолк.

Молчание длилось довольно долго.

– Вы сын Георгия Алексеевича, – сказала Амалия. – И, как я предполагаю, той крепостной, которую продала его мать.

– Послушайте, госпожа баронесса…

Иван Николаевич набрал воздуха в грудь, чтобы протестовать, но внезапно его охватила досада на то, что он, взрослый и неглупый человек, должен оправдываться, изворачиваться, лгать, унижаться…

– Кто вам сказал? Сергей? Неужели он догадался? Я всегда думал, что не так уж он и глуп… – Он вздохнул: – Ну хорошо, ваша взяла. Я не Митрохин и не Николаевич. То есть меня так записали, когда я родился… с фамилией и отчеством по мужику, за которого выдали мою мать.

– Продолжайте.

– Продолжать? Я родился рабом, сударыня. Но потом произошло великое, неслыханное событие… короче – воля. Правда, за нее еще надо было заплатить, потому что на прощанье помещики старались содрать с крестьян последнюю шкуру. Мать и отчим подались в город на заработки, потом у них пошли свои дети, а потом отчиму надоело меня кормить, и он настоял на том, чтобы отдать меня в воспитательный дом. Мать не хотела, но у отчима был крутой нрав и тяжелые кулаки – что она могла сделать? Тайком, правда, она меня навещала несколько раз.

– Она вам рассказала о вашем отце?

– Да, в одну из последних встреч. Я-то был уверен, что невезучий, раз уж от меня избавились таким манером. Но в воспитательном доме я почти не болел, а в семью отчима пришла холера. Тогда как раз была очередная эпидемия, и сначала умерли дети, потом мать, а потом отчим. Я бы тоже умер, если бы жил с ними, но мне в некотором роде повезло, что меня изгнали.

– А потом вы выросли и решили найти своего отца. Верно?

– Нет, сударыня, потом я выживал как мог. Одновременно мне приходилось заниматься самообразованием, потому что я не хотел превращаться в чернорабочего или, хуже, какого-нибудь вора. Все то, что другим дается играючи, мне доставалось кровью, потом и ценой колоссальных усилий. Но вы правы: однажды я стал думать о том, что у меня есть отец, которому до меня нет никакого дела. Все беды, которые произошли с моей матерью, то, что я оказался в воспитательном доме, я приписывал ему. И я решил, что найду его и убью.

Иван Николаевич произнес последние слова совершенно будничным тоном, но глаза его недобро блеснули.

– Полагаю, вы начали с того, что навели справки о нем и о его семье, – негромко заметила Амалия. – И решили начать с Сергея Георгиевича, как с самого слабого звена. Случайное знакомство на улице было мастерски разыграно. Далее вы узнали о князе Барятинском, и интерес к нему как к другу Пушкина стал предлогом, который позволил вам войти в семью. Чтобы у них не возникало лишних вопросов, вы придумали историю с бесплатным билетом, много говорили о Петре Александровиче и ссылались на «Вестник Европы», в котором всякий мечтает напечататься. Вы стали у них в доме своим человеком – и что же?

– Боюсь, я вас разочарую, госпожа баронесса, – усмехнулся Иван Николаевич. – Я всего лишь понял, что я болван. Мстить Георгию Алексеевичу за что бы то ни было… понимаете, это все равно что мстить манной каше за то, что она мягкая. Нет, он не злой и даже не плохой человек, но… Он из тех, на кого нельзя положиться, никогда и ни в чем. Такие люди обычно не приносят окружающим ничего, кроме вреда. Посмотрите, что происходит с его близкими: первая жена умерла от мучительной болезни, второй проломили голову топором, мою мать скосила холера, сын от первой жены стал пьяницей. Что будет с Володей и Алексеем, я не знаю, но то, что случилось сегодня, наверняка переменит всю их жизнь. А Георгий Алексеевич… Он сейчас горюет, и я уверяю вас, что вполне искренне, – и точно так же искренне он вскоре после похорон введет в дом третью жену. Потому что, как бы он ни жаловался на судьбу, с ним самим никогда не происходит ничего такого, что задело бы его по-настоящему… У него всегда будет достаточно денег, без всяких усилий с его стороны, и всегда найдется женщина, готовая разделить его жизнь, а то и не одна. Ну и черт с ним! Другого отца у меня все равно не будет, и раз я есть на этом свете, то благодаря также и ему…

Амалия не нашлась что ответить. Она угадывала, что учитель о многом умолчал – о детстве, полном унижений, о том, какого труда ему стоило добиться места хотя бы в училище для глухонемых, – но она вовсе не была уверена, что новые подробности прибавят что-то к сложившейся картине.

