Семь песен русского чужеземца. Афанасий Никитин

Из энциклопедического словаря.

Изд. Брокгауза и Ефрона

т. XXXXI, СПб., 1893

икитин (Афанасий) — тверской купец, описавший свои странствования по Персии и Индии в любопытном дневнике, известном под заглавием «Написание Офонаса тверитина купца, что был в Индии четыре года, а ходил, сказывают, с Василием Папиным». Это «написание» внесено в полном виде в «Софийский временник» под 1475 г. («Полное Собрание Русских Летописей», VI), а в сокращении — в «Русский летописец» (там же). Никитин — человек любознательный и предприимчивый, узнав в 1466 г. о посольстве, отправлявшемся в Шемаху, решил ехать туда же, с товарищами. В дневнике описано его плавание по Волге, битва с татарами, плен и освобождение, по требованию русского посла Папина и Ширван-шаха. Первое путешествие по Востоку Никитин совершил с зимы 1476 до весны 1469 г., через Персию, до берегов Персидского залива. Затем до февраля 1472 г. Никитин путешествовал по Индии три года, часто в нищенском состоянии, потеряв всё, что имел, и подвергаясь опасности лишиться жизни. Третья поездка, занявшая лето и осень 1472 г., была совершена Никитиным по Персии и Турции к берегам Чёрного моря, в Трапезунт, откуда Никитин отправился через Литву на родину, но, не доехав до Твери, скончался. В свой дневник Никитин заносил всё, что казалось ему любопытным и полезным. Долго живя среди туземцев Индии, он ознакомился с их религией, привычками и домашним бытом. Большой точностью отличается описание поклонения «Буте» в священном городе Парват. Никитин даёт сведения об алмазных копях, торговле, вооружении, животных: главным образом интересуют его змеи, обезьяны и таинственная птица гукук, предвещающая, по верованию индусов, смерть. Путешествие Никитина совершено было за 25 лет до открытия пути в Индию Васко да Гама; по своей точности его записки могут быть, как говорит И. И. Срезневский, поставлены наряду с дневником Васко да Гама и отчётами Де-Конти.

Памяти Якова Соломоновича Лурье

Меня проносят на слоновых

Носилках — слон девицедымный.

Меня все любят — Вишну новый,

Сплетя носилок призрак зимний.

Вы, мышцы слона, не затем ли

Повиснули в сказочных ловах,

Чтобы ласково лилась на земли,

Та падала, ласковый хобот.

Вы, белые призраки с чёрным,

Белее, белее више́нья,

Трепещете станом упорным,

Гибки, как ночные растения.

А я, Бодисатва на белом слоне,

Как раньше, задумчив и гибок.

Увидев то, дева ответила мне

Огнём благодарных улыбок.

Узнайте, что быть тяжёлым слоном

Нигде, никогда не бесчестно.

И вы, зачарованы сном,

Сплетайтесь носилками тесно.

Волну клыка как трудно повторить,

Как трудно стать ногой широкой.

Песен с венками, свирелей завет,

Он с нами, на нас, синеокий.

В.Х.

юремный двор в Смоленском кремле — место шумливое и даже и не без весёлости. Грудятся малые избы, делённые перегородками на колодничьи палаты. Иные заключены с жёнами и детьми. Иные в железах, на цепной связке плетутся на площадь за милостыней.

От ветхости рубах раны битые, пыточные следы ясно знатны, видны. Платья разодраны. Крики разносятся и матерная брань разноязыкая. Шумно торгуются заключённые с торговцами, кои поспешают с утра на тюремный двор с припасами съестными, с одеждой да с водкой. А водку уж из-под полы покупать. Женщины толкошатся у печей, варят сидельцам похлёбки, стирают бельё...

Никто не придёт к Офонасу. Кто из тех, с кем он в Смоленск добрался, донёс на него, Офонас и не думает. Кто-никто! Всякий мог. Теперь в ножных чепях Офонас сидит в особливой палате, малой каморке. Уже допрашивали его и по-литовски, и польским наречием, и русским говором. Спрашивали, показывая дыбу и огонь, утверждая Офонасов злой умысел. И сказать требовали, какое дурно умышляет и... на кого! Сам-то он тверитин, а княжество Тверское наклонно к землям смоленским, к Великому княжеству Литовскому и королевству Польскому. Тверь ищет помощи, изнемогая в борьбе с Москвою, этим острозубым чудовищем малым. Великий князь московский Иван Васильевич[1] называет себя цезарем, хотя никто не венчал его на царство и короны не жаловал ему. Обок с московским князем — византийский идол — Зоя-София Палеологида[2], отрасль византийского имперского дома, воспитанная в Риме. Страшная, холодная, жёсткая снегом топтаным, злобная издёвкой грубою, щетинится Москва цезаря Ивана, московского хана. Топают сапоги монгольского вида, вздымая резко полы засаленные боярских чапанов-кафтанов, жёны московские наглухо прикрывают набелённые, нарумяненные лица толстощёкие завесами пёстрыми. И цветут меж снегов-сугробов, раскрываясь из меховых шуб и плащей, смуглые яркие лица греков, спутников царицы — великой княгини. Остро флорентийски подымаются новые московские башни — не деревянные — каменные — труд италийского строителя[3]. Москва — ордынский городок. Но уже и провидится полуявственно-полусмутно иная Москва, Московия, Русь Европейская. Третий Рим?..

На Офонаса был сделан донос, что он-де, тверитин, волею своею забрёл в неведомы земны места и ныне возвратился... Но зачем забрёл и возвратился зачем? Князь тверской Михаил Борисович[4] оборачивается к Литве, глядит на Польшу, а не забывает и Орде кланяться и на Шелонь ходил в союзе с московским Иваном — бить войско Новгорода Великого. Долго ли ему сидеть на тверском столе, когда Москва заливает кровью городы, подминая под власть свою княжество Ростовское да великоновгородские владения... А князья удельные, вяземские, новосильские, мезецкие, сами спешат поклониться самозваному цезарю Ивану...

И кто же таков Офонас-тверитин? Зачем он? Для кого? Кем послан? И кто на кого злоумышляет? Каки неведомы земны места? Михаил тверской ищет новых союзников? Иван московский лисугером-лисом подбирается к Литовскому княжеству? И что разведать послан человечишко Офонас-тверитин? А самозваный цезарь Иван приказал князей тверских великими не полагать, а полагать родом великих князей, великостольных, лишь князей московских. А в самом Смоленске-то учинилось какое дурно против пана Андржея Саковича, наместника великого князя Сигизмунда! «По Белице дни на святой недели в среду Задумаша смолняне черныя люди, кузнеци, кожемяки, перешевники, мясьники, котельники пана Андрея согнати силою с города, и целование переступили и наредилися во изброи и со лукцами и со стрелами и с косами и зь секерами, и зазвонилы в колокол». А разве не ладит московский Иван тайное сватовство, не желает брака малых детей; не хочет разве отдать старшую дочь Елену за Александра, сына пана Казимира, нынешнего великого князя литовского?.. И может ли быть этакое, чтобы человечишко некий, не ведомый никому Офонас жил бы и действовал в жизни этой по своей особливой собственной воле? Внезапная растерянность охватила чиновников средневековья, диковатых и сторожких. Да они ведь и сами никогда не бывали, никогда, людьми своей воли. И кто бывал, кроме князей, мало-мало бояр да попов... А таковым, как Офонас, им бы тащиться, спотыкаясь, препинаясь, брести ухабистой дорогой к Москве толпою пленническою тверских, ростовских, великоновгородских насельников, чтобы продану быть на московском торгу задешево...

Приказали Офонасу настрого рассказать, где и когда и зачем бывал. И велели писать за ним. Но он говорил, что грамотен и может сам писать. Обстоятельство подобное усилило ещё подозрения о нём. Признавался ведь о себе, что из рода гостей торговых, меньшой человек. Отчего же писать может, как будто дьяк или подьячий? Не лжёт ли о себе, не путает ли? Но принесли ему свечей сальных и всё потребное для письма. В каморе, где содержали его, окошко слюдяное мало света пускало...

* * *

Пожалуй, случай Афанасия Никитина и вправду особый совсем и один из необычных в истории людей. История тверского уроженца — дивное явление своей воли во тьме времён, исключающих, казалось бы, напрочь эту самую свою волю, а то ещё возможно определить странствие Афанасия как индивидуальное, то есть опять же самовольное действие. Нет, никто из многочисленных стоящих выше не посылывал его николи с наказом разведывать. Афанасий ни в чём не подобен своему великому современнику Васко да Гама[5]; путаные странствия тверитина никому не открыли широкий путь в далёкие страны, в неведомые земли. Непонятное странствие вызывает недоумение потомков, уже европейски образованных историков русской культуры. Зачем оно было? Каковы были его цели? Непременно, обязательно должны сыскаться важные цели: открыть новые торговые пути, разведать нечто... А важные цели не сыскиваются! И Карамзин[6] удивляется и пишет: «Некто Афанасий Никитий, Тверской житель, около 1470 года был по делам купеческим в Декане и Королевстве Голькондском. Мы имеем его записки, которые хотя и не показывают духа наблюдательного, ни учёных сведений, однако же любопытны...» И замечает Карамзин тотчас, что путешествие Никитина «едва ли доставило ему что-нибудь, кроме удовольствия описать оное». И следом выводит своё заключение Пыпин: «Но сколько бы мы ни ценили его, произведение Афанасия Никитина, его историко-литературное значение остаётся тёмным и анекдотическим: оно было делом только его личной предприимчивости, и как оно не было вызвано в нашей письменности ничем предшествующим, так и потом не оставило следа».

Итак, странное приключение тверского уроженца — «дело только его личной предприимчивости» и не имело никаких важных последствий — каких? для кого? для чего? для России? для Европы? для Азии?.. И никакой пользы самому страннику, никакой, кроме «удовольствия описать»... И снова — «дело личной предприимчивости», то есть на языке Карамзина и Пыпина — «личная предприимчивость» — она и есть эта самая своя воля, собственное желание, доставляющее в итоге не богатство, не деньги, не товары, не новые торговые пути, не дипломатические связи, но всего лишь духовное «удовольствие», насладу для одной души, для самого вершителя странствия, насладу описать, рассказать, но ведь и передать далее, вперёд во времени; передать нам, чтобы мы поняли (если мы сможем понять!), понять, что индивидуальное действие, действие по своей воле ценно в истории людей не менее (а вдруг и более!), нежели все дипломатические акты, посольства, разведывания и новые торговые пути...

* * *

Офонас греет руки в лохматках-рукавицах и притоптывает мягкими подошвами сапог чернокожных. Кафтан и сапоги износились, ластовицы на рубахе изодрались. Шапка овчинная проплешивела. Только сейчас печь топлена тюремным служителем, потеплеет в самой скорости скорой, воздух в каморе согреется, тёплой вонью сгустится. Тяжело писать, стоя за аналоем[7]; недаром зовут монахи чтение и писание «подвигом». И на лавку садится Офонас, и плечи его пригибаются, и кашель чахотный рвёт внутренность худой груди. А чем больнее кашель, тем сильнее, горячее желание жить, дышать, и сейчас, сейчас рассказать, говорить о себе; нет, о своём странствовании, о том, что тебя отличает, выводит из твоего рода, из множества других людей... Приказание писать обернулось благодеянием невольным, небесной рукой протянутой — вывести на свет из тьмы людской; сберечь, сохранить именем и словами писаными тебя, одного из тьмы, из множества многих. Тебя пересоздать единственным...

Офонас телом худощав, а среди низкорослых может и высоким повидеться. Сложение его чахотное, плечи покаты, ключицы выдаются, острятся. И лицо продолговатое острится скулами и кончиком носа. Кожа на лице, на руках, на шее задубела, загар дорожный в кожу въелся накрепко. Но отчего-то видятся островатые черты изнурённого лица странно размытыми, и губы тёмные скрываются в бородке неопрятной, темноватой. А взор небольших светло-карих глаз и не уловишь никак, уходит непонятный, размытый; сухими стрелками ресницы дрогнут, и будто бы тоска, и досада, и злость сухая, и веселье невнятное ребяческое разом глядят очами этими, чуть плоскими на лице тёмном, худом, испитом...

Января четвёртого, на святого Афанасия[8], тюремного смотрителя, уверовавшего при виде чудес, явленных святым Зосимой, минуло Офонасию тридцать пять лет. Живут и подолее, а всё же года полагаются эти немалые.

А пытали, спрашивали, не бывал ли Офонас с послом московским Василием Папиным, которого под Казанью после застрелили. Нет, не бывал. А и как бывать тверитину в московском посольстве! Экое прозвание — «Папин»! Должно быть, из греков московских, великой княгини; у них все прозвания этакие — Траханиотовы, Ралевы, Папины... Но ведь Папина видывал и даже челом ему бил...

«Сё написах своё грешное хожение за три моря: первое море Дербеньское, дориа[9] Хвалится, второе море Индийское, дория гундустанскаа, третье море Чёрное, дориа Стебольская».

Три моря... Но прежде не для того был жизнию назначен. Их род гостей торговых был многочислен и достаточен, никак не беден. По отцу, рано умершему, Офонас прозывался Микитиным. Но отца своего Микиту, который бирал его с собою частенько, Офонас, в те поры ещё Офонька, Офоня, Офонюшка, запомнил худо. Вот сидит маленький мальчик в палатке из тонкого с мелкими дырочками холста. Наружу страхотно высунуться. Комары вьются тучами страховыми. Отец и другие большие кричат и велят слугам развести костры, огни. Делается жар, а стоит от жара отойти, комары налетают. С холма видна Тверь и реки Тверца и Волга сливаются. Вкруг Твери леса подымаются деревьями, башни городской стены встали хороводом, будто девки в праздничных платьях, колом встопорщенных. Город теснится треугольными крышами, и остроугольными крышами, и куполами церквей.

Память Офонаса о детстве смутна. После смерти отца от оспы старшие рода порешили отдать мальчика в Троицкий Калязин монастырь. Впрочем, возможно понять их мысли: пусть вырастет свой человек в монастыре влиятельном. Мать Катерина плачет тихомолком, и детские его щёки увлажняются от касаний её мокрых от слёз щёк и тонких губ. Впрочем, у неё остаются два старших сына — Олексей и Степан. Пребывание в монастыре, монастырское учение грамоте истаиваются невротически из памяти детской. Добрая старческая морщинистая рука ложится на маковку мягкой тяжестью. Суровые колкие глаза другого инока пугают. Очередная моровая волна (горячка? оспа? чума?) уносит старших братьев. Офонаса возвращают матери. Старшие рода берут его с собою, как прежде бирал отец. Офонас пытается вникать в торговые дела. Однако же его родичей трудно называть купцами. Им более подошло бы именование поставщиков. Заморские товары привозят они на двор князя, откуда ткани, пряности, украсы расходятся по городу. Однако и города русских княжеств мало похожи на кипящие торговой и ремесленной жизнью вольные или зависимые от герцогов и графов поселения Западной Европы. Вокруг резиденции княжеской русского города сгрудились жилища приближённых и прислужников князя. В городе подобном мало что изготовляют, мало торгуют, более меняют или удовольствуются домодельным. «Земля не торговая», — говаривают иноземцы о русских городах...

* * *

Вдруг выплывают из памяти многоцветными пятнами игры яркие ребяческие — рюхи, чушки, Малечена-калечина, Двенадцать палочек... А то Посигутки... Дружный бег, драки стенка на стенку... Пухлые синяки... Звонкие перекрики... Раз о Пасхе отец повёл его на колокольню. Отец звонил по обещанию, и Офоня тоже дёргал какую-то верёвочку. Колокольный звон разносился в весеннем воздухе весело и радостно, весело и радостно билось Офонькино сердце... Звон глушил Офоньку, но Офоньке было очень хорошо. Вдали тянулись деревьями леса; ясное прозрачное небо кротко синело над городом деревянным, над полями и лесами. Стоял Офонька на колокольне и живо ощущал всю прелесть весеннего тепла и солнечного блеска. Зелень берёзок весенних глазами впитывал, полною грудью здоровый свежий воздух вдыхал. А колокола гудели, гудели; грачи, летая вкруг колокольни, около покинутых гнёзд, громко кричали и всё-таки не могли перекричать колокольного звона; голуби тихо, смирнёхонько ворковали, приютившись на выступе церковной стены... И был в ту пору Офонька очень добр и ласков...

А вот и дурное смутное воспоминание подоспело: тяжёлый отцовский кулак занесён над головой маленького Офоньки. Бранится, грызётся Офонька с братьями старшими, а на улице колотят его чужие парнишки.

Мать Офонькина, Катерина, некогда полная сил и здоровья женщина, помнится Офоньке изнурённой, горюшей. Её блестящие глаза потускнели от дыма и чада печного, от слёз и бессонных ночей; её цветущее лицо сморщилось и пожелтело; и не прежняя приветливая, а злая улыбка пробегала по её сухим губам...

— Ноженьки и рученьки так разломило, что просто моченьки нет! — жаловалась она куме. — Вчера всю ноченьку промаялась, соснуть не могла... Под сердце подступает, и спину-то всю раскололо...

Бранивала Катерина холопок, когда в празнишные и гулящие дни уходили, где пиво варено; смотрела прилежно в домашнем деле, старших родичей слушалась. Посуда глиняная да деревянная содержалась в порядке, трёх свиней кормных по осени кололи, солили свинину, коптили. В посты варили мыло из говяжьего сала да из берёзовой золы; свечи сальные маканые мать, бывало, сама делывала; из чёсаного льна светильны ссучивала, сало растапливала в кадочке да обваривала светильны...

Память Офонаса вдруг словно бы в яму чёрную оборочается. Вспоминается сын единственный, Ондрюша, парнишечка лет четырёх; светлокудрявый и до того незлобивый, до того кроткий, добрый, милый... Бабы в родне пророчествовали хором: «Этот парнюга не жилец на белом свете».

— Такие ребятишки николи не живут подолгу! — качала старая ключница головой в кичке полотенчатой. — Царствие их не здешнее: уж оченно сердцем-то они кротки!..

Офонас игрывал под весёлое время с Ондрюшей, добрые слова привета говаривал, и ласка находилась, и страшная сказка, и прибаутка потешная. «Куморкой» звал добродушно сынишку...

Офонас веки сжимает и вот уже и не видит Ондрюшу, а встают в уме, перед этим смятенным взором внутренним старшие Офонькины братья. Вот Олёшка, прозванный в родне «отпетым»; вот и Стёпка, немощный, бессильный; перед ухарством и силою Олёшки преклоняется Стёпка-мозгляк. Трунит Олёшка над Стёпкой, зовёт «мямлей» да «бабой», но Стёпка не обижается, смехом отделывается от нападений Олёшки; верит, что Олёшка проще его. Зато Олёшка никого не боится; Стёпка же боится всех, кто посильнее его...

Летят в памяти смутные картины... Купол и крест церкви тверской Михаила Архангела сияют в первых лучах восходящего солнца. Красноватый утренний свет проникает в окошки. Настя, молодая жена Офонаса, засучив рукава, катает тесто. Ондрюша, сидя у окна, мурлычет что-то жалобно себе под нос. Офонас на лавке расчёсывает роговым гребнем сполстившиеся волосы... Праздничный день наступает... Офонас стоит в церкви и вместе с другими кладёт земные поклоны, творя набожно крестное знамение...

Офонас искромсал ножом говядину и свалил куски в чашку щей. Щи наварные. А после щей — крынка пресного молока да гороховик...

А память сворачивает вспять. Настю-невесту пропивают. Девки поют ладно:

Я брала свои золоты ключи.

Отмыкала окованы сундуки.

Вынимала черно плисово сукно,

Я кроила жениху кафтан,

Чтоб ему не долог был,

Чтоб ему не короток был,

По подолу был раструбистый,

По серёдке пережимистый,

По подпазушкам перехватистый,

Чтоб он легко на коничке скакал,

Хорошенечко разъезживал...[10]

Густой румянец разливается по бледным щекам девушки, загораются глаза...

Свахи расплетают Насте девичью косу, убирают волосы под «сороку» — бабий убор: «Прощай, коса — девичья краса, довольно тебе по плечам мотаться, пора тебе, коса, под кичку убираться».

Песня ладно течёт:

Вчера зайко, вчера серый

По подгорью бегал,

Сегодня зайка, сегодня серый

На блюдечке лежит.

Вчера наша Настюшка

Девицей была,

Сегодня наша Настюшка

Молодая княгиня...[11]

На столе — добела выскоблена столешница — орехи, пряники. Офонас глядит на Настю. А та сидит против него неподвижно в обычной позе невесты, поникнув головой и сложив руки на коленях. Любовно берёт жених Настю за руку и тихо шепчет ей... Настя краснеет и молча отдёргивает руку... Жених целует невесту...

Стали жить. Правда, в пьяном виде Офонас шумел и буянил, но пил он не от великой радости, как вообще русский человек, и в буйстве особого удовольствия не находил. А хотелось свить гнездо, пожить с женой. Настя-то ему больно по нраву пришлась. Девка работящая, красивая и тихая такая...

Степуха и Олёшка, скинув кафтаны, ловят раков речных. Офонька бежит, малый, догоняет братьев. Большой горшок завары, каши ржаной крутой, — на столе; мать несёт кринку молока, не снятого, а славного густого молока; режет ломти хлеба толстые; гладит Офонюшку по голове...

Нет, не Офоня. Ондрюша это сидит на полу у печки, с ломтём ржаного хлебушка в ручке тонкой...

Крупными хлопьями валит снег с неба серого, покрывает подмерзшую землю, убеляет крыши домов и церквей тверских и красиво увешивает сучья голых деревьев. Крупные хлопья снега падают, кружась, падают и заносят кустарники и белоствольные берёзы...

Сумеречный свет скупо, словно нехотя, пробирается в камору Офонаса. Сумеречный свет, скупой и жалкий, хлопья снега липнут на окошко слюдяное... Несколько мигов кратких пребывает Офонас будто в путанице вязкой и странной. Время и пространство спутались клубком нитяным, грубым, смялись; и от путаницы этой сердце мрёт, книзу падает, к самому пупку будто; колотнувшись, дёрнувшись резко... Долит кашель... Где я? Что это? Дом родной? Тюрьма?.. Офонас приходит в себя и принимается бормотать, покачиваясь потихоньку на лавке, взад и вперёд, взад и вперёд... Всегда велось такое за ним, примечали ещё сызмальства за ним: забормочет вдруг, а что? Песня не песня, стих не стих... Вот и заговорит, заприговаривает вполголоса... Блажной человек... За аналой становиться надобно борзо, а не пишется, лишь говорится-приговаривается, выпеваются-бормочутся-складываются слова... Память вскогтила сердце, не отпускает...

Ондрюша сидит у окошка, завернувшись в отцову епанчу... Офонас бранит Настю:

— Леший тебя!.. Я-те спину-то вспашу!..

На беду постигла Настю болезнь. Хиреет Настя, беспомощная, не обласканная ни одном словом участия, тает, как тает снег под полохами тёплыми весеннего ветерка.

Не по душе пришлась Офонасу хворость жены, не раз он со злостью обзывал Настю «гнилою», поносил самою безобразною бранью...

Старшие рода не дают Офонасу долю поболее в общем деле. За никого почитают при дележе... Злобится Офонас и редко вспоминает о своей прежней, скоротечной любви, и просыпается в сердце его захолодевшем сострадание и нечто похожее на нежность к бедной Насте. Но редко находят на Офонаса незадачливого такие миги блажные. Недели, месяцы бегут, а Настя не видит от мужа ни взгляда ласкового, ни доброго слова... Нигде не находит она себе покоя и защиты: будит Офонас жену — пинает ногой, родня его бранит Настю хором, даже холопки хихикают глупо в лицо Настино...

Ударили на колокольне ко всенощной, а у Насти руки отяжелели — не подымаются... Вымолить бы смерть... «Эх, да если бы смертоньку Бог послал!..»

А какою, бывало, живою тревогой переполнялось её девичье сердце, когда прежде колокола гудели мерно... Руку на сердце положит и слушает, слушает... Умереть бы!.. А на кого Ондрюшу покинешь?..

Чудится Офонасу в тюремной каморе, будто минули трескучие морозы, оттепель пришла на двор, с крыш капает, дорога потемнела, серое небо вот-вот расплачется мелким частым дождичком...

Вечереет.

Больной Ондрюша лежит на лавке. Лицо его исхудалое с заострившимся носиком и светлые кудри, что разметались по подушке, всё оттеняется резко по стене чёрной, закоптелой. Запёкшиеся губы мальчика едва шевелятся, воспалённые глаза горят предсмертной тревогой...

— Мама! — прерывающимся слабым голосом говорил Ондрюша, высвобождая из-под одеяла свою ручонку. — Мама... бедная ты, бедная, бедная... Тятя...

— Слышим, родной, слышим! — успокаивает мать сына, глотая слёзы и ласково гладя белокурую головку. — Офоня! А, Офоня! — зовёт она.

— Чего тебе? — отзывается муж из сеней.

— Слышь, Ондрейко кличет...

Ондрюша смотрит на мать с напряжённым вниманием, и когда входит отец, мальчик облегчённо вздыхает и просит испить водицы.

— Ох ты, куморка, куморка! — добродушно бормочет Офонас.

Настя ревёт в голос. Офонас напрасно унимает её. Теперь уж она выбегает в сени и там тяжко и горько рыдает и, наплакавшись, возвращается к изголовью умирающего сына...

Присев на лавку подле больного, Офонас хрипло запевает старую потешную прибаутку:

Как у нас ли журавель,

Как у нас ли молодой

На полатях сидел,

Лапоточки плёл —

И себе, и жене,

Ребятишечкам по лаптишечкам,

А девчоночкам по чулчоночкам...

Настя обмирает, припав к стене, и внезапно просит мужа:

— Ты... Ты своё спой ему...

Никогда прежде не любливала она, когда Офонас принимался петь-выборматывать свои эти слова — то ли песни, то ли какие плачи... Сейчас он взглядывает на жену виновно, затем обхватывает голову ладонями... Но нет, не приходит своё... И он припоминает давнее, ещё от матери слыханное:

Сова-совушка,

Белая головушка,

Сова умывалась,

В лапти обувалась,

В лапти, в тряпички,

В теплы рукавички...

Лихорадочно громким тонковатым голосом, больным русским тенором запевает Офонас давнее, бабкино ещё заклятие. Настя вторит отчаянно и срываясь на вскриках своих слёзных, высоких:

У волка боли́,

У зайца боли́,

У медведя боли́,

А у Ондрюшеньки заживи!

У лисы боли,

У медведя боли,

А Ондрейкины боли —

Уйдите в поле.

Там им умереть

И дня не болеть...

Ой, мой маленький,

Ненаглядненький,

Мой хорошенький,

Мой пригоженький!

Ой ты, мой сыночек,

Пшеничный колосочек,

Лазоревый цветочек...

— Тошно, мама! — стонет Ондрюша, мечась по жёсткой постели. — Тятя!.. Тошно! Ох, тошнёхонько...

Горячка жгла Ондрюшу. Когда сумерки спустились, когда в небе сером угас последний дневной луч и на земле стемнело, горячка совсем уже сожгла мальчика и бросила его в холодные объятия бледной гостьи, смерти...

И вот — лежит Ондрюша на столе, в переднем углу; светлые волосы его гладко причёсаны, он наряжен в белую рубашку. Образок-складенец стоит у него в головах; восковые свечи горят, дорогие, горят и озаряют спокойное милое личико. Тонкие исхудалые ручонки легко покоятся на впалой груди. Тихая безмятежная улыбка не сходит с побледневших губ.

— Светик ты мой! Радость моя ненаглядная! — причитает Настя, обливаясь слезами.

Отец поцеловал холодный лоб сына, глазки, закрытые навеки, те самые глазки, что смотрели на него так ласково...

Офонас молча стоит у покойника в ногах и смотрит на бледное лицо, не отводя взора, не шевелясь. «Успокоился, успокоился голубчик наш!» — слышит Офонас причитания жены. Без стона, без вздоха тяжело опускается Офонас на лавку и замирает...

Он потерял Ондрюшу, никогда его больше не найдёт он, хотя бы весь мир прошёл из конца в конец, никогда не услышит его голоса, никогда маленькие ручонки не обовьются вокруг загорелой отцовой шеи. Это сознание тёмною тучей налегло на Офонаса, приклонило низко его голову. Один-то радостный луч только и был у него, и тот погас. Глухой ропот и грешные жалобы поднялись в душе Офонаса. Потом ещё явилось раскаяние: так ли он заботился о сыне, как бы следовало? Раскаяние мучительно охватило Офонаса. Оно, без огня, жгло несчастного отца. Быть может, один Ондрюша, один он, добрый, любил его искренно, чистосердечно. Теперь только почувствовал Офонас, какая пустота пала кругом него со смертью сына; теперь только сознал он ясно, как сильно был привязан к Ондрюше...

Дядьева жена дёргает Офонаса за руку и изо всей мочи трясёт за плечо. Офонас не шевелится и, словно пришибленный, не подаёт признака жизни. Такая же и Настя сделалась. Напрасно кума усовещивала её не грешить роптанием молчаливым; говорила, что «покойника обмывать надоть»... Несчастные родители продолжали сидеть в ногах у Ондрюши, точно какая-то невидимая сила пригвоздила их к лавке деревянной...

Поутру принесли гробик. Хмурил Офонас брови и мыслил: «Не к лучшему ли это сделалось, что умер Ондрюша? Чего бы он ещё, сердечный, натерпелся-то, может быть! Да... Не лучше ли так-то?!»

Не додуманы думы до конца...

Очередное моровое поветрие, гнилая горячка, неумолимая гостья идёт на Тверь; и ни крестом, ни пестом не отделаешься от неё. Мигом целые деревни тверских окрестностей свалила она с ног; ни старый, ни малый не избег жгучих её объятий. Лечились, как Бог на душу положит. С хлебом и сеном завезли мужики горячку в город из деревень. И вскоре после Масленицы свирепствовала болезнь в Твери, не разбирая ни бедного, ни богатого, заглянув и на княжий двор.

В числе первых жертв оказался и Ондрюша, а за ним заболела и Настя. Она разболевалась всё сильнее и сильнее. Офонас утешал её, как мог.

— Ужо погоди! Полегчает! — говорил он.

Но теперь больная Настя была во сто крат счастливее своего здорового мужа; по крайней мере, для неё выпадали порой такие блаженные миги, такие чудесные золотые сны грезились ей наяву, каких в действительной жизни не переживала ещё никогда. Горячка дарила ей успокоение, забвенье всех бед, всех страданий... Являлся ей Офонас, необычайно добрый, ласковый... И Ондрюша, живой, смеющийся...

Офонас побрёл в церковь.

На ту пору шла вечерня. Народа в церкви было мало. Несколько коленопреклонённых и жалостливо покачивающих головами старух вымаливали себе у Бога «кончины безболезненной и мирной» да ещё «доброго ответа на страшном судилище Христовом»; им более не о чём было молиться... Вдруг помрачился взор Офонаса; в невыразимом ужасе пал Офонас на колени, пал ниц. Вздрагивало всё его худое тело. Чудилось Офонасу, будто тёмные лики гневно и грозно взирали на него с высоты иконостаса. И в припадке отчаяния, близко граничившего с безумием, он проклинал себя, грехи свои, свои окаянные мысли, — и крепко-крепко стукался головой о каменный пол, судорожно прижимая скрещённые пальцы правой руки то ко лбу, то к своей наболевшей груди.

Под церковными сводами ложились вечерние тени, сгущались и заливали храм. Несколько восковых свечей там и сям мерцали перед темневшим иконостасом. Глаза Офонаса, лихорадочно блестевшие, то дико блуждали по слабо озарённым иконам, тонувшим в полумраке, то перебегали к трепетному, красному пламени догоравших свечей. Офонас силился отрешиться от всего земного и предаться небесному. Но напрасно! К земле он был прикован несокрушимыми цепями; земля держала его и не выпускала из своих мощных лап.

— Недостойный я! Недостойный! — с глубоким сердечным сокрушением шептал Офонас, прижимаясь лбом к холодным церковным плитам. — Прости мне, Господи, если что согрешил словом, делом, ведением и неведением...

А после вдруг близится Пасха, светлый праздник весны, праздник солнца, тепла и цветов. На высоких местах по полям и лугам вкруг города уже темнели проталины, из-под снега выступила прошлогодняя зелень, растрескивались ивовые почки, и жаворонок по утрам пел громко и звонко.

И таял снег на улках, превращался в мутную воду...

Офонас подходил к дому, и чудилось ему, будто Настя сидит на верхней ступеньке крыльца, дошивает ему рубашку, да вдруг и закинет голову русоволосую и заглядится на небо. А по небу плывут лёгкие белые облака, не темня ни сияющей лазури, ни солнца. Вороны хлопочут крикливо на деревьях над гнёздами. Настя закрывает глаза рукою, и, должно быть, представляется ей чудная, сверкающая даль, окрашенная в прелестный, нежно-розовый цвет, подобный тому, каким расцвечены края проносящихся над нею облаков. Взглядывает она из-под руки на яркое солнце и весело смеётся, когда в глазах у неё вдруг темнеет и в темноте расходятся какие-то разноцветные, переливчатые круги, а по щекам катятся невольные слёзы. И Настя смеётся сквозь слёзы. И свежий весенний ветерок перебирает её распустившиеся русые волосы... Дошивает Настя мужнину рубашку...

Но нет этого и никогда уж не будет боле. Зазеленела трава на могиле Насти... Насыпана могила в месте низком, сыром, и оттого синеет вкруг неё бездна незабудок. Сплошным ковром выглядывают приземистые голубые цветочки из тёмно-зелёной травы. Под этим зеленеющим бугром покоится Настя; лежит себе она боярыней, сложа ручки, покойно лежит, никем не обижаемая, не тревожимая... Заходит на могилу Офонас, припадает к сырой земле, где лежит его мученица жена; крепко припадает к родной могилке, мнёт коленями незабудки и плачет...

* * *

Весна отцветает.

Сидит Офонас в горнице у дедки Ивана. Дед Иван, отец старшего Офонасова дяди, Петряя, худощавый плешивый старик, с большими бледно-голубыми глазами, мало потускшими от минувших лет. Смущает взгляд этих добрых светлых глаз, то пристальный, серьёзный, словно чего-то добивающийся, то кроткий, мило наивный...

— Человек яко трава, дние его яко цвет сельный, тако отцветёт, — толкует дедка Иван. — Яко дух пройде в нём и не будет... Яко цвет сельный!.. Поцветет человек, отцветёт и в землю предан будет, из неё же взят... Будет предан и истлеет... — Дед бросает на родича свой серьёзно-наивный взгляд и повторяет: — Да! Тако отцветёт... — повторяет, — и не будет в нём жизни...

Зачинается разговор о деле. Офонас говорит, что поехал бы за дорогим товаром для княжеского двора в самую даль, далеко бы куда, в Гурмыз[12] али ещё в Бухару...

— Это в тебе тоска, туга твоя, — отвечает серьёзно дед Иван.

Но Офонас будто и не слышит, о своём всё да о своём:

— Петряйка-то твой, пёс псом! Деньгами не ссужает мя...

— И пра!.. Сгинешь, да и с деньгами заодно...

— Пёс псом!..

— А я, Офоня, скажу тебе словечко хорошее, а ты его и помни, всегда в уме и держи, как тошно-то станет... Полегчать может... Знаешь ли ты, друг мой? Ведь ежели не мы, так другие до таких чудес доживут, что люди не будут обижать друг друга...

— В раю разве поживём этак-то? — морщит лицо гость.

— Нет, друг мой! И не в раю!.. Поживём и здесь ещё. Не ворона мне на хвосте эту весть принесла, в книге это написано... А в книгу эту я, знаешь, крепко верю: правду она всё говорит...

— Какая же это книга? — Офонас примолкает и покусывает губы.

— Голубиной мудрости книга! — Дед Иван уходит за перегородку.

Там вынимает он из большого кованого сундука простую деревянную шкатулку, а из шкатулки вытаскивает книгу, бережно завёрнутую в кусок зелёной полинялой ткани, прежде когда-то бывшей дорогим шёлком. Книга в толстом переплёте пергаменном, с тяжёлыми медными застёжками, писана красивыми буквицами, заставки изукрашены цветками да птицами, райскими, должно быть. Края толстых листов позасалились и потемнели от частого касания рук, местами закладки видны — обрезки холста, ленточки... Дед Иван вышел к Офонасу с книгою, опустил её бережно, обеими руками, на особливый налой и бережно же отёр рукавом рубахи переплёт. С треском отскочили большие застёжки — и книга раскрылась...

Офонас приблизился.

Всадник поражал змия-дракона на рисунке, и было написано: «...и приидёт и поразит...»

Дед Иван листал страницы рукою подрагивающей.

— Вот, гляди! — И придвинул ближе сальный огарок...

Офонас, хотя и был выучен книжному учению в монастыре, но не читывал давненько и оттого теперь чуть запинался, читая в голос:

— «Народятся люди сильные и храбрые, и возлюбят они людей как самих себя. И мир дадут душам людским. И восстанет тогда змеище, соберёт свои все силы окаянные, ополчит своих тёмных прислужников и пойдёт противу Добрых войною великою. И почнёт змеище проклятое изрыгать хулы мерзкие на людей, — их же заповедь: возлюби ближнего, как самого себя. И поднимутся демоны терзать и рубить добрых, — и из каждого куса человечьего новый человек вырастет, и силы прибудет. Тогда поделится весь род людской направо и налево; и встанет тогда царство на царство и на род на народ; даже по родам пойдут смуты: отец не признает сына, сын не признает отца и брат — брата. Будут великие трясения земли, и глады, и моры, и ужасные явления, и великие знамения с неба. Прийдут дни, в кои из того, что вы здесь видите, не останется камня на камне: всё будет разрушено. Так сказано в Писании. И сбудется...»

Старик, сидя на лавке, запахнулся плотнее кафтаном и перекинул ногу на ногу. Офонас читал далее:

— «Возгорятся войны и смуты великие, но чем более напрягаться станет змеище, тем многоглавее возникнет противу него рать верных. И свергнут чудовище и затопчут служителей его во прах... Солнце воссияет тогда с небес в блеске новом и осушит землю, упитанную слезами и кровью. Всех Злых лики омрачатся печалью, а Добрые возрадуются и возвеселятся. И приидут от востока и запада и севера и юга и возлягут в царствии Божием, — и царствию их мира конец прописан в книге за семью печатями...»

— Дале пойдёт иное, — прервал дед Иван чтение.

И долго, долго толковали вполголоса о «змеище» и о «временах мирных». И не водка, не брага, не пиво — деревянный ковш с водою стоял перед собеседниками на столе...

— Вот ужо, как потемнеет, мы с тобой, Офонюшка, звёзды будем считать, — говорил дед. — Я-то их, почитай, всё уж пересчитал...

И видится, представляется Офонасу город... Огромные белые красивые домины утопают в деревах роскошных — купами. Во всём и повсюду, куда ни оглянется Офонас, что-то новое видит, и в то же самое время недостаёт чего-то старого, знакомого... Музыка где-то играет, накры да гусли да трубы... Песни поются... Парнишки на площади светлой бегают, веселёшеньки... Что это? Ондрюша меж ними! Да нет! Не Ондрюша это. А приглядишься — Ондрюша самый и есть! И город-то походит на Тверь, а всё-таки не Тверь...

— Помнишь, в книге ты читал о чудовище? — спрашивает дед Иван, невесть откуда вдруг явившийся.

— Помню! — отвечает Офонас. — Да ведь это я недавно, дедушка, читал!

— «Недавно»! — передразнивает дед и усмехается. — Нет, друг мой, давно... Это ещё в другом мире ты читал. Вот когда, друг ты мой! Ты ведь всё это время проспал, а на хорошую-то пору как быть и поднялся... А чудовища-то того трёхглавого уничтожили... Все и бесы его исчезли с лица земли... Теперь уж царствие Божие наступило... Теперь уж...

Встряхнулся Офонас, опомнился. Никого. Ни деда, ни города мудрёного. Ясный майский вечер потухает. Ушёл Офонас от деда Ивана за городские ворота. Идёт куда глаза глядят. Тёмные густые облака заносят небо со всех сторон. Ветер поднялся и зашумел по лесу.

Офонас шёл по узкой лесной тропинке, густо позаросшей травой, под нависшими ветвями старых сосен и елей. Ночь тёмная, без месяца, без звёзд, уже наступала, а ответ на многие и многие вопросы всё ещё не давался. Голова болела от усиленных, напряжённых дум; усталость подкашивала ноги, сердце билось редко-редко, но мерно и тяжело, будто меру некую отбивало тоскливую. Дыхание перехватывало то и дело...

Стал дождь накрапывать; в лесу тени сгущались всё более и более и наконец слились в одну мрачную тень и затопили собой всё лесное царство... А всё не выходил, не сыскивался ответ... Не идёт — бежит Офонас... Дождь мочит его и пронизывает насквозь, колючие ветки сосен хлещут ему в лицо, бьют в грудь, рвут шапку с головы... Деревья словно бы остановить хотят... Ветер страшно гудит, ревёт по лесу и стонет в ветвях сосен и елей... Сквозь шум, сквозь свист и завыванье бури блазнится Офонасу детский крик, далёкий, слабый. Ондрюша?.. Этот крик отдаётся в ушах, отдаётся в сердце, в голове, и мучит, и терзает до истощения сил, до отчаяния, до одуряющей боли. Воображаемый крик... Офонасу чудится, будто гонится за ним некто, хватает рукою страшною... Нет! Невмочь!.. Стонут деревья, треск расходится по лесу... Офонас измучился, обессилел — и валится бесчувственный на груду сухого хвороста под старою елью...

* * *

Этот последний пароксизм оказался нежданно целительным. Офонас вконец опомнился. К деду Ивану явился глядящий сумрачно, однако уже земной, с тоскою-мукою, как бы изжитою... Заговорил хмуро, по-земному, попросту, о деле, о дядьке Петряе, что не желал никак ссужать Офонаса деньгами. Прежде Офонас николи не езживал сам или с чужими, всегда со своими, с роденькой, младшим среди старших. Возможно было понять легко, отчего Петряй не даёт ему денег. Всегда Офонас бывал послушливым, но никогда ещё не являл ни смётки, ни хватки. Мало могло быть надежды на его возвращение с дорогим, хорошим товаром. Офонас мог бы и сам понимать мысли дядьки, но, одолеваемый нервическим эгоизмом, всё бранил его, всё твердил в уме своём упорито: «Пёс!.. Пёс псом!..» С этим твёрдым решением Петряя не давать денег примириться не имело сил никаких всё существо Офонасово; он чуял нутром: путь, неведомый далёкий путь — единое спасение телу и душе. А ежели не будет пути, пропадёт Офонас, душа канет в тенётах безумия; тело изведётся, водкою ли, тоскою ли, гонящей в самый мраз вечерний, ночной — на улку — помёрзнуть хмельным, сгинуть. А ведь он не хотел умирать...

Дед призадумался. И чувствовал Офонас в этой задумчивости надежду себе. Наконец дед высказал советное слово: скупо высказал, сторожко почти:

— Ты бы, Офоня, к Бороздину боярину, к Борису Захарьичу[13] пошёл...

Старый Иван вновь задумался... Воевода Бороздин, он, может, и даст Офонасу денег на путь. Когда ж это было? Уж давно! Борис Захарьич во главе войска тверского поставлен был князем Борисом Александровичем, отцом нынешнего князя Михаила. Войско... оно ведь в помогу вышло князю Василию в его смуте с родичами... Нынешний-то московский Иван-цесарь, того Василия сын... Как было некогда... На княжне Марье Борисовне[14] женили молодого Ивана Васильевича. Князь Михаил Борисович ему — шурин... Было!.. Давно уж нет в живых Марьи Борисовны. Византийка-римлянка правит в теремах... А договор-то прежний о равности великих князей, тверского да московского... Похерили?.. Эх! Съест Москва княжество Тверское... Вон и Бороздины в московскую сторону косятся... Были слухи о московских подарках старому Бороздину... Подкупает Москва Бороздиных? Ложь или правда? А богатству лучше не лежать лежнем, а ходить, миром ходить, оборачиваться, удваиваться, утраиваться, товарами обращаться... Подкупные деньги неверные. Князь Михаил тих-то тих, воды не мутит, а ежели всполохнётся, грянет грозою на Бороздиных... У Петряя-то теперь своего довольно, осуды ему не надобно, а никто из тверитских торговых людей не попросит у Бороздина, поопасятся... А Офоня что же? Чудной человек, всем ведомо. Чудной. И род за него не ответчик. И ежели возвратится Офонас без денег и без товаров, князь не станет на сторону Бороздиных. А ведь Офонас голый воротится, иному не быть! А то и не воротится вовсе. Но не ехать ему нельзя! В Твери-городке борзее пропадёт парнюга, нежели на дорогах разбойничьих торговых...

— Отчего к Бороздину идти? — спросил Офонас.

Менее всего хотелось деду Ивану вязнуть в объяснениях долгих. Да и Офонас не таков, чтобы понимать таковые расчёты, это ведь не книга мудрости голубиной утешительная!..

— Петряй сказывал, у Бороздина деньги, а Петряю-то своего довольнешенько...

— У Бороздина лишек, что ль? — полюбопытствовал Офонас.

Дед почуял, что сейчас начнётся вязкий разговор и примется Офонас кидать вопросы вовсе никчёмные, упорито не понимая тонкостей и расчётов хороших...

— Ступай к Бороздину. Коли Петряй сказал, дело, стало быть.

И вдруг ощущение земного, простого властно захватило лапами тугими, медвежьими Офонасов чудной ум. Да, он не понимал и даже и не желал понимать, отчего Бороздин-воевода, возможно, ссудит его деньгами; но Офонас уже принял это и сам в себе согласился и не хотел вопросов.

Дед Иван усмехнулся кротко.

* * *

Борис Захарьич деньгами ссудил, и не одного Офонаса, ещё пятерых из торгового рода попростее, не смевшего соперничать с роднёю Офонаса.

* * *

Тюремная камора в Смоленске. Дерёт кашель нутро грудное. Офонас встаёт, перекрестясь, за налой книжный — принимается за большое писание...

«За молитву святых отцов наших, Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня, раба своего грешного Офонаса Тверитина, сына Микитина.

Пишу я про своё грешное хожение за три моря. А первое море — Дербентское, дарья Хвалисская, второе море — Индийское, дарья Гундустанская, третье море — Чёрное, дарья Стамбульская».

Является в уме, переплеснув на бумагу литовскую, персидское слово «дарья» — «море», а то «река». Входят, вступают восточные слова в писание русское Офонасово, равные со всеми словами русскими... Он за три моря зашёл, и моря эти: Каспийское, Чёрное да Индийский океан — дарья Гундустанская.

Как почтенный человек, ведёт свой путь Офонас от Спасо-Преображенского собора, по коему и Тверское княжество зовётся «домом святого Спаса»; и поминает Офонас в писании своём очередно людей важных и знатных:

«Пошёл я от Спаса святого златоверхого с его милостью, от государя своего великого князя тверского Михаила Борисовича, от владыки тверского Геннадия и от Бориса Захарьича».

Накатило. Охота большая нашла на Офонаса бормотать — припевно говорить свои песни не песни, стихи не стихи. А надобно писать. И отчего не выходит писать легко и многими припевными словами, как оно по душе складывается? А всё пишется коротко и неуклюже... А по-иному охота...

Как птица я лечу на юг,

Как птица, как птица.

Мехами полон крепкий струг,

Лисицей, куницей.

И взмахи крыльев глубоки.

Черпают водицу.

Поют и машут голубки.

Поют про голубицу.

Далече-далеко страна чудес лежит одна на белом свете.

Там Солнышко гуляет по земле, как господин, в

сапожках красных.

Там люди улыбаются друг другу, каждый, словно

Солнце, ясен.

Дворцы встают хрустальные по воле седовласых чародеев.

Земля родит без пахоты, деревья плодоносят беспрестанно.

Уходит человек из жизни сам, меча никто не поднимает.

Неволи нет, нет правды у людей, а есть лишь только

правда Солнца.

Уходит ночь, проходит день,

Всё дальше, всё дальше.

Страна хрустальных деревень,

Восстань же, восстань же.

От правды русской отойду,

Душою болезной.

И к Солнцу близко подойду

Послушай, любезный,

Спустись на нашу землю, снизойди, зачем ты нас не

замечаешь?

Быть может, ты не знаешь, что лежит земля тверская

под тобою?

По белому по снегу ходит смерть, дымят по-чёрному берлоги.

Из нор выходят люди, каждый день тебя встречают, ты

не видишь.

Над нами гордо соколы парят да все с мечами, топорами.

И никому покоя нет, нет счастья, в сапогах ты или в лыке.

К неправде привыкают, убивают, ищут смерти, а не жизни.

Кругом земля, земля твоя.

Зачем же, зачем же

Ты ходишь к людям за моря?

Мы те же, мы те же.

Мы терем выстроим большой.

Дубовый, кленовый.

В церквах холодных твой меньшой

Не правит, бедовый.

«Поплыл я вниз Волгою. И пришёл в монастырь Калязинский к Святой Троице живоначальной и святым мученикам Борису и Глебу. И у игумена Макария и святой братии получил благословение. Из Калягина плыл до Углича, и из Углича отпустили меня без препятствий...»

В Нижнем Новгороде купцы платили пошлину и дождались Хасан-бека, посла ширваншаха. А ехал он с кречетами от великого князя Ивана московского, и кречетов у него было девяносто.