– Вы расскажете ему? – спросил Иван Николаевич после недолгого молчания. – Я одно время хотел ему признаться, да как-то раздумал. Хотя он явно относился ко мне с симпатией, и Сергей, по-моему, тоже.

– Я ничего не скажу Георгию Алексеевичу, – сказала Амалия, разрывая билет. – Ваши тайны принадлежат только вам, Иван Николаевич. Вам и решать, что с ними делать. – Она прищурилась: – Вы как-то сказали, что господин Киреев упоминал двух женщин, которых он любил – первую жену и еще одну, с которой ему пришлось расстаться. Вторая – ваша мать?

– Вы ничего не забываете, госпожа баронесса, – уважительно промолвил учитель. – Да, он назвал имя моей матери. Конечно, я ему не поверил, но… не скрою, мне приятно, что у него есть такая иллюзия. Если бы он любил мою мать по-настоящему, он бы не бросил ее на произвол судьбы. В конце концов, он мог бы выкупить ее у той помещицы, которой ее продали. Но он даже не попытался.

– Здесь был Бутурлин, – заметила Амалия, желая сменить тему. – Он вел себя довольно странно – не отправился на место преступления, не стал допрашивать крестьян, которые нашли Наталью Дмитриевну, а только поглядел на орудие убийства и сразу же куда-то поехал. И мне кажется, я знаю, куда именно.

– Кажется, я тоже знаю, – медленно проговорил Иван Николаевич. – Но тут, госпожа баронесса, мы с вами уже ничего поделать не можем.

Что же касается Бутурлина, то, пока Амалия разговаривала с побочным сыном Георгия Алексеевича, Дмитрий Владимирович прибыл в Петербург и поспешил в полицейский участок, откуда уже с подкреплением направился на Васильевский остров, в дом Кулаковской. Сергей Киреев сидел в своей комнатушке, даже не озаботившись тем, чтобы запереть дверь, и ел селедку без помощи вилки, одними руками. На вошедшего следователя и сопровождающих его полицейских чинов он обратил не больше внимания, чем на муху, которая ползла по столу, подбираясь к селедочной голове.

– Вы Сергей Георгиевич Киреев? – спросил Бутурлин, насупившись.

– Вы же и сами знаете, что я, – не без вызова отозвался сидящий за столом.

– Я арестую вас за покушение на убийство вашей мачехи, Натальи Дмитриевны Киреевой.

– Сделайте одолжение, – добродушно ответил Сергей Георгиевич, вытирая рот и руки грязной салфеткой. – Вот, – продолжал он, кивая на селедку, – захотелось для чего-то попробовать, хотя я никогда раньше селедки не ел. Чудеса, да и только!

– Скажите, милостивый государь, вы признаете свою вину? – спросил Бутурлин.

– Странный вы человек, Дмитрий Владимирович, – усмехнулся Сергей. – Я же говорил вам: я подстерег ее и ударил сзади топором. Заодно убедился, что каторжнику верить нельзя…

– Каторжнику? – переспросил следователь, не понимая. – Какому каторжнику?

– Да Достоевскому же, – ответил Сергей, гримасничая. – Не так-то просто ухлопать человека топором, как он пишет. Ударил я ее, а топор в черепе застрял. Она хрипит, из последних сил отползти пытается. Беда, да и только…

– Зачем вы это сделали, Сергей Георгиевич? – спросил Бутурлин после паузы.

– И опять вы все запамятовали, Дмитрий Владимирович. Я ведь уже говорил вам: я ненавидел ее. Не-на-ви-дел, – с наслаждением повторил Сергей по слогам. – Но я же барич, хоть и пью не просыхая. Куда такому убивать… А когда попал к вам – ну, после того, как взял на себя вину, – смотрю: и чего я боялся? Чего колебался-то? Не так уж у вас страшно, и в тюрьме вполне можно жить. Знал бы, давно бы ее убил…

Бутурлин дернул щекой и отвернулся.