Поплыли на Низ под охраною посольского судна. Прошли и Казань, и Орду, и Услан, и Сарай, и Берекезан. Остановок не было. Спутники Офонаса везли продавать кожи, меха, полотно, кадушки липовые. Думали, как продадут свой товар и накупят дорогих тканей, персидских красок, да ножей, да посуды серебряной... Как вошли в Бузан-реку, подплыла лодка с тремя чалмоносцами. Передали, что Касим-султан, астраханский правитель, подстерегает купцов, а с ним и войско. Посол каждому из них подарил по кафтану-однорядке да по штуке полотна, чтобы провели мимо Астрахани судно. А было ещё и малое судно с товаром.

«Плывём мы мимо Астрахани, а луна светит, а погоня за нами за грехи наши, кричат: «Качьма — не бегите!» А мы бежим себе под парусом. А погоня близится, и почали в нас стрелять стрелами. Застрелили у нас человека, а мы у них двоих застрелили. А меньшое наше судно зазастряло, и всё-то пограбили, а мелкая моя рухлядь была на том судне».

Так и пропала Офонасова мелкая рухлядь — меха, товар меховой.

«Дошли мы до моря на большом судне посольском, да стало оно на мель в устье Волги, и нагнали нас, и велели судно тянуть вверх по реке до еза. И судно наше большое тут пограбили и четыре человека в плен взяли, а нас отпустили голыми головами за море. А назад, вверх по реке, не пропустили, чтобы вести не подали.

И пошли мы, заплакав, на двух судах в Дербент. В одном судне посол Хасан-бек, да купцы персидские — тезики[15], а на другом судне — шесть московских, да тверичей шесть нас, да коровы, да корм наш. И поднялась на море буря-фуртовина[16], и судно меньшое разбило о берег. А тут стоит городок Тарки. И вышли наши люди на берег, да пришли тех мест люди — кайтаки и всех взяли в плен.

И пришли мы в Дербент...»

* * *

Эх, Каспийское море, море Баку... Железные врата — проход узкий меж горами и морем, защищённый крепостью...

Делать было нечего. Надобно бить челом Василию Папину, только прибывшему в Дербент, да и Хасан-беку. Ведь людишки в плену у кайтаков, а товар пограблен...

Офонас побродил по торговым рядам — это были целые кварталы лавок и лавчонок, входы, завешенные коврами, и раскрытые входы; и блеск, и сверкание, и запах острый, густой новых тканей, кож, мехов...

Солнце зашло. С высоких минаретов понеслись призывы муэдзинов[17] к вечернему намазу[18]. Караван-сарай, ворота которого обращались на юго-восток, переполнился приезжими. Здесь собрались купцы из Самарканда, Бухары, Дамаска, Тавриза... Воротившись после дневных забот под кров караван-сарая, его обитатели занялись приготовлением ужина. Доносились громкие разговоры, хохот... Но не до смеха Офонасу и его спутникам. Не хотелось Офонасу к своим; сумрачны они; переговаривают, заступится ли московский Папин, черноглазый грек, да и с Хасан-беком-то каково будет говорить. Толмача никому не надо; все худо-бедно лопочут, исторгая из уст смесицу некую тюркских разнообразных наречий с говорами фарсийскими и дарийскими, а кое-кто щегольски вставляет и арабские словечки. Все по сути своей и не купцы, не торговцы, а поставщики княжеских дворов Руси. Офонас дале Нижнего Новгорода прежде не добирался, но видывал и он в Нижнем и персов, и тюрок разноговорных; может и он щегольнуть восточным словцом...

Офонас побродил по двору, ему сделалось хорошо среди смеха и громких речей. Заглянул на верблюжий двор. И прежде видывал верблюдов. Животный дух крепкой пушистой шерсти, очи животные тёмные, добрые, хороши были ему. На его худом и уже покрывшемся загаром лице улыбнулись виновно-диковато его светлые карие глаза. О жене и сыне, о Петряе-обидчике, о долге Бороздину давно уж не думалось. Всё это осталось в ином мире, ныне смутном, туманном. И отсюда, из тёплого вечернего Востока, мир далёкий тверской чудился зимним вечно; и в нём будто и Петряй и Бороздин истаивали неясные, исчезали; и дед Иван махал издали благословительной старческой рукой, и Настя сидела в горенке за шитьём золотным, склоняя голову в кике новой, а сама нарядная какая, Бог с ней; и Ондрюша играл деревянной, красно раскрашенной лошадкой и поглядывал в сторону окошка слюдяного с детским лукавством добрым, будто знал, что отец видит его, и будто гостинцев ждал... И было чудно. Потому что ныне, ограбленный, далеко от рода и города своего, Офонас чувствовал себя свободным и почти весёлым. И детское припоминалось время, что минуло в его жизни-животе так быстро; а бывали дни долги и полны загадочного смысла самых простых деяний, играний ребячьих... Ушло всё. А теперь будто ворочается. И будто он и возрастный и дитя. Хотелось посидеть за весёлой трапезой, смеяться, кушанья сладкие кушать. Хотелось пить хмельное и ещё более развеселиться. Очень хотелось женщину. И петух, тот, что понизу живёт, бабьи кунки клюёт, напрягался в своей мотне, гребнем алым помахивал. Но не ночи супружеские честные с Настей припоминались, а припомнилась одна тайная банька, и он, молодой совсем, стоит, держа спереди берёзовый веник. Из пара выскочили и в Тверцу голышом. Бабы плещутся, хохотом заливаются, водою в Офонаса брызжут. Купались на мели, на изгибе. Одна и попади на зыбучий песок и — тонуть! Офонас и поплыл за нею, по-собачьи загребая. Достал из воды, скользкое тело живое, крепкое, большое ухватил... В благодарность и не платил ничего. А была хороша. И такое делывал!.. Эх!.. Сладка пизда — а всю-то не вылижешь. И самому костяному хую до донышка блядской пизды не добраться... А с честною женою родною творить иное многое телесное — грех, и большой!.. Однако же от памяти подобной разгорелось пуще... Денег оставалось не то чтобы мало, но ведь кто ведает, какие испытания ждут впереди, вдали... Выходить одинёшеньку в чужой город ввечеру — опасное дело, да ежели нужда-то долит!.. Решился... Своим не сказался...

В конце-то концов, для защиты-обороны прицеплена к поясу польская сабля... Днём, покамест шатались все по кварталам базарным, тверичи да москвичи — совместно, Офонас кое-что уж приметил на углу обувного базара. Тёмный домишко с пристройками. Чутьё подсказывало... Женская фигура — с ног до головы — в покрывале плотном сером — пальцы жёсткие старухи тронули тогда Офонасову руку. В ухо ткнулся шепоток:

— Джама-а?..

Офонас это арабское словечко понял, означало оно — совокупление. Он исподтишка пожал сухие жаркие пальцы старухи, ощущая их сморщенность задубелой своей ладонью, и бегом догнал своих. Сумрачные и деловые, они и в ум не могли взять, отчего он приотстал. Дела торговые, грядущие переговоры с московским Папиным и Хасан-беком — вот что занимало торговые умы из Москвы да из Твери...

И теперь, поплутав, Офонас подошёл к неприглядным, давно расшатанным, скрипучим и стонущим воротам. Тотчас откуда ни возьмись вынырнули из полутьмы вечера тёплого восточного двое, тёмные, чёрные почти в сумраке две фигуры высокие — сторожили дом. Офонас почувствовал, как пронизали его с ног до головы острые взоры глаз почти невидимых, зорких. Впрочем, он и ожидал подобного; и вынул из пояса две деньги, заранее приготовленные для стражей подобных...

Его впустили. И теперь он очутился в проходе тёмном, как темница. Струхнул невольно Офонас. Чуть в плечи втянул голову в шапке круглой, мехом отороченной, замер на миг. Но внезапного удара не последовало. И Офонас устремился к тусклому свету в конце прохода. Несколько раз бедняга споткнулся и один раз не сумел удержаться на ногах и упал, но вскочил тотчас. Наконец выбрался он во двор, где разглядел два дома, соединённых галереей. Из галереи во двор неровно лился свет плошек и свечей. Закутанная женщина, давешняя старуха, должно быть; руку выставила из-под серого покрывала сплошного. Офонас опустил в её ладонь, согнувшуюся щепотью, ещё одну деньгу. Женщина безмолвно указала на галерею. Он прошёл вперёд и поднялся по ступенькам.

В галерее, подле жаровни, сидел человек в светлой чалме на голове круглой и в чёрном суконном кафтане, перетянутом кожаным пояском. Офонас заоглядывался. Замелькали в глазах его светло-карих разноцветные чалмы, чёрные и тёмные рыжие бородки, смуглые лица и большие, длинные — казалось, до висков — очи мужские, полнившиеся восторгом, довольством, весельем... Несколько парнишек-подростков плясали нагие посередь. Петушки полудетские поматывались, попрыгивали. Двое, а то трое чалмоносцев играли на бубнах, мастерски простукивая кончиками пальцев деревянные круги. Буйная дробь вызывала невольное желание запрокинуться и обмереть содроганием тайного уда... Приблизилась к Офонасу женщина, по виду почтенная, полнотелая, в атласовом платье широком, поверх — короткая ватная душегрейка, голова кисеей покрыта... Монеты уж пташечками летели... Женщина повела Офонаса за руку. Он шёл послушно, скоро, потому что снедаем желаниями был. А всего желаний оставалось два: поесть сладко и повертеть клювастым петухом своим в женском котелке. «Калак» — глиняный котелок — женское тайное место... Но провожатая спросила его прежде, не «вышивальщик» ли он, не ахле бахйие... Он усмехнулся и не упустил случая щегольнуть словечками, ответив, что нет, у него «палан» — седло — не съехало, и он не cap гир — не «ловец скворца»... Всё это означало, что он не охотник до парнишек...

— Дизи бир кардан! Дизи бир кардан! — повторил он.

И вправду, пора было ставить котелок на огонь; и поесть, и другое...

Подходя к дверке, ведшей в комнаты, он невольно оглянулся вновь, и ему почудилось, будто в галерее чудное сияние неровно идёт от одного места. Но провожатая отворила дверку, и Офонас вошёл...

В комнате, освещённой двумя свечами, никого не было. Офонас присел на подстилку суконную подле низкого деревянного стольца. Сбросил шапку с головы, схватцы на кафтане расслабил. Провожатая исчезла. Молодой парень, по виду слуга, принёс на подносе кушанья. Мясо жареное — баранину с пшеном варёным сарацинским[19]; в чаше небольшой — сладкое тесто жидкое, в ореховой смесице. В кувшине — мутное хмельное питьё. Лепёшки. Офонас набросился на вкусную еду, насыщаясь с довольством, пригибаясь над подносом и блюдами, протягивая руки... Рыгнул. Засалившиеся пальцы и ладони отёр о полу кафтана. Голова чуть кружилась — давно так сытно не едал. Стуком лёгким встали перед ним полунагие женские ноги в лёгких кожаных туфлях с низким вышитым задником... Он поднял голову на пестроту платья, на лицо круглое, набелённое, на котором краснел и белел улыбкою рот и чернели брови, густо начернённые и сведённые чёрной краски чертой на переносице...

Насладно потонул в объятиях пуха подушек и одеял, в теле женском...

* * *

Когда Офонас наконец очнулся, опомнился, подле него уж никого не было. Бог весть как, но он почуял, что пришла ночь глубокая. Свечи горели. Те, прежние, или новые зажгли? Сел на постели. Увидел кувшин с водой. Умылся, пригладил волосы встрепавшиеся, оделся, а был раздет до рубахи. Застегнул кафтан, натянул сапоги. Пошёл из дверцы давешней в галерею... Там по-прежнему сидели-посиживали чалмоносцы на подстилках вкруг стольцов низких резных. А вкруг вытянутых кувшинчиков с горлышками витыми теснились чашки, налитые тёмным, почти чёрным напитком. Уж не слыхать было бубенной дробности и не плясали голые парнишки, будто и не бывало их вовсе никогда, николи! Приснились, привиделись... И беседа велась, лилась тихим журчанием...

Офонас приостановился, вспоминая, как приветствовать следует сборище. В голове ещё бунило после всего-то! Но он поклонился и произнёс громко:

— Мерхаба, аркадашлер!..

Слова сказались приветственные, верные. Но какие уж ему друзья-приятели — «аркадашлер» — эти чалмоносцы...

Подобно всем своим единовременникам-современникам, Офонас на словах яростно почти презирал, ненавидел чужеземцев, чужеверцев. И ежели бы поселились таковые в Твери, он бы отплёвывался с грубостью, ходя мимо домов их. Однако в жизни дорожной, движущейся, и вне своих родов и городов люди принимали и воспринимали обычаи и навыки друг друга; и прежде чужое, чуждое уж делалось, оборочалось почти своим, близким, привычным-навычным... И что ж! Пришли в одно место, для одного дела блядского... Друзья — аркадашлер — друзья, друзья!..

Сидевшие сделали легчайшее движение навстречу Офонасу; будто и приподнялись — будто и не приподнялись... И снова показалось глазам Офонаса это сияние неровное странное... И он повернул голову и увидел в свете свечей сидевшего у стольца нарядного за чашей с тёмным напитком человека, молодого совсем и одетого с необычайным для места здешнего богатством. Видать было, что этот сидящий строен и высок, и телом крепок, но без мясов избыточных; и был светлоликий, черноокий, бородка и усы едва пробились. Одет же он был поистине великолепно; на главе серебристая шёлковая чалма, на плечах — чёрный суконный плащ, опушённый соболем; безрукавка суконная голубая, в самой Шамае сшитая, штаны суконные, сапожки, должно быть, казанские; шёлковым вышитым платком подпоясан...

Один лишь этот человек приложил пальцы правой своей руки ко лбу в ответ на приветствие Офонаса. Губы юноши тронула улыбка легчайшая. Он сделал Офонасу знак рукой — взмахом повелевая приблизиться. Почтение к сильным и знатным мира сего и почтительное повиновение им отличало людей того времени, когда пришлось народиться на белый свет и жить Офонасу Микитину. Он тотчас приблизился к сидевшему, поклонился и произнёс ещё одно приветствие, слыханное в Нижнем среди торговых гостей азиатских:

— Геджениз хайыр олсун! — Ваш вечер благоприятным да случится!..

Молодой человек улыбнулся ярко и чуть высокомерно, но проговорил тепло:

— Мерхаба! — И махнул ещё рукой; на этот раз не Офонасу, а в полутьму дальнюю галереи.

Но тотчас явился из полутьмы слуга с чашей для Офонаса, поставил чашу на стол, глиняную, глазурованную, и налил из кувшина в чашу чёрный напиток.

Юноша велел Офонасу сесть и приказал слуге:

— Позови старуху Офтоб!

Офонас сидел, будто скованный, и не решаясь пить чёрную жидкость. Поспешно пришла к стольцу та самая прежняя провожатая в душегрее и с головою, покрытой кисейкой.

— Верни ему саблю и деньги излишние, какие здесь взяли у него! — приказал старухе молодой гость; и продолжил с насмешкой: — Ты, верно, положила своими руками гашиш в пилав для угощения этого неверного бедняги?

Старуха принялась клясться, что ничего дурного не делала; затем призналась, что велела положить в пилав — кушанье из бараньего мяса и сарацинского пшена — совсем немного гашиша... Прибежал другой слуга и принёс Офонасову польскую саблю и мошну, а также и пояс, в котором ещё оставались монеты. Офонас невольно хлопнул себя по колену — как же это он не приметил отсутствие пояса и сабли! Он борзо опоясался и саблю накрепил...

— Выпей кахву, — сказал голосом властным юноша, когда слуги и старуха отдалились от стольца. — Напиток видится тебе чёрным и горьким, он таков и есть, но кахва проясняет рассудок. Пей же!

Офонас покорно отпил и проглотил. Рот затопила горечь.

— Ты, должно быть, прежде никогда не пробовал гашиш?

— И даже не ведаю, что это такое!

Собеседник Офонаса усмехнулся, но отвечал серьёзно:

— Это высушенная смола, произведённая из растения, называемого гиндустанской коноплёй. Человек, отведавший гашиша, видит чудеса перед глазами своими; но горе навыкшему вкушать гашиш: такой несчастный проживёт недолго... Расскажи мне, какие чудеса ты увидел?..

Офонас смутился, но сердце скрепил и ответил прямо:

— Я не видел никаких чудес, господин милостивый. Я был с женщиной.

— Должно быть, она привиделась тебе в опьянении, вызванном зелёной смолой гиндустанской конопли...

— Она была в яви, — тихо возразил Офонас.

Молодой человек властно хлопнул в ладоши, и старуха полнотелая прибежала тотчас.

— Скажи мне, матушка Офтоб, — юноша небрежно откинулся к стене, явственно забавляясь происходящим, — скажи мне, какую из своих девушек ты отдала нынче этому несчастному неверному?

Старуха, видно было, что колеблется, медля с прямым отговором. Наконец она всё же сказала:

— Я привела ему Зейнаб...

— Но разве он имел с ней дело? — допрашивал юноша.

Старуха покосилась на саблю Офонаса.

— Нет, — выговорила тишком-тишком... Подалась в сумрак...

— Это гашиш. — В голосе юноши прозвучало странное печальное смирение. — Эта гиндустанская конопля обманула многое множество людей, потому что она может быть прекраснее самой прекрасной женщины на свете! А ты не почитай себя обманутым и скажи мне, кто ты и откуда, и куда лежит твоя дорога...

Офонас послушно начал говорить о Руси, о Твери, о своих спутниках, о том бедственном положении, в коем они все очутились, назвал своё имя...

— Русы... — Внимательно и с любопытством оглядели Офонаса чёрные продолговатые глаза-очи... — Но почему нет на твоём лице и на шее твоей рисунков?

— Каких рисунков? — искренне подивился Офонас.

— Я читал в одной старинной книге, что лица и тела русов изрисованы чёрными и красными линиями со лба до пяток...[20]

— Такого обычая не ведаю я. Только девицы и женщины белят и румянят лица и чернят брови...

— Должно быть, обычай разрисовываться с головы до ног был языческим...

— Мы — не язычники, — тихо возразил Офонас.

— Я знаю. В северных странах исповедуют греческую веру в пророка Ису, которого называют Богом...

— Иисус Христос — сын Божий...

Юноша снова махнул рукою с некоторым нетерпением:

— Я не хочу вести прения о Боге! Скажи мне, в каком караван-сарае стоишь ты?

Офонас рассказал местонахождение караван-сарая. Оказалось, там же остановился и его собеседник. «Стало быть, и он чужой в Дербенте!» — подумал Офонас. Молодой человек поднялся, и тотчас выступили из углов галереи его слуги и двинулись впереди него, словно бы расчищая путь, и следом за ним, охраняя его. Юноша обернулся к Офонасу:

— Ступай со мной! В этом городе хорошая стража, но на такого чужеземца, как ты, могут напасть. Повтори мне своё имя...

Офонас повторил своё имя.

— Мне трудно выговорить это странное сочетание звуков. Я буду звать тебя Юсуфом!

Офонас поклонился в знак покорного согласия, сам дивясь тому, что в приказах его юного собеседника не чувствуется желания оскорбить низшего. Никогда прежде не встречал Офонас подобных людей знатных.

Слуга осветил тёмный проход. У ворот ждали другие слуги с конями, осёдланными и отдохнувшими. Юноша велел Офонасу сесть на коня позади одного из своих слуг.

Доехали они скоро. На дворе караван-сарая спешились. Одни слуги увели коней, другие осветили путь к дому, построенному в стороне от прочих помещений.

— Возвращайся к своим спутникам, Юсуф, — приказал молодой человек, — они, должно быть, тревожатся о тебе. Завтра вы не пойдёте просителями ни к вашему московитскому послу, ни к Хасан-беку. Завтра правитель Дербента принимает послов в своём дворце в крепости. Ты же явись завтра в полдень ко мне. Я остановился в этом доме, хотя мог бы жить во дворце правителя Дербента Булатбега. Но у меня тоска, и я не хочу общества равных мне по знатности. Я — Микаил, сын шейха, что правит Рас-Таннуром, морским городом[21]!..

Офонас-Юсуф поклонился, не решаясь произнести хоть слово.

* * *

Спутники Офонаса, москвичи и тверичи, ещё не ложились и тихо толковали, кружком собравшись у двух чадящих плошек. Встретили они гулёну без ласки. Были хмурые, да и не с чего было веселиться.

— Я уж думал, прибили тебя. — Тверич Гаврила кинул взгляд на вошедшего.

— Целый вроде, — откликнулся Офонас.

Он был взволнован происшедшим с ним; яркими картинами, неровными цветными пятнами носилось, скакало происшедшее перед глазами в уме; летело на Офонаса и распадалось огромное набелённое женское лицо; сияюще взлетал на коня белого прекрасный царевич Микаил...

Так хотелось рассказать спутникам горьким о гашише гиндустанском, о царевиче том чудном; но людишки сидели хмурые-прехмурые, а скоро и полеглись на одеялах — спать.

Офонасу не спалось. Глядел в темноту, различал старый сундук с медным на крышке блюдом, полуобвалившиеся лепные украсы на потолке... После заснул всё же и спал крепко.

* * *

На другой день и вправду оказалось, что идти просителями не случится. Спутники Офонаса ещё более омрачились; не знали, как время убить, дремали, играли в кости, готовили и ели нехитрую стряпню.

Офонас сбирался к царевичу.

Меж тем в доме, где поместились сын шейха Рас-Таннура и его слуги, царевич Микаил вёл разговор со своим старым доверенным служителем, Хамидом-хаджи, бережно вырастившим юного господина от самых его первых лет. Хамид-хаджи был уже очень немолод, лет шестидесяти, лицо имел продолговатое, лоб выпуклый, глаза желтовато-карие, а бороду седую и длинную. Но одна лишь борода и выдавала его возраст, а так ни в лице его, ни в телосложении не примечалось печальных знаков старости.

— Господин, что вам этот неверный чужеземец? — спрашивал озабоченно Хамид-хаджи, протягивая руку над сандалом — низким столиком, закрывавшим жаровню.

— Он утешил меня, уменьшил мою тоску, — отвечал рассеянно царевич Микаил.

— Чем же? Какими деяниями потешными? Он не годится даже для того, чтобы кривляться шутом! Он не смешон, груб и неотёсан. Да, он груб и в нём нет ничего, что могло бы забавлять...

— Но рядом с ним я испытал чувство покоя, мимолётное чувство, какого не испытывал уже давно. Я не знаю, отчего это, и не хочу задумываться... В его далёкой и дикой стране он может почитаться даже и образованным, он учился чтению и письму...

— Он грек, ромей?

— Он рус, исповедует греческую веру, но эти русы имеют и свои буквенные знаки, взятые у греков, иудеев и латинов. Существуют даже русские книги. А ты помнишь книгу посланника халифа Муктадира, где говорилось о русах, разрисованных красными и чёрными линиями с ног до головы?

— Но этот неверный не способен позабавить моего господина даже зрелищем своей разрисованной кожи!

— Они давно уже не разрисовывают себя. А быть может, учёный посланник халифа описал каких-то иных русов... Но ты не должен выказывать этому русу своё недовольство им. Тебя мне никто не заменит, помни всегда! Я дал ему имя Юсуф, потому что не могу выговорить странных звуков его русского имени, более, впрочем, похожего на ромейское...[22]

— Я останусь при вас, мой господин, покамест вы будете забавляться беседой с ним...

— Это ни к чему. Я желаю говорить с ним наедине, с глазу на глаз.

Старому доверенному слуге очень хотелось полюбопытствовать, какие тайны может знать неверный человек из неведомой холодной страны, однако старик понимал, что высказать вслух подобное любопытство явилось бы излишеством его разговора с господином, и молча ушёл делать распоряжения слугам...

Офонас уже приближался к дому царевича. Прежде, от самого своего рождения, Офонас был так поставлен в жизни своей, что ему и в голову не шла мысль о возможном его приближении к сильным и знатным. Над ним стояли старшие рода, Петряй, дед Иван, Семён, Фёдор. Да и сами-то они кто были? Не бояре, не с княжого двора, а торговые людишки. Могли бить князю Михаилу Борисовичу тверскому челом, просить могли о милости. Но ныне происходило иное с Офонасом. Царевич, сын правителя, говорил с ним милостиво; и не просто отвечал согласием на просьбы, желая скорого удаления докучного просителя; нет, не то происходило; сын правителя сам желал говорить с Офонасом, видеть Офонаса желал. И пусть даже это был царевич неверный, не просвещённый верою Христовой, но всё же человек знатного рода...

«И зовут-то его ровно нашего князя!» — вдруг подумалось Офонасу неожиданно умилительно. Хотя дома, в Твери, не испытывал он умиления, говоря о князе Михаиле Борисовиче; а порою тверичи и бранивали князя своего, и посерживались на него. Ну, не в глаза, ясное дело!.. А ныне творилось иное совсем с Офонасом: впервые в его жизни приближал его к своей особе знатный, сильный... «И ежели бы Петряя князь Михайло Борисыч приблизил; куда бы подевались брань да сержение! В умилении сердешном истаял бы Петряйко!..»

Слуга проводил Офонаса в горницу, где полы устланы были ярко-красными коврами. Сын правителя морского города поместился на постилке плотной, крытой узорчатым атласом, и указал Офонасу место на другой постилке, чуть пониже себя. На стольце поставлено было серебряное блюдо с яблоками. Яблоки Офонас пробовал в Нижнем, привозили их с Востока даже и ближнего, не такого далёкого. Дымился кувшин с длинным горлом и витым носом. В чашах глазурованных налит был дымящийся чёрный напиток, та самая, давешняя кахва...

Микаил отвечал на приветствие Офонаса-Юсуфа милостиво.

— Сегодня ты — мой гость. Пей. Угощение гостя без кахвы — как султан-правитель без дорогих одежд[23]!

Офонас осмелел:

— Правители земель и морей, откуда ты, господин, прибыл, одеваются, должно быть, в чёрный атлас, а лица и деяния их суровы, словно горечь и жар кахвы!..

Микаил засмеялся весёлым юношеским смехом и вдруг схватил руку Офонаса и резко ударил по его ладони своей ладонью. Офонас смутился и обеспокоился:

— Я был непочтителен, господин?

— Нет, нет! — отвечал юноша, всё ещё смеясь. — Ты не знаешь нашего обычая; ведь я просто-напросто показал тебе, что шутка твоя хороша... Но пей же. Ты привыкнешь к этой горечи. Я ведь говорил тебе, что кахва проясняет рассудок. И ешь яблоки. Ты под кровлей моего жилища. Но если ты будешь только пить и ничего не съешь, ты доставишь мне сомнительное право не защищать тебя, когда тебе будет грозить опасность. Таковы обычаи моей страны.

Офонас-Юсуф прикусил яблоко, затем снова отпил кахвы. Сладость яблока умеряла горький вкус чёрного напитка. Микаил глядел на него взором юношеской пытливости:

— Ты верно поступаешь, Юсуф! Не отказываешься от горечи, но умеряешь горечь сладостью.

Гость наклонил голову.

— Я помогу тебе и твоим спутникам, — продолжил сын правителя Рас-Таннура. — Ты должен много денег?

— Да, — отвечал Офонас коротко и снова наклонил голову.

— Я дам тебе деньги.

— Я буду вашим покорным должником.

— Ты — мой гость, а мой гость не может быть моим должником! Я не ростовщик, не презренный меняла!..

Офонас простёрся у ног царевича, пробормотав:

— Простите меня, негодного, если я невольно оскорбил вас...

— Я прощаю тебя. Тебе ведом наш язык, но не ведомы наши обычаи. Ты не знаешь, что означает быть «мурувва», истинно мужественным. Благородный человек моей земли щедр и гостеприимен, отважен и смел, терпелив, честен и верен. Один из моих предков зарезал для гостя единственную любимую верблюдицу, оставив семью без пищи...

Офонас уже снова сидел на своей постилке и заметил тихо и с некоторой робостью:

— Щедрые и смелые люди встречаются и в моей стране...

Микаил снова посмотрел пытливо и, миг помолчав, ответил так:

— Словами нашего пророка Мухаммада скажу тебе: «О вы, которые уверовали! Не делайте тщетными ваши милостыни попрёком и обидой, как тот, кто тратит своё имущество из лицемерия перед людьми и не верует в Аллаха и последний день. Подобен он скале, на которой земля: но постиг её ливень и оставил голой. Они не владеют ничем из того, что приобрели: ведь Аллах не ведёт прямым путём людей неверных[24]!»

Офонас осмелел совсем, согретый благоволением знатного.

— Я верен своей вере, — говорил.

— Ты умеешь быть храбрым. Это хорошо. Выслушай ещё слова пророка Мухаммада о храбрости: «О те, которые уверовали! Когда вы встретите тех, кто не веровал, в движении, то не обращайте к ним тыл. А кто обратит к ним в тот день тыл, если не для поворота к битве или для присоединения к отряду, тот навлечёт на себя гнев Аллаха. Убежище для него — геенна, и скверно это извращение[25]!» Что можешь сказать ты?

Офонас пытался вспомнить нечто очень разумное, но сказался устами лишь тропарь[26] Спасителю:

—  «С вышних призирая, убогия приемля, посети нас озлобленныя грехами, Владыко всемилостиве. Молитвами Богородицы, даруй душам нашим велию милость».

Перевёл, как мог.

— Это не довод в нашем с тобою прении, — заметил Микаил странно задумчиво.

— Я не смею спорить с вами, я лишь придерживаюсь той веры, которую знаю с детства своего. — Офонас вдруг понял, что отвечает с чувством достоинства; прежде он за собою не ведал подобного чувства.

— Ты хорошо говоришь; я не ошибся в тебе, — улыбнулся сын шейха. — Будем теперь беседовать о чём-нибудь забавном, да простит нас Аллах! Ты, должно быть, принял меня за ловца скворцов или игрока в орехи — «герду баз». Ты видел, как я смотрю на пляску нагих юнцов...

— Я видел пляску, но я не видел вас. Лишь сияние я увидел; нет, не увидел, но почувствовал. И то сияние были вы. Мне и в мысли не может прийти дурное о вас!..

— Я понимаю, ты не стремишься льстить мне, ты говоришь правду о себе. Но всё же ты поверь мне, я не охотник до любви мальчиков, но и не ради любви продажных девушек старухи Офтоб я пришёл в тот дом грязи и порока, где встретил тебя. Ты хочешь знать, зачем же я пришёл туда? Скажи мне, что у тебя есть желание узнать. После того как я услышу твой голос, подтверждающий твоё желание узнать причину моих поступков, мне легче будет говорить о себе...

Офонас внезапно всем своим существом ощутил некую целенаправленность жизни, своей и чужой. Прежде он жил как жилось, как положит Господь на душу. Ныне вдруг явилось ощущение странной цели. В жизни трепетала загадка. Жизнь могла идти не бессмысленно, но во имя загадки, во имя разрешения задачи. Задача могла быть совсем простой и ясной, простой человечески и всё же загадочной...

— Да, я хочу узнать причину ваших поступков, господин. Я желаю узнать. Я очень хочу узнать...

И на этот раз Офонас-Юсуф сказал правду...

— Меня мучит тоска, — продолжал говорить Микаил. — Старый слуга Хамид-хаджи, который вырастил меня, знает причину моей нынешней тоски, толкающей меня на эти странные поступки, недостойные меня по сути. Мне ли являться в низкопробный дом порока, мне ли вступать в дружбу с тобой! Но я рад встрече с тобой. Ты чужой, чуждый, новый в моей жизни. Я хочу поверить тебе мою жизнь, хочу говорить о себе... — Микаил, не вставая, чуть подался к своему собеседнику, затем откинулся к стене и распрямился ещё более; как бы тянулся вверх, не вставая...

— Я весь — слух, — отвечал Офонас-Юсуф.

* * *

Микаил начал рассказ от своего первого детского воспоминания, каковым явились похороны его старшего брата. Долгое время не знал Микаил, отчего умер его брат. Труп омыли тёплой водой и натёрли благовониями. Мёртвого обернули белым саваном и уложили на носилки, сделанные из необработанного дерева. Мужчины понесли носилки на кладбище рода и заложили могилу камнями. Все надели чёрную одежду, и плакальщицы оплакивали юного мертвеца семь дней. Правитель повторял первую суру Корана. Печаль опустилась на кровлю и стены дворца, вошла как хозяйка в его залы и комнаты.

Меж тем Микаил, оставшийся единственным сыном шейха, вырастал храбрым, умным, щедрым и мужественным. Его учили владеть мечом и обуздывать необъезженных коней. Но отец взял во дворец учителей, которые научили мальчика письму и чтению, выучили красиво писать по-арабски и персидскими буквами; предоставили ученику старинные книги арабов и персов, а также обучили языку ромеев[27], и он сумел прочесть многие книги греков. Сам, без наставника, изучил он язык и грамоту латинов и читал и их книги. Умудрив свой рассудок, Микаил понял, что отец скрывает от него нечто. Мать также знала тайну, но не хотела открывать сыну. Наконец он сказал отцу и матери, что покинет дворец и владения предков, если не будет знать, что же сокрыто от него...

— Многие знают во дворце, знает Хамид-хаджи, но я не знаю. Отчего? Я не достоин подобного знания?

Отец отвечал, что Микаил ещё слишком юн.

— А знание это слишком серьёзно и тяжело. И потребует от тебя, именно от тебя, серьёзных и смелых действий.

— Мне пятнадцать лет!..

Отец посмотрел на единственного сына с пристальностью необычайной и заговорил. И слова его открывали тайну и ложились на плечи юные Микаила тяжким грузом непременных дальнейших действий, действий мужества...

Ахмад, восемнадцатилетний брат Микаила, долгое время был единственным сыном. Когда появился на свет Микаил, Ахмад был уже возрастным мальчиком, оттого меж ними не могло покамест возникнуть дружбы. Но Ахмад имел близкого друга, потому что вместе с ним воспитывался Айуб, родич его, оставшийся в самом нежном возрасте сиротой. Мальчики вместе учились у достойных учителей, вместе скакали на конях, слушали певцов и музыкантов, и никогда не разлучались, даже спали в одном покое.

Когда Ахмаду минуло пятнадцать лет, отец дал ему в жёны дивную красавицу, дочь правителя соседней страны. Её отец отдал девушку в морской город Рас-Таннур как знак своего доброжелательства шейху Рас-Таннура. Красавица находилась в самом цветущем возрасте тринадцати лет, и была её красота настолько прекрасной, что хотелось то и дело окуривать её зажжённой травой[28] — исрыком — от сглаза. Уже несколько месяцев Ахмад после заключения брака и свадьбы наслаждался её красотой. Он уединился с нею на маленьком острове неподалёку от Рас-Таннура. И вот однажды ему доложили о том, что приплыл на лодке его друг Айуб. Ахмад бросился ему навстречу на берег, охваченный раскаянием и чувством вины. Как мог он забыть о своём верном друге!

Молодые друзья провели вдвоём целый день: за трапезой, в саду дворца, прогуливаясь по берегу.

— Ты не должен думать, будто я позабыл тебя! Чем доказать мою дружбу к тебе, скажи! Я всё сделаю для тебя!

— Покажи мне свою красавицу-жену! — решительно проговорил Айуб, отстраняясь от руки друга.

Бледность охватила щёки Ахмада, он опустил голову и отвечал одно лишь слово. И слово это было:

— Нет!

— Я так и знал, что ты не доверяешь мне до конца. Прощай! Мы более не увидимся. Я покину Рас-Таннур. Тебе не удержать меня. Разве что ты убьёшь меня...

И он уплыл на своей лодке. А спустя день или два Ахмад увёз свою юную жену во дворец своего отца, правителя Рас-Таннура. Тотчас по прибытии он спросил, покинул ли Айуб Рас-Таннур. Но Айуб всё ещё оставался в городе. Это не насторожило Ахмада, но обрадовало. Он послал за Айубом, который давно имел по распоряжению правителя большой дом, где, однако, не жил, потому что жил во дворце правителя при царевиче... Ахмад был поражён, узнав о том, что Айуб отказывается явиться во дворец. Гневно подумалось царевичу о приводе непокорного друга силою. Но сдержал гнев. Вновь послал за Айубом и особо приказал не чинить ему ни малейшего зла. И Айуб вновь не появился во дворце. Правитель Рас-Таннура, отец Ахмада, призвал к себе сына для беседы:

— Оставь Айуба, забудь о нём, не помышляй. И пройдёт времени немного, и он станет молить о встрече...

Пытался Ахмад внять мудрому совету отца, но невольно вновь и вновь возвращался в мыслях своих к Айубу. Вставали перед его мысленным взором прежние весёлые часы дружеских бесед и забав. Молодая супруга видела тоску мужа и спросила, отчего он тоскует. Ахмад уже успел привязаться к ней и, покорённый её красотой и нежными ласками, открыл ей причину своей тоски. Колокольчиками прозвенел смех красавицы. Она заговорила, и Ахмад убедился в уме своей юной супруги:

— Разве воспрещено близким родичам и доверенным друзьям видеть жену своего господина? Разве твоя мать закрывает лицо перед своими близкими и доверенными родичами и друзьями твоего отца? Если же тебя мучит и гложет чувство недоверия к близкому тебе, оставь подобного человека навсегда, он без пользы тебе. А быть может, недоверие твоё простирается и на меня? — смело спросила красавица.

И Ахмад осыпал её ласками и согласился с ней во всём.

В тот же день, к вечеру, он отправился верхом, в сопровождении одного лишь слуги, в дом Айуба. Лицо Ахмада было прикрыто свисающим концом чалмы тёмной, чтобы никто не мог из прохожих горожан распознать царевича. Прикрывая лицо и изменив голос, Ахмад попросил привратника доложить Айубу о приходе друга. Должно быть, Айуб догадался тотчас, потому что сам вышел к нежданному гостю. Ахмад опустил конец чалмы. На глаза Айуба навернулись слёзы, и он бросился к ногам царевича. Тот схватил друга за плечи, наклонился к нему, обнял... Юноши стояли, обнявшись.

— Ты сейчас же отправишься со мною во дворец! — говорил Ахмад.

— Нет, нет! — отказывался Айуб. — Моё чувство к тебе совершенно бескорыстно. У меня нет к тебе просьб, лишь бы мои глаза могли все дни моей жизни лицезреть моего господина!..

Однако Ахмаду легко удалось всё же уговорить друга отправиться во дворец. Там он оставил его в одном из покоев:

— Жди. Вскоре ты будешь ценить моё доверие к тебе!

И он вывел к Айубу свою красавицу супругу...

С той поры оба друга и красавица часто оставались наедине, предаваясь беседам, весёлым и серьёзным, слушая певцов и музыкантов, любуясь искусством танцовщиц. Миновало, должно быть, менее года. Правитель Манамы[29] объявил войну правителю Рас-Таннура. Ахмад обретался при отце, который предводительствовал кораблями Рас-Таннура в морском сражении. Айуб желал отправиться вместе с Ахмадом, но тот решительно приказал другу оставаться в городе и охранять прекрасную красавицу. Рас-Таннур победил Манаму, и правитель Рас-Таннура увеличил свои владения. На возвратном пути он послал сына вперёд. Ахмад, радостный, прежде всего явился к матери, затем поехал в свой дворец, решившись обрадовать жену нежданным своим появлением. И появление его вышло поистине нежданным. Он прошёл в покои супруги, золотым забралом было прикрыто его лицо. Он увидел тревогу служанок, огласивших покои криками. Ахмад в доспехах бросился в спальный покой, уже не сознавая себя, но предчувствуя несчастье. Красавица встретила его, трепеща всем телом, сложив нежные руки на груди. Ахмад поднял забрало, снял шлем и бросил на постель, небрежно покрытую зелёным шёлковым покрывалом. Жена простёрлась ниц. Ахмад стоял перед ней.

— Встань, — тихо проговорил он.

Красавица, не подымаясь, рыдала у его ступней.

— Где Айуб? — спросил тихим голосом Ахмад.

Она подняла лицо:

— Его здесь нет!

Но Ахмад уже понял, что вероломный друг был здесь совсем недавно. Это говорил Ахмаду не его разум, это говорило чувство, неподвластное разуму. Чувство, принявшее на себя труды разума, приказало Ахмаду оглянуться, и он увидел брошенный у края ложа атласный пояс с золотыми украшениями. Ахмад узнал пояс, поднесённый в числе других подарков ему богатым торговым гостем, прибывшим в Рас-Таннур. Тогда, в тот день, царевич заметил, как понравился красивый пояс Айубу, и тотчас же подарил пояс другу, не слушая возражений осчастливленного Айуба...

— Скажи мне правду. Скажи мне правду, я более ничего не прошу. — Ахмад нарочно не смотрел на роковой пояс. Красавица не поняла, что он уже увидел улику.

— Его здесь нет, клянусь тебе! Он лишь охранял меня, как повелел ему ты, ты сам! Меж нами не произошло ничего дурного!..

Ахмад стоял молча. Красавица обхватила его колени.

«Она лжёт, — думал Ахмад. — Я сам сделал себя достойным смеха. Если я укажу ей на пояс, она, должно быть, выдумает сотню причин появления этого пояса на краю ложа...»

И в этот миг юная супруга перехватила невольный взгляд мужа, брошенный в сторону рокового пояса...

Несчастная не имела ни времени, ни довольной изворотливости для того, чтобы тотчас придумать убедительную ложь...

— Я... Я не знаю, откуда... — почти прошептала она, трепеща от ужаса.

Но это были её последние слова.

Мгновенным сверканием взвилась сабля, выхваченная мгновенно из ножен...

Ковры на полу были залиты кровью, голова красавицы, отделённая от прекрасного тела острой сталью, всё ещё не утрачивала дивных черт красоты и, прилегая нежной щекой к ворсу окровавленного красного ковра, слабо шевелила губами, ещё не побледневшими, будто пытаясь оправдаться. Ахмад упал навзничь на бездыханное тело и зарыдал горько. Затем, вонзив саблю в свою грудь, он оборвал нить юной своей жизни...

Кинулись искать Айуба, но он бежал, поспешно скрылся, и найти его не могли. Отец погибшей красавицы объявил, в свою очередь, войну Рас-Таннуру, желая отмщения за смерть дочери. Однако правитель Рас-Таннура недаром славился мудростью. Самолично, ничего не страшась, прибыл он в город отца своей несчастной невестки. Мудрый правитель Рас-Таннура пешком прошёл во дворец через площадь, имея вид горделивого смирения. Он был одет в белые шаровары, нательную рубаху из тонкой ткани, поверх коей надет был чёрный халат, перепоясанный зелёным поясом — знак родства с родом пророка Мухаммада. В руке благородный старец держал чётки, состоявшие из ста бусин; и каждые тридцать малых бусин отделялись одной большой. Единственный серебряный перстень с бирюзой украшал руку правителя Рас-Таннура. Он шагал, опираясь на посох из драгоценного чёрного дерева, украшенного также серебром. Перед ним почтительно расступились и открыли ему дорогу во дворец. Следом за ним вели прекрасного белоснежного коня, белого, словно белые снега дальних заснеженных гор. И, представ перед отцом погибшей дочери, правитель Рас-Таннура произнёс краткую речь:

— Мы знаем о вашем благородстве и понимаем гнев вашего сердца. Но и мы вступили на тропу испытаний и боли. И наша потеря велика. Но если Аллах захочет, раны наших сердец заживут. И если Аллах захочет, наша дружба не прекратится. И вы полагайте сказанное нами истинным и важным. Очистим же сердца от ненависти! Примите наши извинения, выражения горя и доброй воли и дайте согласие на то, чтобы с этим делом между нами было покончено...

Затем вперёд выступил известный Хамид-хаджи, передал отцу девушки два золотых перстня с большими рубинами и объявил о коне. Коня ввели под уздцы в залу для приёмов. Все залюбовались его чудесной статью. И вот какие слова проговорил отец, утративший дочь:

— Конечно, я был потрясён, как и все вы были потрясены, что такое дело могло произойти в Рас-Таннуре. Гнев — могучая сила, и я был разгневан. Но помогай нам Аллах! Что свершилось, то и свершилось. Нет смысла и пользы в раздумьях; пусть Аллах милостивый и милосердный устранит вражду, разделяющую нас. Мы всегда держали слово в отношении друг друга, хранили свою честь, помогали друг другу словом и делом. Аллах — мой свидетель! Мы принимаем ваш дар и ваши извинения. И больше о происшедшем горе не будет речи между нами и вами!

И правитель Рас-Таннура покинул город отца своей несчастной невестки, избавив свой народ от войны...

* * *

Так Микаил узнал о горестной смерти своего брата. В сердце его загорелся гнев. И тотчас он спросил, долго ли искали Айуба.

— Я понимаю, что его так и не нашли!

И отец рассказал сыну о поисках и слухах о месте обитания бежавшего...

— Мы искали его повсюду. Я посылал верных людей и в Шарджу, и в Дубай, и в Басру, и в Багдад[30]... Но все слухи оказывались неверны. Не отыскивалось даже и малейших следов...

И после рассказа о смерти старшего брата Микаил провёл девять дней в непрерывном напряжении раздумья. Затем он явился к отцу и поклялся старинной клятвой отомстить за смерть брата, ведь Айуб вероломный был истинным виновником этой страшной смерти. Микаил поклялся, что не станет умащаться благовониями и стричь волосы на голове, не приблизится к женщине, не пригубит вина и не испробует мяса до тех пор, покамест не исполнит священный долг мести.

— Клянусь Аллахом, я увижу Айуба мёртвым и он падёт от моей руки!..

Три дня посвятил царевич расспросам. Все знавшие Айуба прошли перед ним. Микаил размышлял с напряжением, понимая, что миновали годы и вид Айуба должен был измениться. Но вскоре Микаил уже знал, каковы будут его действия. Он объявил отцу своему, что желает посетить отца юной супруги Ахмада.

— Я хотел бы расспросить родителей о девушке, какова она была нравом.

— Ты сомневаешься в виновности Айуба?

— Нет, но я покамест не могу открыть все свои мысли. Но поверь, отец, я знаю, что следует мне совершить, и не посрамлю тебя!..

Снарядили ладью-тарраду, и Микаил с подобающей свитой прибыл по морю в город правителя соседней страны. Тот, в свою очередь, принял сына правителя Рас-Таннура также, как подобало. Устроены были увеселения и прогулки по морю. Микаил казался беспечным юным созданием, помышляющим, как того и требовали его годы, лишь о всевозможных развлечениях и забавах. Но вот в один из дней гостевания привели прекрасную рабыню для подарка царевичу. Микаил, ничего не заподозрив, принял подарок. Он не мог знать, что невольница донесла правителю о целомудрии её нового господина:

— Он не прикасается ко мне. Должно быть, он лишён мужской силы!..

Но правитель думал об этом иначе. Удвоив и утроив своё внимание, он понял, что весёлость и беззаботность царевича притворны. Он заметил также, что Микаил лишь притворяется, будто пьёт вино, и притворство это было постоянным. И Микаил не ел мяса. И волосы его сделались длинными, и чалма не могла скрыть его длинных волос...

И вот, во время прекрасной прогулки по морю ладья под парусом, красиво украшенная, на которой был царевич и многие из его свиты, медленно двигалась вдоль берега. Почти вровень с нею продвигалась и ладья одного из приближённых правителя. Внезапно ладья Микаила начала быстро погружаться в воду. Ни он, ни его спутники не знали, что в днище нарочно проделана пробоина, искусно прикрытая на берегу и раскрывшаяся в воде. И Микаил, и его спутники умели плавать, и, казалось, опасность утонуть в море не могла грозить им. Они прыгнули в воду и поплыли к берегу. Однако поднялась суматоха. Особенно встревожились на ладье, двигавшейся вровень с ладьёй Микаила. Люди кричали, махали руками, и многие из них также прыгнули в море. А когда суматоха улеглась и все очутились на берегу, оказалось, что царевича нет. Тщетно пытались отыскать его мёртвое тело искусные ныряльщики. Должно быть, течение отлива унесло тело юноши. А спустя три дня свита царевича отплыла в Рас-Таннур, сопровождаемая доверенными людьми правителя соседней страны. Отцу Микаила были переданы богатые дары и слова соболезнования. И никто не знал, что Микаил тайно возвратился в дом своего отца. Когда ладья пошла ко дну, Микаил нырнул, но тотчас заметил, что его преследует человек, бросившийся в море с ладьи, шедшей вровень с ладьёй царевича. Сверкнул острый нож... Но Микаил плыл быстро и ушёл от преследователя в открытое море. А затем тайно пробрался во дворец и открылся лишь Хамиду-хаджи, который и скрыл его на тарраде...

— Но я непременно должен тайно же возвратиться туда, где меня хотели убить! Теперь я понял всё. Отец супруги моего брата не примирился с гибелью дочери. Я так и думал об этом. Мне показалось, когда ты рассказал историю своего посольства к нему, что слишком уж легко он согласился на примирение, слишком легко отказался от войны. Отчего? Оттого, что осуществил свою месть: спрятал в тайных покоях своего дворца Айуба, истинного виновника двух страшных смертей. Ты хотел отомстить Айубу, отец несчастной красавицы лишил тебя возможности осуществить месть. И в этом была его месть. Но напрасно. Айуб, несмотря на все преграды, воздвигнутые на дороге нашей мести, будет убит моей рукой!..

Микаил отправлялся в первый раз в соседнюю страну вовсе не для того, чтобы узнать о нраве погибшей царевны. Юноша подозревал место, где скрыт Айуб. И полагал Микаил, что местом этим может стать лишь дворец правителя, отца злосчастной красавицы! И теперь Микаил тайно, в одежде простого рыбака, в простой лодке возвращался туда, где мог и должен был отыскать Айуба. Отец не удерживал единственного сына, долг мести — превыше жизни! Долг мести — достоинство, честь и храбрость...

Никто, кроме Хамида-хаджи, не знал, что царевич жив. Отец и сын решили, что по исполнении действий мести Микаил отправится паломником в Мекку[31], затем царевич желал совершить путешествие:

— Ты же, отец, принуждён будешь, я полагаю, готовиться без излишней торопливости к войне. Она начнётся, когда я возвращусь в Рас-Таннур, когда о моём возвращении узнает отец злосчастной супруги моего несчастного брата. Война начнётся не по нашему желанию, но мы непременно победим.

— Я верю тебе, мой сын. Возвращайся возмужалым, исполнившим долг чести, умудрённым зрелищем чудес дальних стран...

В открытом море должен был ждать Микаила большой корабль. После убийства Айуба царевичу предстояло добраться до этого корабля вплавь. Верный Хамид-хаджи горячо желал не отлучаться от своего воспитанника, Микаил отвечал ему, что двое более приметны, нежели один человек, одетый в одежду бедного рыбака, состоявшую всего лишь из набедренной повязки и рубахи из грубой ткани. Микаил отправлялся один, смело думая о грядущей опасности.

Он полагал верно, что все эти годы Айуб вёл жизнь затворника, опасаясь возможного опознания, ибо жители Рас-Таннура часто бывали в соседней стране.

Дворец правителя выстроен был богато, из привозного мармарского мрамора. Между синевой неба и синевой моря высился он белыми глыбами, позлащёнными лучами горячего солнца. Множество украшений радовало глаз пышностью. Буйство узоров, высокие колонны и железные решётки виделись очень красивыми. Но эта красота не занимала сердце Микаила. Ему случалось прежде ловить рыбу, забавляясь. Но теперь это необходимо было для осуществления мести. Он угадал хорошее место, куда после отлива сходились многие для ловли и всем доставало рыбы. Несколько раз он закинул сеть, мелкий улов бросил в море и, взявши несколько крупных красивых рыб, направился прямиком к помещениям у дворцовых ворот. Там он предложил свою морскую добычу стражникам. Поторговался он, лишь соблюдая приличия. Стражники обошлись с ним дружески, расплатились серебром, а затем позвали в одно из караульных помещений, где угостили вкусным хлебом, выпекавшимся в дворцовой пекарне. Микаил приходил семь дней подряд. К нему привыкли. Никто не расспрашивал его о его жизни; всем казалось, что жизнь этого юноши проста и ясна. Его принимали, не расспрашивая, за сироту, который кормится как может, трудами рук своих. Он виделся простодушным, и вид его располагал к откровенной беседе. Он мало говорил, но слушал с милым вниманием. И милое его молчание побуждало невольно собеседников к разговору. На самом деле Микаил стремился вызнать всё о тайниках дворца. В разгаре одной из непринуждённых бесед обронил он слова о том, что в подобном огромном дворце должно быть много тайных покоев, ведомых лишь самому правителю и его самым приближённым людям. Тотчас некто из молодых стражников захотел похвалиться и заговорил о своём знании дворцовых тайн. Микаил растворил настежь врата своего внимания. Но слушал с простодушной улыбкой, как слушают юные простолюдины сказки и притчи или рассказы о диковинных делах. Он уже догадался, что Айуб должен вести жизнь уединённую и, возможно, и страшную, вследствие страшного уединения. Но ведь существует и некая странность: чем более уединённую жизнь ведёт человек, тем более возможностей приметить его. И Микаил не ошибся в своих расчётах. В конце концов услышал он речь о странном человеке, которого видели близ лестницы, ведущей в подземные помещения дворца. Микаил задал несколько вопросов, как бы незначащих, дабы поощрить разговорчивого стражника, и вскоре уже знал, понимал, где следует искать во дворце лестницу, ведущую в подземелья. Знакомцы Микаила свыклись с ним настолько, что даже не заметили, как он проник во дворец. Они привыкли видеть его то сидящим в караульне, то прохаживающимся у ворот, то приходящим, то уходящим; и не следили за его передвижениями.

Лестница, ведущая в подземные помещения, также охранялась. Микаил притаился, пряча в набедренной повязке небольшой, но тяжёлый камень и острый кинжал. Два стражника охраняли лестницу, но Михаилу не понадобилось ни убивать их, ни оглушать. Стражники посиживали на ступеньках, играли в кости и переговаривались. Видно было, что их дело не кажется им важным. Микаил понял, что спустя какое-то время они уйдут ненадолго. Он терпеливо дождался, когда они покинули свой караул. Лестница опустела. Микаил, не задумываясь, бросился вниз по ступенькам. Холод подземелий охватил его. Он бродил в переходах, видел запертые двери. Он был покоен и не отчаивался. Но вот он увидел приоткрытую дверь. Пол застлан был циновками; стопка одеял, кувшин, блюдо с остатками лепёшки — всё говорило об уединённой тоскливой жизни. Микаил уже не сомневался, что перед ним обиталище Айуба. Но где же сам Айуб? Он не может быть далеко отсюда. Дождаться? Микаил переступил порог. И тотчас заметил нишу в стене, прикрытую пёстрой матерчатой завесой. Однако из-под завесы проникал свет, узкая полоса жаркого света. Прижимаясь к стене, Микаил подкрался к завесе, приподнял её — и перед ним очутились ступеньки вверх. Свет шёл сверху. Микаил решительно взбежал по ступенькам...

* * *

На открытой площадке Микаил увидел человека, которого после вспоминал долгие годы своей жизни, хотя и не хотел помнить. Человек лежал на кошме, греясь на солнце, должно быть. Ясно было, что Айуб отдыхает от холода подземелья. Всю одежду заменял ему обрывок грубой ткани из верблюжьей шерсти, жёсткий, словно кольчуга. Прикрыты были только бёдра, почти всё тело было обнажено и покрыто загаром. Стало быть, Айуб часто наведывался сюда и подставлял полунагое тело солнечному жару и ветерку. Лицо его, казалось, состояло из угля и тёмной охры; ноги были красны, словно кирпич. Костяк и крепкие мышцы отчётливо проступали на худом, жилистом теле; чёрные волосы, курчавые и нечёсаные, топорщились, будто заросли кустарника; вдоль тёмных щёк кустилась растрёпанная борода. Но человек этот не был стар. Его неподвижный взгляд выражал безучастность, граничившую с помешательством. Человек показался неприступным, одичавшим, но в то же время и растерянным, и одиноким безмерно...

«Неужели это и есть Айуб? — думалось Микаилу. — Что стало с прекрасным юным другом юного царевича Ахмада?! Этот несчастный вызывает жалость и презрение. Виновен ли он? Я должен узнать это. Я не стану убивать невиновного...»

Человек смотрел прямо на Микаила, выступившего вперёд.

— Кто ты? — спросил Айуб хриплым голосом. Он не испугался, увидев незнакомца. — Ты принёс еду?..

Микаил внезапно бросился на лежащего, прижал его сильными руками к тёмной кошме, сорвал с него набедренную повязку и связал нагого по рукам и ногам, разорвав её надвое. Всё это юноша успел совершить в одно мгновение. Мгновенно же он приставил к шее Айуба остриё кинжала:

— Если ты закричишь, я тотчас убью тебя. Мы оба знаем, никто не услышит твой крик...

Айуб молчал.

Микаил убрал кинжал и распрямился над лежащим:

— Говори! Говори то, что хочешь говорить. Я слушаю тебя.

— Кто ты? — повторил лежащий. — Что тебе нужно от меня? Я беден, я нищ, не имею имущества. Ты можешь взять всё, что видишь в моём жилище. Или же ты одержим страстью убивать? Тогда можешь убить меня. Моя жизнь не дорога мне...

Услышав это, Микаил едва сдержал дрожь, что не укрылось от его странного собеседника.

— Скажи мне, кто ты? — вновь спросил лежащий. И вдруг проговорил равнодушно: — Я знаю, ты из Рас-Таннура. Ты слуга правителя Рас-Таннура? Ты пришёл убить меня?..

Юноша казался озадаченным. Однако отвечал, собравшись с силами:

— Я не слуга правителя Рас-Таннура. Я сын правителя Рас-Таннура. Я — брат Ахмада, твоего господина и покровителя...

— Убей меня, — отвечал Айуб с ещё большим равнодушием. — А когда убьёшь меня, выберись отсюда, если сможешь.

— Не тревожься о моём будущем. Я выйду отсюда...

— Убей меня. Убей скорее...

— Я не убью невиновного!

— В чём ты хочешь обвинить меня?

— Не думай, будто я побоюсь сказать прямо о постыдном твоём деянии. Отвечай и ты прямо. Ты соблазнил жену Ахмада?

— Я полюбил её...

— Ты смеешь произносить подобные слова?! Ты полагаешь равенство меж верностью своему господину и позорной похотью?

— Ты не испытал чувства любви к женщине, не мечтал о ласках дивной красавицы...

— Но я знаю, что такое честь и верность...

— Я не полагаю себя виновным. Убей меня. Мне не дорога моя жалкая жизнь...

— Скажи мне, отчего ты укрылся здесь и влачишь столь жалкое существование? Мой отец и брат осыпали тебя дарами. Ты мог бежать в далёкие земли...

— Я пребывал в растерянности, когда узнал о смерти моего господина Ахмада. Первоначально я прятался в Рас-Таннуре, при мне были деньги и драгоценности. Я намеревался бежать далеко. Но растерянность заставила меня действовать неосмотрительно. Я бросился искать приюта в стране, соседней Рас-Таннуру; правитель, отец моей погибшей возлюбленной, предоставил мне кров. Я отдал ему всё, что у меня было с собой. Меня терзало отчаяние...

— О ком ты отчаивался? О женщине, которая вступила с тобой в грязную связь, или всё же о своём господине, который делал для тебя одно лишь доброе?

— Я не боюсь отвечать тебе. Я страдал о них обоих.

— Ты мерзок...

— Убей меня.

— Я доставлю тебя в Рас-Таннур. Пусть мой отец увидит тебя. Но как мог отец этой злосчастной женщины, опозорившей себя гнусным потворством похоти, доставить убежище её любовнику?

— Он понимает, что такое любовь.

— Что ж, тогда и я понял: ему неведомы понятия о чести и верности...

— Ты совсем ещё юн. Что можешь ты понять! Я запомнил тебя крохотным дитятей.

— Ты видишь перед собой зрелого мужа... А теперь молчи. — С этими словами царевич втащил связанного Айуба в его жилище; затем связал его ещё крепче, йакрепко заткнул ему рот и обернул связанного одеялами и циновками. Теперь Айуб не мог ни вскрикнуть, ни пошевелиться. Микаил постоял над ним, наклонился решительно и вскинул пёстрый тюк на плечи. Он спокойно поднялся по лестнице наверх. Из четырёх стражников двое играли лениво в кости, двоих других не оказалось. Игрок постарше поднял голову и окликнул Микаила:

— Эй, мальчик! В жилье дервиша[32] меняют подстилки?

Микаил приостановился, расслышал насмешку в голосе спросившего; понял, что «дервишем» стражники этого места называют Айуба.

— Да, — отвечал юноша. — Скоро я подымусь вновь, принесу новые одеяла... — И он ускорил шаг, что было естественно для человека, несущего тяжкую ношу.

Он шёл открыто, и никто из попадавшихся ему навстречу слуг не остановил его. Открыто вышел юноша к воротам, где его весело приветствовали стражники, знакомые ему. Они решили, что молодому рыбаку отдали старые одеяла и ветхие циновки.

— Что, теперь твоё логово сделается богатым? — добродушно дразнили они идущего.

— О да! — коротко отвечал он, на этот раз не остановившись.

А стражники дворцовых ворот посмеивались:

— Беги, скорее беги! Не то передумают и отнимут у тебя это жалкое тряпьё!..

Микаил воспользовался советом и ещё убыстрил свои шаги.

* * *

В безлюдном месте на берегу он отдохнул и посмотрел, жив ли его пленник. Айуб шумно дышал носом. Глаза его были закрыты. Микаил отнёс его туда, где прятал свою лодку. Дождавшись темноты ночи, юноша уложил на дно лодки связанного и вышел в открытое море. Морская дорога вела его туда, где стоял на якоре большой корабль. За прошедшие дни корабль двигался в волнах, приставал к безлюдным местам берега, и теперь надо было отыскать его. Однако Микаил, уверенный в себе, справился с этой задачей.

Он постучал поднятым веслом о борт условленное число раз, и тотчас ему помогли взобраться на палубу. Верный Хамид-хаджи приветствовал его с большой радостью.

— Пусть спустятся в мою лодку и подымут связанного пленника! — приказал царевич, переводя дыхание.

— Хвала Аллаху! Ты схватил предавшего честь и верность! — воскликнул Хамид-хаджи.

— Да! — был ответ царевича.

Связанного Айуба подняли на палубу.

— Развяжите его! — отдал приказ Микаил.

— Ты не опасаешься его возможного бегства? — спросил верный слуга и воспитатель.

— Тело моё, мои руки и ноги ещё способны к быстрому передвижению в воде. Пальцы моей правой руки ещё способны направлять остриё кинжала в цель! Развяжите моего пленника!

Приказ царевича исполнили и освободили связанного. Айуб сел, опираясь на руки, заведённые назад, и вдохнул воздух моря. Микаил и Хамид-хаджи смотрели на него пристально и приметили, что лицо его тёмное прояснилось невольно.

— Мне кажется, я понял твои замыслы об этом человеке, — тихо сказал Хамид-хаджи своему воспитаннику и господину.

Далее Микаил отдал приказ вымыть пленного, сбрить его бороду, остричь волосы, дать ему хорошую одежду, вкусно накормить и усладить его слух музыкой и пением. Корабль шёл в открытом море, подняв паруса...

Айуба умыли и одели. Затем отвели в самое просторное из внутренних помещений корабля, усадили на шёлковые подушки, подали роскошно приготовленную пищу. Он не произносил ни слова. Теперь глаза его раскрылись широко, лицо всё более и более оживлялось. Вошли слуги, играющие на многих инструментах и поющие. Облокотившись на подушки, Айуб прищёлкивал пальцами в такт пению, сопровождавшемуся сладчайшей музыкой. Микаил вошёл и сел рядом с ним. Царевич не переменил одежды, по-прежнему на нём была простая рубаха, а набедренная повязка оставляла открытыми его ноги. Айуб склонился ниц. Музыканты и певцы смолкли.

— Играйте и пойте, но чуть потише, — приказал Микаил. — А ты, Айуб, не должен лежать у моих ног.

— О, я и этого не достоин, повелитель мой!

— Сядь по-прежнему. Я пришёл сюда слушать музыку и пение, я хочу отдыха после того, что мне удалось совершить.

Айуб сел на подушки снова и проговорил:

— Деяния твои удивительны и достойны воспевания, о мой господин и повелитель...

— Совсем ещё недавно ты говорил со мной иначе. Ты не наклонен был к почтению. Ты был горд и дерзок, — бросил Микаил задумчивые слова.

— Я чувствую перемену в себе...

Микаил сделал Айубу знак молчать, и некоторое время оба в молчании взаимном слушали звучание музыкальных инструментов и певческих голосов...

Микаил подозвал слугу, стоявшего со сложенными руками у двери в готовности действовать, исполняя приказы господина, и велел ему передать приказ капудану направить корабль ближе к берегу. Слуга тотчас удалился.

— Возможно, ночью мы бросим якорь в хорошем безлюдном месте, где есть пресная вода, — обратился царевич к Айубу, словно тот являлся его доверенным приближённым, с которым возможно делиться своими замыслами.

Айуб наклонил почтительно голову в новой шёлковой чалме, но казался изумлённым. Микаил глянул на него зорко и отвёл глаза.

— Не выйдешь ли ты со мной на палубу, здесь душно мне сделалось, я снова хочу вдохнуть морской воздух, — сказал царевич Айубу.

Тот поспешил подняться на ноги. Музыканты замолкли было, но Микаил велел им продолжать играть и петь.

На палубе Микаил и Айуб встали рядом и, вдыхая воздух моря, смотрели на тёмные волны. Внезапно Айуб заговорил:

— Прости меня, недостойного твоих милостей, о мой господин и повелитель! Я всё пытаюсь понять, отчего ты настолько милостив ко мне?

— Я всего лишь не желаю, чтобы ты предстал перед моим отцом, правителем Рас-Таннура, в обличье изнурённого дервиша. Пусть он увидит тебя сильным и здоровым, и таким же осудит...

— Но ведь он осудит меня на казнь?

— Ещё недавно ты с большим равнодушием предлагал мне убить тебя...

— Отчего ты не переменил одежду, о мой господин и повелитель?

— Сейчас у меня нет желания переменять одежду. И острый кинжал со мной. Я только выбросил камень. Стражи дворца, где ты провёл столько лет, остались далеко; оглушать же тебя ударом камня я не намереваюсь.

— Ты повелел дать мне прекрасную одежду, но не позволишь ли ты мне сейчас поравняться с тобою в скромности одеяния?..

Микаил сделал движение головой, означающее согласие, но при этом не смотрел на Айуба.

Тот поспешно снял с себя красивую одежду и также остался в рубахе и в набедренной повязке...

— Мне кажется, я напрасно подумал дурно об отце злосчастной жены моего покойного брата, — сказал царевич, — несомненно, старик желал, чтобы ты понёс наказание. Что может быть страшнее многих лет заточения, безысходного одиночества?

— Смерть может быть страшнее! — вырвалось невольно у Айуба.

Микаил не смотрел на него.

— Мы близимся к берегу, и кругом темнота, — сказал Микаил.

И вдруг Айуб резким и сильным движением взметнул своё тело и прыгнул за борт. Мгновение — и он уже плыл к берегу, широко загребая руками. Но Микаил бросился следом за ним и преследовал его в воде.

Слуги хотели броситься на помощь своему господину, но их остановил Хамид-хаджи:

— Стойте на месте. Пусть свершит царевич то, что должно свершиться. И лишь после того придёте вы ему на помощь...

Но Хамид-хаджи вглядывался в волны с большою тревогой.

Микаил настиг Айуба, теперь они боролись в воде. Айуб пытался схватить Микаила за шею, нагнуть его лицом в воду, лишить дыхания и утопить. Но царевич успел выхватить кинжал и вонзил его в грудь Айуба, под левый сосок, обнажившийся, когда в пылу борьбы Микаил порвал на Айубе рубаху. Остриё кинжала вошло в сердце Айуба.

Зоркие глаза Хамида-хаджи увидели победу Микаила, и тотчас воспитатель царевича отдал слугам приказ прыгать за борт и помочь господину. Слуги помогли Микаилу и также втащили на палубу мёртвое тело. Доски палубы медленно окрашивались кровью, совсем тёмной в свете одного лишь смоляного факела...

— Я совершил месть! — сказал Микаил.

Хамид-хаджи быстрыми шагами приблизился к бездыханному Айубу и поясным своим ножом также проткнул его сердце.

— А теперь бросьте этого мертвеца в море, — приказал царевич, — и бросьте в морские волны одежду, которую он недолго носил, и остатки его трапезы.

И всё было исполнено по словам господина слугами.

* * *

В ту ночь Микаил не мог уснуть.

— Ты мудр, — говорил ему Хамид-хаджи. — Мне стыдно признаться, но я не ждал подобной мудрости от юности твоей...

Микаил, взволнованный, присаживался на подушки, вставал вновь и подходил к воспитателю, касался в волнении крайнем его руки и вновь садился на подушки, откидывался, закидывал руки за голову и тотчас вновь поднимался...

— Я не хотел и не мог убить его, когда он презирал смерть, — признавался в волнении Микаил. — Какой смысл в убийстве человека, презирающего смерть! Убить возможно лишь того, кто тянется к жизни. Но клянусь тебе, я не ожидал, что он забудет свою гордость, своё гордое презрение к смерти столь быстро. Я полагал, что мне придётся долго испытывать, искушать его. Но теперь возможно утверждать, что он сдался без борьбы. Довольно оказалось хорошей еды, красивой одежды, музыки, и он сдался и пожелал жить!.. Я опасался, мне придётся искушать его женской любовью...

— Мне понятны твои опасения. Ты боялся, что, предоставляя его глазам живой соблазн, сам можешь быть соблазнён...

— Да! Я полагал, что мы поплывём до Басры[33] и там придётся купить красивую невольницу...

— Мы можем теперь исполнить это, — заметил Хамид-хаджи с лёгким лукавством в голосе.

— Я не коснусь женщины, покамест не совершу пути в Мекку, — решительно произнёс Микаил.

— Но поскольку месть свершилась как должно, мы исполним другой обряд...

Хамид-хаджи вызвал слугу и велел тому принести горячую воду, взбитое мыло, бритвы и полотенца. Затем он собственными руками совершил омовение, бритье щёк и стрижку волос Микаила. Слуги принесли белую одежду, жареное мясо и вино в кувшине...

— Меня звали «мальчиком» дворцовые стражи, — смеясь, говорил царевич, поглощая вкусную пищу с наслаждением и выпивая вино из чаши. — А теперь, обритый, я, должно быть, выгляжу совершенным младенцем!..

— Ты мудр не по летам, — отвечал серьёзно Хамид-хаджи, — а возмужалый вид явится с годами, и, думаю, в самом скором времени...

Насытившись, царевич уснул.

Наутро и в несколько последующих дней он, сам того не желая, часто возвращался памятью к словам Айуба о любви к женщине. Описания внешности красавиц, описания любви к прекрасным девам встречал Микаил в самых разных книгах, но впервые слышал он слова о страсти от обычного человека, не от героя поэмы или притчи... Но он не стал говорить обо всём этом с Айубом. Микаил изгнал недостойные помыслы и во весь путь в Мекку, и в самом священном городе, и в особенности у подножия священной Каабы[34], мысли и помыслы царевича были лишь об Аллахе...

* * *

Затем Микаил совершил путешествие по многим землям и странам и видел много дивного.

Будучи в обширной державе тюрок[35], продвигался он к столице сей державы, прекрасному городу Истанбулу, некогда бывшему столицей державы ромеев и звавшемуся тогда Константинополь[36]. Пришлось Микаилу и его спутникам двигаться в пустынной местности, но они не опасались нападения разбойников, потому что были хорошо вооружены. Часть слуг и верного Хамида-хаджи Микаил оставил на корабле, и они плыли в Истанбул морем. Сам же он захотел ехать, углубившись далеко от берега; из читанных книг он знал о развалинах древних дворцов и храмов и желал увидеть их. Он и его спутники-слуги двигались малым караваном верхами, навьючив на двух верблюдов необходимую в путешествии поклажу. Наконец Микаил отдал приказ встать лагерем. Он уже сожалел о том, что приказал Хамиду-хаджи остаться на корабле:

«Капудан мог бы следить за моими слугами! А теперь мне не с кем поделиться, некому поведать свой восторг, не от кого услышать мудрое слово!..»

Умудрённому многими книгами царевичу было чем восторгаться. Безлюдная местность, раскинувшая перед его любопытствующими глазами пространства зеленеющих растений, являлась некогда, сотни и сотни лет назад, прекрасным Сардисом, столицей древнего государства, называвшегося Лидией и управлявшегося богатейшим царём Крезом[37], чьё имя вошло в притчи и сказочные истории. Но где было прежнее, давнее великолепие? Микаил и его спутники только что миновали захудалую деревушку Сарт, следуя караванной дорогой, проложенной из Персии в Смирну[38]. Ещё полвека тому назад город Сардис жил и существовал, но поход великого полководца Тамерлана[39] навеки прервал жизнь Сардиса, преобразив город с течением времени в несчастную деревню.

Микаилу очень захотелось расположиться на ночлег именно в развалинах Крезова дворца. Царевич отдал соответственный приказ, и вот верблюды уже развьючены и отпущены пастись, а рядом с ними пасутся и лошади. И шатры раскинуты близ того места, где прежде, должно быть, располагалась приёмная зала.

В полдень обедали. Приготовлен был пилав и поджарены лепёшки, а вино куплено было в пути, молодое самосское[40] вино, терпкое и грубоватое на вкус. После трапезы Микаил спустился к реке. В древности она именовалась Пактолом и, согласно древним преданиям, являлась-золотоносной. Микаил погрузил руки в воду, набрал в горсти холодной воды и выпил.

Слуги легли отдохнуть и предались полуденному сну, выставив стражей. А Микаил спокойно отправился по дороге. Впервые он порадовался отсутствию Хамида-хаджи, который непременно пожелал бы сопровождать его для бережения. Юноше хотелось теперь оставаться в одиночестве.

Большая дорога вела с юга и запада равнин Малой Азии, вилась по равнине меж высоким крепостным валом Сардиса и кладбищем, где были захоронены древние цари Лидии. Микаил присел на камень и принялся задумчиво считать верблюдов каравана, тянувшегося длинною цепью в долине реки, называвшейся Гермус. Видно было, как Пактол, некогда золотоносный, стремит в Гермус свои струи. Верблюды мерно ступали, неся тяжкий груз, прикрытый цветными кошмами, поклажа колыхалась. На маленьких в сравнении с верблюдами ослах подрёмывали, качая чалмами, караванщики. Звон колокольцев явственно доносился. Дикие олеандры, тонколистные и рослые, пребывали в цвете красоты и благоухали. Чёрные козы щипали траву и уставляли бородатые морды навстречу ветеркам, легко взвивавшимся. Орлы медленно плыли в светлом небе. Микаил видел обрушенный портик Крезова дворца... Не один час пробыл он, любуясь прекрасным зрелищем, забыв о времени. Меж тем слуги пробудились, хватились своего господина, и один из них легко отыскал его и почтительно объявил, что ложе в палатке постлано. Микаил спустился вниз. Ионические[41] капители с двух колонн разрушенного древнего храма горели с одной стороны розовым светом заката, но полный месяц всплывал на востоке и лил чистое серебро на другую сторону. Два света смешивались в небе в опаловых сумерках.

Вокруг становилось всё темнее. Но Микаил приметил свет, новый свет, мерцавший над рекою, далеко выше его шатров. Зелёная ложбина спускалась позади развалин древнего дворца; одинокая, пасмурная башня рисовалась на ночном небе своими изломами; внизу из мрачной её тени мелькал, как звезда из облака, таинственный свет.

Тщетно упрашивали Микаила не идти навстречу возможной опасности. Он запретил даже сопровождать его...

Перепрыгнув через обрушенный архитрав[42], Микаил подымался к башне. Пришлось карабкаться впотьмах, то оступаясь в овраги, то запинаясь за плиты мрамора, за чащи кустов и цепкий терновник. Иной от подобного пути задохнулся бы непременно, был бы облит потом, но Микаил, молодой и сильный, даже нимало не запыхался...

В излучине Пактола он увидел шесть шатров, раскинутых полукружием против изгиба реки. Шатры эти заняли клочок свежей, росистой зелени. Теперь было ясно видно, что шатры освещены факелами. Завеса одного из них приподнялась, и выскользнула смутная детская фигурка в одежде, показавшейся Микаилу странной. В свете факелов и полного месяца он разглядел девочку лет десяти. Платье её представляло собою пёструю ткань, обёрнутую поверх белой рубашки с короткими рукавами[43], обнажавшими тоненькие руки. Чёрные как смоль волосы заплетены были в косичку, длинную, но также ещё детски тонкую. В маленьких ушках посверкивали серебряные серёжки с красными камешками, а повыше запястий блестели серебряные браслеты. Девочка спустилась к реке, опустила босые ноги в воду и пошлёпала по мелководью, приподымая платьице. Затем она села на берегу и положила детские руки на колени, прикрытые пёстрой тканью, а ноги поджала под себя...

Теперь Микаил мог видеть её лицо, продолговатое, смуглое и печальное не детски. Это лицо никак нельзя было назвать прекрасным, даже и просто красивым никто бы не назвал это детское лицо. Но в чёрных глазах светился ясный ум, и даже в печали детские черты виделись необычайно живыми.

Микаил увидел, как из одного шатра вышла старуха в обычном одеянии турчанки, то есть в широких шальварах и покрытая покрывалом. Она подошла к девочке, ухватила её за плечи и, должно быть, бранила. Девочка быстро встала и пошла следом за старухой...

Микаил возвратился в свой шатёр, не заметив трудностей обратной дороги в полумраке. Вытянувшись на мягком ложе, он не спал... Вспоминался ему Айуб и красивая невольница, купленная верным Хамидом-хаджи на невольничьем рынке в Измире. Микаил провёл с ней несколько ночей, затем подарил её правителю Измира, когда явился к нему как посол Рас-Таннура. Узнав о том, что принимает у себя не простого посла, но также сына правителя, правитель Измира устроил истинное пиршество. Кроме невольницы, которая приглянулась правителю Измира, Микаил поднёс ему и другие дары...

И теперь, проводя ночь без сна, Микаил пытался понять различие, возможно, существующее меж любовью и наслаждением...

Если бы ему кто сказал, что он уже испытывает чувство истинной любви к девушке, полудитяти, он бы не поверил. Но ведь и сказать ему подобное некому было.

* * *

Наутро он, едва освежённый недолгим сном, вновь отправился к шатрам в ложбине. Смутно мыслилось ему, что он уже и не увидит шатров этих, что они всего лишь привиделись ему в свете полного месяца, и привиделась девочка у реки...

Однако все шесть шатров оказались на месте. При свете восходящего дня вкруг них суетились люди. В отдалении паслись лошади, один осёл и верблюды. Несколько женщин и девочек, одетых по-турецки, укладывали поклажу в повозку. Давешнюю девочку Микаил теперь не видел. Зато он узнал старуху и подошёл к ней решительной поступью знатного и сильного человека.

— Кто ты? Я хочу говорить с твоим хозяином или мужем, — властно обратился он к старухе.

Она видела, кто перед ней.

— Я готова служить вам, господин! Имя моего хозяина — Мирза Русва, он из Гундустана, купец...

Старуха заглядывала в глаза Микаила заискивающе, однако он, быть может, впервые в жизни, испытывал необычайное смущение. Старуха это почувствовала и сделалась более развязной.

— Чем торгует твой купец? — спросил Микаил.

— Вот его товар! — Старуха повела рукою в сторону женщин и девочек.

Только теперь Микаил заметил, что женщины молоды и красивы.

— Стало быть, твой хозяин — работорговец. Как же он, ничего не опасаясь, остановился в столь пустынном месте? Куда же он направляется и не нужна ли ему охрана? Со мною вооружённые люди...

Старуха ухмыльнулась:

— Нет, господин мой, охрана нам не нужна!.. — И она вновь повела рукою в широком рукаве.

И Микаил, сердясь на свои глаза, сделавшиеся столь рассеянными, заметил вооружённых людей, также одетых в турецкое платье. Он нахмурился.

— Я желаю говорить с твоим хозяином. Позови его. И скажи мне своё имя.

— Зовите меня, господин мой, просто Ханум[44]! А хозяина я тотчас позову...

Старчески переваливаясь, она вошла в шатёр. Меж тем несколько человек из охраны купца отложили своё оружие и взялись разбирать прочие шатры.

«Они собираются в путь!» — подумал Микаил. И эта мысль, острая, словно остриё кинжала, привела его внезапно в отчаяние.

Явился купец Мирза Русва. И он одет был по турецкой моде, но тёмное, почти чёрное его лицо выдавало уроженца дальних земель. Он поклонился Микаилу, узнав в нём, как узнала и старуха, человека знатного и сильного.

— Что угодно господину?

— Ты работорговец. Можешь ли ты показать мне свой товар!? Я хочу купить невольницу не старше двенадцати лет.

Купец сложил ладони и приложил руки к груди, наклонив голову в знак почтения. Затем он крикнул повелительно:

— Ханум!

«Должно быть, каждому существу есть кем повелевать», — невольно подумал Микаил и улыбнулся, хотя ему вовсе не хотелось улыбаться.

Старуха подошла скорыми шажками. Купец Мирза Русва приказал ей на одном из наречий тюрок, на котором и вёлся весь разговор. Старуха повернулась к шатрам, два из которых были уже разобраны, подле остальных суетились женщины. Старая Ханум крикнула, призывая, и захлопала к ладоши. Прибежали девочки числом семь, возрастом от девяти до тринадцати лет. Они тотчас расстановились неровным полукругом и, заложив руки за спину, глядели глазами, широко раскрытыми. Тогда Микаил ощутил внезапное волнение, и девочки показались ему совершенно одинаковыми на вид...

— Выбирай, господин! — пригласил торговец. — Если хочешь, я велю каждой из них петь и танцевать перед тобой, а также снять одежду, чтобы ты мог видеть их нагими. Все они девственницы...

— Нет, нет, — прервал Микаил в нетерпении его речь, — пусть стоят не двигаясь...

Все девочки были одеты в турецкую одежду — в шаровары и платьица, а волосы были заплетены в несколько косичек, перекинутых на грудь или заброшенных за спину. Однако тщетно Микаил вглядывался в их детские лица. Той, которую он увидел ночью, не было меж ними. Лицо его выразило разочарование. Торговец ждал.

— Я не хочу этих, — сказал Микаил, — нет ли у тебя других?

— Другие старше желаемого тобой возраста. — Купец Мирза Русва поклонился.

«Где же она?» — мыслил юноша.

— Вели им разойтись, — произнёс он вслух, — я не куплю ни одной из них.

— Как будет угодно господину. Возможно, в Истанбуле он найдёт невольниц более прекрасных. Ведь господин следует в Истанбул?

— Да, это так, — отвечал Микаил коротко.

«Неужели она переодета и я не узнал её?»

Меж тем купец спросил:

— Могу ли я следовать за вами, господин мой? Дороги кишат разбойниками.

Микаил вспомнил отказ старухи:

— Твоя старуха Ханум сказала мне, что вам не надо охраны.

— Она глупа, как бывает глупа женщина...

— Да, можешь присоединиться к моим спутникам. Они там, внизу, мы скоро выступаем, тотчас после утренней трапезы.

— Я нагоню вас или двинусь вместе с вами...

Уходя, Микаил обернулся и увидел, как старуха что-то говорила купцу. Лицо её сделалось сердитым. Мирза Русва видно было, что возражает её словам. Наконец он махнул раздосадованно рукой и ушёл к шатрам. Микаил возвратился к своим спутникам.

«Чем раздосадовал старуху купец? Ведь это она увела девочку! В пути он не сможет скрыть такое сокровище...»

Микаил подивился наплыву внезапных мыслей, почти мучительному. В одни и те же мгновения он радовался тому, что хозяин маленькой рабыни будет так близко; удивлялся, отчего зовёт девочку «сокровищем», ведь она даже не была красива!.. Внезапно вспыхивало пламенем странное чувство: вдруг ему казалось, что он словно бы видит себя, свой облик со стороны, то есть со стороны какого-то другого человека, но этот человек тоже был он, Микаил. И мысли и чувства обоих Микаилов были смутны и не ясны третьему существу, но и оно было — Микаил... Впрочем, эта странная мука длилась несколько мгновений. И вот уже восстановилась единственность: все явленные Микаилы соединились, слились воедино и сделались единственным, прежним Микаилом...

«Как не хватает мне мудрых слов Хамида-хаджи!» — подумал Микаил...

* * *

Он мог бы, оставаясь незамеченным, подсматривать за сборами купца. Но Микаил почёл действие подобное ниже своего достоинства...

«Выслеживать добычу или врага — возможно, но подглядывать исподтишка, подобно низкорождённому... Нет!..»

Слуги разобрали шатры, и вскоре небольшой караван двинулся по равнине Гермуса. Микаил, желая оставаться в одиночестве, ускакал вперёд. Роса лежала на густых и ярких цветах полей, как прозрачная смола. Микаил, оглядываясь, приметил, что за его слугами уже следует и караван купца.

После полудня приблизились к городку, называвшемуся Касаба. Микаил повернул коня назад и увидел, что к нему приближается торговец Мирза Русва, также верхом. Микаил остановил своего коня, и торговец вскоре поравнялся с сыном правителя Рас-Таннура...

Они поехали рядом, и Микаил, вспомнив слова старухи о том, что купец родом из Гундустана, задал несколько вопросов об этой стране.

— Ты, должно быть, прибыл из очень далёкой земли, расскажи мне о ней...

Купец рассказал, что земля гундустанская лежит далеко от здешних мест и мало кто решается из торговцев пробраться из этой земли в иные земли и страны. Странами Гундустана правят князья правой веры, имя их Гуриды[45]. Они ведут войны с неверными гундустанцами, не почитающими Аллаха. Гундустанцы представляют из себя множество сословий, из которых почитаемы бывают воины и жрецы-язычники. Самые низшие сословия презираемы всеми, и люди их принуждены исполнять грязную работу, обмывать трупы и копать могилы...

— А каково же твоё сословие? — спросил Микаил, развлекая себя этой беседой и отвлекая от мыслей о девочке, ибо уже чувствовал неотвязность этих мыслей и досадовал...

— Я принадлежу к вайшьям, купцам и земледельцам.

— А в кого же веруют язычники в твоей стране?

— Их вера называется «бхакти»[46], мой господин. Они верят, будто божества соединяются с людьми, как мужчины соединяются с женщинами...

Микаил усмехнулся. Недолгое время ехали молча.

— Однако ты смелый человек, — заговорил Микаил. — Как ты решился на такое путешествие?

— Ещё с юности я передвигался вместе с отцом и братьями в долине большой реки, называемой на нашем языке Ганг. Мы продавали благовония. Отец был богат и вступил в торговое сообщество в городе, который называется Керала. Отец мой имел одну лишь супругу, мою мать. Мать моих старших братьев скончалась, когда они были ещё малыми детьми. Но моя мать всегда оставалась добра к ним, и они любили и почитали её как родную. Наша семья не исповедовала правой веры в Аллаха. Подобно многим гундустанцам, верили мы в трёх богов, имена их — Брахма, Вишна и Шива...

— Стало быть, это они соединяются с земными женщинами?

— Да, их изображают в виде красивых мужчин, высекают их изображения из камня и вырезывают из дерева. Приверженец гундустанских богов обязан исполнить долг своей жизни...

— Что это означает?

— Он обязан терпеливо переносить жизненные невзгоды, ибо душа после смерти тленного тела не умирает, но возрождается в ином теле. И ежели деяния человека, называемые кармой, были хороши, он может возродиться жрецом, а в конце своего пути даже и одним из малых божеств. Если же деяния его были дурны, он возрождается в обличье мерзкой твари или обмывальщика трупов. Если даже хороший человек терпит всякие беды, то это ему наказание за его дурное поведение в прошлом рождении. Итак, долг жизни зовётся дхармой, деяния жизни — кармой; но существует ещё и правило ахимсы, согласно коему не следует причинять вреда животным, ибо в них могут жить души людей. Особенно положено почитать мать-корову. Гундустанцы никогда не убивают ни коров, ни телок...

— Но я надеюсь, людям дозволено убивать людей?

Мирза Русва не заметил насмешки в голосе Микаила, а быть может, сделал вид, будто не заметил, и отвечал:

— Да, люди убивают людей. И порою этого требуют сами боги. Боги могут потребовать ухода от мира, отшельничества, а также и убийства людьми других людей. Так погибла и моя мать, а я отошёл от веры гундустанцев и принял правую веру. И если тебя, господин, не утомляет мой рассказ, я продолжу.

— Не только не утомляет, но занимает и отвлекает от печальных мыслей.

Мирза Русва не стал спрашивать, о чём печалится его знатный спутник, и продолжил свой рассказ:

— Прежде чем говорить о горестной смерти моей матери, скажу о смерти моего отца, которая была мирной. Однажды, находясь в родном доме среди всех нас, своих домочадцев, он внезапно захворал горячкой и вскоре скончался. Но прежде чем поведать о том страшном, что последовало за его кончиной, я должен рассказать тебе, господин, об одном из гундустанских богов, имя которого — Шива. Шива покровительствует отшельникам, ушедшим от мира. О нём говорится, что он был так погружен в размышления, так отдалён от мирских забот! И не помышлял о женитьбе. А ты уже знаешь, господин, гундустанские боги могут жениться, и жениться как на богинях, так и на смертных женщинах. Но Шиву никогда не призывали на совет богов, полагая, что ему это не нужно. И вот однажды могучий Дакша, один из праотцов человечества, собрал всех богов на совет. Как уже велось, он не позвал одного лишь отшельника Шиву. Ибо Дакша пожелал, чтобы его единственная, горячо любимая дочь Сати избрала себе мужа. Он полагал, что мужем её может сделаться любой из богов, по её выбору, но только не Шива!

Отец девушки не знал, что она любит именно Шиву. Когда она вступила в зал, где собрались боги, то, обведя взглядом пристальности их собрание, не нашла среди них любимого ею. В руке она держала венок из красных цветов. Этот венок должна была она надеть на шею избранного ею. И, не видя избранника, она в уме своём взмолилась к Шиве, умоляя его принять венок. И вдруг Шива чудом явился среди богов, и тотчас на шее его засиял венок из красных цветов. Дакше не осталось ничего иного, как согласиться с выбором дочери. Так Шива сделался супругом Сати. Дакша готов был примириться с нежеланным зятем, но произошло страшное... Бог Брахма собрал богов в своём дворце на пиршество. Когда в пиршественную залу вступил Дакша, все боги почтили его, поднявшись со своих мест. Не поднялся один лишь Шива. И Дакша громко проклял его и сказал, что Шива не получит своей доли в жертвоприношении, и оставил пиршественную залу.

И вот Дакша устроил великое жертвоприношение коня и позвал всех богов, кроме своего зятя Шивы. Сати ничего не знала о ссоре отца и мужа. Она почувствовала себя обиженной и стала говорить отцу, что её супруг должен получить свою долю в жертвоприношении. Но Дакша отказал дочери. И вдруг Шива сотворил из своих уст огненное существо с тысячью головами, с тысячью глазами и тысячью ногами. И это существо вооружено было тысячью дубин и тысячью копий, и раковиной, и диском, и посохом, и светящимся луком, и топором. Грозное это существо блистало страшной красотой, украшено было серпом месяца и одето в обагрённую кровью тигровую шкуру. И существо это имело огромное брюхо, огромный рот, из которого торчали страшные клыки; и оно имело длинные прямые уши, висячие губы и светящийся язык. Жемчужное ожерелье обвивало могучую грудь этого существа, и гирлянда красных цветов ниспадала на эту грудь. Существо возникло и упало на колени и воздело руки к голове в знак почтения и сказало Шиве:

— Повелитель богов, повелевай, что я должен сделать для тебя?

И Шива отвечал:

— Уничтожь великое жертвоприношение Дакши!

И Шива дал сотворённому существу имя. Это имя было — Вирабхадра.

И услышал могучий Вирабхадра пожелание своего господина, и склонился к его ногам, и бросился затем вперёд, словно вырвавшийся из клетки лев. Из отверстий его кожи возникли по его желанию сотни и тысячи мощных полубогов, отважных и сильных, подобных ему самому. Воздух заполнился громкими кликами, и обитатели неба пришли в изумление. Горы закачались, земля задрожала, ветры разбушевались, моря разбурлились, утратил свой блеск огонь, и потемнело солнце, и погасли звёзды. Смолкли гимны жрецов, онемели небесные боги и демоны. Тёмная тьма покрыла всё кругом.

Из тьмы этой выскочили с воинственными кликами грозные существа, перевернули жертвенные котлы, разбили жертвенники и принялись плясать. Подобно ветру, они перелетали с места на место, швыряли жертвенную посуду; и жертвенные предметы летали по воздуху, словно звёзды, сброшенные с неба. Страшные существа остервенело поглотили, осквернили и раскидали огромное количество еды, назначенной для богов. А еда эта составляла горы варёного теста, реки молока, холмы творога и масла, отмели мёда. Существа сожрали сметану, сахар, жертвенное зерно, глыбы мяса, нарочно изжаренного, и разные сласти. Затем выпили все напитки, приготовленные для жертвования. Насытившись, ужасные существа набросились на богов, замерших в ужасе, и били, и поносили их, и позорили богинь. Вирабхадра отрубил Дакше голову и бросил отрубленную голову в огонь.

Наконец Шива умиротворился и принялся оживлять убитых богов. Но голову Дакши так и не смогли отыскать, и потому пришлось насадить на его плечи голову козла. Боги бранили Шиву за его деяния. И тогда Сати, настаивая на правоте своего супруга, кинулась в жертвенный огонь и сожгла себя в его честь.

Однако Шива не дал ей сгореть и вытащил её обгоревшее тело из костра. Долго бродил Шива по миру, держа в руках тело Сати. Но бог Вишну взял тело из его рук и разрубил на многое множество кусков и разбросал останки Сати, сделав места, куда они упали, священными. И прошло время, и Сати возродилась в виде прекрасной Парвати, и Шива взял Парвати в жёны.

— Что ж, — сказал Микаил, — поверь, я не смеюсь над тобой, но рассказанное тобой не говорит о запрете причинять зло животным...

— Возможно, жертвоприношение Дакши не было угодно небу, потому что он убил животных и приготовил их тела для съедения...

— Но как связать смерть твоей матери с этой страшной историей Шивы и Сати?

— Видишь ли, господин, в память о том, что Сати добровольно принесла себя в жертву в честь своего супруга, постановлено жрецами гундустанскими возводить на костёр погребальный вдов и сжигать вдову вместе с трупом мужа. И вот, едва скончался мой отец и в доме зарыдали женщины. И старая служанка зарыдала и говорила мне, тогда ещё всего семнадцатилетнему, как я несчастен. И я знал, отчего она так говорила. Я бросился в комнату матери и нашёл её одетой в красное платье; лоб и ноги её были выкрашены красной краской; она жевала горькую траву. Жесты её были спокойны и медленны. Толпа женщин окружила её с великим почтением. Иные опустились перед ней на колени. Ибо не всякая вдова решается взойти на костёр и сгореть вместе с телом супруга. Почтенная жрица приблизилась к моей матери с зажжённой свечой и стала испытывать её силу. Мать моя без колебаний протянула палец в огонь и с неизменной твёрдостью держала палец на огне свечи. Я закрыл лицо руками.

На другой день должен был произойти обряд сожжения.

Моя мать шла вперёд твёрдой походкой. Никто не поддерживал её под руки. Видно было, что она чувствует в себе огромную силу.

Я, как положено было по обычаю, шёл впереди. В руках моих был простой глиняный горшок, взятый из домашнего очага. В горшке горел священный огонь. В отличие от матери, я не чувствовал в себе силы. Старшие братья поддерживали меня под руки, поступь моя была слаба, ноги мои дрожали. Я пребывал в сильном волнении. Я потерял отца и должен был в самом скором времени утратить и мать.

Мёртвое тело несли на носилках. Мой отец лежал на ложе, сделанном из дёрна, и был так плотно обернут саваном, что ясно очерчивались все его члены, туловище и голова. Для погребального обряда готовят особые краски, жёлтую и красную, и окрашивают тело, руки и ноги покойного. Так же был окрашен и мой отец.

Толпа полунагих жрецов окружала мою мать, громко выкрикивая:

— Призывайте, призывайте имя Божие!..

Иные из этих жрецов ударяли в барабаны и трубили в медные трубы, длинные и изогнутые.

Шествие двигалось быстро, почти бежало.

Женщины шли за носилками. Это были родственницы и подруги матери. Она явилась среди них, словно богиня. Тогда ей было чуть более тридцати лет, высокая и крепкая телом, она имела круглое лицо, черты которого прежде выражали только весёлость и душевное довольство. Яркую красоту её составляли чёрные большие глаза и орлиный нос. Её чёрные волосы, такие длинные, теперь сделались грязны. Руки, ноги и нежное лицо — всё было покрыто положенными по обычаю погребальными красками — жёлтой и красной.

Так мы добрались до реки, и носильщики опустили тело отца в воду, чтобы вода омывала мёртвое тело.

Песчаная отмель, обнажённая и высушенная летней жарой, составляла на реке род островка и отделялась от восточного берега небольшим ручьём, который возможно было легко перейти. Женщины уселись все вместе. Они сидели в тридцати шагах на запад от места, избранного для костра, и в десяти шагах к северу от места, где погружен был в воду труп. Мы все видели, как вода ударяет в носилки и окрашивается похоронными красками. Моя мать сидела лицом к югу.

Все казались бесстрастными. К тому времени я уже был женат. Моей жене не минуло ещё и двенадцати лет. Я смотрел на неё с горечью. Она была вне себя; прижавшись к своей наречённой матери, она глядела на неё глазами, полными слёз, выражавшими ужас и едва ли не помешательство. Бледные посинелые губы несчастной девочки дрожали. Но она, обняв свою свекровь, не смела даже робко застонать. Это зрелище немого отчаяния раздирало моё сердце. Прочие женщины сидели равнодушные и даже весёлые. Я слышал, как они болтали о пустяках, будто находились в обычном женском собрании. Моя мать сидела среди них с видом благородного достоинства. Она показалась мне изображением древней богини, высеченным из камня.

Принесли корзины, наполненные кокосовыми орехами, финиками и другими сластями. Корзины поставили перед моей матерью, и она тотчас принялась раздавать орехи, финики и сласти всем тем, кто почтительно подходил к ней, воздавая ей почести. Многие спускались к ней с крутого берега реки и поклонялись ей смиренно. Пламенная ревность оживляла слова и жесты людей. Предметом их поклонения являлась сейчас не простая женщина, но словно бы некий образ божества, могущий внять их мольбам и отвратить от них грядущие несчастья.