Наталья Дмитриевна умерла на следующий день, после агонии, которая длилась 14 часов.

В Петербург Амалия вернулась с тяжелым чувством. Расспросив ее о случившемся, Александр был недоволен тем, что жена приняла все так близко к сердцу.

– Тебе вообще не следовало туда ездить и заводить знакомство с этими людьми, – сказал он. – В конце концов, не такие уж они нам и близкие родственники…

– Твоя мать думала, что поездка к ним меня развлечет, – напомнила Амалия.

– Ах да, забыл тебе сказать кое-что. Мама устраивает званый вечер, и я буду очень разочарован, если ты не окажешься самой красивой и элегантной из присутствующих дам.

Александр говорил как бы шутя, но по его лицу Амалия видела, что он действительно ждет от нее именно этого.

– Хорошо, – сказала она, – я как раз собиралась вывести в свет свое новое платье. Портниха уверяет, что оно дивно на мне сидит.

И в назначенный день Амалия в бледно-розовом шелковом платье с вышивкой в сопровождении мужа появилась в салоне Полины Сергеевны.

Как и следовало ожидать, гости, перебрав местные сплетни и новости, заговорили о трагедии в семействе Киреевых. Хозяйка дома, сделав плачущее лицо, уверяла, что, хотя Георгий Алексеевич и является ее родственником, в сущности, она очень мало знала его домочадцев и почти с ними не общалась. Впрочем, это не помешало ей выразить уверенность, что она предвидела нечто подобное и что именно такой ужасной развязки и следовало ожидать.

Амалии наскучило слушать свекровь, и молодая женщина отошла к окну, обмахиваясь веером из страусовых перьев. Через несколько мгновений к ней присоединился Александр.

– Что? – спросила Амалия, поглядывая на него из-под длинных ресниц.

– Я хорошо знаю это выражение лица, – шепнул Александр, пожимая ей руку. – Ты недовольна. Почему?

Амалия сложила веер, чтобы выиграть время.

– Дядя Казимир мне сказал, что видел тебя в кондитерской Балле и ты был не один, – шепнула она.

Положим, Казимир ничего ей не сказал, но откуда было мужу знать об этом?

– Ах вот оно что, – протянул Александр. – Можешь не волноваться, это была всего лишь княжна Голицына.

– Всего лишь? – переспросила Амалия с улыбкой.

– Я знаю ее много лет. Недавно она вернулась из-за границы и расспрашивала о друзьях детства, кто кем стал. Чрезвычайно любопытная барышня, – добавил Александр с улыбкой, – я насилу смог от нее отделаться.

Амалия перестала улыбаться. Муж лгал ей, глядя в глаза, лгал так естественно и вдохновенно, что лучший актер не нашел бы повода для придирок. Она считала, что между ними нет и не должно быть тайн, но он сказал ей неправду, и сделал это совершенно осознанно.

«Как он может так поступать со мной? И что он придумает в следующий раз – ведь ему наверняка снова представится случай обмануть меня? Может быть, это опять будет другая женщина или что-то еще…»

Амалия совершенно растерялась. Она чувствовала, что между ними пробежала трещина, пока еще небольшая, и что ее причина – утрата доверия, одного из самых важных элементов в любых человеческих отношениях. Но Александр глядел на нее так открыто, так влюбленно, что ее охватили сомнения. «Нет, он просто не хотел меня тревожить… Потому и сказал неправду. Просто он решил, что я…»

– Полина Сергеевна!

– Ах!

– Какой ужас!

– Господа, сделайте что-нибудь!

Пока Амалия и Александр разговаривали у окна, кусочек пирожного, которое ела Полина Сергеевна, стал ей поперек горла. Как потом выяснилось, в него совершенно непостижимым образом затесалась апельсиновая косточка.

Мать Александра задыхалась, указывая на горло, и не могла вымолвить ни слова. Несколько дам из числа гостей в ужасе визжали, какая-то древняя графиня уронила свой лорнет, который был еще старше, чем она сама, и с любопытством уставилась на хозяйку дома, подстерегая каждое ее движение. Ведь всегда интересно наблюдать, как умирает человек, который гораздо моложе тебя.