Моя мать отвечала на эти предсмертные почести с большим достоинством и выражала в словах своих полное убеждение своей одарённости силами сверхъестественными. Тихий её голос звучал так прекрасно и грустно. Всем желала она счастья. Многих она совершенно не знала, другие являлись её родичами и друзьями; но и с теми и с другими она оставалась ровна. Каждый подходящий преклонялся почти к самым коленям вдовы, и она опускала палец в священную краску и запечатлевала красную печать на лбу подошедшего. Подобная печать принимается как священный знак благословения. И покамест всё это происходило, торжественная улыбка одушевляла лицо моей матери, обречённой в жертву. Душа её возвышалась над печалью погребения; воля её одолевала ужас, столь естественный перед страшным мучением.

На видном месте положили несколько кокосовых орехов; она должна была раздать эти орехи женщинам, которые вызовутся последовать со временем её примеру. Четыре женщины смело приблизились к ней. Раздались кругом хлопки в ладони и шумные возгласы одобрения. Видя малое число этих женщин, я едва не разрыдался, такое благоговейное чувство овладело мной. Я готов был преклониться перед смелостью моей матери, сейчас она представлялась мне богоподобной. Среди женщин, обрекавших себя на сожжение, я увидел и мою тётку, старшую сестру моего отца. Рядом с ней стоял её муж, и вид его был страшно болезнен. Очень скоро пришлось и ей показать свою твёрдость и верность роковой клятве.

Вдова, готовящаяся к мукам, связана была подобным обетом, и торжественное обещание, данное перед погребальным костром, перед трупом умершего мужа, перед вдовою, готовою умереть, — неотменимо. Ни одна женщина нарушением его не осмелится покрыть неизгладимым стыдом и себя, и родичей своих; поэтому моя мать, сидевшая среди прочих женщин, не только не показывала ни малейшей нерешимости, но, имея вид решительный и довольный, даже и не помышляла о собственной храбрости.

Когда все расселись у реки, ещё не делалось никаких приготовлений к построению костра. Собрано было покамест совсем недостаточное число поленьев и брёвен, едва ли не полусгнивших. Медленно носили дрова для костра. Трудились не торопясь, будто работа была обыкновенная, ежедневная. Наконец собрано было довольное число дров. Принялись за своё дело жрецы. По древним обычаям, работая для погребального костра, нельзя употреблять секиру и молот.

В основание сложили плотную кладку из толстых поленьев, на неё сложили ряд хвороста, на хворост уложили пласты сухого коровьего помёта. Когда всё сделалось готово, вытащили из реки носилки с трупом. Тело моего отца уложили подле костра, головою к востоку, так что голова почти касалась священного огня, который тлел и печально дымился на северо-восточном углу костра. Лицо и грудь мёртвого были обнажены. Жрецы, приговаривая молитвы, кропили мёртвое тело водой. Священную воду нарочно доставили из Ганга, священной реки, бывшей не так близко от места, где намеревались сжечь тело моего отца и мою мать. Труп уложили на костёр, головою к югу. Я видел, как жрецы ощупывают и передвигают тело, желая удостовериться, так ли оно лежит, как предписано. Затем с трёх сторон от костра воткнули в землю толстые неотёсанные жерди и согнули верхние концы их над серединою костра. Положили ещё много мелких поленьев. Всё усыпали конопляными стеблями и лозами растения джоварри. Вскоре костёр сделался похож на хижину или на огромный улей. Внутренность набита была паклей. В отверстии, оставленном для входа вдовы, виднелись во мраке нагие ступни трупа. Голова и грудь его теперь были совсем обнажены и подняты как бы на подушке. Погребальное ложе было устроено наподобие ложа супружеского.

Жрецы приблизились ко мне, чтобы подвергнуть меня особым очищениям. Мне обрили голову, оставив лишь священную прядь — шинду. Щёки мои и подбородок ещё не поросли волосами, и вот, мой самый старший брат вздумал пошутить и принялся в шутку бранить жреца, сбривавшего волосы на моей голове. Брат упрекал его за то, что он позабыл сбрить мне усы и бороду. Жрец с важностью провёл бритвой по моим гладким щекам. Все видевшие это захохотали. Даже сам я на миг заразился странной весёлостью. Но тотчас же снова одолели меня грусть и тревога. А когда я вошёл в реку для особого омовения, у меня закружилась голова, и я чуть не свалился в воду. Но я собрался с силами для совершения следующих обрядов.

Один из жрецов громко читал молитвы, склоняясь до земли. И я склонялся рядом с ним. Затем я должен был разложить и расставить предметы, необходимые моей матери и жрецам в самое последнее время перед зажжением костра.

Вкруг огня поставлены были четыре небольших кувшина с маслом растопленным и водою. Передо мною поставили четыре чаши из листьев банана. Первые две наполнил я водою, другие две — маслом, и поставил чаши на четырёх углах вокруг огня: на севере и на юге — чаши с водою, на востоке и на западе — чаши с маслом. Затем по указанию жреца я взял с земли два банановых листа, намочил их в масле и держал некоторое время над огнём; масло сочилось по капле. Пламя вспыхнуло. Я положил на землю освящённые листья.

Жрецы меж тем готовили тесто из смеси муки, толчёной коры сандалового дерева, камеди, толчёных пряностей, воды и масла. Когда тесто сделалось готово, жрецы слепили четыре пирога: один был круглый и величиною с кулак мужчины; другой имел вид пятиугольной звезды; ещё два пирога также были сделаны круглыми. Эти пироги именуются «пинда» и назначаются как приношение Яму, судье в царстве мёртвых. Также зовут эти пироги — «пайтра» и назначают для теней умерших. Служители Яму возьмут с костра души мёртвых супругов.

Я обошёл вокруг костра три раза, кропя с молитвою огонь каплями воды. За мной шёл один из жрецов и также громко молился и кропил огонь.

Теперь костёр был освящён. Об этом уведомили мою мать. Она тотчас поднялась с величественным спокойствием. Её прощание с детьми, с её подругами и родственницами, с которыми она расставалась навсегда, было очень спокойным. Она не проливала печальных слёз и не вздыхала сожалительно. Никто не проявлял ни тревоги, ни горечи. Я не посмел заплакать. И юная жена моя молчала.

Моя мать вошла в реку и села в воде по плечи; длинные её волосы расстилались по воде. Жрец встал подле неё, кропил её водою и маслом и бросал на неё красные цветы. Другой жрец стоял перед нею на берегу и читал молитвы. Она погружалась всё глубже, на миг исчезла под водой, затем вынырнула.

Теперь она должна была молиться на берегу свидетелям, коих судья мёртвых Яму должен будет призвать на суд её и мужа её. Она обращалась с молитвами к солнцу, луне, звёздам, огню, воде, воздуху и ветрам, к утру, полдню, вечеру, к солнечному дню, к лунному дню, к месяцам и годам. Наконец к самому Яму.

Сначала молилась она солнцу, обратившись к востоку, хотя солнце спускалось уже к западу. Моя мать воздевала руки к небу. Два жреца шептали молитвы.

Мать бросила в реку своё приношение солнцу — две серебряные монеты, две монеты медные, пряности и зёрна. Затем она отдала несколько серебряных монет жрецам.

Снова поставили перед моей матерью несколько корзин. На этот раз корзины были наполнены серьгами, браслетами, иглами, которыми обычно женщины скалывают верх платья. Моя мать указывала жрецам, и они относили подарки родственницам и подругам вдовы. Моя юная жена получила серебряный браслет с чернью. Каждый жрец получил от вдовы несколько коз, несколько мер хлеба, масло, пряности и деньги.

Люди столпились вокруг моей матери, они толкали друг друга, стремясь приблизиться к ней. Заметив это, она сказала спокойным голосом, чтобы никто не теснил и не толкал других. Всем женщинам хотелось получить от вдовы памятный подарок. Я видел, что ни одна из них не показывает ни словами, ни жестами сострадания к несчастной участи, ожидавшей мою мать.

Раздав подарки, она твёрдыми шагами пошла к костру. Она шла совсем одна. И вот уже видит она близко от себя отверстие, где во мраке видны пятки мертвеца. Она вглядывается во мрак и, должно быть, различает знакомые черты, уже тронутые тлением, разложением. Я не мог не заметить, как она вздрогнула. Но жрецы также заметили её трепет и тотчас испугались, что твёрдость её ослабнет. Желая ободрить её, они закричали:

— Повторяй, повторяй имя Божие!

Они кричали во весь голос и с невероятною быстротою...

Меж тем мать моя сама преодолела своё волнение; прежнее спокойствие вернулось к ней. Она села на землю подле сосуда, где был разведён священный огонь. Ей следовало раздуть огонь костра, который вскоре должен был пожрать её. Но покамест над сосудом колебался черноватый дымок тонким облачком. Вдову окружали чаши из банановых листьев, которые наполнил водою и маслом её сын. Только что мои пальцы касались этих чаш... Матери принесли ещё подобные чаши, наполненные смесью опилок сандалового дерева, камфары и камеди. Справа от места, где остановилась моя мать, положили на землю несколько ветвей базилика и длинный камень.

Жрецы начали читать священные стихи, называемые мантрами. Стихи эти читаются тихим голосом, но имена богов следует выкрикивать громко. Моя мать между тем шевелила и раздувала огонь, прибавляя в него опилки сандалового дерева. Когда пламя в сосуде поднялось, она покропила огонь маслом и водой, покропила и камень.

Она три раза твёрдыми шагами обошла вкруг костра. Она шла медленно, потому что жрецы кланялись ей в ноги, воздавая ей почести, как богине. Обойдя костёр в третий раз, она села у сосуда с огнём и приняла в последний раз почести и в последний раз высказала благословения родичам и близким. На ней ещё оставались золотые украшения. Теперь она сняла их и, благословив, велела молодому жрецу, нашему родичу, отнести эти украшения моей жене, невестке своей...

Затем жрецы принесли ей связку платьев и маленькую корзинку с провизией. Всё это привязали к её поясу, ведь она собиралась в дальнюю дорогу. Ей помогала моя тётка. Все смотрели на мою обречённую мать с любопытством. Никто не сожалел, не горевал о ней. Лишь моя жена тихо плакала.

Жрецы взяли мою мать под руки и подвели к камню. Она взошла на камень. Люди вокруг закричали. Жрец подал ей круглое зеркало. Она смотрелась в это зеркало, сделанное из полированного металла — из бронзы, должно быть, — долго-долго. Теперь она сделалась подобна богине и могла увидеть в зеркале этом переселения своей души, как прошедшие, так и грядущие. Наконец она сказала громко, что верные картины прошли, проскользнули тенями в глуби гладкого металла. Три раза она уже являлась на земле и три раза освобождалась от земной жизни, сгорая на погребальном костре супруга; теперь ей предстояло четвёртое огненное очищение; судьба назначила ей и пятое, которое должно будет совершиться в городе Казн. После этого последнего очищения небесная искра, одушевлявшая душу моей матери, должна была соединиться с небесными божествами для божественного бытия.

На шею моей матери тётка повесила поданные жрецом ожерелья. Первым было ожерелье из камфарных и камедных шариков, за ним последовало другое — из особых узелков, сделанных из пестротканой материи и наполненных также смесью из камфары и камеди. Я подумал, что в огне, когда костёр загорится, камфара и камедь сократят страдания моей несчастной матери, заставив её в самом скором времени лишиться сознания. Мне грустно было видеть, как она сама поправляла на себе, прилаживала, эти уборы, словно бы собиралась на праздник. Казалось, её занимал лишь пронзительный и душистый запах камфары. Она с наслаждением искренним вдыхала этот запах, полагая, что вдыхание подобное довершает её очищение.

Нимало не изменясь в лице, она свободно взобралась наверх, ступая на поленья, уложенные в виде лестницы. Чтобы войти под свод, где она не могла стоять, надо было ей ползти на руках и коленях; затем, обернувшись, она села и начала укладывать кругом себя паклю и пеньку, будто желала устроить для себя ложе мягкое и покойное. В эти мгновения она громко повторяла имя божества. Голос её то и дело замирал от охватившего её волнения; мне сделалось страшно, потому что я не слышал в звуках этого хриплого голоса ничего человеческого. Дикие звуки выражали крайнюю степень ужаса. Жрецы принялись наперебой ободрять её. Они уверяли, что бояться нечего, обещали вечное блаженство, где несчастная сделается счастлива, как Сати, и преобразится в чистый дух. Жрецы громко кричали, что душа моей матери покинет тело и вознесётся на небо ещё прежде, чем пламя коснётся её тела...

— Ты не будешь страдать! Уснёшь ты тихо и пробудишься в небесах...

Они смолкли. Моя мать собралась с силами. Несчастная окончила устройство погребальной постели и улыбнулась окружившим костёр и наклонила голову в знак последнего приветствия им. Затем она легла подле мёртвого тела и обняла труп моего отца правою рукою, будто оци лежали на брачном ложе.

Жрецы поспешно бросали вовнутрь костра, на погребальное ложе и на поленья камфару и камедь. Они бросили на лежавших супругов несколько кусочков ароматного сандалового дерева — малиагара, чёрного священного дерева.

Эти самые последние приготовления были совершенно поспешными. Ревность, радость, восторг выражались в лицах и движениях жрецов. Отверстие в костре было закрыто двумя толстыми брёвнами. Перед этими брёвнами уложили несколько вязанок тонких дров, крепко увязанных; затем весь костёр быстро обложили конопляной соломой... Теперь бедная моя мать заперта была так крепко, что, имей она силу дикого зверя, и тогда не смогла бы она убежать, если бы захотела избавиться от мук.

Жрец, вставший у восточной стороны костра, произносил голосом громким и звонким пламенные молитвы и увещания, на которые отвечал из глубины костра голос моей матери, повторяющий последние благословения. Мне сделалось страшно до предельной степени страха. Я чувствовал, что сейчас брошусь вперёд и размечу поленья и освобожу мою мать...

Я понимал, что мужество покинуло её. Голос её, едва доносившийся, сделался страшен, звучал хрипло. Это был страшный гробовой крик, такой гробовой, такой хриплый и страшный... Должно быть, только теперь она почувствовала всем своим существом ужас и отчаяние, какие обычно чувствуются перед смертью.

Но самое страшное предстояло совершить именно мне. Я должен был зажечь погребальный костёр отца и матери! И вот я смочил клок хлопчатой ткани в масле, зажёг его на священном огне в сосуде, опустился на колени и прошептал короткую молитву. Затем я протянул руку и положил зажжённый фитиль к северному углу костра, под самые ноги отца и матери. В глазах у меня помутилось, я едва удерживался на ногах. Два жреца поддерживали меня, ободряли словами молитв и направляли мою дрожащую руку.

Во мгновение ока жрецы, схватив горящие клоки хлопчатой ткани, бросились к костру. Тотчас костёр запылал. Возникла огромная скатерть огней, блестящих и шумевших, подобно бурному морю.

Жрецы, зажигавшие костёр, исполнив свою обязанность, поспешно отбежали подальше. Я знал, почему они это сделали. Полагалось дурною приметой услышать последние крики несчастной вдовы. От костра шёл страшный жар. Зажигавших костёр жрецов и меня вместе с ними поливали несколько раз водой из кувшинов.

При виде вспыхнувшего костра поднялся страшный шум. Все кричали, причитали, били в ладони.

Кровля костра и мелкие поленья скоро сгорели. Остов погребальной постройки был объят пламенем. Если бы возможно было приблизиться, сделались бы видны два горящих трупа... Однако жар был настолько велик, что нечего было и думать о приближении к костру.

Люди начали расходиться. Но я оставался с братьями и жрецами до полуночи на месте сожжения моих родителей. Жрецы поддерживали огонь. Когда остался один пепел, его тщательно собрали. Часть этого пепла, смочив водою из священного Ганга, следует отнести на берег Ганга и бросить в реку. Другую часть пепла положили в яму, которую вырыли на городской площади. В яму эту положили и приношения теням умерших, состоявшие из масла, муки, пряностей и цветов. Я видел, как стая голодных собак отрыла всё это и пожирала.

На другой день на месте костра воздвигли небольшой восьмиугольный жертвенник, сделанный из глины и земли. У подножия его положили ветку базилика. Вскоре этот скромный памятник был смыт ливнем. Но весь последующий год наша семья каждый месяц устраивала пышный поминальный пир — шрадду, собирая многих родных и жрецов. Спустя год на месте костра воздвигнут был памятник прочный — восьмиугольная каменная плита. Я видел множество подобных памятников по берегам рек.

Будучи самым младшим из братьев, я не мог требовать большую часть наследства, оставшегося после отца и матери. Однако прошло три года, и мы сделались довольно холодны друг с другом. Вот тогда я попросил отдать мне положенную мне часть, потому что хотел торговать, уже не завися от братьев. Но когда я объявил им своё решение, они стали говорить мне, что потратили на погребальные обряды, на угощение и награждение жрецов чрезвычайно много денег.

— Эти траты и составляют твою часть, — сказал мне самый старший брат. — В память родителей мы позволяем тебе торговать вместе с нами и даже отдаём небольшую долю прибыли, но более ничего мы не можем сделать для тебя.

Я пришёл в бешенство.

— Тогда я принимаю своё решение и окончательно отделяюсь от вас! А то, что положено мне, я добуду судом!

Несколько раз все мы являлись в суд, но это ни к чему не приводило. Наконец я решился искать справедливости у нашего князя. Однако я знал, что правитель наш — человек правой веры. Я оставил своё прежнее имя и стал называться Мирза Мухаммад. Теперь я с уверенностью мог рассчитывать на милосердие правителя. Но я не мог не понимать, да, теперь дело будет решено в мою пользу. И мне показалось неблагородным пользоваться подобным моим преимуществом. Я отказался от всех своих притязаний на наследство. Однако с братьями уже не мог примириться. Они, в свою очередь, также не хотели примиряться со мной, говорили обо мне дурное. И вот, вследствие их речей прозвали меня в городе «опозоренным», на нашем языке — «русва». Но я сказал, что приму это прозвание и сделаю так, что оно зазвучит как прозвание почтенное. Так и произошло. Я решился также оставить торговлю благовониями и стал торговать рабами. После безвременной кончины моей жены одолела меня тяга к странствиям. Побывал я в самых дальних землях, где люди черны как смола, где водятся диковинные звери, а в пределах державы тюрок бывал я много раз...

Микаил заслушался; ярким рассказом купца захвачены были чувства слушателя.

— Ты поразил меня, — сказал Микаил, — но ведь ты не знаешь, кто рядом с тобой.

Купец склонил голову и отвечал:

— Мы, торговцы, встречаем на пути своём самых разных людей, даже и самых знатных. Ежели господин желает, он назовёт своё имя.

— Я Микаил, сын правителя Рас-Таннура.

— Слыхал я о Рас-Таннуре. Мне приходилось бывать в Шардже и Дубае, не так далеко от Рас-Таннура...

Микаил внезапно вновь вспомнил о девочке, виденной в полутьме, и удивился, как мог забыть её... Неужели не узнал её среди сверстниц? Неужели привиделась, будто некий ДУХ?..

— Сколько дней пути до Истанбула? — спросил юноша.

— Дней семь, — отвечал купец. — К вечеру остановимся на ночлег...

Тут Мирза Русва приостановился, и Микаил также придержал коня. К ним приближался на маленькой резвой арабской лошадке, раздувающей тонкие ноздри, лихой наездник. Это был мальчик, прекрасно сидевший в седле; шитая серебряными узорами куртка и зелёная шёлковая чалма делали фигуру юного всадника яркой и красивой. Однако же он не подъехал близко, а принялся кружить вокруг обоих собеседников, то накидывая на лицо конец чалмы, то отворачивая лицо в сторону. Мирза Русва окликал его на непонятном Микаилу языке. Мальчик также выкрикнул какие-то слова детским звонким голосом и поскакал вперёд, обогнав купца и Микаила.

— Это мой сын, — обратился Мирза Русва к своему спутнику и собеседнику. — После смерти моей жены он не хочет оставаться без меня, и я вожу его с собой повсюду.

Микаил кивнул и сказал:

— Много удивительного для меня содержалось в твоём рассказе. Я расположился к тебе.

— Мне приятно расположение такого знатного господина...

Микаил отъехал к своим слугам, а купец подозвал сына и поехал с ним к своему каравану.

Вечером оба каравана встали лагерем, отделённые друг от друга небольшой мелководной речкой. Скоро явился от купца посланный слуга с просьбой о дозволении прислать гундустанские сладости. Микаил ответил согласием и передал, что просит прийти и самого Мирзу Русву с сыном. Тот пришёл следом за своими слугами, нёсшими на блюдах сладости, приготовленные из фиников, мёда и муки. Слуги его принесли и вино. Микаил спросил рассеянно, где же сын купца, но Мирза Русва отвечал, что его сын ещё слишком мал для собраний с винопитием. Пили, ели, музыканты и певцы из свиты Микаила играли и пели. Затем все, довольные, разошлись по своим шатрам.

На следующий день Микаил и его спутники пробудились поздно и, взглянув на другой берег мелководной реки, не увидели там шатров купца.

— Как неприметно они снялись с места, — удивился Микаил.

Спутники его смеялись и говорили, что вино оказалось чересчур крепким...

«Для чего понадобилось этому торговцу тайком отделяться от меня? — думал Микаил. — Возможно, действия подобные сделались неспроста. Не подстерегает ли нас засада в пустынной местности? Однако со мной сильные люди, мне нечего бояться. Да и рассказ его был искренним, я расположился к нему после его рассказа. Нет, он не желает мне зла... И ночное видение...»

И снова Микаил думал о девочке, видел её перед своим внутренним взором...

После утренней еды он приказал двигаться в путь.

* * *

Они двигались уже день и ещё половину другого дня, когда один из слуг заметил на горе всадников, сбившихся кучкой.

— Должно быть разбойники, — решил Микаил. И приказал своим людям приготовиться к обороне. Однако всадники вскоре исчезли. Видно было, что они не решаются напасть на хорошо вооружённый отряд. И всё же теперь Микаил и его свита оставались настороже.

Оставалось ещё полдня пути до Истанбула. Микаил и его спутники проезжали мимо зарослей колючего кустарника, покрытого красными цветами. Внезапно им навстречу, едва не испугав их коней, выбежал человек, весь оборванный и грязный. Чалма на его голове была запачкана кровью и составляла повязку его раненой головы. С большим удивлением Микаил узнал в этом несчастном своего прежнего знакомца, Мирзу Русву, торговца рабами.

— Что случилось с тобой? Почему ты избит и одинок? На тебя напали?..

Торговец простёрся у ног сына правителя Рас-Таннура, затем рассказал горестную историю нападения разбойников на купеческий караван. Всадники слетели с вершины горы, словно хищные птицы, и осыпали караван дождём стрел. Почти все охранявшие караван Мирзы Русвы погибли, остальные взяты были в плен. Разбойники забрали всё имущество и женщин. Торговец был вне себя от горя.

— Моя дочь! — воскликнул он. — Моя дочь!..

— Дочь?! — произнёс Микаил, уже почти догадавшись. — Дочь?!.

Купец, рыдая, обнял его колени и просил прощения...

— Моя дочь сопровождала меня в моих странствиях после того, как моя жена безвременно скончалась. Девочка умна и сметлива. Она — единственное близкое существо для меня. Я выучил её читать, писать и считать, ездить верхом и хорошо играть на тамбуре[47]. Она умеет петь и плясать. В пути она всегда была переодета мальчиком. Один мой дальний родич, владеющий пахотными землями, просил меня отдать мою дочь в жёны его сыну. Я согласился, потому что мой родич и его жена — хорошие люди и сын их — славный юноша, он старше моей дочери на несколько лет. Дом их — просторный, всего в изобилии — коровы, буйволы, молоко и масло, кукуруза и сахарный тростник. Дети ещё не видели друг друга, но между родителями была уже сделана договорённость. Мы решили, что свадьба состоится, когда я возвращусь из торговой поездки. На этот раз я не хотел брать с собой мою дочь, но она уговорила меня, и я не смог отказать ей. Старуха, нанятая мною для присмотра за моими невольницами, сказала мне, что видела тебя, господин; видела, как ты смотрел на мою дочь, когда она была в женской одежде. Старуха говорила, что ты хочешь похитить мою дочь. Когда ты велел показать юных невольниц, я уверился в опасности твоих намерений. Придумал я простое: в те сладости, коими я наделил тебя и твоих людей, подмешаны были сонные порошки. Но ведь я невольно сделался откровенным с тобой и расположился к тебе... И теперь я наказан за своё недоверие. Я ограблен, дочь моя похищена...

— Поднимись с колен, — приказал купцу Микаил. — Я прощаю тебя. Сын правителя Рас-Таннура — не разбойник! Если бы ты отдал мне свою дочь по доброй воле, я вознаградил бы тебя достойно.

Купец всё не поднимался с колен.

— Встань! — повторил Микаил. — Скажи мне, куда могли отвезти разбойники похищенных женщин? Где искать похищенных и возможно ли их отыскать?

И купец поднялся с колен и сказал со слезами:

— Похищенных женщин везут обыкновенно в Истанбул, там следует искать их...

— Я отыщу твою дочь! Но я не стану отнимать её у тебя...

Купец присоединился к спутникам Микаила, и они все добрались до Скутари, пригорода Истанбула. Уже видны были золотые башни города. Не прошло и тридцати лет с того дня, когда столица ромеев, город Константинополь, сдалась воинской силе тюркского правителя, султана Мехмеда[48]. Теперь город зовётся Истанбул и в нём воцарилась правая вера Аллаха.

В городе Истанбуле возможно увидеть много дивного. Микаил и его спутники искали места, где продают невольников. Город окружён высокой стеной и большими прочными башнями. Две стены обращены к морю и одна — к суше. Прежде всего путники отправились к большому и красивому колодцу, называемому колодцем Магомета. Колодец этот состоял из арок, сделанных из камня-известняка и опирающихся внизу на колонны, так что образуются шестнадцать сводов. А верх колодца покоился на четырёхстах девяноста толстых колоннах. В этом колодце было много воды, достаточной для большого числа людей. После расспросов Микаил повернул к воротам, выходящим к морю. Туда приходили разгружаться торговые суда и корабли. Но своего корабля Микаил не увидел. Блуждая, Микаил, сопровождаемый своими слугами и торговцем из Гундустана, очутился на улице, где меняли деньги. Там наняли они дом, где все разместились. Но Микаил, сжалившись над страданиями купца, пустился с ним в дальнейшие странствия по городу в поисках рынков, где продавали невольников.

Вокруг было прекрасно и весело, и глаза юноши отворились для наслаждения прекрасными зрелищами. Звездообразный залив покрыт был всевозможными лодками, и гребцы в разноцветных чалмах и шёлковых рубахах, с засученными по плечо рукавами, быстро продвигали лодки сильными взмахами весел гребных. Кипарисы и мимозы свешивали ветки, листья колыхались. Муэдзины призывали к молитве. Женщины под покрывалами, мужчины в жёлтых туфлях и красных шапках ходили по берегу...

Через тёмный переулок Микаил и Мирза Русва прошли к большому строению, откуда их провели во внутренний двор. Здесь выставлены были на продажу тридцать или сорок невольников, среди которых оказались и молодые девушки. С каждой из них снимали грубошёрстное покрывало и выводили на помост, чтобы покупатели могли разглядеть их. Но эти девушки привезены были с верховьев Нила.

Тогда Микаил и Мирза Русва отправились на другой базар. Здесь, также на внутреннем дворе, они увидели множество чернокожих, выставленных для продажи у колодца в тени смоковницы. Под навесом сидели чернокожие девушки, полунагие. Волосы их были заплетены в сотню тугих косичек, пробор выкрашен киноварью; на руках и ногах бренчали оловянные браслеты, на шее висели стеклянные бусы, нос украшало медное кольцо, а кожа была выкрашена хной. Торговцы приказывали им выходить вперёд. Девушки беззаботно подчинялись, громко при этом хохоча.

Мирза Русва спросил, где возможно купить белокожих невольниц. Ему назвали место, но предупредили, что подобная покупка обойдётся недёшево.

Меж тем ночь совсем приблизилась, и бродить по городу далее не имело уже никакого смысла. Однако на другой день, с рассветом, Микаил и несчастный отец похищенной девочки отправились в дом, который им указали. Это был красивый дом с галереей, окаймлённой колоннами. В большой комнате, где потолок и стены украшены были узорами лепнины, сидело вдоль стен несколько красивых и почти светлокожих девушек. Однако среди них не было никого из рабынь Мирзы Русвы и не было его дочери.

В третьем месте им показали двенадцать девушек, привезённых с гор Кавказа. Девушки эти были красивы и дородны, несмотря на крайнюю юность, но и среди них не оказалось той, кого искали.

И снова Мирза Русва спросил продавца, нет ли у него белокожих невольниц-девочек. И вдруг продавец ответил, что есть одна, недавно перекупленная им, но кожа её довольно смугла. Мирза Русва спросил, сколько ей может быть лет. Торговец отвечал, что ей лет десять или двенадцать. Они втроём прошли в маленькую комнатку, посреди которой поставлена была жаровня. Посреди комнаты на узком ковре сидела, сжавшись, девочка, закутанная в тёмную шаль. При звуке шагов она подняла голову и вдруг откинула шаль с головы. Отец и Микаил тотчас узнали её. Мирза Русва вскрикнул радостно и сжал пальцы рук. Микаил смотрел на неё с пристальностью. Продававший девочку работорговец не мог не приметить волнения покупателей. Но она не произнесла ни слова, не издала ни звука. Глаза её виделись Микаилу совсем чёрными...

Мирза Русва спросил, сколько просит торговец за рабыню... Микаил подумал, что в ту, уже, казалось, давнюю ночь девочка показалась ему невольницей... Торговец назвал большую цену. Несчастный отец посмотрел на своего знатного спутника. Микаил имел с собой деньги, но не так много. Он тотчас сказал Мирзе, что отправится немедля в дом, где они остановились, и возвратится с деньгами; гундустанец благодарственно сложил руки у груди...

Но когда Микаил возвратился, то не нашёл в доме работорговца ни гундустанца, ни его дочери. Торговец рассказал, что едва Микаил ушёл, как гундустанец вынул из-за пазухи золотое кольцо с драгоценным рубином. Это кольцо, несомненно, стоило дорого; цена его составляла более денег, нежели торговец запросил за девочку. Он с радостью взял кольцо и отпустил гундустанца с дочерью...

«Вновь я обманут этим человеком, — подумал Микаил. — Но я могу понять его, он боится меня. Надо забыть об этой девочке, я не знаю её имени. Она скользнула в моей жизни, словно тень. Она должна исчезнуть из моей жизни без следа...»

Он вызывал в памяти облики прекрасных красавиц, каких ему случалось видеть на рисунках в книгах. Он мог видеть многих прекрасных девушек нагими, купить мог любую из них. Он вспоминал прелести красавиц. Но все виденья памяти отступали, рассеивались, и на их место являлось одно лишь виденье, смутное, едва запечатлевшееся... Невольно представлялось ему это почти дитя, тонкокостное и лишённое тяжёлых женских прелестей, напоминающих о спелости садов. Он представлял себе невольно, как она, запрокинувшись детски на его коленях, поправляет красный цветок в чёрных как смоль волосах, струящихся, играющих на её теле... Соитие необычайное и странно лёгкое... Невольно в памяти его выплывали, подобно кораблям, слова, запечатлённые в книжных строках, слова, коими и следует говорить красиво о любви и разлуке, уподобляя саму любовь понятию жизни, подобно мудрецам, создавшим стихи...

О небо, ты глумишься надо мной,

Я поражён смертельною тоской.

Увял цветок любви, и жизни больше нет,

Душа сгорела, прах развеялся по свету...[49]

Он бродил по улицам в одежде торговца, а не царевича, приходил на берег в ожидании корабля и твердил невольно в уме:

Глаза устремлены на пыльную дорогу.

О милая, скорей приди, рассей тревогу.

Какой разбойник преградил твой путь?

О новой встрече здесь молю я Бога...[50]

Он глядел не на дорогу, а на море. И ждал он, в сущности, Хамида-хаджй, а не эту неведомую юницу, которая и не могла думать о нём, стремиться к нему. В сущности, он понимал любовь как положенное стремление к овладению телом, телесной сутью другого. В словах изливалось наслаждение тоской, мукой, печалью именно как стремлением, устремлением... Рука его, вооружённая каламом[51], словно кинжалом воина или же иглой чеканщика узоров, выводила лёгкие строки, словно бы стремившиеся улететь с бумаги жёлтой, как шафран...

В караван-сарае прохладно.

В горных речках плавают жёлуди.

Как захочется тебе сахара в крапинку,

Пролей кровь на снег.

Как соль приложили к ране разбойника,

С подобным жаром зажги огонь.

Ещё долго выбираться тебе с кладбища

Пролейся мне на сердце, чтобы не знал никто.

Плачь обо мне,

Любимая моя, любимая, дождливая, подобна листу чинары на спокойной воде.

Прислушайся к дорожному дождю, он скажет о моём пути.

Поверь в день моего возвращения, не привыкай к тому, что меня нет.

Ветер надломленным голосом давит на твою грудь.

Придёт ветер, и прольётся день ливнем радости.

Имя твоё, приводящее в трепет, запишу слезами на щеках...[52]

Так минули для Микаила ещё три дня. И едва минуло трёхдневье, пришёл наконец корабль, прибыл Хамид-хаджи. И, выслушав своего юного повелителя и ученика, наставник не стал выставлять овладевшее душою Микаила стремление смешным, нелепым и странным, но понял желание души Микаила, сказал царевичу, что возможно отправиться в Индию для поисков неведомой...

Но два года не могли они попасть в земли Гундустана вследствие многих битв и войн, происходивших на пограничных землях... И теперь наконец дорога открылась...

* * *

В смоленской темнице Офонас пытался разобрать, что же это было с ним. Снова звучали в уме его цветные слова наречий восточных, и рассказ падал на рассказ, будто шёлковое покрывало, шитое золотыми узорами, на персидский ковёр... Пересказать всё это по-русски не было возможности. И даже и не оттого, что недоставало своих слов, но оттого, что он не понимал во всей полноте поступков, чувств и мыслей, открывшихся ему в многоцветий картин живых, переданных словами Микаила, говорившего Офонасу свои и чужие слова... Офонас не давал клятвы молчания, но не мог передать на письме весь этот сад слов...

Но все эти слова пробудили в душе Офонаса невольное, однако же и ясное стремление в земли и моря, подобные словам, высказанным царевичем, в огромные и многоцветные и неведомые земли — в Гундустан...

Царевич повторял несколько раз об успокоении своей тоски. Он сказал, что его тоска утишалась, покамест он говорил с Офонасом, с чужим, которого, быть может, более никогда не увидит... Это было иное чувство, нежели то, что приносила откровенность с Хамидом-хаджи... Наконец сын правителя Рас-Таннура спросил торговца из холодных земель о его жизни. Тогда Офонас краткими словами рассказал о смерти своих близких, о роде, коему принадлежал, о деньгах, взятых у Бориса Захарьича... Микаил узнал и об ограблении...

— Я помогу тебе и твоим спутникам. Для меня просто и ничего не стоит отправиться в белокаменный дворец здешнего правителя Булат-бека...

Слова, какими умел пользоваться на письме Офонас, являлись к нему скупые и краткие; бежали на бумагу быстрыми и сумрачными рабами, кратко и поспешно говоря обо всём случившемся. Не были похожи эти слова, писанные Офонасом в темнице Смоленска, на пёструю плотность слов Микаила...

«И пришли есмя в Дербент, и ту Василей поздорову пришёл, а мы пограбени. А били есмя челом Василию Папину да послу ширваншахину Асанбегу, что есмя с ними пришли, чтобы ся печаловал о людех, что их поймали под Тархи кайтаки. И яз грешный бил челом Михайле-царевичу[53]. И Михайла-царевич печаловался и ездил на гору к Булату-бегу. И Булатбег послал скорохода ко ширваншибегу, что: «господине, судно русское разбило под Тархи, и кайтаки, пришед, люди поймали, а товар их розграбили».

Хасан-бек принял Микаила, и они обменялись дарами. Хасан-бек благосклонно отнёсся к тому, что Микаил вступился за ограбленных чужеземных купцов. Немалое действие оказали и несколько ожерелий, подаренных царевичем. Ожерелья эти были снизаны из прекрасных жемчужин, чрезвычайно больших, ровно округлых и светящихся нежным-нежным розовым светом...

«И ширваншах посла тотчас послал к шурину своему, князю кайтаков Халил-беку: «Судно моё разбилось под Тарками, и твои люди, придя, людей с него захватили, и товар их разграбили; и ты, меня ради, людей ко мне пришли и товар их собери, потому что те люди посланы ко мне. А что тебе от меня нужно будет, и ты ко мне присылай, и я тебе, брату своему, ни в чём перечить не стану. А те люди ко мне шли, и ты, меня ради, отпусти их ко мне без препятствий». И Халил-бек всех людей отпустил в Дербент тотчас без препятствий...»

Микаил предложил Офонасу войти в его свиту и дал денег на новую одежду. Офонас испытывал к царевичу глубочайшее почтение, был очарован его благоволением; но в одно и то же время хотелось устремиться дальше и дальше в мир неведомый и всё же не отрываться от мира, из которого Офонас явился, от мира русских наречий и нравов, представляемого здесь купцами из Москвы и Твери и московским послом... Страшила участь одинокого, лишённого рода... И навели страх слова царевича:

— Тебя, Юсуф, следует звать также и «гарипом» — «чужим». Ибо в тебе я вижу устремление повсюду являться как чужой, как не прилежащий, не принадлежащий ни к чему и никому...

Микаил пообещал ожидать некоторое короткое время Офонаса в Баку, в городе огня. Офонас испросил время на размышление. Безбедное бытие при царевиче соблазняло. Но и пугало. Ибо там, в глубинах этого бытия, существовало исчезновение Офонаса, такого, каким он был, вырос, жил в Твери. И тот, привычный Офонасу Офонас медленно исчезал, обращаясь в неведомого Юсуфа... Пугала Офонаса и явственная, внезапно раскрывшаяся в некоей дали участь существа, зависимого от благоволения высшего, того, кто выше по праву своего рождения. И в Твери Офонас зависел от Петряя, от деда Ивана и прочих старших родичей; они были старшие, но они не были выше его по рождению, и он порою бывал груб с ними, перечил их приказаниям и вот ведь и отошёл же от них! Он не мог представить себя при княжеском дворе, при князе тверском, при Михаиле Борисовиче... В этой зависимости от благоволения высшего по рождению прозревал ось всё же нечто ложное, ложное для зависимого... Офонас не сознавал этого вполне ясно, но тянуло его, влекло на свободу, в некое одиночество среди людей. А зависимый от благоволения всегда должен мыслить о том, кто благосклонен к нему, чьими милостями он, зависимый, жив... Нет, пусть остаётся царевич в памяти Офонаса прекрасным пёстрым видением, подобный сказочной птице с человечьим ликом...

Спутники Офонаса решили просить у ширваншаха денег на возвратный путь. Офонас затосковал. Давно уж не находило на него, не изливались из уст многими словами, течением многих слов, странные стихи припевные... Он раздумывался о том, что напрасно не попросил денег у благоволившего к нему царевича. Но всё же присоединился к спутникам своим...

«Пошли мы к ширваншаху в ставку его и били ему челом, чтоб нас пожаловал, чем дойти до Руси. Да не дал он нам ничего: дескать много нас. И разошлись мы, заплакав, кто куда: у кого что осталось на Руси, тот пошёл на Русь; а кто был должен, тот пошёл куда глаза глядят. А иные в Шемаху, и иные же в Баку...»

Офонас отправился также в Шемаху, где купил для продажи товар — таламанские шелка.

«А я пошёл в Баку, где горит огонь неугасимый...»

Далеко из города видны были пылающие ярко огни. Огни эти выходили из-под земли, где, возможно, зажигали их страшные подземные чудовища и владыки подземных царств. Там, под землёй простирались подземные царства... А на поверхности земли прекрасное море — маслянистый Каспий — лизало могучими языками волн стены и башни города... В городе палило солнце... У самого берега возвышался дворец шаха, большой храм-мечеть, а также и усыпальница знатных... Жарило солнце... Прежде не знал, что бывает до того варно — жарко... А корабль царевича Микаила уж уплыл...

На корабли грузили соляные глыбы. Соль родилась в этой земле обильно...

Офонас называл себя Юсуфом, именем, данным ему царевичем. Надел новую одежду, купленную на деньги царевича, повязал чалму и надел кафтан восточного кроя. Купец из Чебокара предложил Офонасу-Юсуфу войти в долю. Торговали шелками хорошо. Были здесь и другие купцы из Чебокара. Но когда по завершении торговли начали делиться, чебокарский Карим заспорил с Юсуфом, не отдавая положенную часть...

— Но я вправе получить половину! — утверждал Юсуф.

— Ты уже получил треть, на которую купил ещё шелков! — возражал Карим.

— Но я возвратил тебе цену этой трети шелками и солью...

— О подобном возврате не было уговора...

Большой шум сделался. Сторону Офонаса приняли шемахинские купцы, потому, должно быть, что он выучился чисто говорить на их наречии. Карим и Юсуф отправились в судилище — диван-ханэ. Кади[54] взялся разбирать их дело, и Офонас тотчас понял, что не следует открывать своё иноверие. Он назвался правоверным из Астрахани. Карим тотчас принялся громко говорить, что Юсуф лжёт...

— Он прежде говорил о себе другое! Он чужой, гарип, он из северных земель и не верит в Аллаха!

Спутники Карима поддерживали своего одноземельца. Хуже всего было то, что Офонас и не мог припомнить, что же он говорил им о себе. Но ежели судить по их нынешним крикам, он просто говорил правду!..

Однако же теперь он вынужден был сам отрицать ту правду, которую сказал прежде.

— Я родом астраханский татарин, — сказал Офонас судье. — Мой род купеческий, и я возил разные вина, привозимые другими торговцами в Астрахань, возил долгим путём в город Москву, где правят русские князья, подчинённые ханам. Также возил я в русские земли особую породу тыкв, которая растёт между реками Волгой и Доном. Эта порода величиною и видом похожа на прочие тыквы, но всё же вид её отличен тем, что она имеет сходство с лежащим ягнёнком.

Русские зовут её «баранцем». Стебель прикреплён как бы к пупу тыквы, при росте своём она поворачивается; и куда она повернётся, там сохнет трава, словно пожирается тыквою. Когда тыква поспеет, стебель отсыхает и плод получает словно бы меховую шкурку. В водах близ Астрахани также ловят много рыб необыкновенной величины. Их возможно дёшево продать и купить, но мясо их грубое и жёсткое. В Астрахани приготовляется также необыкновенно вкусная еда, которую в землях, расположенных за землями румов, называют «кавиаро»[55]. Русские называют подобную пищу «икрою». Приготовляется она из икры больших рыб, особенно пригодна икра осётров. Следует отбить икру от прилегающей к ней кожицы, посолить и оставить на шесть или восемь дней. Когда икра пропитывается солью, тогда мешают её с перцем и луковицами, нарезанными мелко, прибавляют уксусу и масла и подают. Это кушанье имеет силу, возбуждающую естество...

Офонас в возбуждении пытался вспомнить ещё нечто об Астрахани; он понимал, что надобно говорить без перерыва...

— А к северу от Астрахани два городка — Услын и Берекезаны. А есть и большие города — Великий Сарай и Казань. А имя правителя Астрахани — Кайсым-султан. А мы зовём город Хазтарханом, а русские — Астраханью. Город большой, и рынок в нём был богат. В узел завязывались в Хазтархане пути от Чёрного моря и Каспия. Но вследствие походов Тимурлена Сарай, Хазтархан, Азов и Сурож ныне худают...

Кади сказал, что Юсуф много знает об Астрахани-Хазтархане и говорит свободно...

Купцы из Чебокара спорили с судьёй и говорили, перебивая друг друга, что сказанное Юсуфом об Астрахани мог он просто-напросто услышать, повстречавшись с купцами из Хазтархана...

— Хазтарханцы могли говорить о своём городе и ханстве, а этот неверный гарип мог слушать и запомнить!..

Кади согласился с этим мнением, однако всё же не полагал Юсуфа совершенным самозванцем и принял решение, в сущности, в его пользу. Юсуфу возвращались деньги, но менее того, что он требовал. После вынесения такого решения возможно было полагать, что справедливость соблюдена. Впрочем, купцы из Чебокара не полагали так, переговаривались меж собою и посматривали на Юсуфа грозно и с досадою. Шемахинские купцы, бывшие за него, выражали ему теперь одобрение возгласами.

Офонас понимал, что ему следует отблагодарить тех, что ободряли его. Он позвал своих радетелей в одно заведение прибрежное, где тайно подавали питьё, очень хмельное, чуть горьковатое и совсем светлое. Расселись на полу на подушках и пригубили из чаш.

Чаша следовала за чашей. Пили весело. Офонас платил за питьё, а также приказал хозяину, чтобы подали закуску — жареную рыбу. Рыба пахла нафтой[56] — чёрной горючей жидкостью, выходящей из-под земли. Быть может, нафта приходила из владений подземных нечистых владык. Должно быть, она была и на морском дне, потому что воды моря были маслянисты...

В самом начале разговора бранили чебокурцев. Затем принялись похваляться дальними краями, в каких бывали. Офонас раздумывал, что о нём знают его новые приятели, и старался на всякий случай пить поменее, чтобы не опьянеть сильно и не говорить излишнего. Невольно и с грустью вспомнился ему рассказ Микаила, заключивший в себя и повествования других людей, говоривших Микаилу. Этот протяжённый рассказ словно бы сделался странной, воздушной и живой частью всего Офонасова-Юсуфова существа, словно бы впитал в себя и растворил в себе, в своём плотном многоцветье Офонаса-Юсуфа...

Но внезапное уловленное слухом слово «Гундустан» — Индия — заставило Юсуфа очнуться.

— Гундустан? — переспросил он. — Кто же из вас бывал в Гундустане и может сказать о нём?

— Не спрашивай меня об Индии! — воскликнул один из собеседников. — Чтобы добраться до Хундустана, следует плыть отсюда на запад и на запад... — И голос его полетел, словно подхваченный мыслью о дальнем пути...

— Разные правдивые диковины возможно рассказать об Индии, — вступил другой шемахинец.

— В Индии много стран и княжеств, — сказал третий.

— Из Гундустана везут множество прекрасных товаров, — сказал четвёртый.

— Нет, хорошо везти товары в Индию, — проговорил первый. — В Индии охочи до коней, иной конь продаётся там за несусветную цену. Один мой друг, скупив много коней, отвёз их в Индию и возвратился с большими барышами...

— Но в Индийском море случаются страшные бури и гибнет великое множество корабельщиков и купцов...

— Что говорить об Индии! Бесконечно возможно о ней говорить!..

С жадностью слушал Юсуф увлекательные речи...

— В Индии многое множество идолопоклонников, и многие жители Индии говорят особенными языками, не похожими ни на какие другие. Они знают множество колдовских заговоров, они заставляют говорить своих идолов, меняют погоду или напускают великую темь. Они великие язычники и идолопоклонники. В особенности любят они высекать из камня женских идолов, преисполненных мерзости разврата[57]! — Шемахинец рассмеялся.

— А на берегу Индийского моря люди черны и худы, а женщины хотя и черны, да хороши! Едят они мясо и рис. Есть много укреплённых городов и городков, есть леса непроходимые...

— Есть в Индии и отшельники по их обычаю: живут они в уединении, воздержанны в еде и питье и целомудренны, всего грешного по их вере остерегаются сильно. И почитают их за великих святых, живут они подолгу, а от греха воздерживаются из любви к своим идолам. Они любят кораллы. Богатые люди имеют на себе много драгоценных камней, мужчины носят в ушах серьги, золотые и серебряные, с жемчугом и драгоценными камнями. Из Индии можно привезти драгоценный жемчуг, дорогие камни, прекрасные ткани...

— Возможно также привезти из Индии раковины, большие и прекрасные...

— Но добраться до Индии трудно! Пятнадцать дней, сойдя с корабля, идёшь через места, где нет дорог, по лесам, и видишь необычайных зверей с огромными носами, а также и единорогов...

— В Индии есть свои купцы и корабли...

— Но я дошёл почти до пределов Хундустана и могу говорить не по чужим рассказам, а говорить о том, что видел сам!..

Офонас растворил широко врата своего слуха. Иные заворчали, говоря, что рассказывают также не по рассказам; но молодой купец овладел всеобщим вниманием и заговорил звонко и громко, осушив перед самым началом своего рассказа чашу с хмельным питьём...

— В Гундустане я торговал в городе, называемом Деливар. Я уже почти распродал свой товар, а товар мой был живой; я продавал коней. И вдруг на большом базаре вечером приблизился ко мне человек, одетый как слуга из богатого дома. Лицо его было прикрыто и видны были одни лишь глаза, показавшиеся мне чрезвычайно яркими и тёмными. Глухим и хриплым голосом человек этот передал мне просьбу своего господина; тот-де наслышан о моих конях и просит меня прибыть в его дворец, ибо он владеет обширными владениями в трёх днях пути от Деливара. Я соблазнился, поскольку мне была обещана за моих коней необычайно высокая цена.

Мы двинулись в путь. Я ехал верхом. Несколько служителей-конюхов, из тех, что я привёз с собою, гнали коней. Впереди ехал, также верхом, наш провожатый. Меня несколько насторожило, когда мои слуги, нанятые в Деливаре, отказались сопровождать меня, несмотря на то что я обещался хорошо заплатить им. Я спрашивал их, отчего они отказываются, но они явно не желали отвечать и лишь упорствовали в своём упрямстве. Я решился обойтись служителями, которые прибыли со мной.

Спустя день мы вступили в густой лес и далее углублялись всё дальше и дальше. Лес был удивителен. Деревья сплетались ветвями, иные из этих ветвей были гибкими и тонкими, словно верёвки, но при этом необычайно прочными. Мы продвигались чрезвычайно медленно и словно бы в шатре, образованном сплетением ветвей и огромных листьев. Порою трудно было дышать влажным и густым воздухом. Часто мы останавливались для передышки. Провожатый наш говорил мало, однако же уверял, что пути осталось недолго и скоро мы увидим окрестности города, столицы обширных владений неведомого мне господина.

Однажды ночью мы спали в шатрах, опасаясь выходить в страшный лесной мрак. Я не разлучался с кинжалом. Сон одолевал меня, однако едва я засыпал, как будили меня странные и множественные шумы за хрупкими стенами шатров. Наконец я решился выйти наружу. Смутный свет пробивался сквозь сплетённые листья и ветви. Наклонив голову, я увидел на земле нечто наподобие углублений. Я опустился на колени, чтобы лучше разглядеть их, и вдруг меня словно молнией поразило. Я увидел отпечатки стоп, похожие на следы человека и в то же время настолько нечеловеческие, что мурашки поползли по коже. Если бы возможно было бежать!.. Но куда, в какую сторону и каким образом?..

Наутро оказалось, что провожатый наш исчез. Мы не знали, что и думать. Имущество наше и кони оставались нетронуты. Возможно было двинуться наугад, затеялся спор, но я решился приказать оставаться на месте. Никто из нас не отыскал бы дорогу назад. У нас было довольно припасов. Мы оставались на этом месте два дня. К исходу второго дня я сказал, что утром мы повернём назад и будем искать дорогу или каких-либо жителей, живущих здесь. Я сам не верил, что мы их найдём. Я пытался размышлять, но ничего не мог придумать. До сих пор мы в нашем пути не встречали людей. Я успокаивал себя и говорил себе, что наш проводник, должно быть, отправился за своими сподвижниками и потому теперь следует ожидать нападения и ограбления. Сколько их будет? Поможет ли нам наше сопротивление? С ужасом я осознал, что, всего вероятнее, мы скоро погибнем! Остальные мои спутники подумали о том же. Некоторые упали на колени и рыдали, другие громко проклинали меня. Один из слуг начал призывать к убийству, требуя прикончить меня.

— Если я сейчас погибну, если вы сейчас убьёте меня, — обратился я к ним, — это убийство не поможет вам выбраться отсюда! Сейчас у нас каждый человек на счету, а вы хотите лишиться отнюдь не самого неразумного, отнюдь не самого трусливого. Когда мы выберемся отсюда, я награжу вас.

— Мы никогда не выберемся! — закричал слуга-мятежник.

Мне всё же удалось утихомирить их. Ночью мы не спали, сжимая в руках оружие. И мы дождались! Мы ожидали страшного, и оно явилось...

Раздался топот, и жалобное ржание коней ударило по сердцу. Волчий вой заставил нас дрожать невольно. Исхода не было. Мы выскочили из шатров и бросились на стаю волков, необыкновенно больших. Зубы их были также огромны и остры. Не могу вспомнить, сколько времени длилась битва. Силы не были равны. Солнце поднялось высоко, пронзало жаркими лучами сырое сплетение ветвей и листьев. Кони погибли. Все мои спутники были мертвы, и тела их были разбросаны вокруг, и у каждого было перерезано горло острыми зубами волков. Несколько страшных животных также полегли мёртвыми. Из людей я единственный остался в живых. Я был ранен и страдал от боли в руке. Гибель моя казалась предрешённой. Голова закружилась от страшной боли, и я рухнул на землю, лишившись чувств...

Очнувшись, я увидел прямо над моим лицом тёмные блестящие глаза. Спустя мгновение я узнал исчезнувшего таинственно провожатого. Он в коротких словах рассказал, как нашёл наш стан разорённым, а меня единственным живым, или вернее будет сказать, что полуживым.

— Почему вы оставили нас? — спросил я слабым голосом.

Он отвечал достаточно разумно, что желал привести людей для конвоя.

— Я привёл людей из ближайшей крепости. Идти осталось недолго, но в окрестностях много разбойников...

— Кони мои погибли, теперь у меня нет товара, мне нечего продать вашему господину, — сказал я.

И он отвечал, также достаточно разумно, что после отдыха меня проводят в Деливар:

— Вы страшно пострадали, мой господин наградит вас.

Во всём случившемся я видел нечто странное и страшное.

Но я не имел сил для новых размышлений.

Наш провожатый действительно привёл с собою людей, пеших, вооружённых; и сам он был пешим. Меня несли на носилках, я то и дело забывался в беспамятстве. Наконец мы добрались до развалин крепости. Огромный лес, должно быть, уже не первый год вёл наступление на эти руины. Меня устроили в комнате, где часть потолка сводчатого уже обрушилась. Я лежал без сна. Рука моя была перевязана хорошей повязкой. Был наложен пластырь из растёртых трав, целебных, должно быть. Я уснул ненадолго, а когда проснулся, мне принесли хорошую еду — жареный рис, приправленный овощами, жареную баранину и лепёшки. Мне полегчало, и я съел всё, что было подано мне. Тогда мне принесли питьё в серебряном стакане. На вкус оно показалось мне сладким. Конечно, я ещё не совсем оправился от раны и скоро вновь уснул...

Пробудился я также под кровлей, но это уже не были руины, опутанные растениями, это был дворец. Меня окружили слуги, мне принесли красивую одежду. Прежний провожатый был также здесь. Я спросил его, когда смогу говорить с господином. Провожатый отвечал обыкновенным своим глухим и хриплым голосом, что должен просить у меня прощения:

— ...Речь идёт не о господине, но о госпоже. Моя госпожа послала меня за вами. Она видела вас, когда тайно прибыла в Деливар, и она приказала мне доставить вас сюда. Я — её доверенный слуга, я был её наставником в её детские годы. Теперь она очень огорчена гибелью ваших слуг и коней. Но она послала меня за вами не ради коней, но ради вас, ради вашей красоты, которая поразила её!..

В этом месте рассказа, столь занимательного, купцы переглянулись насмешливо. Но Офонас приметил, что молодой шемахинец и в самом деле хорош собою. Меж тем юноша продолжил рассказывать...

— Я был смущён. Спустя несколько дней моя рука зажила. Провожатый велел мне надеть красивую одежду и повёл меня к правительнице.

Меня привели в обширный зал, где на возвышении было устроено сиденье из пёстрых шёлковых подушек. Вошла в сопровождении красивых прислужниц госпожа и опустилась величественно на подушки.

Она облокотилась на одну из подушек и посмотрела на меня. Я как сейчас вижу её! Волосы причёсаны на прямой пробор, косы до пояса, белокожая, с лёгким румянцем на нежных щеках; длинные узкие брови, огромные глаза, высокий лоб, прямой нос, маленький рот, нежные тонкие губы... Во всём её облике я не находил ни одного недостатка, всё в ней казалось совершенно! И до чего ладно и прекрасно она была сложена! Видывал я красавиц-невольниц, но подобной красоты не встречал. Столько благородного достоинства и неподдельного величия! Какая живость и веселье на лице! Казалось, что едва она заговорит, как посыплются из её уст цветочные лепестки. То и дело она улыбалась, да так прелестно, что и описать нельзя. Сдержанность и чувство достоинства сочетались в её облике с весёлостью искромётной. А её одежда и украшения!.. Они лишь оттеняли дивную красоту. Тонкое жёлтое покрывало накинуто было на её плечи, белое короткое одеяние обтягивало стан, лишь чуть прикрывая пояс красных шаровар; уши украшены маленькими серёжками с камнями-яхонтами; в носу, по обычаю хундустанских женщин, также было продето отверстие и блистала драгоценная серёжка; шею и лодыжки обнимали золотые обручи; на запястьях блистали гладкие золотые браслеты, а немного пониже локтей — другие браслеты с девятью разными драгоценными камнями в каждом. За спиной госпожи стояла нарядная прислужница и обмахивала её опахалом...

Госпожа заговорила, и на миг мне почудилось, будто из уст её и впрямь брызнули алые цветочные лепестки. Нежнейшим голосом она, опуская в милой скромности глаза, призналась в своей любви ко мне. Она сказала также, что её жизнь ныне зависима от меня:

— Если ты откажешь мне, если я не мила тебе, мне остаётся лишь смерть в удел!..

И после таких её слов что оставалось мне? Я опустился к её прекрасным ногам, моля смиренно о любви. Я умолял её позволить мне обожать её, боготворить, как возможно обожать, боготворить живое чудо. Я желал поклоняться ей, как богине...

И тотчас был призван жрец, который совершил обряд, связавший меня и прекрасную госпожу узами брака. Не стану дразнить вас рассказами о ночах, полных любви, дивной и неизбывной страсти... Мы не разлучались на ложе, во время трапезы, в прогулках по саду... Время уходило в счастье неизменном, словно вода сквозь пальцы... Не могу сказать, сколько минуло дней, но однажды, когда моя прекрасная супруга почивала подле меня на ложе любви, овладело мною внезапное раздумье. Я перебирал в мыслях своих всё, что происходило со мной в эти дни. Проходили перед глазами мгновения счастья, всё новые и новые мгновения счастья. И вдруг мысли мои задержались на ежевечернем питье. Каждый вечер мы пили прекрасное питьё, сладкое на вкус. И вдруг я задумался, зачем это... Неожиданно пробудилась красавица и, приподнявшись на локте, посмотрела на меня.

— Ты задумчив, — произнесла она нежно. — Что печалит тебя?

Я сказал, что не может быть печали, когда я рядом со своей женой, подобной богине, как их изображают, высекая из камня и раскрашивая яркими красками, хундустанцы.

— Я лишь хотел спросить тебя, что за питьё мы пьём ежевечерне?

К моему удивлению, она смутилась и отвечала не тотчас...

Но, помолчав недолго, всё же отвечала:

— Это обычное питьё, оно укрепляет силы. Воздух здесь густой и сырой, и потому укрепление сил крайне нужно, иначе ослабевает дыхание. Как готовить это полезное питьё, поведала мне моя мать...

Я сделал вид, будто поверил ей, и заговорил о чём-то другом. Но на самом деле я не поверил моей жене. И на другой день я с нетерпением ожидал вечера. Принесли питьё. Жена моя выпила, но я вдруг вскрикнул громко и поднял руки к потолку, украшенному лепными украшениями. Она тоже невольно подняла глаза. В это мгновение я успел вылить своё питьё к ножке ложа.

Однако ничего не произошло. Мы легли рядом и предались нежнейшим ласкам. Затем я уснул подле спящей моей супруги.

Пробудился я от холода и очень был удивлён, потому что лежал в полной тьме. Я подумал было, что погасли угли в жаровне и погас огонь в светильнике золотом. Мне показалось, будто я лежу низко и не на пуховой постели, но на жёсткой земле. Я протянул руку в кромешной тьме и натолкнулся пальцами на что-то шерстистое и плотное. Ноздри заполонила страшная вонь, какая обыкновенно исходит от дикого зверя. Но мрак был настолько страшен, что я не смел подняться и решил терпеливо дожидаться утра. «Пусть рассветёт, — думал я, — тогда я всё пойму. Но, должно быть, я всё ещё сплю и вижу странный и страшный сон...» И тут мысли мои прервались. Страшное лицо человекоподобного зверя нависло надо мной, над моим лицом. И на этом дурном лице, склонившемся над моим лицом, блестели два бесовских глаза страшным бесовским блеском. Существо покрыто было шерстью тёмной, а его длинные груди, подобные грудям женщины, падали к моим губам. И совершил я невольно то, что не совершал уже долгое время: я призвал имя Божие!

— О Аллах! — громко крикнул я.

И тотчас всё кругом осветилось дневным светом. И я увидал себя на голой жёсткой земле среди развалин древнего дворца. А надо мной склонилось неведомое чудовище — человекоподобный зверь. И огромное, поросшее шерстью лицо гримасничало и устрашало своим видом.

И вновь я воскликнул:

— О Аллах!

И кинулся я бежать, не разбирая дороги. И вдруг очистилась дорога и сама, лёгкая и гладкая, стлалась мне под ноги. А чудовище погналось за мною, распространяя мерзкий запах и завывая страшно. В ужасе я оглянулся на бегу. Рядом с чудовищем бежал чудовищный волк, оскаливая огромные зубы...

Я начал терять силы, но непрерывно молил Аллаха о милосердии, и силы вновь прибавлялись. Меж тем преследователи всё же нагоняли меня...

И тут я вспомнил молитву и нашёл силы проговорить её громко и выкрикивая имя Бога. Я догадался, что чудовища отстают. Но странное любопытство вновь одолело меня, и я вновь оглянулся.

Страшная женщина-зверь схватила огромного волка и разорвала его надвое своими сильными лапами, поросшими чёрной шерстью. Одну половину волка она бросила себе под ноги, а другую кинула вперёд, в меня! Я сумел увернуться, и окровавленная половина волчьего тулова упала почти рядом со мной. И тотчас разлилась передо мной огненная река! И я возопил, крича что есть силы имя Бога, взывая к Аллаху! И неведомая сила подняла меня в воздух и перенесла через реку. Я ощутил мгновенный жар и лишился чувств.

И что же самое удивительное во всём этом? Я очнулся на конном базаре. Я лежал на земле, вокруг меня суетились мои слуги, в лицо мне брызгали водой. Оказалось, я внезапно потерял сознание. Но теперь я не чувствовал себя дурно. Я прошёл под навес, где положены были кожаные подушки, и сел. Один из слуг сказал мне, что меня дожидается человек, посланный от богатого господина из окрестностей Деливара. Я поднял глаза и увидел перед собой давешнего человека-волка. Лицо его было закрыто, глаза были странными. Голосом глухим и хриплым он передал желание своего господина купить у меня коней. Я тотчас отказал. Пришедший попытался уговорить меня, посулил большой барыш. Но я решительно отвечал, что не стану выезжать из Деливара в неведомую местность. Он постоял мгновение и пошёл прочь. Я смотрел ему вслед. Очень скоро он исчез в сутолоке базара. Я не чувствовал в себе никакого недомогания. И, благополучно завершив торговлю, я выехал из Деливара и возвратился в конце концов в Шемаху...

Когда молодой купец завершил свой рассказ, воцарилось не на долгое время молчание. Офонас с большою насладой переживал это, уже ведомое ему, погружение в чужие слова, в слова другого. Было удивительно это неуловимое преображение потока многих слов чудесных в картины живые...

Шемахинцы загомонили, заспорили. Одни смеялись и ни в малой степени не верили рассказчику. Другие сомневались. Почтенный муж припомнил слышанное прежде:

— Я слыхал о царевиче Сиямеке, бившемся с дивом, существом, подобным, должно быть, той страшной колдунье, о которой нам поведал Мехмед. Сложены и стихи об этом поединке:

Руками свирепо юнца обхватив,

Согнул его вдвое неистовый див

И наземь поверг, не давая вздохнуть,

И когти вонзил ему в белую грудь.

Погиб Сиямек от нечистой руки,

Вождя молодого лишились полки.

Услышав о смерти наследника, шах

В отчаянье впал, потемнело в очах...

Однако богатырь Хушенг всё же одолел дива:

Сорвал с него кожу от шеи до пят;

Снёс мерзкую голову острый булат.

Нечистого славный поверг, истоптал;

Конец ненавистному бесу настал...[58]

Тут вступил в разговор человек среднего возраста и сказал следующее:

— Мой учитель говорил мне, что по велению шайтана[59] злые духи стали выводить людей из терпения, показывая свои страшные лики. Тогда люди принялись просить Аллаха убрать демонов подальше, чтобы демоны не показывались людям на глаза. Милостивый Бог, согласившись с жалобами людей, решил натянуть меж людьми и сонмом демонов невидимую, но прочную завесу. И с тех пор люди не могут видеть демонов наяву. Однако если Аллах желает наказать человека за грехи, он на мгновение приподнимает завесу и показывает провинившемуся страшные образы демонов...

— Я сам не знаю, что же со мной произошло, — сказал молодой шемахинец. — Должно быть, и вправду я согрешил и Аллах показал мне всю бездну моих прегрешений, послав мне страшные видения. А быть может, эти видения явились следствием мгновенного недуга, вызванного сильной жарой. Или же... Всё это произошло в яви!.. Но отныне я не пропускаю времени молитвы и не забываю просить Аллаха о милосердии...

Тогда купец, молчавший до сих пор, сказал свои слова:

— Существо, о коем поведал нам Мехмед, напоминает мне животных, которых я видел в Хундустане много. Они зовутся «маймунами» — «обезьянами». Существуют огромные маймуны и совсем крошечные зверьки. Они покрыты шерстью, но в то же время очень похожи на людей, имеют руки и ноги, а морды их чрезвычайно похожи на гримасничающие человеческие лица уродливых людей...

Послушайте меня! Я расскажу вам о лучшей части Индии, зовущейся Маабар[60]. В этой области пять царей, и все они братья. Это земля богатая и славная. Здесь родится прекрасный крупный жемчуг. Между островами и материком есть пролив не глубже десяти или двенадцати шагов. Тут-то и ловится жемчуг. На больших судах идут в море, становятся на якорях и пересаживаются в малые лодки. Начинается лов. Купцы нанимают людей и платят им. Но и купцам приходится платить налог: десятую долю царю. А также купцы платят особым людям, которые заколдовывают рыбу, чтобы она не вредила ныряльщикам за жемчугом. Таким колдунам дают двадцатую долю. А нанятые купцами ныряльщики прыгают с лодок под воду; иной уйдёт на четыре шага, а то и на пять, и доходит порою до двенадцати шагов. Сколько вытерпят, столько времени и остаются на дне морском. И подбирают раковины. В мясе этих раковин и находится жемчуг всех родов, крупный и мелкий; жемчужины — в мясе этих раковин. Вот так они ловят жемчуг; и не пересказать, какое его тут множество. И жемчуг оттуда расходится по всему свету.

Расскажу я вам и о других диковинках Хундустана. У царя Маабарской земли пятьсот жён. Увидит он красивую женщину или девушку, и коль она ему понравится, берёт он её себе. Как-то раз он увидел красивую жену своего брата, взял её себе и не отпустил от себя. Но брат его стерпел это и не поднимал шума. У царя есть и другая диковина: много у него верных слуг, да таких, что верны ему, по их словам, и в здешнем мире, и за гробом. Служат они царю при дворе, ездят с ним, всегда около него; куда бы ни пошёл царь, они за ним; в царстве у него большая власть. Помрёт царь, и когда тело его сжигается на большом костре, все князья, что были его верными друзьями, бросаются в огонь, там и сгорают, чтобы не расставаться с ним на том свете.

И вот ещё какой обычай в этом царстве: если кто учинит какое злодейство, за что смерть полагается, и царь прикажет его казнить, и тогда этот приговорённый объявляет, что желает сам себя убить в честь почитаемых идолов и из любви к ним[61]. Царь соглашается, и вот тогда родные и друзья преступника сажают его на колесницу, дают ему двенадцать ножей, возят по всему городу и возглашают: «Сей храбрец пожелал сам себя убить из любви к таким-то идолам». Вот так-то, как я рассказываю, носят они его по всему городу, а как придут к тому месту, где обыкновенно происходят казни, этот приговорённый к смерти берёт нож и громко кричит: «Из любви к таким-то идолам убиваю себя». После того берёт нож и перерезает одну руку, а после другим ножом — другую руку, а третий нож всаживает в живот. И режет себя ножами, покамест не помрёт, а как помрёт, родные его и друзья в большой радости сжигают его тело.

Есть у них монастыри и множество идолов там. И многие родители отдают своих дочерей, посвящают их тем идолам, коим больше молятся[62]. И в честь идолов девушки, посвящённые им, пляшут и пируют. Они готовят много еды и расставляют её на столах, затем поют и пляшут, а затем громко объявляется, что духи съели приготовленное. После чего эти девушки принимаются весело пировать и угощаются вкусными яствами. Так живут эти девушки, покамест какой-нибудь князь не возьмёт какую-нибудь из них замуж.

Расскажу я вам также о том, как находят алмазы. Находят их в горах, где царствует нестерпимая жара. Также много в этих горах змей, больших и толстых. Змеи эти очень ядовиты. А добываются алмазы вот каким способом: существует глубокая долина, а кругом в скалах пещеры. Люди берут куски мяса и бросают в долину. Мясо падает на кучу алмазов, и алмазы пристают к нему. И водится в этих горах множество белых орлов, которые охотятся на змей. И завидит орёл мясо в глубокой долине, камнем падёт, схватит мясо и летит. А люди меж тем пристально смотрят, куда орёл полетел, и, приметив, где он усядется клевать добычу, принимаются люди кричать что есть мочи, орёл испугается, бросит мясо и улетит. Люди подбирают мясо и находят множество алмазов. Или же дождутся, пока орёл сожрёт мясо, а на другой день ищут алмазы в орлином помёте.

Живут в Хундустане и особенные люди, называемые куигуи[63], каждый из них может прожить до полутораста или же до двухсот лет. Это от воздержанности и потому что пьют здоровую, чистую воду. А едят они только рис и молоко. А испытывают их так: призывают девушек, служащих идолам, и приказывают им обнимать, целовать и всячески раззадоривать этих куигуи. И кто сохранит бесстрастие, того почитают духовным человеком[64].

Расскажу я вам и о царевиче Сергамоне[65], которого хундустанцы почитают святым и ставят в его честь идолов.

Был он сыном богатого и сильного царя; жизнь вёл прекрасную, духовную; ни о чём мирском не желал слышать и не хотел царствовать. Узнал отец, что сын царствовать не желает и ни о чём мирском слышать не хочет; стало ему досадно, и чего только он не предлагал сыну; говорил, что венчает его на царство и полновластным государем сделает; отдавал ему царский венец и одно лишь требовал, чтобы сын сделался царём. А сын в ответ говорил, что ничего не желает.

И увидел царь, что не хочет сын царствовать, разгневался и с горя чуть не помер; да и не диво, другого сына у него не было и некому было оставить царство. Задумал тогда царь такое: решил он в уме своём, что заставит сына полюбить всё мирское и возьмёт царевич и венец и царство. И поселил царь в прекрасном дворце сына своего и в услужение к нему приставил тридцать тысяч красивых и милых девиц; а мужчин там не было; одни девы, они укладывали царевича в постель, служили ему за столом, по целым дням не отлучались от него, пели ему, плясали перед ним и как умели потешали его по царскому приказу. Но они не смогли сделать царевича сластолюбивым, он остался целомудренным и жил строже прежнего. Но он не покидал дворца и потому никогда не видал мёртвых или больных.

И вот однажды он решил выехать из дворца и ехал верхом по дороге. Свита сопровождала его. Вдруг увидел он погребальную процессию. И спросил, что это. Ему отвечали. Он спросил, как это люди умирают. И ему ответили, что прекращается дыхание и тело мёртвое разлагается.

И, ничего не сказав на это, он продолжал путь. И вдруг увидел старика, который едва двигался и не имел ни единого зуба во рту. И царевич спросил, что же это, что происходит с этим человеком. И ему отвечали, что это старость.

Услышал царевич о старости и смерти и возвратился назад во дворец. Он решил, что должен отыскать того бессмертного, кто сотворил земной мир. Царевич ушёл в пустынные и высокие горы и остался там жить и прожил всю жизнь в великом воздержании и целомудрии. А когда умер царевич, тело его доставили отцу; и тот, увидев любимого сына мёртвым, огорчился необычайно. Много царь оплакивал сына, а потом приказал сделать идола, представлявшего образ и подобие царевича. И этот идол был сделан из драгоценных камней и золота. И царь приказал поклоняться изображению царевича и почитать царевича за бога. И приказал молиться царевичу как богу.

А в Хундустане рассказывают, будто бы царевич умирал восемьдесят четыре раза; и всякий раз воскресал в ином обличье; и в первый раз он сделался быком, затем стал конём, затем собакой. И лишь после восемьдесят четвёртой своей смерти стал царевич богом. За лучшего и за самого большого бога из всех своих почитают его язычники в Хундустане. И поклоняются его изображениям — идолам.

А ещё есть в Хундустане царство Гузурат. И каждый год выходят из этого царства морские разбойники на судах — грабить и обращать в рабство купцов. И вместе с этими разбойниками плывут их жёны и дети. И подстерегают они корабли купцов, и нападают, и грабят, и убивают, и делают купцов рабами.

Столь диковинны хундустанские земли...

* * *

После прекрасной пирушки Офонас-Юсуф тонул в море слов, сказанных ему. Слова преображались в картины, живые и движущиеся; слова улыбались и оскаливались хищно и весело, и слова многие поглощали само существо Офонаса; он сам, казалось, преображался в слова, хохочущие и хмурящие брови, веселящиеся и пребывающие в печали, многие слова, поющие, и летящие, и пляшущие...

Офонас раздумывал, как быть далее. Денег у него всё же не набиралось на дорогу до Руси, до Твери. Да и тянуло его вдаль, туда, где, должно быть, могло расступиться море слов причудливых (если оно могло расступиться!) и раскрыть наконец-то некую живую жизнь...

Однако же вечером другого дня произошло с Офонасом-Юсуфом горе. Он возвращался в караван-сарай, где стоял; дорога петляла и бежала мимо густых и тёмных кустов. И вдруг выскочило из этих кустов пять или шесть мужчин с длинными ножами в руках, смуглых и нагих. И лица этих разбойников закрыты были тряпками, подобно лику человека-волка, явившегося молодому шемахинскому купцу Мехмеду. С громкими воплями разбойники налетели на Офонаса. Он явственно показался им чужаком, несчастным гарипом, которого возможно безнаказанно избить и ограбить. Офонас никогда не полагал себя храбрецом и даже в Твери не любил ввязываться в драки. Но вдруг он не испугался ныне. При нём была его польская сабля. Он левой рукой оттолкнул одного из нападавших, увернулся от ножа острого, прыгнул в сторону и выхватив саблю из ножен, закричал, как на Руси кричали, вступая в битву или в бой на кулачках; закричал азиатское слово, привычное уже на Руси, пришедшее вместе с многими азиатскими воинами, покорившими земли князей Рюриковичей...

— Камча[66]! — закричал, срывая тонковатый голос.

Разбойники, однако, попытались забежать сзади. И тут присоединились к Офонасу ещё люди, и все вместе, дружно размахивая оружием, обратили нападавших в позорное бегство...

— А ты храбрец! — сказал Юсуфу один из нежданных защитников.

Офонас быстро огляделся, опустил саблю и, оглядевшись, узнал чебокарских купцов во главе с прежним своим обидчиком, Каримом.

Тотчас принялись хлопать его по плечам и, восклицая разные одобрительные возгласы, хвалить его храбрость. Затем явился пилав[67], и хмельное питьё также явилось. И спустя несколько часов, проведённых в комнате, где помещался чебокарский Карим, уже решился Офонас-Юсуф отправляться в Чебокар, или, как он теперь записывал это именование, Чапакур...

«...а из Баку пошёл за море — в Чапакур».

Вместе с Каримом и прочими Офонас-Юсуф погрузился на корабль. Он вёз несколько вьюков таламанского шёлка. Большой корабль похож был на рыбу, и его так и звали: «балик» — «рыба». Это обыкновенное прозвание подобных кораблей. Корабли такие сужены к корме и к носу, а посредине имеют как бы брюхо; они скреплены деревянными гвоздями и просмолены. Когда они выходят в открытое море, у них два больших весла и одна длинная Лопатина. Лопатиной гребут в хорошую погоду, а в бурную — двумя вёслами. Плывут корабли по звёздам...

«И прожил я в Чапакуре шесть месяцев...»

Но добираться туда пришлось помимо морского пути ещё и караванными тропами на верблюдах. На привалах погонщики верблюдов складывали в кучки высушенный навоз, разводили костры и варили похлёбку. Закопчёный котёл дымился. Похлёбку разливали в миски. Офонас хлебал из миски круглой ложкой деревянной и раздумывал. Теперь он не знал, когда попадёт в Тверь и попадёт ли туда. Отсюда, из пустыни Востока, виделась ему Тверь умирающей и печальной потому. Непременно поглотит, покорит жадная Москва одного из последних своих соперников, княжество Тверское. А там и Псков покорится, и Новгород Великий принуждён будет к покорности... Но Офонасу куда легче бывало говорить в Твери, даже лаяться; потому что ведь он в Твери говорил-выговаривал на том языке, которым от матери вскормлен. А матерний язык остаётся самым близким. Ныне же Офонас чует, как сам он, прежний, будто бы растекается, истаивает в словах разнообразных наречий, и ни одно из них не похоже ни в малой степени на матернюю речь... Он отхлёбывает похлёбку, забелённую верблюжьим молоком, и силится вновь и вновь представлять перед внутренним своим взором Тверь с её окрестностями...

Лето. Пошли сенокосы. Бояре из Твери посылают рабов на косьбу. И только ли на косьбу? Сбиваются целые дружины рабов князей и бояр московских, грабят по дорогам, особенно торговцам достаётся... На въезде в Тверь у дороги часовня, а при ней келейка старца Ондрея, живущего даяниями... Офонас никогда не забывал подавать ему...

Но Офонас-Юсуф привык уже к одиночеству. А в земле матернего языка не бывает истинного одиночества, там всегда вокруг тебя люди, говорящие и мыслящие на том же наречии, что и ты. И, мысля и говоря на матернем своём наречии, ты не можешь избыть в себе самого себя. С тобою всегда пребываешь ты сам. Ты раздвоен. Один «ты» действуешь, нечто деешь; другой «ты» мыслишь и бранишь или хвалишь свои деяния... А живёшь в чуждом наречии и одинок, и некому тебя в нутре твоём поедом есть, тазать, жучить... Ты одинок, словно бы ветром этого одиночества продуто, провеяно всё твоё существо...

В Чебокаре[68] спутники указали ему надёжный караван-сарай. Добрались вечером в город. Утром Офонас отправился на базар. Народу набралось — тьма! Еле выбрался переулком узким на площадь. Но дозволения торговать не получил. Оказалось, приезжим торговцам дозволяется продавать свои привозные товары лишь по пятницам. Офонас побрёл по улицам, набрёл на менялу и спрашивал цену золота и серебра. Говорили, что в Хундустане серебро дёшево ценится. Добираться в Хундустан надобно было, запасшись золотом...

В день, именуемый «джума», в пятницу, Офонаса-Юсуфа пробудили, как обыкновенно в этих краях, призывы муэдзинов к молитве. На улице стегали плетьми какого-то малого. Пренебрегал молитвой, все кругом заметили его пренебрежение... Офонас получил дозволение торговать и заплатил за место. Оглянулся по сторонам. Шелков продавалось много. И его торговля не пошла так уж хорошо. Невеликие были барыши. Соломенный навес защищал от жары. Захотелось пить. Еду прихватил с собой, а воды не взял. Оставить товар без пригляда не хотелось. К удаче, прошёл по рядам торговец арбузами. Двое слуг за ним катили повозку, груженную полосатыми чёрно-зелёными большими круглыми плодами. Офонас давно узнал их славный вкус. И теперь тотчас купил один твёрдый плод. Разрезал большим ножом и ел сладкую ярко-алую мякоть, красную-красную, словно бы яркой кровью окрашенную...

Приезжих торговцев было, как думал Офонас, чересчур много. Навезли бы поменьше шелков, и Офонас хорошо бы торговал. Потому что в здешних местах выделывали товаров не так много, и самое простое: халаты полосатые, ковры простые, женские покрывала плотные, ткань «арзандж», тонкую...

Караван-сарай охранялся, и возможно было оставлять товары, не опасаясь, что будут пограблены. Офонас бродил по улицам. Город раскинулся на равнине и окружён был земляным валом и глубоким рвом, полным воды...

После захода солнца Офонас-Юсуф зван был к тому самому Кариму, что прежде не хотел отдавать ему положенную долю, а после сделался приятелем, за храбрость... Только Офонас начал сбираться, глянул наружу и увидел, что идёт снег! Это было совсем дивно. Тонкие снежинки спускались с неба пасмурного лёгкие, редкие. Офонас надел меховую русскую шапку. Вышел наружу, вытянул руку, опустилась снежинка на выставленную заскорузлую тёмную ладонь, светлая, тонко узорчатая, но разглядеть себя не дала, истаяла... Пошёл в меховой шапке... Было чудно. Едва коснулся его головы тёплый пушистый мех, и пришло чувство родного, близкого. От снега, от пушистой теплоты меха... Прежде сколько пытался вызвать из памяти, из её далёких закоулков, садов и пустошей, вызвать пытался, вспомнить пытался Настю и Ондрюшу — и не мог вспомнить, будто их и не бывало. А ныне вспомнил, сами явились в памяти, улыбались ему... От снега, от пушистой теплоты русского меха — белка да соболь...

В доме Карима, в горнице приёмной, уж собрались гости. Поглядывали на меховую шапку Юсуфа. Гляделась им шапка гарипа. Офонас снял шапку, надетую поверх чалмы, положил подле подушки кожаной, где его усадили. Приветствовал хозяина, как надобно:

— Счастлив твой день!

И получил ответ, как надобно:

— Благословен и твой день!

Юсуф знал, что следует себя показать, задал все положенные вопросы и все положенные ответы получил...

— Как ваше драгоценное здоровье? Как ваше достояние? — спросил.

— Богу хвала. Бога благодарим!

— Как ваше доброе настроение? Как у вас на душе? Как ваши дела?

— Вашими молитвами. Божьим призрением. Храни вас Бог!

— Пребывайте в добром здравии, хранимые Богом!

— Молимся по вашу душу!..

Выговорив все надобные слова, уселись непринуждённо и заговорили. Слуги подали финики, шербеты из розовых и шиповниковых лепестков. Затем явились блюда с жареным мясом и рисом. Прежде, давно, в Твери, Офонасу один лишь раз довелось отведать сарацинского пшена, однако в Астрахани уже случалось едать рисовые яства.

Теперь он сторожко подносил в рот мясо и рис в горсти, опасаясь просыпать на одежду или на пол. Гости уже насытились и давали знать о своём насыщении, слегка отрыгиваясь. Офонас привычно поступил так же, как все.

И снова шербетом наполнили чаши. Грызли косточки сладких плодов. Хозяин велел слуге принести тамбур и заиграл. Все смолкли. И Карим спел песню о сказочном купце-путешественнике Синдбаде-мореходе:

В садах, где персики омыты ясным светом,

Как слёзы, падают тяжёлые плоды,

И, в грёзах слушая прохладный плеск воды,

Жарою истомлён, Багдад недвижим летом.

Томится полдень, и словно спит дворец,

Гостей ждут кушанья в больших прохладных залах.

Достоинство тая в движениях усталых,

К друзьям идёт Синдбад — богач, моряк, купец.

Баранина вкусна, и сладостна прохлада,

Здесь бытие течёт неспешно, без тревог.

Льёт воду чёрный раб на мраморный порог.

И спрашивают все: «А что там, у Синдбада?»

Даёт роскошный пир прославленный Синдбад,

Синдбад умён и щедр, а мудрые счастливы.

Чудесной повести все внемлют молчаливо

О том, как плавал он и как он стал богат.

Курится в залах нард — благоуханья славы,

И жадно ловит их Синдбада тонкий нос.

Недаром соль сквозит в смоле его волос,

Ведь шёл на смерть Синдбад, чтоб знать людей и нравы.

Пока он речь ведёт, на золотой Багдад,

На пальмы сонные струится солнце знойно

И гости важные разумно и спокойно

Обдумывают то, что говорит Синдбад[69].

Все дружно похвалили песню. Вспомнили многие приключения Синдбада-морехода, о которых рассказывали им ещё их отцы и деды.

— Что это?! — вдруг воскликнул один из гостей. — Это все одни лишь сказки, годные для забавы. Совсем другое рассказывал мне мой отец, ему пришлось сопровождать послов из далёких румийских стран ко двору великого властителя Тимура в прекрасный Самарканд[70]!

Не все слышали эту историю, и многие, в их числе и Юсуф, просили гостя рассказать всё, что он знал от своего отца. Он и сам хотел говорить и потому рассказал следующее:

— Посланники царей румов одеты были в необычайно странную одежду. Кафтаны их были коротки, а штаны и чулки виднелись ясно из-под коротких и пёстрых кафтанов, сшитых из дорогих шелков. Волосы их были длинными и светлыми и падали на плечи, а на головах послы имели широкие шляпы, украшенные пышными перьями редкостных птиц. Мой отец сопровождал их, потому что единственный из купцов, бывших тогда в Самарканде, знал наречия румов и мог служить послам толмачом.

Через большую дверь, отделанную золотом, лазурью и голубыми изразцами, они вступили в обширный сад. Здесь, в тени деревьев, сидели нарядные мальчики, внуки великого Тимура. Послы и все, кто сопровождали послов, поклонились приветственно. Затем все допущены были лицезреть самого повелителя. Он восседал на возвышении, прекрасно украшенном, а перед ним устроен был прекрасный фонтан, струи коего взмывали высоко вверх, и в фонтане плавали красные яблоки.

Величайший носил гладкий шёлковый халат, а на голове — белую высокую шапку, увенчанную большим рубином и усыпанную жемчугом и драгоценными камнями.

И послы и прочие склонились перед ним в самом низком поклоне. Затем послы ели вместе с величайшим и беседовали с ним о правителях своих стран. Но я, увы! не помню, что рассказал мне отец об этой беседе.

На другой день вновь угощали послов. И были поставлены золотые кувшины, украшенные крупным жемчугом, изумрудами и бирюзой. А чаши также сделаны были из чистого золота, и дно каждой из них украшал рубин. Великий Тимур повелел подавать сколько угодно вина. И все пили, и никто не смел отказываться, потому что сам величайший отдал приказ пить вино! Большие золотые чаши наливали доверху и выпивали до последней капли за здравие величайшего. И он одобрял тех, которые легко осушали чаши, и восклицал, обращаясь к такому человеку:

— Бахадур[71]!..

Вы можете порицать меня за то, что я не запомнил содержания важных бесед, пересказанного мне моим отцом, но разве яркие картины живой жизни, рисуемые словами, не говорят более, нежели составляемые из слов рассуждения?..

И великий Тимур повелел послам пить вино и быть весёлыми. И им подали многое множество всевозможной еды: солений, и сластей, и жареной баранины. И послам поднесли длиннополую одежду и повелели надеть и высыпали в полы серебряные монеты из серебряных чаш. И послы трижды преклонили колени перед Величайшим, и он велел сказать им, чтобы назавтра они прибыли к нему на обед.

И на другой день был устроен пир во дворце Дилькушо. А перед садами, в полях, поставлены были шатры. И повара, и мясники, и устроители бань принялись за дело. А на пиру Величайший изволил играть в шахматы с одним из послов...

Один пир следовал за другим. По приказу великого Тимура послов перевозили из одного роскошного дворца в другой, ещё более роскошный. А все мы знаем, каковы дворцы Самарканда!..

В прекрасных шатрах поместились жёны Величайшего, госпожа Биби-Ханым и госпожа Кичик-Ханым. А послам на одном из пиров поднесли множество серебряных блюд на высоких ножках, и блюда эти были до краёв наполнены сладостями, изюмом, миндалём и фисташками. А по окончании пира, когда гости поднялись, в них бросали серебряные деньги и золотые бляшки с бирюзой посредине.

Пышный пир устроила также Хан-задэ, супруга Миран-шаха, старшего сына великого Тимура. Было поставлено бесчисленное множество кувшинов с вином и кумысом, приправленным сахаром. Чаши подавались торжественно. И Биби-Ханым, супруга Величайшего, приказывала самому почтенному и важному из послов пить много вина. И она сердилась на его отказ и всё же заставила его выпить! И пили так много, что падали пьяными и не стыдились. Потому что в эти блаженные времена великого Тимура не существовало радости и веселья без вина!

И Великий приказывал всем торговцам Самарканда, и менялам, и башмачникам, и портным, и пекарям явиться на площадь. И были разложены ткани, и драгоценные украшения, и многое разное. И ремесленники у всех на глазах изготовляли свои изделия. И здесь же приказано было поставить множество виселиц. И по приказанию Величайшего были повешены правители областей, проявлявшие жестокость к подданным. И ремесленники, продававшие свои товары слишком дорого, также были наказаны. Знатные люди были повешены за свои провинности, а людям низкого звания отрубили головы.

А какие устраивались игрища! А в какой одежде являлась Биби-Ханым! Красное шёлковое одеяние её было расшито золотом. И подол несли пятнадцать женщин, приподнимая его, чтобы госпожа могла идти свободно. Набелённое её лицо казалось бумажным и прикрыто было лёгкой прозрачной тканью. А голова её была убрана красной тканью, и ткань эта ниспадала на плечи. И был украшен головной убор госпожи сооружением из трёх рубинов величиной около двух пальцев, ярких и чрезвычайно красивых, с сильным блеском. И развевался султан из перьев, украшенный камнями и жемчугом. И когда она шла, султан колыхался из стороны в сторону. А волосы её были выкрашены в чёрный цвет и распущены по плечам. И знатные женщины поддерживали руками высокий головной убор царицы. И прочие восемь жён великого Тимура одеты были роскошно. А что сказать о пире, когда поставлено было в пиршественном зале высокое дерево из чистого золота. Ствол его был толщиной в человеческую ногу рослого мужчины, а множество ветвей расходились в разные стороны. И листья были сделаны из золота и наподобие дубовых листьев. А плоды были сделаны из рубинов, изумрудов, бирюзы, красных рубинов, сапфиров, крупного отборного жемчуга, удивительно яркого и круглого. И много маленьких разноцветных золотых птичек было расположено на ветвях; и птицы эти были отделаны эмалью, и некоторые из них были с распущенными крыльями, а другие словно бы клевали прекрасные плоды и держали в клювах рубины, бирюзу и жемчуг. И подавали множество кушаний, приправленных пряностями из Хундустана: мускатным орехом, гвоздикой, скорлупой мускатного ореха, цветом корицы, имбирём и прочими...

Нет, никогда брлее не будет на земле такого славного, могучего и великого правителя и полководца, каковым являлся Тимур! Если бы мы жили в его время!..

— А помните вы, мои гости, того юношу, который назвал себя правителем Рас-Таннура? — спросил Карим.

— Нет, он сын правителя Рас-Таннура, его имя — царевич Микаил! — внезапно вступил в беседу молчаливый Юсуф.

Его стали спрашивать о царевиче, и Офонас-Юсуф рассказал о нём, но говорил не так много, потому что не желал говорить о помыслах Микаила. И покамест говорил, вспоминал царевича, и тот вставал перед глазами Офонаса как живой... И вдруг Офонас почувствовал боль от своего говорения и поспешил перевести разговор на иное. Он сказал, что царевич отправился в Хундустан; затем сказал такое:

— Я уже много слыхал о Хундустане, это опасная земля!..

И Офонас рассказал о чудовище, называемом «обезьяной» — «маймуной».

— О, я также слыхал об этом существе! — сказал Карим. — Оно живёт в далёкой стране русов. Там оно перебирается в лесу густом с одного дерева на другое. Дремота берёт это существо в долгий полон. И когда русы, выпасая свои стада, вдруг замечают над головой подобное чудовище, они взбираются на дерево и обвязывают его крепкими тугими верёвками. И они стаскивают чудовище наземь. И если этот пленник пробудится от спячки, то порвёт оковы и разорвёт на части тех, которые пленили его. Но если ему не удастся освободиться, его держат в оковах и водят по улицам городов и деревень для забавы жителей. И они бросают из окон деньги поводырям этого чудовища...

— Но это не маймуна! — воскликнул Юсуф. — Я родом из Астрахани, и моя страна обретается вблизи от земель русов. Животное, водимое ими для потехи, зовётся «медведем»...

— Это ещё следует доказать! — возразил Карим. — Я слыхал, что русы гонят это чудовище в битвы, чтобы оно топтало врагов, повергая их оземь.

— Я такого не видал, — отвечал Офонас, — я видал много русов, они сражаются на конях или пешими...

— Не спорьте! — вмешался один из самых почтенных гостей. — Медведь — это медведь; возможно сказать, что он напоминает видом своим обезьяну-маймуну, но всё же это различные животные.

— Все вы не поняли сути! — прервал их ещё один гость. — Ведь страшное чудовище, которое могло обращаться в красавицу-женщину, оно не маймуна вовсе, оно — человекоподобный див[72], бес! И я слыхивал о подобных бесах от моих родичей, живущих в деревне. Старший брат моей матери был очень храбрым человеком и не боялся злых духов. Однажды поздней порой он проезжал верхом вдоль речки, протекавшей в лесу. И вдруг он услышал, как на берегу громко плачет женщина. Он натянул поводья, и лошадь остановилась.

— Эй, кто ты? Почему ты плачешь? — крикнул он.

И в ответ ему раздался грубый голос, отвечавший дерзко:

— Оставь меня, поезжай своей дорогой!

Тогда храбрый человек спешился, привязал лошадь к стволу и скорыми шагами пошёл на берег. Там сидела бесоподобная женщина. На ней не было никакого платья, вся она поросла шерстью, голова у неё была маленькая, а волосы длинные и рыжие, лицо её было огромное и то и дело морщилось и гримасничало. А груди её были огромные и висели, перекинутые за плечи.

Брат моей матери подкрался к ней, обхватил её сильными руками, сдавил, связал и, посадив перед собой на лошадь, повёз в деревню. Он посадил её посреди горницы в своём доме, и она тянулась гримасничающим лицом к огню в очаге и озиралась кругом дико и зверски. Глаза её были красные и горящие. На ночь её привязали у очага крепкой верёвкой. Глаза её горели в темноте. Наутро она стала реветь и кивать головой, словно бы хотела сказать, что верёвка больно врезается в её тело. Женщины отвязали её. Они спросили её, знает ли она, как шьют одежду. Она в ответ стала показывать руками, как это делается. При этом она мычала. Женщины дали ей платье и помогли одеться. Затем женщины ушли по своим делам, а бесовку оставили в доме на свободе. Она пробралась в сад, стала что-то собирать на земле и запихивать в рот. Тотчас раздался громкий лай собак, и псы кинулись к бесовке. Она вскочила на дерево, перепрыгнула на другое дерево в соседнем дворе, оттуда перепрыгнула в третий двор и вскоре бежала. Более никогда её не видели...

— Дивные дела творятся в мире! — сказал Карим.

И, побеседовав ещё недолгое время, гости начали расходиться.

На улице Офонас увидел, что снега более нет, будто и вовсе не бывало. Растаял легко. Возвращаться в караван-сарай не было страшно; по улицам ходили караулы стражников. Хотелось Офонасу женщины, только никто из новых знакомцев не предлагал ему такого кушанья, даже и не намекал. Быть может, они довольствовались своими жёнами и в такие места не хаживали. Да Офонас побоялся бы теперь сам искать в одиночку. Сыщешь место, а тебя пограбят, а то убьют...

* * *

Все сходились на том, что следует везти в Индию коней. Но как добыть деньги для покупки коней? Торговля шелками пошла у Офонаса не так хорошо, как Хотелось бы. А после и вовсе встала. Пришлось продать польскую саблю, и остался лишь из оружия длинный нож на поясе, в ножнах посеребрённых.

Офонас жил среди мусульман и уже и время порою мерил их праздниками, поминал невольно в своём уме важные для них события...

Послушав разговоры купцов, решил перебраться в город Сари[73]. Там вкруг поля, где растёт хлопок, — чудное растение, о коем слухи, будто вырастают на малом древце живые баранцы белошёрстные. А на деле растёт на ветках белая шерсть — комками. И ткут из хлопковых нитей разные ткани. Также растёт в полях вкруг Сари хорошая пшеница. В Сари оказалось жарко и то и дело проливались дожди обильные. Тогда трудно было дышать. Приглядевшись, Офонас-Юсуф купил хлопка столько-то кип. Прежде Сари почитался городом богатым, но почти сто лет назад прошли здесь войска великого Тимура, и с тех пор захудал город Сари. Здешние торговцы продавали хлопок в Амиль[74], покупали в Амили шелка и сладкие плоды амильских садов и продавали в Сари. Офонас-Юсуф продал купленный хлопок и на базаре пригляделся к торговцам арбузами и тыквами. За одним из них поехал потайно. Дорога была каменистая и ухабистая, вилась через рощи ореховых деревьев. Торговец ехал верхом, а за ним телега-арба с возницей. Оба, и торговец и возница, были хорошо вооружены, саблями и ножами. Казалось, не приметили Офонаса. Он, также верховой, далеко отстал и прятался в деревьях. Зато и выследил село, где торговец покупал арбузы прямо с бахчи. Подобраться ближе не удалось, цену не узнал, но ведь если берёшь с бахчи, цена и будет помене. Поспешил назад, чтобы не углядели его. Другим днём поехал с деньгами в то село, сговорился и нанял арбу. Хозяин бахчей всё спрашивал, выспрашивал Юсуфа, всё повторял:

— Ты от Саджада? От Саджада?..

Офонас-Юсуф не знал этого Саджада, но понял (понять было легко), что и это торговец, который езжает сюда за арбузами. Но это не мог быть тот, коего Офонас выследил; иначе хозяин бахчей подивился бы, отчего приехал человек от того торговца, ежели торговец сам давеча бывал...