– Доктора!

– Позовите доктора!

Лицо Полины Сергеевны стало багровым, глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. В голове Амалии вихрем промелькнули какие-то обрывки мыслей: «Дядя Казимир сказал – представь, как хоронят твоего врага… Если она умрет, она уже не сможет мне вредить. Но Александр огорчится… Я не могу…»

И, подойдя к Полине Сергеевне, она со всего маху ударила ее раскрытой ладонью по спине. Что-то крошечное вылетело изо рта матери Александра и упало на стол. Гости поежились, но, вспомнив о приличиях, окружили обессиленную хозяйку и подвели ее к креслу. На багровом лице Полины Сергеевны мало-помалу стали проступать естественные краски, она тяжело дышала и кашляла, но чувствовалось, что опасность ей больше не угрожает.

– Мама! – Александр, выйдя из оцепенения, бросился к ней.

Полина Сергеевна заставила себя улыбнуться ему и, крепко сжав руку сына, повернулась к Амалии:

– Благодарю вас, дочь моя… Вы просто меня спасли.

Но ее глаза – холодные глаза старой кокетки – словно говорили: «Однако не рассчитывай, милочка, что я стану лучше к тебе относиться… Что бы ты ни сделала, ты все равно не будешь достойна того места, которое посмела занять».

Когда Амалия и Александр возвращались домой в карете, Петербург уже засыпал. Баронесса Корф молчала, и ее муж первый рискнул нарушить молчание:

– Помнишь, мы говорили о том, чтобы ты стала статс-дамой?

– Разумеется, – сказала Амалия.

– Так вот, судя по всему, в этом году ничего не получится. Даже несмотря на коронацию.

Амалия собиралась напомнить Александру о том, что вообще-то она не давала своего согласия на то, чтобы ее предлагали в статс-дамы, но после его слов она могла только спросить:

– Почему?

– Интриги, – лаконично ответил Александр. – Один из князей Голицыных очень хлопочет о том, чтобы статс-дамой сделалась какая-то его родственница. А у него весьма обширные связи.

Или некая княжна Голицына замыслила маленькую месть отвергнувшему ее Александру и подала своему отцу идею сделать так, чтобы место получил кто угодно, только не Амалия. Молодая женщина развеселилась. Как-то ее дядюшка заметил, что, когда тебя ненавидят, это гораздо лучше, чем когда тебя жалеют. Тогда Амалия не поняла, что он имел в виду, но теперь она отдала должное его своеобразной мудрости.

– Почему ты улыбаешься? – спросил Александр, от которого даже в темноте не укрылось выражение ее лица.

– Так, – беспечно ответила Амалия, переплетая свои пальцы с его пальцами. – Хорошо иметь врагов – только они показывают нам, чего мы стоим!

– Должен признаться, что я все-таки предпочитаю друзей, – ответил Александр, целуя ее руку. – Мама уверяет, что после того, как ты стукнула ее по спине, у нее останется синяк, но я заверил ее, что ты сделала это не нарочно.

– Хорошо, в следующий раз, когда она подавится, я вообще к ней не притронусь, – отозвалась Амалия.

Но Александр полагал, что хорошо знает свою жену, и оттого ни секунды ей не поверил.

– До чего же ты жестока! – воскликнул он с притворной укоризной в голосе. – Какое счастье, что у меня такая жена…

И оба засмеялись так искренне, так молодо и так беззаботно, что даже кучер на козлах, до которого долетел их смех, заулыбался.

Луна показалась в небе, осветила темную громаду Исаакия, медного всадника, гладь Невы, каналы, улицы, дворцы и притоны. Она заглянула в окно узника, который крепко спал, и в окно учителя, который дописывал свою статью о Пушкине. Поставив точку, Иван Николаевич сложил листки, задул лампу и отправился спать.

1

Граф Егор Францевич Канкрин (1774–1845) – государственный деятель, министр финансов.

2

Герцог Максимилиан Лейхтенбергский (1817–1852) – президент Академии художеств.

3

«Какие сегодня новости о здоровье Канкрина?» – «Очень плохие, ему гораздо лучше» (франц.).

4

Это семейное дело (франц.).