Офонас на миг прижмурил сильно глаза и решился всё же солгать. И то, он здесь, в этих краях, не навеки. И отвечал, что он, мол, от Саджада. Купил арбузов и тотчас — назад в Сари. Арбузы распродал борзо. Теперь сильно хотелось ездку повторить. Конечно же, не следовало, но он снова решился. Поехал в Амиль, снова огляделся. Времени арбузного уже и не так много оставалось. Поехал к хозяину бахчей. Но тот узнал (да и не мог ведь не узнать, время ещё не вышло) мнимого посланца Саджада, неведомого Офонасу. И не успел Офонас одно слово промолвить, не успел надумать оправдание, а на него уже набросились с большими палками, а иные подбежали с дубинками. Вступать в драку не было смысла. Офонас завопил, прикрывая лицо, глаза от ударов.

— Аман! — завопил. — Аман! — Пощады, пощады!..

Его отколотили сильно, однако деньги не отняли. И, видя его, лежащего на земле, принялись его сожалеть. Оттащили под навес, вылили на лицо воду, подали чашку, наполненную до краёв молоком сквашенным, приправленным сахаром. Офонас выпил до капли и благодарил. Хозяин бахчей велел ему убираться поскорее.

— Сил нет, — отвечал Офонас и даже усмехнулся разбитыми губами.

Хозяин призадумался, затем сказал так:

— Ты ведь из Сари приехал. Ваши из Сари все мошенники. Но сегодня приедет хороший торговец, пусть везёт тебя в Сари, тоже ваш, но честный...

— Не Саджад ли приедет? — Офонас покривился от боли, однако усмехнулся всё же.

— Эй! — говорит хозяин бахчей. — Ты весёлый парень, весело с тобой!..

От хозяина пришёл мальчик и принёс невольному гостю лепёшку и тарелку варёного риса. До вечера Офонас пролежал под навесом, то задрёмывал, то глядел, упирая глаза в покров, сплетённый из тонких веток древесных. Вечером приехал сариец и пришёл глядеть Офонаса... Встал, руки в бока, халат жёлтый в полосу зелёную распахнулся:

— Кто эта падаль? — ворчит. — Не видал я его в Сари...

Офонас руками подпёрся, присел на соломе, стал оправдываться, что он купец из Астрахани, из Асторхана, плохого ничего не сделал, в беде он...

— Брось ты плакаться! — ворчит купец. — Вставай. Арбузы накладывай в арбу...

Офонас едва поднялся и потащился на бахчу. Голова ещё кружилась с побоев. Сариец понукивал:

— Быстрей, быстрей!..

Потом пошёл к хозяину бахчей, пить шербет. Офонас кончил работу. Сариец приехал без возницы, сам правил лошадью, впряжённой в арбу. Коня Офонасова привязал назади. Офонас лежал на арбузах, твёрдых, жёстких так, что всё тело разнылось. Сариец привёз его в Амиль, где Офонас уплатил в караван-сарае за то, чтобы на одну ночь остаться. За ночь отошёл немного. Наутро уже возвратился в Сари.

Уже знал, что будет добираться в Хундустан. Денег мало было. Говорили, что в Димованте есть товар. Добрался в Димовант[75]. А горы вкруг, снег на верхушках лежит. Городок и не городок, а деревня. А у самого подножия горы — копи, добывают свинцовую руду. Какой товар? Сера да свинец? Куда это продавать? А люди сердитые, поколотят похлеще, чем в Амиле...

Добрался в Рей[76]. Знал, что движется всё же к земле хундустанской. Издали увидел башни и минареты мечетей. Но город оказался полуразрушенным. Жителей было совсем мало. Вышел из города и ночевал в поле. На другой день повстречал всадников, служителей местного правителя. Поехал с ними. На днёвке ели варёную конскую требуху. Спрашивал, отчего город разрушен. Ему отвечали, что город зовётся Шахр-и Рей, а разрушен город уже давно, великим Тимуром. А прежде, много веков тому назад, город этот был обещан как награда полководцу Омару, ежели тот выступит против Хусейна, внука пророка Мухаммада. Омар напал на Хусейна близ города Кербела и убил Хусейна и его детей. С той поры Шахр-и Рей проклят, оттого и дозволил Аллах войскам Тимура разрушить этот город. Новые спутники посоветовали Юсуфу ехать в Кашан[77]:

— Там накупишь товара, в Наине накупишь, в Йезде накупишь, повезёшь в Сирджан, продашь, будешь с деньгами, с золотом и серебром...

В Кашане и вправду увидел изобилие товара. На десять тысяч монет возможно было здесь купить шелков и бумазеи в один день. Полосатые и клетчатые ткани совсем были дёшевы, а бархат и парча-камка подороже продавались. В посудном ряду дивные чаши и кувшины, голубые, с блеском золотым. А как их расписывают, то кашанцы держат в большом бережении, в большой и крепкой тайне. Но посуда дорогая, а ещё дороже прекрасные глазурованные плитки — «каша». Этими плитками обкладывают, облицовывают усыпальницы и храмы. Глазурь бирюзовая, расписная... Купил полосатых и клетчатых тканей. Осла купил, навьючил вьюками. Добрался до Наина и торговал там. Теперь денег присобран...

Все купцы говорили, что дорога их лежит в Йезд через Исфахан[78]. До Исфахана дня четыре пути. А из Исфахана — западной дорогой — в Йезд. Офонас уж сбирался пристроиться к одному каравану. Да окликнули на базаре раз, и вышел это прежний знакомец, чебокарский Карим. Он только приехал, и тоже за тканями дешёвыми, а в Йезде хотел прикупить шелков. Офонас дождал Карима и поехал с ним к Йезду восточным путём.

Приехали в Йезд к вечеру, уплатили пошлину, стали в караван-сарае. А наутро выбрались в город, а город кипит людьми и товарами. Одних ткачей — улица за улицей. Караваны идут в город, выходят из города, верблюды тянутся шерстистыми коричневыми шеями. Двадцать тысяч вьюков шёлка вывозится из города Йезда что ни день. А дома все — из глиняных кирпичей сделаны. И вкруг города — вал. А самый лучший, гладкий шёлк зовут «язди», по имени самого города...

Купили хорошего товара. Чебокарский Карим угощал местных купцов. Они позвали его и Юсуфа на охоту, бить зайцев, куропаток, фазанов. Много дичи в окрестностях. Собрали толпу, музыканты, тоже на конях, играли в зурны и дарбуки[79]. Переговаривались весело охотники, как будут бить зайцев с седла. Все с почтением обращались к одному из охотников и звали его «авджибашией» — «вожаком». Офонас никогда прежде не охотился и теперь с любопытством слушал разговоры о хитростях охотничьего ремесла. Начали говорить о диких голубях. Это хитрая птица, не подстрелишь её так просто. Голуби дикие прилетают на луга — воду пить. Надобно спрятаться в кустах и подманивать голубей, самому ворковать. А целишься долго, натягиваешь тетиву... Летит стрела. Но голубь всплёскивает крыльями, и не догонишь его... Можно подманивать голубей на кашицу из солёной рыбы. И ворковать в манок, ворковать...

А в полях — куропатки. На груди самца каштановая подковка, направляй стрелу, будто в мишень. А перепела, жирные, вкусные... А водятся и волки, и зайцы, и лисицы...

На лошадей навьючены мешки с припасами, два котла, тёплые шерстяные плащи — если придётся заночевать на голой земле. На одного из коней взгромоздили живого барана со связанными ногами, то ли сварят на днёвке, то ли приманивать кого из хищных зверей... Барабанщик постукивает пальцами по дарбуке. Все кричат:

— Слава авджибаши! Яшасын! Да живёт!..

Добрались до места охоты. Оказалось болото среди луговой земли. Несколько человек забили барана и уложили неободранную тушу в яму, наполненную жаром, сверху присыпали землёй. К потёмкам разожгли огромный костёр.

Сели ужинать бараниной. Зазвучали зурны и барабанчики. Заходили чаши с вином. Потчевали и Юсуфа. Вдруг сказал Карим:

— Пусть поёт мой друг-истарханец, человек из дальних земель!

Все подхватили и загомонили, стали говорить, чтобы Юсуф пел. Ему и самому хотелось петь, но не песни тюрок и персов, а какие певал дед Иван, песни матернего языка, и оттого самые душевные. Вдруг из этой дали Востока увиделась Тверь таковой милой и душевной. Вдруг встала Настя перед глазами, держала на руках Ондрюшу. Офонас запел, затянул тонковатым голосом, заиграл песню переливами тонковатого голоса, этого русского мущинского голоса...

Ту-ут бы-ыла-жыла Настасья да Романовна.

— Хто-о тобя, Настасья, да по-оутру рано да будил,

Хто-о тобя, Романовна, поутру рано да будил,

— Миня будил-то, будил татонька да родной.

Уш ты татонька, татонька! где моя маменька да родна? —

— Ты не плаць, не плаць, Настасья да Романовна;

Ушла твоя маменька во тёмной подгрёбок. —

Тут пошла наша Настасья да во тёмной подгрёбок.

Тут идёт наша Романовна со тёмного подгрёбка:

— Уш ты татонька, татонька! где моя мамонька да родна?

— Как ушла твоя мамонька ко Божьей церькви, —

Тут пошла наша Настасья да ко Божьей церькви.

Тут идёт наша Романовна на цирьковноё да крыльцё;

Она крест-тот кладёт — по писаному ведёт,

Она поклон отдаёт — по-уценому да ведёт.

Тут пошла Настасья от Божьей церкви,

Тут пошла наша Романовна со церьковного да крыльця.

Тут пришла наша Настасья к родному татоньки:

— Уш ты татонька, татонька! где моя маменька да родна?

— Как ушла твоя маменька во чистоё да полё.

Тут пошла наша Настасья да во чистоё да полё.

Тут идёт наша Романовна со чистого поля, —

Тут на стрету-то Настасьи да три серых волка да бежат.

Она спросила у волков-то:

— Да вы куды бежите? —

— Мы бежим, бежим, Настасья да Романовна,

Мы бежим-спешим да во чистоё да полё:

Во цистом-то поли там да Роман жону да убил,

Там Роман жону убил, в цисто полё схоронил. —

Тут идёт Настасья да Романовна.

Как пришла наша Настасья к родному татоньки;

У ей слёзы-ти да как руцьи текут.

Как спроговорил Настасьи да родной татонька:

—Ты не плаць, не плаць, Настасья да Романовна;

Я возьму сибе жону, тибе маминьку да родну. —

Спроговорила Настасья родному татоньки:

—Да тибе будё жона, мне-ка мачеха да лиха...[80]

Слёзы показались на глазах Офонаса. Глаза светло-карие набухли влагой и покраснели... Все слушали. И голос его, и песня на непонятном языке не прискучивали... Очень хвалили песню и пение...

А ночью Офонас долго не мог заснуть, разгорячила его душу песня, и на глаза наворачивались слёзы... По ком он тосковал? По Насте и Ондрюше, коих давно уже и не было в живых. Тосковал по снегу, по улкам тверским, по деду Ивану. И особо тосковал по матернему языку, будто язык, речь, являлось живым существом...

А наутро все отправились бить зайцев и куропаток.

Полетели стрелы, закричали охотники.

Офонас остался помогать кухарю. Сварили похлёбку с бараньим мясом. Большая глиняная посудина исходила вкусным паром. Все пришли и сели подкреплять силы. Офонас теперь пошёл с Каримом. Авджибашия позвал охотиться на волков.

Долго ехали в степь. Вдруг передние охотники закричали:

— Волк! Волк!

Полетели стрелы.

Снова послышались крики:

— Белый волк!

— Авджибашия! Белый волк! Белый волк!

Замелькал перед глазами всадников белый загривок.

Удача!.. Белый волк!..

Авджибашия пригляделся из-под ладони. Волк нёсся прыжками к болоту.

Офонас оглянулся и не увидел Карима, потерял его из виду.

Но вот закричали тревожно. И Офонас снова заоглядывался, пытаясь понять причину тревожных возгласов.

Карима борзо трясина затягивала. Уж лошадь его ушла в трясину. Он поднимал руки, звал на помощь.

Офонас, не раздумывая, соскочил со своего коня и бросился к болоту. Одежда тотчас отяжелела. Острые стебли тростника впивались в ладони, в шею, острый конец одного стебля едва не вонзился в глаз.

Юсуф раздвигал руками тростник и покрикивал:

— Держись, Карим! Держись... Я иду!..

Пахло стоячей водой и грязью. Тростник колол тело. Рот наполнился липкой кровяной слюной.

Голова Карима появилась над водой стоячей. Уже близко добираться до него. Всё лицо Офонаса было в крови, кровь стекала с его пальцев, когда он взмахивал кистями рук.

Своими окровавленными руками он обхватил Карима, тянул, тащил его и наконец взвалил себе на спину. Карим всё бормотал:

— Друг мой, друг мой, друг...

Офонас ломал руками острый тростник, встававший на пути, и не чувствовал боли.

Вот и берег!..

Офонас вытащил, вытянул Карима и повалился рядом с ним на траву.

Небо увидел вдруг. Чистое было небо.

А губы слиплись от крови. Кровь текла со лба...

Карим также был с изрезанным лицом и окровавленными руками.

Авджибашия подскакал и требовал, чтобы принесли вина.

Офонас поднялся, сбросил промокший кафтан, тяжёлый, стянул рубаху, подошёл к воде. Промывал раны. После подставил сложенные горстью ладони под струю вина, крепкого.

Плеснул вина, пахучего, в лицо себе, словно это вода была. Ослеп. Свело руки.

Пусть, пусть жжёт.

Уже и боли не стало, растирал руки и грудь. Снял и шаровары. Вылили на него, нагого, вино из большого кувшина. Ещё оставалось в кувшине на дне вино. Офонас запрокинулся с кувшином большим, последние капли жгучие всосал, будто дитя — млеко материнское. Кто-то из охотников стащил с себя короткий кафтан, прикрыл Юсуфа. Чей-то голос произнёс:

— Надобно чистую одежду...

Офонасу чудилось одиночество. Один он — и никого вкруг. И Карим оставался, казалось, где-то далеко. И перекликивания охотников не было слышно. И этих звуков, этого жужжания полётных стрел. Офонас не думал ни о чём. В воздухе повис густой винный дух... Так бы и глядеть на небо и вдыхать пьяный воздух...

Белый волк спасся от погони. Подняли и добыли зайцев, куропаток, лисицу, но белый волк исчез, пропал.

— Да не белый он — серый вовсе, — говорили одни.

— Не белый, а попросту седой, старый, — говорили другие.

На возвратном пути Юсуф и Карим, усталые, ехали рядом; болели ссадины. Юсуф и Карим отстали. Ехали одни, а прочие-то ехали впереди...

— Спасибо тебе, гарип, — сказал Карим. И Офонас равнодушно услышал это «гарип» — «чужой». А Карим продолжил: — Спасибо тебе, ты спас меня. Такое спасение деньгами не мерить, но я тебе дам денег.

— Ай! Не надо! — Офонас поморщился, и ссадины на лбу и на щеках заболели остро... Отчего не надо? Разве же у него столько денег, что ему более и не надо? Но его всё ещё одолевали чувства одиночества и свободы, свободности... В сущности, от них, от этих чувств и родится благородство... И повторил искренне: — Ай! Не надо, не надо! Денег дашь — обидишь!.. — И об руку с этим самым благородством ступает, распоясав рубаху, и шубёнка — внакидку, бесшабашность... — Не надо мне денег... — И Офонас сказал просто, что хочется женщины, а, может, Карим знает, где здесь взять; ведь бывал здесь...

И тем же вечером Карим сводил его в домишко во дворе малом, где самшит рос...

А днём в караван-сарае пили шербет сам-друг. И Карим сказал Офонасу:

— Ты не истарханец и не правоверный. Я знаю, что ты рус из Русии. В песне твоей слова были, как в языке русов. Я два раза ездил в Истархан, видал там русов. Ты рус. Я знаю. Но не говори другим. Я здесь ещё останусь, есть дела. А ты поезжай в Сирджан с товаром.

— Я в Ормуз хочу... Коней бы там купил, в Хундустан коней повезти бы...

— Возможно разными путями. Из Шираза через Лар, а то через Таром. Сирджан[81] только подыматься начал...

— Тимур великий, его войско? — Офонас спрашивал, но и сам догадался, что оно так и есть.

— Ты сам знаешь. А вокруг Сирджана хороша земля — финиковые деревья, хлопковые кусты и пшеничные поля, много родится пшеницы. И ты вот что: купи жерновов для крупорушек, ты купи столько, сколько на арбе увезёшь.

Я скажу тебе, где возможно в Йезде купить такие жерновки. Найми арбу и здоровых парней на стражу... В доме нельзя без крупорушки — смолоть каменную соль и зерно на корм волам, а по зимам, когда на мельницу зерно не повезёшь, первый друг в доме крупорушка. Я тебе покажу, где эти жерновки выделывают. Близко от Йезда. Ты продашь их в окрестностях Сирджана вдвое, а то и втрое дороже, чем здесь купишь...

Это всё удалось, купил жерновки и продал дороже в окрестностях Сирджана.

В Сирджане слыхал, что хороших коней возможно купить в Тароме. Теперь деньги были, возможно было купить хороших коней. Но в Сирджане Офонас захворал жаром и пятнами на животе и на спине. Одиночество, оно ведь о двух концах, как палка. Один-то конец — свобода, а другой — беда! Когда лежишь в одиночестве, в караван-сарае, в малой горнице. А очнёшься и вдруг удивляешься, отчего лежишь не на лавке постельной, а на одеяле на полу... Пришлось просить, чтоб звали лекаря. Лекарь прижигал спину и живот, поил больного горьким питьём. Деньги пташками полетели. Сам никуда не дойдёшь, обо всём просишь. Слугу нанял, он готовит пищу, моет твои рубахи. Лекарь велел готовить похлёбку с молоком квашеным и зеленью и ягнятиной. Для укрепления тела. А мясо, как назло, подорожало. И лежишь, глядишь, как твой слуга, малый, ничего не скажешь, проворный, да вор, толчёт зелень и лук в ступе, разводит молоком квашеным... Со двора густой, уж насыщающий дух похлёбки... Лепёшки тёплые... А не хочется есть, жар долит. Глотаешь через силу... Горло болит, глотать трудно... Сколько проболел!.. Не один месяц. Издержался сильно. На базаре пошёл к цирульнику, тот подстриг Юсуфу бороду, голову обрил. Зеркало хорошее, серебряное. Лицо худое сделалось, щёки смуглые втянуло вовнутрь. Вытянутое лицо, будто тёмная тыковка; здесь в таких держат толчёнку травяную, высыпают на ладошку, в горсть, помалу, и носом втягивают, ноздрями внюхивают... Видно, хороша!.. Офонас попробовал, опитал, — горько, а после голова закружилась, мутило. Ему говорили, увидит чудное, видения разные. Нет, ничего не увиделось, мутота одна сделалась. Говорили, надобно ещё опитать, испробовать; одного раза-де мало! Но он боле не схотел...

А сильно, сильно издержался. Теперь не так ясно думалось о Тароме. Скольких коней удастся купить? Хватит ли денег на корм? Всё же решился идти в Таром. Поехал.

* * *

В Тароме на конном базаре коней много. Старого тебе продадут за молодого, мерина — за кобылу жерёбую. Луковую шелуху отварят, пегую клячу выкрасят — сойдёт за гнедую. Люди полуголые, смуглые до черноты, машут кнутами, бьют лошадей по брюху что есть силы, а по храпу едва касаются. Лошадь ржёт, вскинется на дыбы, а её — в три кнута. Отскочит. Озирается, злобится. Кнуты сложат, грозятся ей. Продают ремни сыромятные, недоуздки, мешки с овсом...

Офонас пошёл в тот конец, где продавали коней туркоманской породы. Он знал, эти — самые добрые кони. Родом они из предгорий и пустынь. Веками разбойники местные, туркоманы, грабили караваны купцов и уводили лучших лошадей из древних стран, из царств Парфянского, Ассирийского, древнего Персидского. А в земле туркоманов жарко и сухо. Принялись соединять жеребцов и кобыл хороших статей, вывелась порода резвая, неприхотливая, выносливая. В солнечный зной идут эти кони, не устают, подолгу могут оставаться без пищи и даже без воды. По степи поскачут — не догонишь...

Один золотисто-буланый молодой жеребец глянулся Офонасу. Голову лёгкую, сухую конь повернул на длинной, тонкой шее. Глазами большими огневыми глянул. А холка высокая, длинная...

Офонас пошёл вкруг. Торговали этого жеребца и другие. Не одному Офонасу глянулся. Конюх держал жеребца. Продавец рядом стоял. Офонас решил сбивать цену.

— Грудь узкая у этого конька, — говорит. — Узкая грудь, да и неглубокая...

Тут и другие принялись цену сбивать, указывать, что конь нехорош:

— Спина растянутая, мягкая чересчур...

— Круп чересчур длинен. Вон приспущенный какой...

— Ноги сухие чересчур...

Продавец обронил:

— Сухие, оно, может, и сухие, а поставлены верно. И копыта крепчайшие. А шерсть, гляньте, как шёлк на ощупь...

— Этого конька ещё кормить надо, — говорит покупатель, подбираясь поближе.

— А покормишь — и будет вовсе хорош! — отсекает продавец...

— Поглядим карабаиров, — говорит один покупатель другому, — спокойные лошадки, в упряжи хорошо ходят и будут повыносливее туркоманов...

Заговорили и об арабских конях. Эти хороши, как в сказке! Вышли из пустынь и плодородных земель Аравийской земли...

Офонас пошёл, где торговали арабских коней. И то — сказка! Звучные именования произносятся в воздухе — Багдад, Мосул, Алеппо, Дамаск...[82] Проводят разного вида арабских коней — сиглави, кохейлан, хадбан... Одни кони плавно выступают, другие низконоги и широкотелы, третьи высоки и сильны...

Глаза разбегаются, глядючи... Со всех сторон косят прекрасные глаза коней, вытягиваются красивые головы...

Кони арабские плодовиты, живут подолгу, могут и тридцать лет прожить. Ходят кругом, серые, рыжие, светло-гнедые. Ни булаными, ни чалыми, ни пегими, ни саврасыми не бывают...

— А на передние ноги глянь! — слышится. — Размёт!

— Бабки мягковаты!..

— Большая беда — бабки! Зато ни курбы, ни шпата вы на таких конях не увидите никогда!..

Офонас приценился к нескольким кобылам-арабкам. Он и не думал, что запросят такую цену! Побродил-походил ещё по конному базару. Дорого запрашивают. А сколько денег он затратил на хворь свою... Покупать малого арабского жеребёнка — хлопот много. И каков ещё вырастет — не знаешь. А то захворает, помрёт или сделается порченый... На самом деле Офонас уж выбрал золотисто-буланого туркомана. Воротился даже со страхом: вдруг уж продали? Но нет.

Не так много времени минуло. Юсуф подошёл, стал торговать жеребца. Запрашивалась цена большая.

— Он не случной, — говорил Офонас. — Такого конька ещё сколько кормить!

— Да сколько кормить?! Через месяц уж будет случной, трёхлетний! Погляди-ка на мошонку, семенники плотные, будто играют. А на петуха взгляни! Ни пятен, ни язв, ни опухлости...

Стали спорить о цене. Долго спорили. Юсуф уходил, возвращался, уходил снова. Продавец окликал его, призывал. Наконец сговорились. Офонас прикинул: выходило, что одного этого жеребца он и купит. Ведь придётся ещё тратиться на корм да нанять денник в конюшне... Досадно выходило. Юсуф не так думал, а думал, что хотя бы пятерых, а то и семерых коней купит. А если бы и не свалила его хворь в Сирджане, всё равно — куда пятерых, семерых! — ещё бы одного жеребца; боле денег не стало бы...

В караван-сарае, где Юсуф обосновался надолго, чтобы кормить жеребца-туркомана, была хорошая конюшня. Офонас дал имя жеребцу — Гарип, так ведь и самого Офонаса звали, случалось; да он, Офонас, и был гарипом, чужим. Офонасом ли, Юсуфом ли — всё гарипом в этой жизни; он — в жизни других людей...

Поставил свою покупку живую в хороший просторный денник. Жеребец постукивал копытами по глинобитному полу. Хлопот было много теперь. Не до баловства приходилось. Каждый день чистил Гарипа, мыл. Спустя месяц заплатил коновалу — копыта расчистить. Каждый день менял соломенную постилку, навоз чистил. Седлал Гарипа, выезжал за улицы, на луг, чтобы не застоялся конь. Хвалили Гарипа.

На корм уходило денег много. Юсуф выспрашивал бывалых конюхов, выспрашивал, поглядывал. Кормил Гарипа жмыхом, бобовым сеном, травой хорошей, пшеничными отрубями, зерном пророщенным ячменным да пшеничным. Сено лучшее покупал. Солью-лизунцом баловал конька. Купил косу и сам косил на лугу. Вдруг приметил, что у жеребца ноги отекли. Испугался. Но бывалые говорили, что коню надобно боле под седлом ходить. Стал Юсуф подале выезжать...

Много финиковых плодов давали бывалые своим коням. Теперь и Офонас кормил Гарипа финиками. Четыре алтына за батман...

Конь всё креп и хорошел. Теперь Офонас сбирался в Лар, где жили купцы, промышлявшие морской торговлей. Пристроится к иной ватаге и — до пристанишного города.

Готовился в дорогу. Издержался сильно. А денег надобно будет ещё много растратить. Сам ел помалу, коня кормил. Надобно было теперь хорошо подковать его. Известно: «Без копыта нет коня» — верная поговорка. Кузнецы-подковщики разные подковы показывают — гладкие или с шипами. Гвозди ковочные показывают — крепкие: ни зазубрин, ни ржавчины.

Кузнец поглядел копыта жеребца, как они в покое и на ходу. Офонас всегда вовремя менял постилку, чтобы сухая была и чистая; от грязи очищал копыта Гариповы особливым деревянным ножом; обмывал копыта чистой водой, кожу под щётками досуха вытирал, чтоб мокрецы не являлись...

Теперь тревожился: как выдастся ковка? За собой ведь так не глядел, как за этим коньком! Подкуют дурно — и выйдет, что прахом все труды, на ветер... Оттого и кузнеца хорошего сыскал...

Вот кузнец принялся снимать старые подковы. Отогнул обсечкой барашки гвоздей; подкову оттянул и опустил назад. Гвозди выдались, теперь легко стало вытащить их. Свободные копыта кузнец расчистил обсечкой и ножом, отросший рог убрал, копыто округлил. Прутиком тонким мерку снял, длину копыта на пруте пометил. Подковы пригнал...

Вот уж и прикрепляет подкову. Гвозди вбивает в копытный рог, подкову притягивает, клещами концы гвоздей отщипывает, барашки заделывает. Край роговой стенки опиливает слегка...

Ну, пошёл! Рысью... шагом...

Юсуф сам глядит. Подкова по копыту ровно пригнана. Стрелки не докасается; где надобно — выступает; где надобно — пошире она; гвозди ровно пришлись; барашки плотно пригнались...

Офонас в смоленской темнице вспоминает. Перед глазами будто вновь поблескивает металл, пылает огонь, жеребец переступает копытами красиво и натягивает верёвку-перевязь. Смутно расплываются в смоленской темнице перед глазами узника Офонаса тёмные глаза кузнеца, мелькает высвеченный тогдашним, далёким светом клок белой рубахи, на тёмном — отсветами — кожаный передник... Тёмные, чёрные почти — ногти крепких пальцев тёмных... Стук и трещание инструментов кузнеца... Лёгкое ржание Гарипа... Но Офонас не имеет слов для описания всего этого... Он только знает, что и тогда обманывал себя, лгал себе самому, будто важным делом занялся, коня выкормит и повезёт продавать... А въяви попросту овладела им, существом его всем, одолела воля... А воля, она чудна. Бог весть что понуждает творить... Воля, а понуждает... И сладко покорствовать воле, свободе, свободности...

Отправился в Бендер-и Хормуз — в Ормузскую гавань.

* * *

Много раз многие кочевые племена набегали на Ормуз. Оттого вот уж почти сто лет, как правитель, мелик Кутб-ад-Дин перенёс торговый город и гавань для судов на остров Джераун, и место зовётся Новым Ормузом. Сюда приходят на своих судах купцы из Индии; привозят пряности и драгоценные камни, жемчуг, ткани шёлковые, слоновые зубы и другие товары. Всё это продаётся ещё другим купцам, а уж те, перепродавая по торговому обычаю, везут по всему свету. В городе большая торговля, и подчинены этому городу многие города и крепости.

Жара превеликая, солнце печёт сильно. Место нездоровое. А если кто из иноземных купцов помирает, и всё, что с ним, все товары, имущество, имот весь — всё отходит правителю.

А есть большая крепость, именуемая Калату. И мелик, правитель Ормуза, укрывается здесь, когда ему угрожает сильный враг. Здесь войско правителя набирается сил. В Калату беспрерывно везут зерно. В этом городе прекрасная пристань, много судов приходят с разными товарами индийскими и торгуют здесь хорошо, потому что из этого города Калату расходятся товары, и в особенности пряности, вовнутрь страны, по многим городам и крепостям. И вывозят, везут из Ормуза и Калату хороших коней. Так много, что и не счесть. И от подобной торговли хороший барыш купцам.

Порою султан керманский требует от мелика ормузского дани; а мелик отказывается, не желает платить дань султану; и тогда султан посылает войска; а мелик садится на суда и уходит в Калату, и без его воли ни одно торговое судно не может войти в залив или выйти. Всё это причиняет султану убытки; он мирится с меликом Ормуза и соглашается на меньшее против того, что сперва требовал. В Калату Ормузский мелик владеет прекрасным дворцом...

Ормуз, Ормуз — большой и славный город у моря. Люди здесь молятся Мухаммаду. Жара сильная, и оттого дома устроены со сквозниками, чтобы ветер дул; откуда дует ветер, туда они и ставят сквозник и пускают ветер в дом; а всё оттого, что жара сильная, невтерпёж.

Старый Ормуз и Ормуз Новый — Гурмыз-град. Караваны сходятся сюда, и сплываются корабли из Индии и Персии, из Багдада и Маската. Здесь добывают жемчуг...

* * *

В Новом Ормузе пришлось ждать, дожидаться, покамест соберётся караван судов для хождения по Индийскому океану, по Хундустанской дарье.

Чёрные люди ходят по городу. «Дар-аль-аман» прозвали так город, потому что жемчугу много продают и правитель содержит большое войско и много судов воинских. И мало кто нападает на Ормуз. Оттого Ормуз — «Дар-аль-аман» — «Обитель безопасности».

В караван-сарае устроился славно: для себя всё, что похуже; для коня — всё, что получше. Никогда прежде не видывал столько жемчуга — гурмыжских зёрен — ормузского жемчуга. Но денег пришлось лишь на малое число жемчужин-зерен.

И никогда прежде не знал, что такое прилив в океане, когда сияющая мощная волна хундустанской дарьи прихлынула на берег широко, прекрасно и беспощадно. А после отошла, катясь вспять с шумом, присущим большой воде...

Пала жара. Люди умирали, из них много было купцов из иных земель. Пришлось укрыться в саду с малым каналом, полным воды, и платить за это укрытие особо. Хозяин сада учил:

— Кругом равнины. Надобно ведать, когда поднимется горячий ветер со стороны песков. Этот жаркий ветер убивает людей. Как почуешь слабое ещё дыханье жара в воздухе, омывай лицо и руки водой...

Уже сколько раз Велик день[83] заставал Офонаса на чужбине... Ни хлеба тебе пшеничного, ни мяса. Говорят, от пищи подобной — от пшеничного хлеба и мяса — здесь возможно захворать и даже умереть... Когда в первый раз отведал здешнего вина, думал, помрёт; сильно слабило, потому что гнали его из финиковых плодов, а после много пряностей прибавляли. Но привык, и тело очистилось. И стал даже и крепнуть. А самой здоровой пищей здесь почитались те неё финики да солёная рыба-тунец, а ещё лук. Не развеселишься с такой пищи. Но неожиданно укрепила эта скудная пища тело Офонаса, истощившееся после той хвори прошлой.

Офонас хранил малый складень с пречистыми ликами Богородицы, Спаса и святого Миколы[84]. Одинок Офонас и празднует Святую Пасху — Велик день втайне. Помолился, а уж стали забываться молитвенные слова... Как быть одному на великий праздник? Только память раздразнилась, кажет Офонасу тверскую зиму, многотрудный Великий пост — духовную десятину годовую. От грибов и капусты уж втреснуло. Но вот и весна проглянула. Заутреня. Заблаговестили колокола. Пасха Христова. Разговенье. Куличи да яйца крашены...

Бабьи хлопоты — молоко да тесто. В котелке луковое перье варится. Ондрюша сидит на полу, подаёт Насте белые яйца из лукошка, белые яйца от пёстрой курицы. Настина тонкая рука протягивается, опускает белое яйцо в туманный вар. Выйдут яйца крутые да крепкие, цвета тёмного — в память о крови, пролившейся при распятии Господа нашего Иисуса Христа... «Воистину воскресе!»... Целуют друг друга в уста и дарят яйца... Ондрюша бежит на улку с другими малыми ребятами, будут яйцо о яйцо колотить; чьё треснет, тот и в проигрыше. Настя сыну отобрала самое крепкое на вид яйцо — оно «борцом» зовётся... Будет парнишечке радость, полную шапочку выигранных яиц принесёт, охватив её ладошками, горстями, прижимая к груди...

Бабы настряпали ватрушек, пирогов, начиненных пшённою кашей и яйцами, сдобных пирогов с кашею и маком. Огонь в печи разведён, пол выметен... Свиная голова на стол поставлена, как и на Рождество ставится, в пасти свиной — крашенка-яйцо да прутик берёзовый...

На улицах людно. Пёстрые полы распашных одежд, откидные широкие рукава, шитые кушаки, тафьи плотные на головах... Народ толпится у княжого двора, глядят на боярские наряды, нашитые из камки, алтабаса, аксамита, бархата золотного да объяри... На улицах тверских тесных расцвели цвета: синие, зелёные, малиновые, красные, лиловые, голубые, розовые, белые, пёстрые...

Офонас уже с утра, как воротились из церкви, сменил горничную простую рубаху на чистую льняную косоворотку с шитыми шёлком запястьями. Порты суконные, азям да становой кафтан. Посмотришь — и Офонас чем плох!..

Но отчего же это? Прежде, в Твери, ему тосковалось — всё было кругом знаемое сызмальства. Все кругом знали Офонаса — он был ихой, на том же языке говорил, те же праздники праздновал, принадлежал множеству... А ныне одинок, и тоскуется ему порой об этой его принадлежности множеству... Множество — оно и решит за тебя, и ты пойдёшь за ним, в нём пойдёшь... А ныне Офонас сам за себя решает, ему — воля... И он ведает, что в конце-то концов пропадёт!.. Да хоть воли глотнёт...

А выйдешь в Твери на Велик день, трешневик на голову взденешь... А Настя в шушуне да в душегрее, кика пестра, сорока[85] шёлковая...

Из одиночества — во множество, из множества — да в одиночество... И что есть воля? Человек устремляется к ней. Одни стремятся достигнуть воли через богатство, став во главе множества; а другие стремятся, устремляются бежать из множества прочь, в одиночество своё...

На девятый день после Святой Пасхи, в Радуницу, приходилось отплывать. Скоро подымутся бури. Уж и дожди налетают. Едва Офонас поспевает на последний караван кораблей. Все толкуют о грядущих бурях. Надобно успеть проплыть, пройти на судах до начала времени бурь...

В порту шумят, ведут купеческих коней по мосткам, кричат, приказывают посторониться, полуголые носильщики портовые тащат корзины с товарами... Грузятся на тавы-дабы — корабли индийской земли... Юсуф стоит среди других купцов, переговариваются. И вдруг вспоминает один из них корабль царевича Микаила из Рас-Таннура... Жар кидается в лицо Офонаса, в щёки... Столько всего помнится, вспоминается... Говорят о корабле из Рас-Таннура, хорош корабль... Офонас спрашивает, когда же этот корабль отплыл. Давно это произошло, в прошлом году; и тоже — перед самым началом — започванием — времени бурь морских...

Страшно ступить Офонасу теперь на судно, на коем ему придётся плыть. Впервой придётся плыть на таком плохом судне. Много таких судов погибает в водах Аравийского моря и океана Индийского... Суда эти не железными гвоздями сколочены, а сшиты верёвками из коры индийских ореховых деревьев. Кору эту бьют до тех пор, покамест она не сделается тонкою, подобно конскому волосу, и тогда вьют из неё верёвки и ими сшивают суда. Эти верёвки прочны и не портятся от солёной воды. А у судна всего одна мачта, один парус и одно весло. А ещё деревянными гвоздями скрепляют доски судов.

Вот пошла погрузка, а сверху товары сложенные прикроют колеёй. Сейчас и лошадей поставят, и корма для людей и коней сложат... А само судно сделано из крепкого дерева. Офонас рукою трогает — на еловое похоже... А на палубе покоев боле шести десятков, по одному на каждого купца. А есть и две запасные мачты, которые водружают или опускают, как пожелают. А вот как сделаны суда: стены двойные, одна доска на другой; и так кругом; внутри и снаружи законопачены. А смолою суда не осмолены, а обмазаны такою смесью, которую почитают здесь лучше смолы. А делают эту смесь так: берут негашёной извести да мелко накрошенной конопли, смешивают с древесным маслом. И выходит, будто клей. А смазка эта слипает, как смола. А суда эти велики. И идут на вёслах. А большое весло кормовое. А грузят по многу товаров. А у судов большие есть лодки с якорями, и рыбу морскую ловить возможно...

Купцы толковали о магнитных скалах, кои могут притянуть все железные части корабля. Оттого и железных гвоздей не употребляют. Заодно припоминали и другие морские диковины: один торговец всё говорил о морских женщинах-чудовищах: выплывают из морских волн, совсем нагие, а хвост как будто у рыбины большой. И натягивают тетивы луков и пускают стрелы, убивают всех, кого на палубе завидят...

Пришлось заплатить две золотые монеты хорошего чеканного золота и две монеты — за провоз коня. Ведь из Хундустана везут пряности, ткани, краску индиго, а везут в Хундустан коней. Это все знают. И везут коней с Ормузского пристанища, там их грузят на корабли. Везут верховых коней для путешествий и быстрой езды, везут их из Аравии и Персии. Боевых коней везут из степей Золотой Орды, в бою покрывают их кольчугой. В степи лошадь возможно купить за восемь, а то за десять динаров, и гонят к Ормузу. Иной раз перегоняют табуны по шесть тысяч лошадей, и на каждого купца приходится по сто, а то и двести коней. Говорили, степной конь идёт в Индии за сто динаров, а лучшие кони идут по шестьсот динаров, а то и дороже. Говорили, до тысячи динаров может доходить цена. А в Индии для коней место дурно, мрут. Иной индийский правитель покупает всякий год до тысячи лошадей, да столько же и братья его накупят. А к концу года, глядишь, сотня коней в живых осталась, другие все околели. А конюхов и коновалов сведущих купцы — торговцы конями — стараются не допускать до хундустанских конюшен; выспрашивают, что делаешь, не коновал ли ты; могут и убить...

— Глупые это слухи! — сказал один из купцов. — Всех конюхов да коновалов не перебьёшь. Да и не слыхано такое, чтобы за один год до тысячи лошадей околевало...

— Надобно ещё, чтобы кони выдержали морское путешествие! — вмешался другой купец. — Сколько их там околеет в индийских конюшнях — это уж неведомо. А в море кони мрут, правда это...

Офонас снова затосковал. Думал о Микаиле. Где сейчас Микаил? Отыскалась ли девушка, дочь индийского купца? Повидается ли с царевичем Офонас?.. Да и с конём Гарипом свыкся Офонас-Юсуф. Везёт он коня для продажи, для расставанья его с конём, а всё жаль было бы коня такого, выкормленного, выхоленного своими руками, зря загубить... Будет Офонас в пути морском только и думать, что о Гарипеконе, беречь его, кормить из своих рук...

По воде большой — рябь сильная, будто огненное покрывало, сотканное из огней мерцающих... И Офонас вспоминает индийского купца, как тот рассказывал царевичу Микаилу о сожжении своих отца и матери...

* * *

«...да в Сари жил месяц, в Мазандаранской земле. А оттуда пошёл к Амолю и жил тут месяц. А оттуда пошёл к Демавенду, а из Демавенда — к Рею. Тут убили Хусейна, из детей Али, внуков Мухаммада, и пало на убийц проклятие Мухаммада — семьдесят городов разрушилось.

Из Рея пошёл я к Кашану и жил тут месяц, а из Кашана — к Наину, а из Наина к Йезду и тут жил месяц. А из Йезда пошёл к Сирджану, а из Сирджана — к Тарому, домашний скот здесь кормят финиками, по четыре алтына продают батман фиников. А из Тарома пошёл к Лару, а из Лара — к Бендеру, то пристань Ормузская, и тут море Индийское, по-персидски дарья Гундустанская. До Ормуза-града отсюда четыре мили идти морем.

А Ормуз — на острове, и море наступает на него всякий день по два раза, Тут провёл я первую Пасху, а пришёл в Ормуз за четыре недели до Пасхи. И потому я города не все назвал, что много ещё городов больших. Велик солнечный жар в Ормузе, человека сожжёт. В Ормузе был я месяц, а из Ормуза после Пасхи в день Радуницы пошёл я в таве с конями за море Индийское».

* * *

Минуло более седмицы. Доплыли до Моската, что подвластен мелику Ормуза. Десять дней шли до Моската. Ветер был слабый. Купцы говорили, что при сильном ветре за три дня дошли бы!..

В этом же караване судов плыли на других кораблях венецианский купец Никколо Конти, оставивший описание своего путешествия торгового, и юный ибн Маджид, тот самый «мавр из Гуджарата», что сделался позднее лоцманом кораблей португальского Васко да Гамы... Любопытно было бы свести этих людей известных с Офонасом, заставить их говорить друг с другом в нашем писании, и чтобы читали их занятные и поучительные речи, записанные, и дивились бы... Но, право, не хочется измысливать такую измыслицу. И потому оставим каждого на его корабле и с его участью. И пусть Офонас-Юсуф плывёт, беседуя более всего с бессловесным конём Гарипом... Кто ещё соединяет в себе столько бессловесного ума и чистой доброты? Кто, если не конь?!..

Утро начинается с того, что вычерпывают воду. Офонас, он, пожалуй, самый сухопутный из всех, что плывут в караване. Русы — люди сухопутные, они кораблей не любят, большой воды побаиваются. Офонас глядит, как вычерпывают воду; страшно ему, а если потонет корабль... Но Офонас не выказывает своего страха. Соромно! Приметят — поднимут на смех...

Гребцы — истинные мученики. На скамьях, полуголые, потемнелые от солнца, напрягают силы...

А для купцов беда — качка. Не заснёшь, качает, мотает из стороны в сторону, дёргает... Мутит от этой качки. Изо рта зелёная слизь выходит с болью в горле…

Иные купцы прижимают к носам маленькие серебряные сосуды, наполненные благовониями. От гребцов и моряков несёт мучительным смрадом, будто живым гниением... Офонас не запасся благовониями для такого случая и потому терпит...

А тут ещё нежеланные соседи путников — блохи, пауки, странные неведомые насекомые... А крысы!.. Морские крысы... Порою они казались истинными хозяевами на кораблях... Против длиннохвостых спасения не сыскивалось. На кораблях рассказывали о них страшное и таинственное. Говорили, будто крысы способны обращаться в людей. Одна история рассказанная была особенно страшна. Офонасу после вспоминалась эта история, когда он оставался, случалось, ночами сам с собою один на один.

В этой истории рассказывалось о юноше, который впервые в своей жизни плыл на корабле своего отца. В бурю корабль потерпел крушение. Все погибли, а юноша спасся, уцепившись за обломок доски. Долго носило его по морю, в волнах. Силы его всё более истощались. Ему чудилось, будто он вот-вот умрёт, погибнет от голода, холода волн и жара солнечного неба. И вдруг показался корабль вдали. Корабль приближался. Юноша, теряя последние силы, замахал руками. Затем догадался, что делать; снял с себя мокрую рубаху и махал рубахой. Ветер вскидывал рубаху кверху. Корабль приблизился. Юноша криком принялся призывать на помощь. Но никто не откликался. Вот корабль подплыл совсем близко. Но никто не отзывался на отчаянные призывы. Юноша оставил обломок доски, спасший его, и, бросившись в воду, поплыл к кораблю. С неимоверными усилиями он взобрался на палубу. Но никто не встретил его, никого он не увидел. Корабль казался безлюдным. И внутри никого не было. Юноша не заметил и следов пищи. Это очень опечалило его. Но зрелище, каковое вскоре открылось его глазам, опечалило его ещё более и устрашило. Он увидел много скелетов. И один из них оказался прикован цепью. В ужасе смотрел юноша на это страшное зрелище. Он не знал, что же ему делать теперь: снова броситься в воду или остаться на этом страшном корабле. Он увидел на палубе две малые лодки и подумал, что лучше уж метаться по волнам в малой лодке и грести самому, нежели оставаться на корабле без гребцов. Но несчастный был совсем обессилен и потому решил отдохнуть на безлюдном корабле. «Сейчас у меня нет сил грести, — думал он, — в лодке я непременно погибну. Лучше уж я приду в себя на этом корабле, а если корабль потонет, стало быть, моя судьба — погибнуть в море». И он остался на корабле. Попытался он снова заняться поисками еды, но ничего не мог отыскать. Он лёг в одном из внутренних помещений на груду одеял и задремал. А когда проснулся, увидел, что стемнело. Он чувствовал, что корабль едва покачивает на волнах. Он был настолько голоден, что перед глазами темнело. И внезапный шорох наполнил его сердце надеждой. Приподнялся юноша и посмотрел в угол, откуда слышался шорох. И разглядели его глаза огромную крысу. Она шевелилась в углу, будто барахталась. Юноша сам не понимал, что же он творит, и, собрав последние силы, он кинулся в угол, и ему удалось схватить чудовищное животное. Далее он уже не сознавал себя. Голод правил его телом и разумом. Несчастный рвал свою добычу руками и раздирал ногтями. Крыса визжала и завывала. Она всё ещё оставалась жива. Лицо его было залито кровью животного. Он пожрал крысиную голову, не выплюнув ни зубов, ни усов, ни жёсткой щетины. Своими зубами он разорвал брюхо крысы, уже мёртвой и безмолвной, и пожрал её внутренности и трёх детёнышей, уже почти готовых к рождению. Чувство насыщения одолело его. Ощупью в темноте он вернулся на груду одеял, упал на них и заснул без снов, будто провалился, рухнул во мрак.

И что же он увидел, пробудившись? Увидел он яркий свет. И подумал, что наступило утро. Но вот глаза его широко раскрылись, и он понял, что зажжены масляные светильники. И он увидел людей в богатых одеждах. Они сидели на полу на подушках и стояли подле него. В первое мгновение юноша обрадовался. Затем подумал, что видит страшное видение. И едва смог пробормотать:

— Кто вы?..

Никто ему не отвечал. Он сел на груде одеял и вгляделся в лица этих людей. И лица эти показались ему страшными, нечеловеческими, несмотря на то что все черты этих лиц были чертами, свойственными обыкновенно людям. Зверское было в этих лицах, окруживших юношу, в усах, вставших торчком, в носах, будто принюхивавшихся...

Наконец заговорил самый важный из них, одетый в шёлковый халат, кивая головой, которую украшала большая чалма...

«Должно быть, это их главарь!» — подумал юноша.

А главарь заговорил.

— Ты приговариваешься к страшной смерти! — сказал он и оскалился зверски.

— За что? — закричал несчастный жалобно. — За что я должен умереть? — И он невольно попытался отереть кровь со своего лица, но кровь присохла к его щекам и губам...

— Ты приговариваешься к смерти, к страшной смерти! — повторил главарь.

— Но за что? О Аллах! За что?!.

Главарь сильно вздрогнул, и лицо его сморщилось. Но тотчас он опомнился и повторил в третий раз:

— Ты приговариваешься к страшной смерти!..

— Что, что я сотворил? Прежде чем убивать меня, скажите хотя бы, в чём обвиняете меня?!

И один из окруживших юношу отвечал сурово:

— Сейчас ты увидишь и поймёшь свою страшную вину!..

Двое схватили несчастного за локти и резко повернули его. Глазам его открылось ужаснейшее зрелище. На полу, на разостланном покрывале раскинуто было тело женщины, страшно истерзанное, казавшееся так неровно и жутко мясисто алым, красным от окровавленных раскрывшихся внутренностей... Юноша поразился, но покамест не мог понять...

— Я не совершал этого, не совершал!.. — принялся выкрикивать растерянно.

— Ты убил супругу капудана и её нерождённых детей, которые жили в её утробе! — воскликнули злобно и страшно страшные люди.

— Нет, нет! Это неправда! — крикнул юноша. Но тотчас же он смолк...

— Вы... вы... не люди? — произнёс он, запнувшись.

Он увидел, как все вокруг него страшно, по-звериному пригнулись. Желание жизни для себя понудило несчастного двигаться не медля и не мысля. Он рванулся к светильникам, посшибал их и заметался во мраке. За ним гонялись, искали его. Несколько раз он вырвался из чьих-то цепких рук. Грудь и спина его были исцарапаны. С большим ужасом он осознал, что его сыскивают по запаху. Но и его чувства изострились. Всем существом своим он учуял, куда бежать, куда кидаться, где возможно пробежать. И, кидаясь в разные стороны судорожно, он выскочил на палубу... Он уже чувствовал на коже своей спины зловонное дыхание звериное... Силы покидали его. Но изострённый слух его уловил внезапно, учуял странное стучание. Тьма вокруг сгустилась ещё более. Но перед глазами юноши заколебалось слабое свечение. Раскрылись его глаза широко навстречу свету. И увидели глаза движущийся скелет, волочивший за собой цепи. Вскинулись костяные руки, и страшный голос проговорил:

— Сюда!.. Беги сюда!.. — И костяная рука поманила. И голос продолжил: — Бросайся в воду, прыгай в море и не страшись!..

Не было времени раздумывать. Юноша кинулся в волны головою вниз. Загреб руками широко и забил ногами по воде...

Он не запомнил, сколько времени плыл, но показался вдали корабль и стал близиться. И приблизился к юноше. На палубе стояли люди и махали платками. Несчастный стал кричать и молить о помощи. Он смутно запомнил, как ему помогли подняться на палубу. Он лишился чувств. А когда очнулся, понял в отчаянии, что обретается на том самом корабле, откуда с таким трудом спасся! Бросился он на груду одеял и желал себе лишь смерти. Но прошло время, и одолел голод юношу. А вокруг не было ни крошки съестного, ни капли воды, кроме солёных вод моря. И он углядел огромную крысу и, не имея сил противиться голоду, бросился на неё и пожрал её внутренности, пожрав и детёнышей, кои были в ней. И он впал в забытьё. И, очнувшись, увидел кругом себя людей страшных. И ему показали истерзанное тело женщины и обвинили его в убийстве и приговорили к смерти. И он бросился, спасаясь, бежать, не видя дороги. И скелет, волочивший за собой оковы, указал ему дорогу. И юноша бросился в воду и поплыл. И не ведал, сколько времени плыл, и увидел корабль вдали. И приблизился корабль. И люди махали на палубе платками. И помогли юноше взобраться на палубу. И он лишился сил и упал без чувств. И пришёл в себя и увидел, что кругом него безлюдно. И лежал он в отчаянии. И одолел голод несчастного. И он увидел крысу огромной величины и, погибая от голода, хотел уже броситься на неё, схватить нечистое животное и пожрать...

И вдруг совершил он то, чего прежде, когда видел перед собой это нечистое существо, не совершал. А теперь вот что свершилось: губы его начали произносить моление и произнесли до конца все слова:

Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Хвала — Аллаху, Господу миров милостивому,

милосердному, царю в день суда!

Тебе мы поклоняемся и просим помочь!

Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых

Ты облагодетельствовал, —

не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших[86].

И только лишь были произнесены слова моления, как юноша ощутил вращение вихря, подхватившего его... А очнулся он на этот раз в доме родном, на своей постели. Все его родные были целы и здоровы. И ни о каком плавании морском речей не велось. И он оставался цел и здоров. И возблагодарил Аллаха, милостивого и милосердного!

Омейн!..

Страшная эта история сделала своё впечатление на Офонаса. Он изо всех своих сил напрягался, желая показать, что нимало не страшится; оттого-то и догадывались, что его долит страх. Несколько молодых купцов, безжалостных вследствие своей юности, сговорились и всякий раз в присутствии Юсуфа пересказывали эту страшную сказку. Но, одолеваемый страхом, раздражением и досадой, он терпел, едва не скрипя зубами...

Каждый из купцов должен был сам заботиться о своём пропитании. Но большая часть их объединилась в сообщества, и питались они вскладчину. Офонас ни в одно из этих сообществ не входил и пропитывал в одиночку и себя и Гарипа. Лишь бы конь его оставался сыт, а Офонасу доставало в день малой пищи, съедал немного вяленой баранины и варёного риса; пил ячменное питьё, похожее по вкусу на брагу. Пресной воды также было не до того много, чтобы пить допьяна. Ведь ещё надобно было купать и поить коней. Лучше уж самим потерпеть нужду в еде и питье, а коней довезти до места целыми и здравыми...

Как-то раз один из молодых насмешников, приблизившись к Юсуфу, попросил прощения за свои насмешки, говоря искренне и дружески:

— Прости нас, Юсуф, мы не желали оскорбить тебя. Мы ещё слишком молоды, и, видя, что ты принял сказку о крысах столь близко к сердцу своему, мы захотели подшутить над тобой. Прости нас. Мы видим, что ты человек добрый. Мы раскаиваемся и более не станем дразнить тебя!..

Офонас тронут был искренностью произнесённых слов, тотчас простил своих обидчиков и говорил, смущаясь, будто и не его обидели, а сам он был виновен:

— Что мне прощать вас!.. Я и не сердился вовсе... Кто из нас, из людей, не бывал молод, когда играют силы и порою охота подразнить кого постарше тебя, встряхнуть его этак! А то думает, будто всего в этой жизни навидался! А его этак пугнуть!.. — И Офонас засмеялся, и глаза его светло-карие блеснули искорками...

Молодые купцы также рассмеялись, и один из них хлопнул Офонаса по плечу. Наперебой звали, приглашали они своего нового друга Юсуфа разделить с ними и другими, входившими в одну из купеческих общностей, трапезу. Офонас согласился.

Развернули скатерть на столе низком, длинном. Поставили пилав, только что приготовленный. Рис хорошо прожарился в масле, а вяленая баранина разварилась и сделалась не такой жёсткой. Подали и зелень. Особливо порадовался Офонас луку и чесноку, кои спасают десны от кровоточивости. Сам он уж почти все свои припасы лука и чеснока приел. Над большим плоским глиняным блюдом протягивались смуглые пальцы, украшенные кольцами с бирюзой. Офонас ел вместе со всеми руками, привычно уже складывая пальцы горстью...

Завершили трапезу красными яблоками и запили ячменной брагой, слабо похмельной; она бодрила, но хмель не ударял в голову. Молодые купцы переглядывались, а те, что постарше, поглядывали на них осуждающе. Один из молодых пересел подале от своего соседа, суроволицего рослого и мужественного человека зрелых лет. Другой из молодых купцов сел ближе к Юсуфу...

— Сегодня вкусный пилав, — сказал сторожко первый из молодых, тот, что сидел теперь подле суроволицего.

Суроволицый кинул на него взгляд почти злобный. Офонас ничего этого не примечал, наслаждаясь чувством сытости и беспечности. Всех этих людей он видел дружественными к нему и сделался и сам дружественен и беспечен в их кругу...

Меж тем, сидевший подле Офонаса молодой купец строил молящие и смешные гримасы, на которые отвечали старшие купцы сердитым выражением лиц. Однако же, когда он состроил гримасу особенно потешную, самый старший из купцов этой общности хохотнул невольно и бросил коротко сквозь смех:

— ...В последний раз!..

Офонас по-прежнему ничего не примечал.

— Остались ли у нас ещё припасы этого вкусного мяса? — спросил старшего молодой купец, сидевший подле Юсуфа.

Старший помедлил, но всё же сделал движение головой, означающее утверждение — да, мол, остались...

— Жаль, что дорого пришлось покупать у капудана, — сказал купец, сидевший подле суроволицего.

Молодые купцы глянули исподтишка на Офонаса, а он всё не примечал да не примечал...

— Было тебе вкусно? — спросил его молодой купец, подле него сидевший.

Офонас тряхнул головой, отходя от чувства сытости, долившего, клонившего в сон...

— Хорошо, хорошо, вкусно было!..

— Только это не баранина, — сказал купец, сидевший подле суроволицего.

Офонас сделался в шутливом настроении и спросил шутливо:

— Неужто свинина?..

И тотчас пожалел о таком своём вопросе. Как бы не догадали, что он «гарип», чужак, совсем гарип, совсем чужак. Ведь только чужак может голосом столь бестрепетным произнести означение животного столь нечистого... Но на сей раз ничего не приметили купцы... Молодые переглянулись, скрывая смех, сколько хватало сил скрывать. Они надували туго молодые крепкие щёки, силясь не прыснуть...

— Хорошее мясо, хорошее! — повторил один из них...

— Курица? Куропатка? — гадал шутливо Офонас.

— Ты ведь знаешь, Юсуф, как оскудели у всех припасы. — Молодой купец уклонился от прямого ответа. — Приходится покупать мясо у капудана. Потому что капудан один владеет секретом...

— Каким же секретом? — полюбопытствовал Офонас искренне.

— Он знает, как солить и вялить такое мясо, — отвечал купец, опуская глаза с простодушием притворным.

Но Офонас не приметил этого притворства.

— Да ты мне скажи, что мы ели? — любопытствовал Офонас. — Ты скажи! Больно мне хочется знать! Должно быть, дичина. А какая дичина?..

— Не знаем, как тебе сказать, — отвечал купец, сидевший подле суроволицего.

— Не томи! — разгорелся Офонас. Понимал, что любопытство его пустое, а всё же одолевало, долило его это пустяшное любопытство...

Купцы помолчали и снова переглянулись...

— Верно, не знаем, как тебе сказать...

— Да говорите вы, экие!..

— Это крысятина, — отвечал наконец-то молодой купец, сидевший подле Офонаса...

Эти молодые купцы ожидали чего угодно; и более всего они ожидали крика, брани и драки; то есть ожидали всего этого от Юсуфа, обиженного ими. Но произошло перво-наперво иное. Офонас вскочил, кинулся на палубу и там изверг из желудка всё, что съел. Совсем малое время постоял на воздухе. Его пошатывало. Уши слышали конское ржание и притоптыванье копытами... Одно мгновение играли в глазах пёстрые смутные круги, переливались. Офонас воротился к сотрапезникам. Вошёл покойно, ступал неторопливо, будто ничего и не случилось...

Купцы глянули настороженно, испытующе...

И вдруг Офонас, лицо озлобив, как мальчишка, над коим посмеялись ровесники беспощадные, бросился на одного из молодых купцов, главного своего обидчика, стрывно повалил и ударил затылком о деревянный настил, а сам-то зубы сжал, губы тёмные приоткрыл... Купец пытался ударить его ногой в мягком сапоге и наконец двинул повыше паха... Офонас вскрикнул от боли и выбранился бранью русской... Кулаки прочих купцов заходили по его спине. Оттаскивали его прочь... Офонас бранился... Разбрасывал в стороны руки и ноги в беспорядочных ударах... Старший из купцов закричал, повелевал драку прекратить... Офонаса связали по рукам и ногам кушаками... Главный его обидчик сидел, вытянув ноги, и тёр сильно затылок ушибленный...

Старший купец гневно застучал посохом из чёрного дерева, украшенным бирюзой, и говорил громко и гневно: Просите у него прощения! Вы обидели его, а не он вас!..

Офонас скрипел зубами и бил каблуком сапога об пол деревянный...

— Падите перед ним ниц! — говорил старший. — Вы обидели одинокого человека. Позор пал на всё наше сообщество! Станут говорить о нас, будто мы оскорбляем беззащитных...

Молодой купец, всё ещё потиравший голову, ушибленную ударом, дерзнул перебить старшего:

— От ударов этого беззащитного возможно остаться без головы!..

— Замолчи! — Старший тукнул посохом, бирюза сверкнула зелено-светло. — Юсуф лишь отвечал на оскорбление. Аты знай, что невозможно оскорблять безнаказанно. Будет тебе ответ вдвое и втрое. Благодари всех нас. Он и вправду мог покалечить тебя или даже убить. Увечьем или же самою смертью обернулась бы для тебя злая и глупая твоя шутка!..

Тогда купцы, повинуясь старшему, опустились покорно на колени и пали ниц перед связанным Офонасом, моля его о прощении...

— Доволен ли ты? Удовлетворён ли ты? — вопросил старший.

Офонас мотнул головой из стороны в сторону.

— Развяжите меня! — попросил.

— Ты скажи прежде, удовлетворён ли ты?

— Да что мне! — Офонас внезапно сменил гнев на милость. — Что мне! Я на их дурость не сержусь. Пусть и они не сердятся на меня. А если я кого ударил посильнее, чем следовало бы, пусть не сердятся... Смех один... — И он снова помотал головой и рассмеялся, дробно хохотнув...

Его развязали. Он потёр запястья и, нагнувшись, потёр щиколотки под мягкой кожей тёмных сапог. Разогнулся. И, не оглянувшись, пошёл прочь от всех...

На другой день тот купец, которому Офонас ушиб голову, подошёл снова к нему и пригласил на трапезу.

— Что? Снова приготовили пилав с крысятиной? — спросил Офонас с недобротою ехидной в голосе.

— Ты всё ещё не простил нас. Но ведь это была шутка, хотя и глупая, но всё же шутка...

— Да простил я!.. — отвечал Офонас уже без ехидства и недоброты, но всё ещё с досадой... — Простил!..

— Я слыхал, как ты бранился. Должно быть, это истарханское наречие, странно звучит оно...

— Истарханское, — не опроверг Офонас, довольный тем, что ведь взял же верх, да ещё и теперь обманул, и пусть никто не догадает!..

На трапезу всё же пришёл и ел. Но не мог заставить себя взять хотя бы малый кус мясной, ел только рис и зелень. Все приметили его брезгливость, но никто не осмеливался трунить, а понимали всё, что явилось причиной...

На сластях и ячменной браге все развеселились. Обменивались шутками и пели. Но подошло время молитвы, и прервали веселье, совершили омовение и, встав на колени и прикасаясь лбом к земле, молились...

Офонасу уже много раз приходилось на людях являть себя приверженцем Мухаммада. По-христиански он маливался тайком, и от потайности таковой молитвенные словеса будто утрачивали свою прежнюю убедительность и весомую силу. Прежде, в Твери, на Руси, были молитвенные словеса крепкими, сильными; усиливались и крепли видом церквей, ликами икон, колокольным звоном, видом многих людей, склонившихся в молитве, творящих крест, как положено... И крепли словеса праздниками, вкусом кулича и крашенки-яйца; и бездумной принадлежностью Офонаса к этому множеству, верующему в одну веру... А теперь, давно уж лишённые всего этого тварного укрепления, словеса русских молитв реяли потайно, тихо произносимые, говоримые Офонасом, реяли, некрепкие, и будто истаивали в воздухе жарком Востока, будто и не бывали вовсе... Без исповеди, без угрозы поповской наложить епитимью, заставить поклоны бить, истаивали молитвенные словеса русские... И крепли слова молитв, положенных Мухаммадом-пророком... Крепли от звуков мужских голосов, крепли видом храмов-мечетей и видом множества вставших на колени мужчин, склонивших к земле коленопреклонённо свои головы чалмоносные... Крепли слова Мухаммада звонкими, громкими призывами к молитве, муэдзинами с минаретов воскликнутые... И Офонас, произносивший эти слова притворно — он сам себе горячо говорил, что ведь притворно же, притворно молится Мухаммадовыми молитвами; говорил, а сам уже проговаривал молитвы увлечённый, искренно почти... Всё же смутное желание принадлежать множеству жило в нём, во всём его существе, телесном и духовном... Говорить вместе со всеми, молиться вместе со всеми... А было и новое. Прежде, в Твери, он не выбирал, кому молиться, как молиться. Было всё определено самим его рождением. А ныне раскрылась перед ним смутная возможность выбора. Ведь он мог молиться молитвами Мухаммада притворно, а мог бы искренне; мог потайно молиться по-христиански, по-русски, а мог... мог вовсе не молиться по-русски, не молиться!..

А молиться искренне Мухаммадовыми словесами, невольно искренне выговаривая:

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

И обрадуй тех, которые уверовали и творили благое, что для них — сады, где внизу текут реки. Всякий раз, как им даются в удел оттуда какие-нибудь плоды, они говорят: «Это — то, что было даровано нам раньше», тогда как им доставлено только сходное. Для них там — супруги чистые, и они там будут пребывать вечно»[87].

И тогда Офонас думал невольно, что ведь это хорошо: там, в посмертной жизни, будет у него не Настя, перед коей виновен, должно быть; а будет с ним иная супруга, для какой-то чистой жизни... И тотчас спохватывался, что ведь это грешно: отступаться от православной веры... Но кто сейчас над ним? Кто его судить будет? Попы? Дед Иван? Петряй? Дядька Ливай?.. От прежнего множества отделён Офонас многими землями, морями отделён... И тянется к новому для него множеству, мнозинству, каковое будто и сам для себя избрал, как избрал сам для себя путь, дорогу через три моря, три дарьи...

Завершилось молитвенное время. Все поднялись, распрямились, вновь расселись за скатертью, за сластями и питьём...

На блюде насыпаны горкой разные орехи — «аджил». И руки, пальцы тянутся...

Полнотелый купец — ладони его и борода выкрашены хной, что означает набожность, — спрашивает Юсуфа, отчего тот не умащается амброй после совершения «гусл» — омовения. Офонас было смутился, но тотчас припомнил песенные строки, неведомо как попавшие в его память... Кто пел их? Когда? Офонас видал и слыхал уже столько всего!.. И пропел тонковатым, чуть похрипывающим голосом:

Руйи зибай о джамейе диба,

Арак о уд о ранг о буй о хавас.

Инхаме зинате занан башад,

Мардра кир о хайе зинат бас...

И означали эти песенные строки:

Красивое лицо, парчовые одеяния,

Настои ароматов, алоэ, румяна,

благовония и вожделения —

Всё это украшение для женщин.

Украшение мужчины — его тайные уды...[88]

Все смеялись, и Юсуф сделался для них своим. Кто-то из молодых купцов сказал похвально Юсуфу:

— Ты, должно быть, учился смолоду, как довелось учиться и мне. Слышу, ты помнишь строки из «Гулистана» Саади[89]. А помнишь ли что из «Бустана»? Я-то позабыл...

— Нет, — отвечал Юсуф честно, — я не знаю «Бустана». Я и «Гулистана» не знаю. Грамоте я не учен хорошо. А попросту — что слыхал, то и повторю...

* * *

От Маската дошли до Деги, а там и до Гуджарата[90]. Кузряту-Гуджарат — сильное царство под властью шаха Мухмуда. Стольный город его — Ахмадабад.

Дале пошли к городу Конбату[91], где купцы выходили на берег и покупали в городе красный лак, синюю краску, нард, красную смолу и шелка, вытканные в городе ткачами. Ещё купили соль — пищу солить в пути.

А там и к Чувилю-Чаулу[92] пошли. Здесь купцы сходили на берег для торговли. Боле всего шла продажа тканей. Говорили, что сюда привозят ещё и драгоценные камни, особливо изумруды. Но такой торговли Офонас не видал. Зато видал, как продают большие орехи с молоком внутри. Два таких купил, выпил сладкое молоко.

* * *

Офонас пишет в смоленской темнице:

«И шли мы морем до Маската десять дней, а от Маската до Дега четыре дня, а от Дега до Гуджарата, а от Гуджарата до Камбея. Тут родится краска да лак. От Камбея поплыли к Чаулу, а из Чаула вышли в седьмую неделю после Пасхи, а морем в таве шли шесть недель до Чаула».

* * *

В Чауле новые приятели Юсуфа, бывшие его обидчики, распростились с ним. Плыть далее они не сбирались, а намеревались торговать в городе и его окрестностях, и самое важное — при дворе князя. Здесь, в городе и окрестностях, говорили по-арабски и на языках фарси и дари. Покамест корабль стоял в гавани, Офонас раздумывал. Возможно было продать коня здесь, кому-нибудь из княжих бояр; конь хорош! И что же дале? Возвращаться? Куда? В какую землю? Неужто в Тверь? О таком возвращении и помышлять не хотелось! А хотелось двинуться куда-то вперёд, в самую даль...

— Мы уж в Индийской стране? Доплыли? — пытал Офонас новых приятелей, прежних обидчиков.

Ему отвечали, что пошла Индийская страна, Хундустан.

— Да здесь ещё и людскую речь услышишь! — говорили Офонасу, называя этой самой «людской речью» свои родные наречия — арабские говоры, фарси, дари.

Офонас выспрашивал, а что же там, подале, поглубже.

— А там, в далёких землях Хундустана, и вовсе дичь, и говорят по-своему, на своих языках и наречиях, им одним и ведомых...

Офонас и надумывал пуститься туда, в тот глубинный далёкий, неведомый Хундустан. Однако же ему было неловко оказать себя перед спутниками своими этаким блаженным, который устремляется в неведомое попросту, по дурости своей, быть может; и движется неведомо куда без надежды на барыш, на покупку или продажу товара... Он стал спрашивать, где было бы возможно продать коня подороже: здесь или же подале в Хундустане... А покамест берёг и холил коня, чтобы тот поотдохнул от пути морского...

Все твердили в один голос, что в далёких Гундустанских землях возможно продать коня за большое золото и камни самоцветные. Но все и сходились на том, что лучше всего не ходить в эти далёкие земли, а продать коня в городе кому-нибудь из княжих бояр.

Но Офонас решился идти и всем говорил, что хочет продать коня за самую дорогую цену:

— Ведь у меня всего один конь!..

Офонас перешёл на другой корабль, помене первого, и увидел, что не один он такой. Нашлись и ещё купцы, решившиеся идти в глубь хундустанских земель; плыть по морю, по дарье, а после идти посуху...

Но из приятелей никто не советовал Юсуфу идти.

— Дале путь морской опасен, — предупреждали Офонаса. — Того и гляди, нападут мелибарские морские разбойники — и тогда уж не жди пощады! А посуху дорога и вовсе неведомая...

Но всё же храбрецы отважились и вышли в море.

* * *

Поначалу шли по морю покойно. Ветер налегал мягкий; тёплый, а не жаркий.

— Дойти бы до ночи до берега, — сказал капудан спустя три дня.

Оставался ещё день пути. И до берега оставалось ещё довольное расстояние.

Вдруг вспыхнул в черноте ночи огонь словно бы факела. А вдали зажёгся ещё огонь, словно бы отвечая первому...

— Разбойничьи знаки! — всполошились на судне. — Бежать надобно быстрее!..

И корабль побежал по волнам подветренным...

Огни зажигались один за другим...

Все принялись вооружаться, опоясывались дружно поясами кожаными, крепили к поясам мечи и сабли в ножнах... Переговаривались друг с другом, желая заговорить страх. Но рассказывали неладное...

— Убить не убьют, зла не сделают, но товары отнимут!..

— И на прощанье скажут ещё: «Ступайте, мол, добывайте себе другие товары и деньги; случится, может, и наново добытое отдадите нам же!»...

— Если бы так и отпустили, возможно было бы и потерпеть! Да нет! Напоят морского водой с тамариндами, и как прослабит, как выйдет всё из кишок, эти разбойники и примутся копаться в грязи этой — ищут камни дорогие. Ведь иные купцы, попав в плен, тотчас глотают жемчужины и дорогие камни, какие имеют при себе...

Но Офонас не примечал, чтобы кто-нибудь проглотил драгоценный камень или жемчужину. Коня вёз только Юсуф. И потому припомнили о гундустанском береге, где приказывает князь своим подданным разбойникам нападать на иноземных купцов и отнимать коней. И чтобы отдавали всех коней, каких захватят, ему. А золото и дорогие камни могут оставить себе... Но Офонас уже ничего не страшился...

Все весело вооружались. У Офонаса ещё с того времени, как жил в Чебокаре, где пришлось продать польскую саблю, оставался лишь нож в ножнах посеребрённых. Но это какое оружие — нож! Это не меч и не сабля...

Кругом море будто зажглось. Огни двигались на разбойничьих судах, подвигались вперёд. Купцы на палубе сгрудились, обнажили оружие. Офонас вынул нож из ножен, хотя и не особливо полагался на такое оружие. Нож!.. Гребцы, не останавливаясь, гребли. Разбойничьи суда сплывались, окружали корабль. В свете факелов Офонас, к удивлению своему, разглядел женщин и детей. Люди были смуглые и низкорослые, кричали криком; видно было, как зубы скалили, а женщины визжали что есть мочи...

Разбойники-мужчины стали прыгать на палубу корабля. Но они-то были худо вооружены, ножи у них были похуже, чем нож Юсуфа. Купцы и их слуги выставили вперёд щиты; и, прикрываясь щитами кожаными плотными, неприступными для ножей, надвигались на разбойников, тесня с палубы в воду моря. Однако разбойников становилось всё больше. Всё новые и новые разбойничьи суда подплывали к кораблю.

Офонас был здесь в одиночестве, сам по себе, не имея ни друзей, ни близких знакомцев. Щита ему не дали. А драться ножом он опасался. Выдалась настоящая, истинная битва. Прежде никогда он в подобных битвах не бывал. Он подумал, что непременно разбойники захватят корабль. «А там... поминай, как звали хлеба!.. Отымут коня...»

И, не раздумывая дале, Офонас пробрался к месту, где был его Гарип привязан. Пришлось на пути сшибить двух низкорослых темнокожих грабителей. Но он знал, что убил их не до смерти. Отвязал послушного коня и поспешно привязал на шею меховую шапку. Зачем? И сам не знал. Одежду сбросил и кинулся с конём в море... Только подумалось смутно, что ведь о чём-то подобном, о том, как в открытом море человек плывёт, рассказывал Микаил, царевич из Рас-Таннура...

Офонас поплыл, ухватившись за коня. Плавал Офонас худо, неладно. Оглянулся. И понял, что понапрасну кинулся в море очертя голову. Поспешил. А теперь видел, что купцы сумели отразить нападение. Суда разбойников плыли прочь от корабля, и до ушей Офонаса донеслись победные крики с палубы. Глаза он имел зоркие и разглядел, как сбрасывали с палубы, кидали в морские волны тела мёртвых, убитых разбойников... Худо было то, что он уже не имел сил доплыть назад, доплыть до корабля. До берега доплыть было ближе. Офонас решился закричать призывно, однако его не слышали, далеко отплыл...

* * *

Выбравшись на берег и выведя из морской воды коня, Офонас почувствовал внезапную гордость собой. Как будто бы и нечем было гордиться, ведь на самом-то деле он оплошал. А всё же гордился невольно; ведь нашёл в себе некоторые силы, сам доплыл и коня ведь не потерял, не загубил...

Светало стремительно, ярко разливался свет. Берег порос травой. Гарип принялся пастись. Офонас сидел на тёплой земле. Вокруг — ни следа человечьего жилья. Куда идти? Безлюдье. Высокие деревья колыхали листьями широкими. Он узнал пальмы, уже видывал такие деревья. Закинул голову — не растут ли финики или орехи какие. Нет, ничего приметно не было. Но после увидел деревья с плодами, похожими на мужской тайный уд. Одни из этих плодов увиделись зелёными и твёрдыми, другие были на вид желты и мягки. Решил, что жёлтые плоды — спелые. Походил взад и вперёд, сыскал камень, кинул метко, сбил целую гроздь жёлтых плодов. Деревья были чудные, то ли деревья, то ли кусты большие, гроздья плодов выглядывали среди широких листьев. Офонас сдирал плотную кожуру и ел мучнистую сладкую мякоть. Оглядел себя. Хорош! Полуголый, в одних портах; на шее привязана меховая шапка. Теперь куда её? Хоть на тайный уд привязывай... А кругом — никого! Никогда ещё в своей жизни Офонас не был свободен настолько. Совсем один. Он вдруг осознал, сознал эту свободу, заулыбался. Но не знал, что же сделать, сотворить. Отчего-то представлялось, что свобода, она для того, чтобы сотворить, содеять нечто. Нечто такое. Чудное. Размотал чалму зелёную и намотал ткань поверх кожаного пояса шаровар-портов. Что ещё возможно было сделать? Надо было идти куда-то, искать людей. Но это ведь уже не могло быть свободное деяние, это уже ведь нужда долила... Поехал верхом. Шапку надел на голову. А вот это уж по свободе, просто по своей воле... Порты были прочные, мог долго ехать, не боялся кожу на ногах стереть... Другого боялся. Какова здешняя трава? Не загубит ли он коня? Добраться бы до людей, конём бы призаняться, вычистить, кормить как надобно... До людей добраться? До каких людей? Не до тех ли, что коня отнимут?..

Вдали темнел лес. Офонас медленно ехал вдоль берега. Солнце поднялось уже высоко и согревало нагое тело всё горячее. Как бы не обгореть... Должны быть где-то люди!.. Надо сыскать место, где корабли могут приставать. Где-то поблизости от такого места будут и люди...

А если он боле никогда не увидит никаких людей? Если здесь найдёт он лишь чудищ и злых колдунов, о коих столько россказней слышал за время своего дальнего пути... И тотчас память, будто покоряясь неведомому потайному приказу, вывела пред очи Офонаса маймунов страшных и крыс колдовских и женщин-бесовок... А кругом-то безлюдье... И мучила одна мысль: не загубили бы Гарипа-коня; тяжко будет Офонасу, если у него на глазах убьют этого коня...

Сколько времени пути прошло? Солнце высоко стояло. Офонас приметил на земле нежёсткой следы. И тотчас — бегом из памяти — и пред очи — страшное — о человеческом следе, который был такой нечеловеческий... Но эти следы были самые простые человеческие следы небольших ног. И ноги эти были босые. Стало быть, люди здесь низкорослые и бедные, должно быть. Что их бояться! А всё же — как бы не отняли Гарипа!..

Офонас не заметил колыхания кустов. Он и не подозревал, что за ним уже следят, глядят чёрные глаза с выражением страха. Люди прятались в кустах и тихо дивились всаднику. Они прежде никогда не видывали коней, а сам Офонас, не такой уж и высокий, сильно загоревший на солнце жарком, представлялся им, совсем низкорослым и почти чернокожим, таким высоким и белым...

Они тихо дивились на этого белого и высокого человека, на их глаза он был такой высокий и белый... Тихо совещались они: пускать ли в него и в это странное животное, на котором он продвигался вперёд, тонкие стрелы из своих простых луков... И, видно, Бог спас Офонаса-Юсуфа! Кто ведает, какой Бог? То ли Спас русский, прямо глядящий огромными суровыми глазами с лица смуглого, а вдоль щёк волосы — прядями... То ли это был сам Аллах, коего никогда не изображают, не рисуют никак... Но был спасён Офонас-Юсуф... Пугливые люди не решились убить его из кустов... Но он сам наконец-то приметил колыхание в кустах и шорох. Страха он не почуял, остановил Гарипа, ладони горстями приложил ко рту и крикнул:

— Э-эй! Сюда!..

Он кричал слово на одном из говоров фарси, но ему не почуялось, будто его понимают. «О, да ведь здесь говорят на языках неведомых!» Теперь и вовсе не было ясно, что же сотворить, на что решиться...

Он снова позвал:

— Сюда! Сюда! Не бойтесь меня. Я не боюсь вас. Я с миром пришёл... — И вскинул руки.

Должно быть, утомился, потому что упал оземь с коня, так и свалился, грянулся оземь. Хорошо, земля нежёсткая, а то бы расшибся... Лежал на пузе, руками упёрся, голову в шапке меховой приподнял, шапка с головы не упала. Поглядел...

Люди стояли, как вышли из кустов. Окружили Офонаса, глядели. Опустили луки. Офонас глядел на них. Ещё не видал прежде таких людей. Совсем были малые ростом, кожа чёрная, как будто бывает древесная кора. На голове фота — чалма-повязка накручена, на гузне[93] — другая повязка, уж после знал, что это дхоти, что на гузне. Офонас поднялся с земли, коня за повод взял. Зубы оскалил, показывал в улыбке. Спрашивал:

— Где я? Какая земля? Куда отсюда выйти возможно?

Спрашивал то на одном наречии из ведомых ему, то на другом, на третьем... Люди стояли, слушали, слушали... Наконец отозвался человек на персидские слова Офонаса... Но говорил этот человек худо и сам худо понимал. А всё же заговорили. Человек сказал, что идти возможно до Пали[94], до гор Хундустанских, а идти возможно и восемь дней, и десять...

— По берегу идти? По берегу? — спрашивал Офонас.

Человек замахал руками, указывал на лес: через лес, мол, идти, лесом идти...

Лесом Офонас боялся, но делать было нечего. Он пошёл, окружённый темнокожими невысокими людьми, они по виду крепкие были. Офонас шёл, ведя коня в поводу. Офонас, как прежде, назвался Юсуфом...

Шли немало. И, до леса не доходя, дошли в деревню. Дома были глинобитные, а другие и вовсе из травы, из листьев сложенные. Сбежались собаки первыми, брешут, лают, бегают кругом коня. Дети прибежали, нагие, голые, и паропки и девочки, сором не прикрыт; вытягивают тонкие ручки, пальчиками показывают в Юсуфа и его коня... Женщины показались. И дивно: жонки с непокрытыми волосами, как девки; а чёрные долгие волосы, в одну косу заплетены, и у мужиков — в одну косу чёрную, а мажут волосы маслом неведомым, чтобы блестели. И у жонок груди голы, круглы и темны...

Толмач повёл Юсуфа в свою саманную лачугу. Завеса там была сделана тростниковая, колыхалась, надвое лачугу делила. Юсуфу указали на циновку тростниковую. Он сел, поджав ноги. Жонка с голыми грудями вышла из-за этой завесы, пошла на двор, села у очага и спину согнула... Принялась стряпать... Юсуф спрашивал толмача об имени его, как зовут... Тот имя назвал странное, прежде Юсуф не слыхал таких имён, и не мог запомнить поначалу, уж после запомнил:

— ...Бонкимчондро!..

Толмач принёс горшок глиняный, а в нём какие-то малые свёрточки, обёрнутые в красные тряпицы. Пахло от свёрточков остро и сладко...

— Бетель[95]! — говорил Бонкимчондро. И повторял: — Бетель! — И указывал Юсуфу, чтобы тот брал...

И сам толмач взял свёрточек и развернул красную тряпицу и содержимое сунул в рот, но не глотал, а жевал. Офонас опасался. Толмач стал говорить неясно, что ведь это не отрава. Затем пошёл и принёс разное на подносе. Взял лист древесный, показал Офонасу, произнёс:

— Бетель!..

И лист этот бетелевый помазал известью и соком каким-то из кувшинчика: показывал на кувшинчик, проговорил:

— Каттх... каттх...

Из деревянной чашки вынул несколько мелких орешков и ещё несколько зёрен, в коих Офонас опознал зёрна кардамона. Сложил толмач орешки и зёрна на лист бетеля, свернул и сунул Офонасу в ладонь. А сам всё двигал челюстями, жевал. И губы сделались красными. Юсуф подумал, что не след обижать хозяина дома, и, решившись, положил в рот бетелевый лист с орешками и зёрнами. Чуть было не закрыл глаза от непривычки... Зажевал. Было остро языку и небу, и сладко... Хозяин глядел и улыбался... Офонас тоже заулыбался для приятности хозяину и челюстями задвигал сильно — жевал... Хозяин говорил и показывал на рот Офонаса, а у самого щека от жвачки оттопырилась. И приговаривал, чтобы Юсуф не глотал, а только жевал... А губы у хозяина — красные-красные, совсем будто кровь...

Хозяин принёс и табак[96] жевательный, духовитый, душистый. Трубку большую принёс с длинным чубуком, показывал, говорил:

— Хукка! Хукка[97]!..

Но такое было для Офонаса и вовсе внове. Он приложил обе ладони к груди в знак благодарности, но не мог заставить себя взяться за эти диковинки... Хозяин глядел испытующе... Юсуф сказал, что пойдёт коня поглядеть, а привязал коня к стволу большого пальмового дерева. И пошёл на двор. Конь щипал траву. Офонас отвязал его, поводил. Два парнишки — повязки на гузнах — поглядывали... Офонас показал знаками, спрашивал, где вода — поить коня... Ему указали на воду в колоде долблёной... Он напоил коня, обтёр... Снова привязал. Здесь конюшни не было. Привязал коня. Жвачку выплюнул потихоньку. Да они держат ли скотину?

Воротился в дом. Во дворе уж пахло пряной едой. Жонка пришла, расстелила скатерть, поставила глиняные миски, большой кувшин и медные чашки. Хозяин налил из кувшина в чашку, подал Юсуфу. В чашке вода оказалась. Простая вода. Но после жвачки уж хотелось пить... В мисках — варёная чечевица, горох жареный, мучная болтушка... Офонас понял, какие бедные люди, те, у кого он в гостях ныне... Благодарил за угощение... Хозяин обещал проводить Юсуфа на дорогу до города Пали...

— А ты неведомый человек!.. — Бонкимчондро смеялся... — Ты не перс и не тюрок, я видал их. Ты хукку не куришь, «нас» — табак — не жуёшь... Ты чудной, неведомый... Шапку носишь чудную... И «Юсуф» — не твоё имя. Ты не бойся, скажи мне своё истинное имя. А я повторю тебе своё:

— Бонкимчондро Чоттопаддхай...

Они сидели за скатертью, постеленной на столец низкий, ноги поджали под себя. И были одни. Жонка и дети не сидели с ними. Офонас подивился, как легко говорит его хозяин гостеприимный. Давно не говорили с Офонасом так легко.

Пожалуй, что и никогда не говорили. И Офонас тоже легко заговорил о себе:

— Я — Офонас, я из очень далёких земель русов. Это не описать, как далеко отсюда! Там с неба падает холодный белый пух, будто огромную белую птицу ощипывают на небесах. Очень холодно. Мой род — большой род торговцев. Я — не из самых важных в моём роду. Мои жена и сын умерли. Я много земель прошёл и по морю плыл...

— Ты идёшь, куда смотрят твои глаза...

— Я хочу продать коня...

— Ты идёшь, куда смотрят твои глаза...

— Может, оно и так!.. В моих землях, откуда я пришёл, водятся большие дикие звери, поросшие густой красивой шерстью... — Офонас принялся описывать медведей... — А будь у меня теперь большая шкура такого зверя, я бы тебе отдал, как ты проводил бы меня на дорогу... А теперь у меня в поясе мало монет, дам тебе две серебряные...

Офонас хотел было солгать, сказать, что в поясе всего-то две серебряные монеты, но вдруг догадал, что хозяин всё ведает...

«Таков он ведьмый! — подумал Офонас. — А изведает всё, и я в его руках и потому не стану таиться!»

И отдал сейчас хозяину две монеты, взяв из пояса своего...

Хозяин велел ему лечь на циновке и обещал, что конь будет цел. А сам хозяин, и жонка, и дети пошли спать за ту завесу тростниковую... А Офонаса положили одного на циновку. Постелили тюфяк, совсем короткий. Постель жёсткая выдалась. Но спервоначалу Офонас заснул крепко, будто камнем провалился в сон. А проснулся — черна была ночь. И в этой черноте стрекотали громко насекомые, огромные, должно быть. И ночь душная была. Пошёл в чёрной темноте в отхожее место на дворе. Конь заржал призывно. Коней нет лучше! Конь никогда не солжёт... Кругом двора — ограда, из прутьев заплетённая... Офонас побоялся, не войдут ли в деревню хищные звери — коня порвут... Пошёл за ограду — глянуть. Прошёл немного — и в черноте ночи упёрлось в его грудь разголённую копьё остриём. Окружили его деревенские с оружием. Он не знал, что говорить, они бы не поняли.

Стоял. Вдруг хозяин его пришёл, крался за ним, пробудил его Офонас, когда поднимался. Хозяин просил, чтоб Офонаса пустили. Его и пустили.

— Иди спать, — сказал хозяин-толмач, — не бойся, хищные звери не придут; мы каждую ночь по деревне выставляем караул...

— Как ты всё ведаешь? — спросил тихо Офонас. — Ты ведун?

— Такие бывают, что ведают боле меня. А тебя ведать просто, ты простой для веданья...

В черноте летали остро насекомые, стрекотали громко, задевали остро, царапуче по лицу, тельцами, лапками, крыльцами...

Офонас лёг на постель жёсткую и снова уснул. И не пробуждался до утра.

* * *

Когда Офонас пробудился, солнце светом жарило, а утро только лишь повелось. Умылся водою из колоды, как ему указал хозяин. А более никто не мылся этой водой. «Должно быть, им по вере ихой нельзя», — подумал Офонас. Накормили его варёной чечевицей. Запил водой из медной чашки. Сбираться недолго было. Хозяин взял с собой лепёшки в узелке. Офонас решился спросить:

— Не оголодаем ли в дороге? Не купить ли мне еды на путь?..

Хозяин отвечал, что нет, не надо:

— Пойдём лесом, в лесу много еды!.. — И засмеялся...

Жонка вышла с детьми, проводить гостя. Офонас приложил руки к своей груди, поближе к шее, пониже сосков, поклонился...

Пошли через деревню. Офонас вёл коня в поводу. Дети, паропки и девочки, прибегали глядеть, смеялись, тонкими голосами перекликивались меж собой... Для них Офонас было высокий и белый...

По деревне и за деревней на лугу паслись коровы. Офонас подивился, потому что коровы были совсем старые, худые, мыршавые, а украшены снизками цветов, красных и белых...

Офонас не мог выговорить длинного имени своего провожатого и, не задумываясь, назвал его, как выговорилось:

— Чандра! Столько у вас коров, отчего не было мяса за нашей трапезой?..

Провожатый поглядел на Офонаса коротким взглядом; и нельзя было уловить: то ли с презрением и досадой поглядел, то ли с жалостью... Сказал, что корова — божество, она — мать всему сущему, её нельзя убивать. Ночью всё живое на земле озаряется светом от молока божественной небесной коровы...

— Молочная дорога — млечный путь! — сказал Офонас...

Шли по дороге к лесу.

— Скоро в лес войдём? — спросил Офонас.

— Не торопись так! Ещё долго придётся нам идти лесом...

— Я слышал, как дети ваши кричали, играя, — сказал Офонас, — а ведь иные слова мне внятны. Ты скажи, «нагни» — ведь это «голый»?..

Чандра засмеялся и отвечал, что да, что так.

— А в языке русов «голый» — это «нагой»...

Чандра засмеялся снова и ничего не отвечал.

Офонас вдруг развеселился. В голове зазвучало песенно, забунило. Нашло на него, и он полубормотал уже, а то и припевал; пел, говорил, приговаривал... Его слова захватывали его, всё его существо в большой, великий полон. Выбегали слова изо рта раскрытого на воздух воздушный, и нудили, заставляли Офонаса его же слова то смеяться весело, то горевать, то сердиться... Он пел, бормотал:

Ой, что ж мы делаем — творим, лесные тати!

Кого ж мы убиваем Бога ради!

Кого ж мы режем, изверги слепые,

Над кем же так безжалостно глумимся,

Питая святотатством животы!

Ой, матушка, прости нас, неразумных!

Возами возим мясо для игумнов.

Ой, что же нас никто не надоумил,

Ой, как же сами мы не догадались.

Коровушка, родимая, прости!

Вот почему никак мы не дозреем,

Вот почему дерёмся и звереем,

Вину творим, вины не замечая,

Невинность убиваем, а потом уж

Друг друга бьём. Нет жалости у нас.

Здесь говорят — небесная корова

Прошла когда-то вдоль по неба крову.

И вымя тучное разбрызгивало млеко.

Те капли — звёзды, что питают небо.

А небо кормит землю, как дитя.

И все должны держаться только миром,

Кровь молоком питать и сладким сыром.

И человеку человек не волк — корова.

Здесь человек ей дарит песни, убирает

Венками, поясами из цветов.

Так пел, бормотал, и рукомаханиями забавлял своего спутника-провожатого...

* * *

Офонас пишет в смоленской темнице:

«Индусы быка называют отцом, а корову — матерью. На помёте их пекут хлеб и кушанья варят, а той золой знаки на лице, на лбу и по всему телу делают...»

* * *

Густой лес, видевшийся до того близким, всё никак не доближался. И шли по дороге обжитой. Попалось несколько повозок двуколесных, запряжённых быками. В одной повозке сидели женщины, но не гологлавые, а с покрывалами на волосах. Глядели на Офонаса и его коня...

Повозка с женщинами ехала вровень с Офонасом и его провожатым. Возница поглядывал на меховую шапку Офонаса. Офонас на ходу снял шапку, снова привязал на пояс, а ткань чалмы смотал с пояса и повязал голову. Чандра запел, и несколько в его песне слов были внятны Офонасу. Женщины улыбались. Офонас подумал, что, быть может, здесь и нравы повольнее, и, если хорошо продаст коня, будут и жонки, сможет заплатить... Добрались до развилки, и повозка свернула прочь от Офонаса и Чандры... Офонас просил своего спутника-провожатого, каковы слова песни... Чандра сказал, как мог...

Гоури мечтает о пепельном Шиве,

Радха мечтает о смуглом Кришне,

Шочи — о тысячеглазом Индре,

А героиню влечёт к герою.

Ганга ревёт в волосах у Шивы.

Земля лежит на капюшоне Васуки,

Ветер дружит с огнём,

А сердце девушки поклоняется герою...[98]

И, слушая многие имена в этой песне, Офонас припомнил, как царевич Микаил из Рас-Таннура передавал ему рассказ хундустанского купца... Чандра посмотрел на своего спутника и стал говорить ему о своей песне:

—  ...Гоури — другое имя богини Дурги, она супруга Шивы, большого бога. А Радха — любимая Кришны, самого весёлого и прекрасного бога. А Шочи — в браке с богом Индрой. А Васуки — огромный волшебный змей...

«Эх! — подумал Офонас. — Как бедно живут, и будто и ничего не надобно им. А кругом них — боги и богини, пёстрые и живые, и чудеса творятся такие чудные...»

Наконец вступили в лес.

Прежде Офонас не видывал таких лесов. Совсем немного прошли, а уж пальмы сплелись большими листьями, будто крышу над головами путников строили. Тянулись и ветви, и травы подымались, и зелёные вервия — лианы — спадали вниз. Чандра вёл Офонаса по тропе, утоптанной, хорошей, даже и не узкой. Бабочки огромные вдруг промелькивали крыльями разрисованными, будто птицы легчайшие. Трудно было поверить, будто всё это — явь! Каждое крыло — опахало пышное и разрисовано тонко и ярко тонкими кругами, цветными оторочками... А вверх по стволам бежали, мчались пёстрые жуки — иной с локоть длиною!.. И вдруг закричал и резкими голосами дивные птицы длиннохвостые, а хвосты раздвоенные, а головы, крылья, тулова жёлтые, зелёные, яркие красные — а чистые краски!..

Птицы кругом свистали, кричали... Чандра сказал, что здесь возможно увидать и правителя страшного лесного — чёрно-жёлтого полосатого тигра... Вдруг раздалось протяжное и страшное: «У-у!.. У-у!..»

— Не бойся, — сказал Чандра, — тигр выходит лишь ночью. Тогда он охотится, а сейчас белый день...

Но чем далее углублялись они в чащу, тем менее похож был этот белый день на белый день. Темнело сумеречно, и сырость одолевала, долила...

— Ты боишься, я вижу! — снова обратился к Офонасу его провожатый. — Но ведь у тебя нож, а у меня лук и стрелы в колчане напитаны отваром, сваренным из ядовитой травы... Я много раз ходил этой тропой...

— Что ж, мы и ночью будем идти?

— Ночью переищем. А завтра в полдень ты уже будешь на дороге большой...

Они ели жёлтые плоды, похожие на мужские тайные уды. Чандра развязал узелок, вынул две лепёшки и долблёную тыковку, горло которой было заткнуто пучком травы. Выпили воды. Вода сладкая была. Должно быть, отвар плодовый был в неё добавлен...

На низкой пальме висели гроздью ещё плоды — красные — гроздьями... В самых высоких древесных ветвях закричали многими голосами, нестройно, звонко и визгливо... Офонас закинул голову и увидел бегущих мохнатых зверей кричащих. Он догадался.

— Маймуны? — спросил он.

Чандра удивился:

— Ты видал их прежде? Это маймуны...

— Я не видал их, я о них многое слыхал, да сказок боле, чем правды!.. И колдуны-то они, и оборотни!.. А теперь вижу: они просто звери, и, должно быть, не хищные, не злые...

Тут о плечо его ударился большой орех. Чандра засмеялся:

— Видишь, благодарят тебя!..

Орех был с молоком. Офонас подал орех своему провожатому:

— Возьми себе. Я мало наградил тебя за такой нелёгкий путь.

Чандра отложил орех и свой узелок на траву, сам нагнулся и скоро отыскал камень. Расколол орех, пробил трещину. Поочерёдно выпили молоко. Маймуны-обезьяны кричали над головами путников...

Неподалёку Офонас приметил деревце, плодоносившее ягодами, похожими на рябину.

— Чандра! — позвал он. — Вот такие гроздья ягод растут на одном дереве в тех землях, откуда я родом..

Обезьяны-маймуны уже были хозяевами этого дерева и сбросили на землю немало ягод, совсем спелых.

— Ты едал эти ягоды? — спросил Офонас. Он всё же опасался — а вдруг эти ягоды горькие, отровные?

Но Чандра отвечал, что эти ягоды возможно есть.

Офонас подбирал ягоды с земли:

— Там, в моей земле, эти ягоды морозят и кладут их в тесто...

Поели ягоды и двинулись дальше. Офонас встревожился:

— Если нам придётся ночевать здесь, в лесу, как бы не задрали моего коня!

— Здесь скалы. Дойдём, коня твоего заведём наверх, ни один тигр не заберётся!..

И всё же Офонас тревожился: «Что будет с конём? Не дай Господь, съест не ту траву, выпьет не ту воду!.. Поставить бы Гарипа в денник хороший... А когда увидишь конюшню?.. Сколько ещё идти?..» Так думал.

Вдали от тропы завиднелись шалаши лиственные, древесные. Офонас видел, что шалаши эти похожи на муравейники. Сказал Чандре. Тот отвечал, что эти термиты очень умны, их множество и они строят шалаши для своего жилья:

— Жаль, что идти нам надо скорее, а то бы поворошить прутом, и тотчас они гроздьями будут вниз падать. Вкуснее всего те, у которых крылья вот-вот появятся. Вон в такие листья их заворачивают, присыпают золой и пекут на костре. Сырыми нельзя есть их — вытошнит...