5

Очаровательной Полетт (франц.).

6

Анна Керн (1800–1879) – знаменитая красавица, которой Пушкин адресовал стихотворение «Я помню чудное мгновенье».

7

Как пишет мемуарист Н. Н. Муравьев-Карский, «солдату в Париже было более трудно, чем в походе. Победителей морили голодом и держали как бы под арестом в казармах. Государь был пристрастен к французам до такой степени, что приказал парижской национальной гвардии брать наших солдат под арест, когда встречали их на улице, от чего произошло много драк, в которых большей частью наши остались победителями… Но такое обращение с солдатами отчасти склонило их к побегам, так что при выступлении нашем из Парижа множество из них осталось во Франции». (Журнал «Русская старина», март 1914, стр. 484–485.)

8

Игнатий Радецкий – автор кулинарных книг, о котором сохранилось мало сведений. Некоторое представление о нем дает письмо И. Гончарова И. Льховскому от 25 июня 1857 г. Гончаров и Радецкий ехали вместе в почтовой карете, и писатель сообщает: «Я удивил его (Радецкого), кажется, на всю его остальную жизнь, то есть он никак не мог понять, отчего человек все молчит, когда есть с кем поговорить, и ни слова на его замечания, рассуждения и даже вопросы не отвечает, который ни капли ни вина, ни пива не пьет и вообще мало признаков жизни оказывает. А знаете ли, кто этот рябой толстяк? Он точно Радецкий и точно служит у Паскевич, у вдовы героя, и притом метрдотелем. И вот он-то думал занять меня, затрагивая разговор о торговле, о политике и вдруг, о ужас, о литературе. Он очень смышлен и читал кое-что, между прочим сочинил книгу «Альманах гастронома», которую цензуровал Елагин и чуть ли не там нашел много «вольного духа». Герой Паскевич – имеется в виду генерал Иван Федорович Паскевич (1782–1856), граф Эриванский, князь Варшавский, одна из виднейших фигур эпохи Николая I. Ехидное замечание в адрес цензора Елагина объясняется тем, что Гончаров сам служил в цензурном ведомстве и имел представление о его сотрудниках.

9

Ф. И. Киселев (1758–1809) – генерал, дядя известного в царствование Николая I государственного деятеля П. Д. Киселева (одно время министра государственных имуществ, а позднее посла в Париже).

10

Российская золотая монета крупного номинала.

11

Ф. М. Тютчев (1803–1873) – выдающийся русский поэт. Стихотворение, о котором идет речь, теперь печатается в его собраниях сочинений под заглавием «Спиритический сеанс».

12

Ваш отец, князь Голицын (франц.).

13

Должна признаться, я не люблю оперу, но умоляю вас, не говорите этого Александру (франц.).

14

Великого небытия (франц.).

15

Слушательница женских курсов.

16

О композиторе Чигринском подробнее рассказывается в романе В. Вербининой «Заблудившаяся муза».

17

М. М. Сперанский (1772–1839) – граф, государственный деятель, некоторое время входивший в ближайший круг императора Александра I, пользовался репутацией либерала.

18

М. Л. Магницкий (1778–1855) – государственный деятель, в 1810–1811 гг. сотрудник Сперанского по подготовке намечавшихся государственных реформ.

19

Сейчас Таллин.

20

То есть Александра II.

Content

Валерия Вербинина
Драма в кукольном доме

Глава 1 Путешествие

Глава 2 Кот

Глава 3 Заурядные секреты и незаурядные мелочи

Глава 4 Человек из прошлого

Глава 5 Человек без будущего

Глава 6 Ссора

Глава 7 Дела китайские, и не только

Глава 8 Обед

Глава 9 Сомнения

Глава 10 Неожиданный посетитель

Глава 11 Бесследно, но не беспричинно

Глава 12 Встречи в аду

Глава 13 Поэзия и правда

Предсказание

Глава 14 Другая

Глава 15 Разговоры по-французски

Глава 16 Дама, король, валет

Глава 17 Известие

Глава 18 Мигрень

Глава 19 Дружное семейство

Глава 20 Мужчина и женщина

Глава 21 Воронье

Глава 22 После обеда

Глава 23 Апельсиновая косточка

1