Офонас подумал, что у него от одних слов о подобном лакомстве кишки вывернутся! Уж комок подкатил в горло. Но Офонас всё же стерпел...

Под ногами босыми то и дело оказывались плоды спелые, многие надкусанные.

— Ешь смело, — указал Чандра под ноги, — это сбросили маймуны, а они ядовитых плодов отровных не едят!

Всё же Чандра не мог отказать себе в насладе. Приметил гнездо муравьёв на стеблях травы, присел на корточки и принялся дуть что есть силы. Муравьи потянулись быстрой цепочкой... Чандра отломил от гнезда и ел. Поглядел, приподняв голову, поглядел на Офонаса, усмехался лукаво глазами чёрными...

— Должно быть, это вкусно, — сказал Офонас оправдательно, — только я никогда этого не ел, не привычен...

Чандра смеялся...

Пошли дальше.

— Вон уже видны скалы, — сказал Чандра. — Посмотри в небо: видишь, какие звёзды яркие, большие. Скоро ночь, тигр выйдет на охоту. Но не бойся, мы успеем добраться до скал... Сторожко веди коня, опасайся ядовитых муравьёв...

Теперь Офонас жалел: зачем же он, когда разулся, тогда, на корабле, не привязал сапоги на шею или на пояс, прежде чем прыгать в воду... А теперь он босой, и ноги ещё не закорявели, больно стопам... Муравьи и вправду кусали, жалили; Офонас чувствовал, как ноги пухнут после укусов болезненных... Но всё же конские стопы защищены копытами...

Ускорили шаг и вышли к скалам в темноте. Чандра прикинул; ясно сделалось, что два человека и конь не уместятся вверху.

— Ты взбирайся, а я заведу вверх коня и сам спущусь, буду искать, где бы затаиться, — сказал Офонас, не задумавшись.

— Нет, оставайся ты на скале, — возразил Чандра. — Ты пропадёшь внизу. Тигр выйдет на охоту...

Офонаса разобрало. Он уже и не думал о том, как страшно оставаться ночью в лесу, даже о коне перестал думать. Распалился. Очень хотелось ему всё же в лесу ночью остаться, вроде как сразиться со зверем хищным ночным. Офонас настаивал на своём. Наконец Чандра согласился и указал ему на дерево, тонкое, и ветви раскидывались, будто навес:

— Вот это дерево слишком тонкое для того, чтобы тигр мог запрыгнуть. Взбирайся на ветки, те, какие повыше...

Чандра устроился с конём на скале. Офонас вскарабкался по стволу дерева. Ноги болели. «Нет, — подумал, — надо повыше залезть...» Взобрался на ветки, самые высокие, уселся и крепко обхватил ствол ногами...

Спать нельзя было. Налетели в темноте комары и кусали нещадно. Слёзы навернулись на глаза. Чувствовал себя дитятей беззащитным; хотелось кричать, браниться дурными словами, наброситься на кого попало и бить кулаками, глотая слёзы... А надо было удерживаться на дереве тонком...

Слух изострился. Теперь Офонас слышал, как зверь хищный крадётся. И вот выбрался тигр к дереву и дышит громко, будто страшный непонятный бык. И от рычания страшного смерзается кровь в жилах. Офонас держался как мог, силы собрал... Тигр царапал когтями кору древесную. Кора трещала, и этот дикий треск бил Офонаса в уши...

«Что же делать? Доберётся до меня, сломлю ветку, нож выставлю, драться буду...»

Офонас решился вглядываться вниз. Но было черно, и звёзды скрыты были облаками тёмными...

«Запрыгнет на дерево, сбросит меня, задерёт...»

Но эта мысль не вызвала у Офонаса никакого страха. Дыхание захватило восторгом неоглядным... Тело изготовилось к драке со зверем страшным. Весёлая злоба накатила... Дал бы себе волю, соскочил бы с дерева, кинулся на зверя... Но человеческое одолевало в душе, воли себе не давал, крепко держался; вцеплялся пальцами, ногтями...

Тигр ушёл, затем возвратился, вновь скрипел когтями по древесной коре. Облака поредели, звёзды засверкали вновь... Страх, бессилие, злоба, отчаяние, желание драки со зверем отошли от Офонаса... Держался крепко и был силён...

Рассвело, и тигр отправился прочь, в своё логово...

Офонас слез с дерева. Хотел идти, но упал на траву. Ноги не слушались боле. Так и повалился. Руки занемели. Не чуял ни рук, ни ног. Хотел звать Чандру. А язык распух во рту, одни лишь стоны вырвались... Охал, стонал что есть мочи...

Вдруг испугался: Чандра услышит, бросится на помощь, коня оставит без призора... Как бы не потерять коня!.. Замолк... Теперь ему чудилось, будто уже так долго лежит на земле, в траве... Пролетела мысль: когда Чандра отыщет его? А если и вовсе не отыщет? А то и бросит... Но уже не осталось сил для тревоги... Лежал бездвижный и чуял — ноги и руки медленно отходят от онемения... А язык не ворочался во рту, больным комом топырился... Глаза невольно закрылись, уже и не оставалось силы удерживать глаза открытыми... Забытье одолевало, долило... И одолело вконец...

Очнулся от мокрети на лице. Вода лилась по щекам, губы мочила... Так это было хорошо! Глаза ещё не открыл, но улыбался запёкшимися больными губами...

А после открыл глаза. Ударило светом по глазам. Лицо тёмное Чандры смеялось перед глазами Офонаса. Чандра поливал на него водой. Сделалось мокро, прохладно, хорошо...

— Откуда здесь вода? — спросил Офонас тихо. Обрадовался, потому что язык вновь двигался во рту. Руки свои и ноги также чуял вновь...

— Здесь река небольшая, куда животные сходятся пить воду, — отвечал с улыбкой Чандра.

— Где Гарип? — спросил Офонас и сел, опираясь ладонями о землю. В глазах потемнело, но тотчас прояснилось.

Чандра указал рукою на коня. Гарип щипал траву, переступил ногами стройными, упали комья тёплого навоза...

* * *

... После бананов и лепёшек Офонас окреп и шагал вновь, и вновь вёл коня в поводу, а Чандра шёл впереди...

— Как же сытны эти бананы, — сказал Офонас. — Не пропадёшь в лесу, на одних бананах выживешь, да ещё и разнесёт вширь...

Он и вправду не чувствовал голода...

Так шли, покамест не почуяли шорохи явные.

— Это маймуны, — сказал Чандра. — Они не нападут, но лучше пройдём стороной, не будем являться им на глаза...

Офонас, одолеваемый внезапным любопытством, ребячески жарким, попросил разгорячённо:

— Я поглядеть хочу обезьян! Поглядим недолго. Прошу тебя...

Быть может, Чандре и самому хотелось поглядеть. Он многих обезьян видывал в свою жизнь, но возможно ли, чтобы зрелище такое, как маймуны, наскучило бы человеку!..

Спрятались в кустах. Офонас боялся, что Гарип зашумит, заржёт, затопочет копытами по земле... Но конь стоял смирно... Из кустов дальних виделась поляна. Огромный маймун лежал в траве, словно холм шерсти, и не двигался...

— Мёртвый!.. — прошептал Чандра.

Две большие обезьяны ходили подле мёртвого, то на четырёх лапах, то вдруг поднимаясь на задние лапы. Лица их, похожие на человеческие до странности и жути, пребывали в движении; когтистые лапы теребили тайный уд, почёсывали живот. Они будто дивились и размышляли о смерти старого маймуна, шерсть его была седой. Огромные мухи слетались к мёртвому телу, кружились и жужжали, блестели на воздухе, взлетая; и опускались в шерсть густую и взлетали вновь... Молодой маймун сел подле старого мёртвого и принялся искать в его шерсти, и то и дело с выражением наслады на лице своём зверино-человеческом совал правую лапу в пасть... Офонас догадал, что мухи откладывают яйца в шерсть мёртвого тела; и, видно, эти яйца, и сами мухи, и гусеницы, которые выводятся из яиц, вкусны маймуну молодому...

— И как возможно бояться их! — шептал Офонас Чандре; и губы, всё ещё запёкшиеся, потрескавшиеся, приходились вровень с ухом Чандры, большим и темно-смуглым... — И как возможно бояться их! — повторял Офонас. — До того они хороши и милы мне! Такими чистыми видятся в простоте своей! Пусть простит меня Бог, но, должно быть, праотцы наши в раю могли выглядеть так! До чего красивы, хороши! Эх!..

Чандра и Офонас выбрались тишком из кустов и продолжили путь, обойдя далеко поляну, чтобы не пугать маймунов...

— А ты истинный хундустанец! — смеялся Чандра. — Мы почитаем маймунов за богов!..

— Вы счастливы! — отвечал тотчас, горячо и без раздумья Офонас-Юсуф. — Корова — бог, маймун — бог... Боги ваши всегда близко вас обретаются. Вы счастливы!..

Чандра смеялся...

Ещё один раз делали остановку, передохнули и ели, и пили воду из тыквенного кувшина...

Неприметно выбрались из леса на большую широкую дорогу.

— Вот путь на город Пали, — указал Чандра. — А дале — горы...

— И сколько идти мне?

— Восемь дней, а то десять. Разве тебе это не ведомо?

— Ведомо, — отвечал Офонас, — только горестно мне. Вот заплакав пойду. А я уж больно свыкся с тобою, будто год вместе пробыли...

— Оттого что в лесу, без людей иных, одни...

— Прощай, друг! Живи мирно...

Офонас и Чандра обнялись и похлопали друг друга по плечам. Затем пошли скоро и не оборачиваясь друг на друга, в разные стороны пошли...

* * *

Солнце поднялось и глядело с неба горячим глазом, широким и круглым. Полдень миновал, должно быть. Широкая утоптанная дорога была пустынна. Ни единой живой души не виделось, кроме Офонаса и коня. Офонас устал и проголодался. Но дойдут же они до какой-нибудь деревни или до города. Не может такого быть, чтобы восемь, а то десять дней пути шли по безлюдью такому...

Наконец явились и потянулись по обеим сторонам дороги поля. Здесь было много людей, все полуголые, лишь дхоти на бёдрах, на гузне. Они поливали посевы. Пара быков волокла на верёвке крепкой и толстой большой бурдюк. Один человек погонял их, а другой подтягивал бурдюк, полный водой, и выливал воду в канавку. Приметив Офонаса с конём в поводу, многие из людей на полях стали указывать на него пальцами и что-то говорить громко. Офонас поглядел на них мельком и решил, что они ему не будут опасны. Он хотел было купить еды у них, но деньги у него оставались только монеты золотые. Пожалуй, не надо было оказывать своё золото. А надо было добраться до города и там поменять у менялы хоть одну монету золотую на серебряные деньги. Вид людей ободрил Офонаса. Стало быть, скоро он увидит город или деревню большую... Он всё же решился подойти к одному из поливальщиков и спросил, складывая с неловкостью попервоначалу слова, воспринятые от Чандры:

— Далеко ли до города?

Ему отвечали скоро. Стало быть, поняли его, и это понимание обрадовало его. Но он так и не понял, что же впереди — небольшой город, крепость или же большая деревня...

Поливальщик повторил раза два слово «Лалгандж». Офонас понял, что это именование города. Или же деревни. Или крепости...

Он уж очень устал и какое-то расстояние проехал верхом. Затем снова спешился, чтобы не утруждать коня. Дорога разошлась, разделилась натрое, будто цветок большой трёхлепестковый. Офонас не совсем понял объяснения поливальщика и теперь не знал, куда же направиться... Он решил было двинуться наугад прямо; ведь всё равно видно, что это все людские пути. И по какому из них ни пойдёшь, непременно придёшь куда-нибудь, в какое-то место, где живут люди!..

Но вдруг раздались громкие трубные звуки. В большие трубы дудели дудошники, покамест невидимые. Офонас пошёл на обочину, потому что догадывался: пойдёт сейчас перед ним то ли войско, то ли княжеский выход. И ещё Бог весть, чего ждать!..

И ждать пришлось недолго.

Скоро показались пешие лучники с большими щитами деревянными, обитыми твёрдой кожей. Пошли и другие воины — с кинжалами и дротиками. Трубачи трубили в трубы длинные. Вереницей подвигались повозки, запряжённые сильными быками. В повозках открытых Офонас увидел людей, знатных, должно быть. Они также увиделись ему полуголыми, но всё же одетыми поболе, нежели те, которых он видел прежде. У этих грудь и плечи обёрнуты были яркими тканями, жёлтыми и красными. Над самой большой повозкой натянут был навес из ткани зелёной с жёлтыми блестящими полосами. В повозке сидел местный князь, должно быть. На голове его высился убор наподобие русского ведра. Князя окружали жонки гологлавые, чернокосые, обёрнутые в красное... Офонас разглядывал зрелище это...

Князь также заметил его, но, кажется, боле коня заприметил и приказал остановиться возничему. Повозка стала, а за ней и все встали, и другие повозки, и воины.

С одной из повозок этих сошёл приближённый князя. И боярин этот подошёл к Офонасу и заговорил громким голосом, будто приказывал. Офонас так и понял, что ему хотят приказать нечто... Слова чужие громко посыпались, наскакивая одно на другое и будто колотясь, ударяясь громко одно о другое; так звучали... Офонас не тотчас понял смысл всего этого громкого звучания. Но понял всё же. У него спрашивали, кто он, куда идёт и куда ведёт коня...

Офонас поклонился низко и отвечал, медленно подбирая слова, что его зовут Юсуфом, он — из далёкого города Истархана и хочет продать коня... Медленно произнося слова, Офонас подумал, что ведь сказал Чандре истину о своём происхождении... Но ведь невозможно всем, кто встретится на пути, говорить истину о себе!.. Также приметил Офонас, что эти люди не дивились его коню, хотя сами коней не имели.

Князь громко заговорил со своей повозки. Боярин, говоривший с Офонасом, повернулся к своему правителю, поклонился и стал слушать, сложив ладони у груди. Затем вновь обратился к Офонасу-Юсуфу:

— Продай коня моему повелителю, мой повелитель владеет всеми этими землями, его имя — Лал Сингх!

Офонас понял сказанные слова и понял также, что ныне должен быстро надумать, как же быть и что сделать. Уже предчувствуя дурное, он преклонил низко голову и почтительно спросил, за какую цену повелитель желает купить коня... «Разве мне ведомы цены, какие здесь верны?» — подумал Офонас. И припомнил рассказы купцов о ценах, воистину баснословных, которые якобы даются за коней в Хундустане...

Меж тем боярин и правитель Лал Сингх обменялись несколькими фразами. Они говорили чрезвычайно скоро, и Офонас ничего не смог понять.

— Ты наг и беден, — сказал затем боярин Офонасу-Юсуфу, — мой повелитель даёт тебе одежду и пять серебряных монет. Тебе не приличествует иметь подобного коня! Должно быть, ты украл его. Раджа Лал Сингх, повелитель Лалганджа, мог бы заключить тебя в темницу, но дарует тебе свободу...

Воины уже окружали Офонаса. Видя себя в подобной отчаянности и не зная, что предпринять, он невольно, уже и не раздумывая, вскочил на коня и пустил его вскачь. Но напрасно он пытался спастись. Тотчас кинулась за ним погоня. К воинам Лал Сингха присоединились крестьяне, трудившиеся до того на полях. Множество людей бежало вслед за всадником и наперерез ему. Грозились ему саблями обнажёнными, остро сверкавшими на солнце, выставляли на него ножи... Все что-то выкрикивали, многие голоса полонили слух Офонаса-Юсуфа. Но он ясно слышал лишь ржание Гарипа. Офонас испугался за коня, которого могли ранить или убить, и прервал бегство...

Все остановились. И в этом круговом сверкании оружия Офонас слезал с коня, все опасаясь, что вот тотчас же и ударят кинжалом или срубят голову саблей. После и сам дивился, отчего не просил пощады. Но ведь не просил, молча стал перед ними, вновь держа коня в поводу...

Офонас, взглянув на темноликих, окруживших его своими смертоносными остриями, вдруг намыслил, как ему спастись. Выбора не было. Он оставил коня, бросив поводья, и кинулся бежать, пригибаясь невольно. Стрелы, пущенные из луков темноликими воинами, свистнули, прыснули за ним следом. Он почувствовал, что и сам едва не летит над землёй, до того скор сделался его бег... Но, должно быть, правитель Лалганджа приказал не тратить стрелы понапрасну на беглеца столь ничтожного. И Офонасу позволили бежать, удовольствовавшись конём. Ведь, в сущности, только того и желали — отнять коня!..

* * *

«И тут есть Индийская страна, и люди ходят все наги, а голова не покрыта, а груди голы, а власы в одну косу заплетены, а все ходят брюхаты, а дети родятся на всякый год, а детей у них много. А мужики и жонки все наги, а все черны. Яз куды хожу, ино за мною людей много, да дивуются белому человеку. А князь их — фота на голове, а другая на гузне; а бояре у них — фота на плеще, а другаа на гузне, княгини ходят фота на плеще обогнута, а другаа на гузне. А слуги княжие и боярьскые — фота на гузне обогнута, да щит, да меч в руках, а иные с сулицами, а иные с ножи, а иные с саблями, а иные с луки и стрелами; все наги, да босы, да болкаты, а волосов не бреют. А жонки ходят голова не покрыта, а сосцы голы; а поропки да девочки ходят наги до семи лет, сором не покрыт».

Готовясь писать слова свои, Офонас видел перед глазами в темнице Смоленска жаркий Гундустан, чёрных малорослых людей, худых совсем, или других, с толстыми животами; чёрные волосы на головах женских; детей множество голых, острые клинки и рукояти сабель, украшенные горящими светло, круглыми красными камнями...

* * *

Офонас бежал, не видя, не разбирая дороги, и полетел круто вниз внезапно. Дыхание захватило тотчас. Он даже не вскрикнул. Он катился стремглав, ударяясь больно о землю, колючие ветки кустов, густо разросшихся, царапали голое тело, спину и грудь. Ему представлялась верная смерть, навстречу коей он двигался стремительно и не молил Бога о спасении, не помнил молитвенных слов; но даже испытывал некое чувство, чуянье восторга предсмертного; странного восторженного предчувствия некоего совершенно нового для себя состояния души и тела; и состояние это, вот-вот грядущее, было — смерть!..

Однако всё же никакая смерть не последовала за его отчаянным полётом-падением. Исцарапанный, он больно ударился о землю, даже и не такую жёсткую, потому что упал на кучу листьев и прелой травы. Пролежал некоторое время оглушённый. В ушах гудело, звенело. Сел, опираясь на ладони рук, вытянутых назад. Над ним, высоко, медленными облаками ходило небо. Попытался привстать, но оказалось слишком больно. Снова сел...

Офонас понял, что попал, вернее всего, на дно пересохшего колодца, обросшего густыми зарослями кустов. Упал он достаточно глубоко. Всё-таки нашёл силы встать, ухватился за стенку глинистую, прикинул на глаз расстояние. Только тогда сделалось Офонасу страшно. Ведь он никогда не сумеет сам выбраться отсюда! Он прислушался. Сверху не доносились голоса человеческие, не слышно было шороха шагов. Закричать, звать на помощь он опасался. Ведь если крестьяне или же люди из свиты правителя Лалганджа услышат его, они убьют его!.. Офонас всё же не дал беспредельному, неизбывному страху одолеть рассудок. Это места, где работают на полях и ездят на дороге. Надобно выждать, а после решиться и звать на помощь. Но сколько выждать? Ночь? А если придут хищные звери? Отбиваться ножом?.. Он сидел и размышлял, прикидывая, что же делать. Болели царапины, глубокие порезы кровоточили, ушибы ныли. Бедственность, в коей очутился Офонас, заставила его позабыть о коне...

Офонас напряг слух... Нет, правитель Лалганджа явственно уже не оставался на дороге вместе со своей свитой и отнятым у Офонаса конём... Теперь Офонас приобык и стал различать звуки жизни, доносившиеся с поверхности земли. Он слышал, как струилась вода, доносились до его ушей слова нескольких голосов, но о чём говорили, он всё же не способен был различать... «Это поливальщики, — думал он, — поливальщики — несомненно подданные правителя Лалганджа. Если я позову на помощь, они, быть может, и откликнутся, но вернее всего, что убьют меня или повезут к правителю, и тогда убьют меня во дворце...» Оставалось лишь одно — ждать. Офонас страдал от голода и невольно вспоминал мучнисто-сладкий вкус бананов — плодов, подобных мужскому тайному уду. Небо высоко над его бедной головой темнело. В одно мгновение почудилось ему, будто небо темнеет чрезвычайно быстро. Вот сейчас опустится полная чернота и разнесётся по окрестностям звериный вой и рык. Пронесутся мощные лапы там, где ступали босые ноги... Офонас припал спиной к плотной глине, вынул нож и выставил лезвие наперёд...

Он не понимал, сколько времени он оставался так, но темнота всё ещё не преобразилась в полную черноту, когда настороженный слух его уловил знакомый, но чудной для здешних мест звук... Сначала звук раздался в отдалении, затем приблизился и рассыпался дробным, множественным звучанием... Не было сомнений: Офонас слышал конский топот, цокот подкованных копыт!.. Нет, это не могли быть люди правителя Лалганджа; ведь если бы у него было много коней, его воины двигались бы верхом... Топот меж тем приближался... Офонас решил звать на помощь... Копыта, казалось, стучали над самой его головой. Стало быть, всадники совсем близко на дороге проезжей... Офонас крикнул на местном наречии, но не был уверен, что эти произнесённые им слова поймут. Наверняка он произносил дурно и не так внятно. И он закричал ещё и по-арабски, и на одном из персидских говоров выкрикнул свой призыв о помощи...

Несколько всадников остановили своих коней. Затем сверху полетел к Офонасу мужской громкий голос:

— Кто ты?

Офонас обрадовался, услышав арабские слова, и сам крикнул на известном ему арабском наречии:

— Помогите!

— Ты правоверный? — вдруг спросил голос.

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного! — воскликнул Офонас. В эти мгновения он был совершенно искренен, повторяя начальные слова молитвы, обращённой к великому Богу Мухаммада...

— Мы поможем тебе, — отозвался голос.

Офонас чутко прислушивался. Наверху говорили, шуршали... Затем раздались звуки ударов, как будто косили густую траву или рубили кусты. Офонас понял, что его спасители расчищают дорогу в зарослях, чтобы проехать верхом поближе. Мужской голос прежний крикнул:

— Сейчас мы спустим верёвку, хватайся за палку, палка привязана к верёвке крепко, мы вытащим тебя. Держись за палку что есть силы!..

Вскоре Офонас увидел эту палку, привязанную к верёвке. Ухватившись, он крикнул наверх:

— Готов!..

Его потащили. Он ударился плечом о какой-то твёрдый и острый выступ в стене глинистой и сильно рассёк плечо. Мгновенно сделалось сильное кровотечение; он испугался, что может лишиться чувств, крепче вцепился в палку и закричал:

— Тащите, тащите скорее!..

Верёвка, толстая и прочная, натягивалась и подымала Офонаса вверх...

Наконец он очутился на поверхности земли, выпустил палку из рук, онемевших тотчас, и, обливаясь кровью, повалился в беспамятстве...

* * *

Очнулся он на повозке и почувствовал, что его рана перевязана тугой повязкой. Кровь более не текла, но боль во всём теле мучила. Повозка двигалась, толчки усугубляли боль. Всадники окружали повозку, некоторые освещали дорогу факелами. Их чалмы ясно показывали Офонасу-Юсуфу, что перед ним люди, исповедующие веру Мухаммада... Это было радостно для Офонаса, он уж давно с такими людьми свыкся...

Один из всадников, ехавший вровень с повозкой, приметил, что Офонас очнулся, и окликнул его:

— Эй! Как ты? Жив?..

— Жив я, — тихо отвечал Офонас. — Благодарю вас. Кто вы?

— Мы-то и есть мы! — насмешливо откликнулся всадник. — Сам-то ты кто? Откуда взялся?

— Я — Юсуф, купец из далёкого города, который зовётся Истархан, это очень далеко от здешних мест...

— Чудной ты купец! А мы — люди Мубарака!..

Он ещё другие слова говорил, но Офонас-Юсуф снова провалился в беспамятство...

А когда он снова пришёл в себя, толчки уже прекратились. Он понял, что лежит под крышей, в доме. Попытался сесть, и ему это удалось. Теперь он сидел, вытянув ноги вперёд, на каком-то подобии постельной лавки, на тонком тюфяке. Стены в каморке были совсем прокопчённые. Против постели — очаг. Перед очагом — простая посуда: два глиняных кувшина, лужёный котелок, медный таз и сковорода, несколько блюд и чашек. В стену над очагом вбиты были крюки, и на них поставлен был светильник — глиняная плошка с маслом и фитилём. Не так много света давал этот светильник. Вошла в каморку, приоткрыв низкую дверь, старуха, голова её покрыта была покрывалом. Старуха подошла к очагу и принялась стряпать. Она придвинула к себе горшок с мукой, соль и крепко пахучие толчёнки в маленьких горшочках. Затем она разожгла огонь в очаге, положив в очаг хворост и кизяки. Что-то она молола на мельничке ручной; остро, резко пахло неведомыми плодами и приправами. Одному из котелков служила крышкой стопка лепёшек...

Офонас-Юсуф окликнул старуху:

— ...Матушка!..

Но она не поняла его арабского наречия и только улыбнулась ему щербатым ртом, обернувшись через плечо. Он заулыбался ей в ответ, и видно было, что его улыбка глянулась ей. И, улыбаясь во весь рот, она протянула руку и подала Офонасу лепёшку. Он до того изголодался, что уже и не чувствовал голода. Но вид и запах кушаний начал пробуждать и чувство голода. Офонас вцепился зубами в мягкую лепёшку, скулы свело на мгновение до боли... Лепёшку доел и собрал крошки с ладони. Затем снова лёг на постель и скоро задремал. Только дремал совсем недолго; открыл глаза и увидел, что старуха всё ещё здесь, готовит пищу в котелке на очаге. Офонас начал припоминать наречие Чандры и, припомнив, сказал старухе:

— Благодарю за лепёшку, не дашь ли мне чего ещё поесть?..

Старуха теперь поняла его и заговорила быстро. Он-то понимал не все её слова. Она говорила, что лечила его рану, и видит ли он, что теперь плечо зажило... Он это увидел и пошевелил плечом и снова поблагодарил старуху. Он назвал ей своё имя — Юсуф, затем спросил её имя. Она заулыбалась и сказала, что её имя — Хусейни.

— Благодарю тебя за твою заботу, Хусейни-мать! — сказал Юсуф.

Старуха разостлала скатерть и подала ещё лепёшки, гороховую похлёбку и сок сладких плодов. Офонас поел с насладой, силы возвращались к нему. Старуха спросила, довольно ли у него сил для того, чтобы предстать перед Мубараком...

— Кто он, этот Мубарак? — спросил у старухи Юсуф. — Я уже слыхал это имя. Я знаю, у него есть кони и люди, подчинённые ему. Он — правитель?..

— О, Мубарак — это Мубарак! — воскликнула старуха. — Как он захочет, так и будет...

— Я теперь имею силы для того, чтобы предстать перед ним и говорить с ним...

Старуха принесла кувшин с водой и таз для омовения, а также принесла Юсуфу новую одежду — рубаху, шаровары, чалму и куртку с поясом. Юсуф вымылся и оделся.

— Жди моего возвращения, — сказала старуха. — Я пойду и узнаю, может ли Мубарак сейчас принять тебя...

Она ушла в узкую дверь. Офонас сидел на постели и ждал её терпеливо. Старуха воротилась скоро и принесла хорошую весть: этот таинственный Мубарак согласен был принять Юсуфа...

— Ему уже говорили о тебе...

Старуха вывела Юсуфа в маленький двор, где росло несколько красивых деревьев. Они прошли совсем немного, и старуха отворила дверь в глинобитном чистом небольшом доме.

В комнате пол покрывали белые ковры. На потолке укреплён был красивый светильник, но сейчас, днём, фитили не были распалены. По обеим сторонам двери снаружи стояли два стража, они пропустили старуху и Юсуфа, ни о чём не спрашивая. На пёстрых плотных подушках сидел молодой человек, по виду не старше семнадцати-двадцати лет. Лицо его было смуглое, но казалось светлым; молодые усы чернели над верхней губой, словно чёрная ровная полоска красивой ткани; глаза были большие и будто удлинённые, чёрные с белыми светлыми белками, смотрели внимательно и чуть насмешливо из-под чёрных бровей — ровных полумесяцев... Молодой человек одет был в зелёную шёлковую куртку, шёлковые шаровары; голову его украшала зелёная чалма. Юноша сидел, скрестив ноги, и видны были его домашние туфли, отделанные также шёлком гранатового цвета... По левую руку от сидящего помещались несколько деревянных шкатулок, пестро раскрашенных и с крышками резными. По правую руку — серебряная чаша на длинной ножке. Губы молодого человека были красны, и видно было, как движутся челюсти под крепкими щеками... Юсуф догадался, что Мубарак (это мог быть только он, кто же ещё!) жуёт бетель. И догадка эта подтвердилась, когда юноша повернул голову вправо и выплюнул в чашу... Затем обратился к старухе и велел ей идти. Она тотчас вышла...

— На каком наречии говорить с тобой? — спросил Мубарак на хундустанском наречии, знакомом Юсуфу.

Юсуф поклонился и сложил руки ладонями перед грудью, как это делают хундустанцы...

— Господин мой, любое наречие, вам угодное, я выслушаю из ваших уст с благодарностью! Понимаю же я наречия следующие... — И Офонас назвал ведомые ему наречия.

Мубарак показал в быстрой улыбке белые зубы. Он был красив, а когда улыбнулся, сделался красив до чрезвычайности.

— Я буду говорить с тобой на моём родном наречии, потому что вижу: оно тебе ведомо. Ты давно в наших землях? Когда ты успел изучить наш язык?

— Я здесь совсем недавно, господин мой! Но я давно приметил, что многие наречия легко ложатся на мой слух и разум!..

Они продолжили разговор на наречии хиндустанцев.

— Ты бывал во многих странах? — спросил Мубарак. — Скажи о себе.

Офонас-Юсуф отвечал, что ему и вправду приходилось бывать во многих странах, а сам он родом из одного далёкого и неведомого в Хундустане города, который зовётся Истархан...

— А моё имя — Юсуф, тебе это ведомо, господин мой!..

— Мне сказали, что ты — человек правой веры...

— Это так, господин мой, — отвечал Офонас коротко, и сам не понимал, действительно ли он лжёт или всё же говорит правду...

— У меня есть причины для ненависти к язычникам Хундустана, — сказал Мубарак.

Юсуф скромно наклонил голову и не спрашивал излишнее.

— Ты воистину правоверный, — решил Мубарак...

Офонас тихо дивился в уме и уже и сам не ведал, какой он веры и кто он...

— Говори, как ты попал в земли Хундустана и чего ты желал достичь?

— Мне сказали, что в землях Хундустана хорошо продавать коней. Я претерпел много лишений, я плыл с одним лишь конём на корабле, напали морские разбойники на корабль, я бросился вместе с конём в море и добрался до берега. Один добрый человек приютил меня и вывел на проезжую дорогу. Этот человек сказал, что в течение восьми или десяти дней я смогу добраться до города Пали. В этом городе я думал продать коня и получить прибыль. Я пошёл по дороге, ведя коня в поводу; я хотел купить еду...

Вдруг Офонас осёкся и замолчал.

— Что же с тобой случилось далее? — спросил Мубарак. — Продолжи свой рассказ.

Офонас подумал, что теперь лучше всего сделаться правдивым, и потому сказал с откровенностью:

— При мне было столько-то и столько-то золотых монет в поясе, и была при мне шапка, какие носят в моей земле, где я родился.

— У тебя всё это отняли? — спросил Мубарак.

— О нет!.. — Юсуф смутился и вновь молчал.

— Ты полагаешь, мои люди взяли у тебя деньги и шапку? — Мубарак склонил голову набок, и лицо его сделалось детски насмешливым.

— Ежели твои люди, мой господин, и пожелали взять моё золото в уплату за моё спасение, то я понимаю и признаю их правоту. Но... — Вдруг Офонас понял мгновенно, что следует ему сказать, говоря с Мубараком... — Но я, мой господин, не верю, чтобы они могли взять мои деньги. Я в это не верю!..

Мубарак некоторое время промолчал, и казалось, будто он едва ли не детски наслаждается властью своей над человеком, стоявшим перед ним...

— Сядь! — Мубарак указал на подушку, положенную против того места, где сидел он сам.

Юсуф покорно сел и скрестил ноги.

— Ты сказал верные слова. — Мубарак посмотрел на шкатулки с резными крышками. Затем решительно открыл крышку одной из этих шкатулок и вынул приготовленный бетель. — Возьми! — Мубарак протянул свёрнутый бетелевый лист Офонасу. — Ты пробовал жевать бетель?

Офонас наклонил голову, приложил ладони к груди и отвечал, что вкус бетеля ему ведом. Сунул бетель в рот и принялся старательно двигать челюстями, жуя...

Мубарак также сунул в рот бетелевый свёрнутый лист с его обычным содержимым — кардамоном и бетелевыми орешками — и жевал с обычной насладой. Офонас поглядывал на юношу; Офонасу хотелось бы выплюнуть, но он не смел так поступить и ждал, когда выплюнет Мубарак. Офонасу уже казалось, что десны горят. Но прошла одна тысяча лет, и Мубарак выплюнул изжёванный лист в чашу на ножке. Офонас не решался приблизиться к этой плевательнице.

— Выплюнь сюда! — Мубарак показал на свою чашу.

Офонас насмелился, встал со своего места, выплюнул в чашу и поклонился низко юноше. После чего снова сел и скрестил ноги...

Мубарак хлопнул в ладони три раза. Явился один из стражей.

— Сейчас узнай, кто сохраняет имущество этого человека. — Мубарак махнул рукой в сторону Офонаса. — Пусть сейчас принесут сюда его шапку и столько-то и столько-то золота, которое он имел при себе. Ступай, и чтобы всё было исполнено как возможно быстрее!

Страж вышел быстро. Но Офонасу показалось, будто время остановилось. Мубарак молчал и постукивал кончиками пальцев по крышке одной из шкатулок с бетелем. Офонас приметил, что пальцы у него длинные и красивые. Мубарак не смотрел на своего странного гостя. Время, казалось, падало невидимым грузом на плечи Офонаса и придавливало книзу, книзу...

Громкие быстрые шаги раздались у двери. Поспешными шагами вошёл человек, неведомый Офонасу. Одет человек был в набедренную повязку — дхоти, на голове его была тёмная чалма, а в руке он держал небольшой пёстрый мешочек из плотной ткани. Он заговорил, и Офонас узнал его голос. Этот человек говорил с Офонасом, когда Офонаса везли на повозке. Человек протянул вперёд обе руки, и Офонас увидел, что в другой руке человек держит меховую шапку, шапку Офонаса!..

— Вот золото! — Человек подал, широко протянув руку, мешочек своему повелителю.

Мубарак взял мешочек и бросил, немного размахнувшись, на колени Офонаса.

— Пересчитай монеты! — приказал Мубарак.

Но Офонаса осенило. Он теперь ясно понимал, что надобно говорить, как надобно поступать...

— Я осмеливаюсь ослушаться тебя, мой господин! Я не стану пересчитывать эти монеты. Ежели ты отдаёшь их мне, то я хочу отдать их этому твоему человеку. Пусть он разделит это золото меж теми, которые спасли меня, вытащив из ямы...

— Ты слышал? — Мубарак обратился к своему человеку. — Возьми у нашего гостя деньги и раздели их по совести меж теми, которым эти деньги отдаёт наш гость!

Человек в несколько шагов приблизился к Офонасу и, мгновение помедлив, взял с его колен мешочек.

— Не уходи, — попросил Офонас. — Отдай мне мою шапку, она в этих жарких краях — единственная память о моей родной земле, где до того холодно, что люди одеваются в меха...

Человек поспешно отдал шапку в руки Офонаса.

— Иди! — приказал Мубарак.

И его человек быстрыми шагами ушёл.

— А теперь продолжи свой рассказ, — приказал Мубарак своему гостю. — Ты хотел купить еду. Что же случилось дальше?

— Я имел золотые монеты. Я решил добраться до города или селения, где я мог бы поменять одну монету или две на мелкое серебро. Не помню теперь, но мне кажется, я хотел идти в город или крепость или селение, которое, как мне сказали, называлось Лалгандж. Внезапно я увидел процессию. Это ехал правитель Лалганджа со свитой. Один из его приближённых предложил мне продать моего коня за одежду и несколько серебряных монет. Мне угрожали оружием.

Я понял, что не смогу противиться, и бросился бежать, оставив коня. Я бежал не разбирая дороги и упал в яму. Это, должно быть, заброшенный колодец. Твои люди вытащили меня...

Мубарак резко поднялся на ноги и заговорил раздосадованно:

— Лал Сингх, правитель Лалганджа, давно противится моей власти. Я давно должен наказать его. Он — истинный разбойник, а не я!..

И, встретив невольный удивлённый взгляд светло-карих глаз Офонаса, Мубарак засмеялся и сказал:

— Да, я разбойник. Я и мои люди — правим большими землями. Наши владения простираются на три дня пути пешего. Я верну тебе твоего коня и накажу правителя Лалганджа!..

* * *

Спустя день Офонасу дали коня, и Мубарак приказал ему отправляться вместе с людьми, которые служили Мубараку.

— Владеешь ли ты искусством сабельного удара? — спросил Мубарак.

Офонас-Юсуф отвечал честно, что знает, как надобно биться саблей...

— Но я не воин. Боюсь, я мало годен для битвы...

— Ты хочешь вернуть коня, уведённого гнусным Лал Сингхом?

Офонас уже и сам не знал, хочет ли, потому что догадывался о цене, в какую обойдётся это возвращение коня. Однако путей для отступления не осталось...

— Да, я хочу вернуть коня, — сказал Офонас тихо.

— Тогда ты должен согласиться со мной. Не будет честно, если мои люди станут сражаться за тебя, для твоей пользы, а ты в это самое время будешь смотреть и ждать исхода битвы.

— Да, это не будет честно, — согласился Офонас, и губы его онемели.

— Мне радостно слышать твои умные слова! — Мубарак похлопал своего гостя по плечу.

Ещё на другой день Офонас ехал на новом коне, вооружённый саблей, в кругу разбойников Мубарака. Офонас не знал, что задумали разбойники. Меж ними были поделены деньги Офонаса-Юсуфа, и потому разбойники говорили с ним дружески. Один из них, приметив тревогу Офонаса, поехал вровень с ним, так что их кони шли голова к голове.

— Не бойся, — говорил разбойник. — Мубарак умён. Мубарак знает своё дело. Если он велит встать в засаде, стало быть, мы можем надеяться на богатую добычу...

«Или на погибель!» — проговорил Офонас в уме.

Солнце припекало. Утро медленно переходило в ясный день. На дороге не было ни единого путника. Это была не та дорога, по которой Офонас прежде вёл Гарипа. Эта новая для Офонаса дорога вела к реке. Повсюду виднелись ямы и большие пещеры. Река поблескивала впереди тёмной блескучей водой. С обеих сторон дороги вдаль уходили ряды деревьев с толстыми стволами. У самой реки Мубарак подхлестнул своего коня, помчался вперёд... Прочие, и с ними и Офонас, ехали медленно. Мубарак скоро вернулся довольный. Всадники укрылись в самой большой пещере. Офонас пытался молиться и понял в отчаянии, что не знает, какими словами, какими молитвами молиться; кому молиться — то ли Христу, то ли Аллаху...

Скоро на дороге показалась повозка, которую сопровождали вооружённые стражи. Мубарак взмахнул рукой. Его люди выскакали на дорогу и преградили путь. Повозка была крытая, и не было видно, кто в ней. Но Мубарак, должно быть, знал. Его люди, искусные и ловкие в своём разбойничьем деле, осыпали стражей повозки дождём длинных стрел. Смуглые сильные руки натягивали тетиву, стрелы летели с жужжанием и свистом. Офонас, не зная, что делать ему, выхватил саблю и вскинул высоко над головой, замахал саблей и закричал без слов:

— А-а-а!..

Стражи повозки поняли, что не одолеют всадников Мубарака, и пустились в бегство. Люди Мубарака не стали преследовать их. Возничий также бежал.

— Эй! — крикнул Мубарак. — Выбирайтесь наружу! Кто в повозке? Выбирайтесь наружу! Выбирайтесь, иначе мы убьём вас тотчас!..

В повозке послышался громкий плач нескольких женщин, стоны и мольбы о помощи.

— Выбирайтесь! — кричал Мубарак. — Выбирайтесь и не медлите!..

Тут завеса повозки приподнялась, и одна совсем юная женщина соскочила на дорогу. Она куталась в покрывало и прикрыла голову и лицо. Казалось, она в страхе. Но это лишь казалось. Она смело встала перед Мубараком.

— Ты — предводитель? — спросила она звонким голосом, не отнимая покрывала от лица.

— Я! — Мубарак смеялся глазами.

— Ты воюешь с женщинами, которые беззащитны. В повозке — младшая супруга Лал Сингха и её служанки...

— О какой беззащитности ты говоришь мне? — Мубарак расхохотался громко. — Разве я виновен в том, что ваши стражники — трусы?! Да, мои люди принудили ваших стражников к бегству, но ведь это позорно для воина — бежать с поля битвы! Люди Лал Сингха не умеют исполнять свой долг воинов...

— Что тебе нужно? В повозке одни лишь женщины!..

— Я приказываю им выйти. А с тобой я уже слишком долго говорю. Эй, женщины в повозке, если вы тотчас же не выйдете, я прикажу убить вас! — И с этими словами Мубарак подскакал поближе к повозке мимо девушки, закутанной в покрывало, как будто и не было на дороге никакой девушки!..

Женщины, перепуганные насмерть, вылезли из повозки на дорогу. Они также прикрывали лица. Люди Мубарака хватали этих женщин за руки и откидывали покрывала с их лиц. Женщины плакали, кричали и визжали, но всё же не смели противиться.

— Вот она, жена Лал Сингха! — крикнул Мубарак, хватая за руку молодую красивую женщину, рыдавшую горько.

Девушка, начавшая прежде разговор с ним, приблизилась снова и снова заговорила с предводителем разбойников:

— Оставь эту женщину и её прислужниц. Зачем они тебе?

Твой вид благороден. Неужели ты хочешь запятнать себя насилием над беззащитными?!.

Кажется, Мубарак был до некоторой степени восхищен смелостью этой девушки.

— Я не причиню никакого зла твоей госпоже, — отвечал он. — Но неужто же ты, прислуживая ей, не понимаешь, что находишься в услужении у жены истинного разбойника?!. — Мубарак обернулся к своим людям и приказал громко: — Не причиняйте зла этим женщинам!..

— Я сама — купленная рабыня, — сказала девушка.

И тут со стороны реки послышался топот многих ног. Люди правителя Лалганджа бежали во множестве, стремясь одолеть разбойников Мубарака. Вновь полетели стрелы. Люди Лал Сингха пытались сбить людей Мубарака наземь с их коней. Офонас решительно кинулся в гущу битвы и взмахнул саблей. Позднее он не мог вспомнить, удалось ли ему кого-то убить. Сам он не был даже ранен. Люди Лал Сингха отступили. Были убиты две женщины из числа прислужниц жены Лал Сингха и один разбойник. Мубарак оглядывался беспокойно. Но когда он увидел, что девушка, заговорившая с ним так решительно и смело, цела и невредима, он успокоился. Он приказал женщинам снова сесть в повозку, и они молча, уже не осмеливаясь плакать и кричать, исполнили его приказание. Мёртвых женщин он оставил на дороге, сказав:

— Люди Лал Сингха, эти трусы, возвратятся и, когда увидят, что меня и моих людей здесь больше нет, подберут своих мёртвых женщин!..

Мёртвого разбойника Мубарак велел положить в повозку, и женщины не осмелились возразить.

— Мы похороним нашего погибшего друга, как положено, с честью!.. — сказал Мубарак...

Девушка, осмелившаяся заговорить с ним, всё ещё стояла на дороге, немного поодаль от повозки.

— А ты что же? — обратился к ней Мубарак. — Мы не собираемся отпускать тебя на свободу! Полезай в повозку к остальным!..

— Позволь мне сказать тебе несколько слов! — попросила девушка...

Офонас смотрел на всё это, довольный тем, что битва завершилась; но каким образом ему возвратят коня, он всё ещё не догадывался... Он также понимал не всё из того, что говорили девушка и предводитель разбойников... Однако Офонас испытывал сильное любопытство. Смерть женщин и одного из людей Мубарака не очень занимала теперь Офонаса-Юсуфа. Он подумал: отчего же это? Прежде он не полагал себя особливо безжалостным... Подумав, он, однако, решил, что собственное участие в битве притупляет, несомненно, жалость к другим людям, и даже и к себе самому!..

— Говори! — сказал девушке Мубарак. — Я соглашаюсь выслушать твои слова. Ты видишь, я не жесток, я не насильник. Я даже не заставляю тебя снять покрывало!..

— Ведь ты Мубарак, знаменитый и славный предводитель разбойников? — спросила девушка.

— Да, — отвечал ей с гордостью Мубарак, — да, я тот самый Мубарак, предводитель разбойников! И теперь я накажу Лал Сингха, этого гнусного язычника!..

— Я также воспитана в правой вере, — сказала девушка.

— Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя? — Мубарак направил коня ближе к ней, но она не отступила, и он остановил своего коня. — Куда же ты пойдёшь, если я отпущу тебя? — Мубарак смотрел пристально, однако же девушка не снимала своего покрывала.

Разбойники слушали и смотрели, готовые исполнить приказания своего предводителя...

— Я хотела бы узнать, — начала говорить девушка, не отвечая на вопросы, заданные ей, — я хотела бы узнать, ведомо ли тебе такое имя — Хусейн Али?!

— Откуда ты знаешь?.. — Мубарак не договорил...

— Ты очень переменился, — сказала девушка, — но я узнала тебя. Ты был совершенным ребёнком, а сделался мужчиной.

Она отвела покрывало от лица. Пожалуй, никто не назвал бы её лицо красивым, это было очень обыкновенное лицо хундустанской девушки; быть может, лишь чуть светлее обычного; розовый нежный рот, огромные чёрные глаза; тонкий нос, кончик которого был округлый, а в левую ноздрю продето было колечко, серебряное с бирюзой; по всей Индии такое колечко-серьгу в носу называют «натхуни». На полунагих тонких руках — серебряные браслеты. Ноги босы, и тонкие щиколотки также украшены серебряными браслетами. Чёрные волосы заплетены были в одну длинную косу, заколотую на затылке жемчужной булавкой. Яркое дневное солнце играло, переливалось быстрыми лучами на маковке чёрной, словно отражаясь мгновенно и многажды в этой блескучей и прекрасной черноте. Девушка носила шёлковые шаровары и кисейное платье. И платье и шаровары украшались узкими полосками парчи пёстрой по краям и подолу. Покрывало, откинутое на тонкие плечи, также было простое кисейное... Очарование этой девушки, а она казалась не старше четырнадцати-пятнадцати лет[99], заключалось не в совершенстве черт, но в их чрезвычайной живости. Глаза её чуть прижмуривались, и тотчас длинные ресницы пушистые скрывали их; и сейчас же она широко раскрывала глаза, и на одно мгновение лицо её представлялось печальным; но тут же губы розовые трогала быстрая улыбка и мгновенной радостностью сверкали глаза... Небольшой, чуть выпуклый лоб и щёки округлые давали её лицу милую ребячливость, длинные серебряные серьги с подвесками, украшенными алыми камешками, словно бы оттеняли детски маленькие уши, также телесно розовые и нежные... Все жесты и движения этой девушки оказывались чрезвычайно завершёнными и оттого виделись очаровательными. А её лицо, её глаза, то преисполненные серьёзности, то мгновенно прижмуренные в лёгкой гримаске, показывали острый ум и наклонность к озорству полудетскому и насмешке изящной...

Описание же этой хундустанской девушки занимает куда более времени, нежели возможность охватить всю её мгновенными, быстрыми и жадными взглядами, как охватили её кольцами своих взглядов любопытных разбойники Мубарака, Офонас, да и сам Мубарак...

Впрочем, Мубарак смотрел на неё с любопытством даже и менее одного короткого мига...

— Дария! — воскликнул звонко Мубарак. — Дария-биби!..

И в этой внезапной звонкости его голоса прозвучала неизбывная радость и выразилась детская открытость искреннего чувства.

— Ты прав, Хусейн-Али, перед тобой твоя Дария, твоя наречённая невеста, дочь твоего родича Мирзы Русвы!..

— Мирзы Русвы! — повторил невольно и громко Офонас-Юсуф и невольно же послал своего коня вперёд.

Все глаза обратились на Юсуфа, и он натянул поводья.

— Кто ты? — спросила Дария. — Ты знал моего отца?

— Я знал его из его слов, пересказанных мне словами другого человека. — Юсуф наклонил голову.

— Оставим загадки! — решительно сказал Мубарак. — У нас ещё будет время для их разгадывания. А сейчас пора в путь!..

Один из разбойников сел на место возницы повозки, а своего коня уступил Дарии. Взяли из повозки лёгкий ковёр и постлали под седло так, чтобы девушка не стёрла ноги в тонких кисейных шароварах. Она была очень хороша на коне, покрытом ковром. Несколько разбойников двигалось на конях по обеим сторонам повозки, другие ехали впереди и позади. Мубарак ехал рядом с Дарией, и они тихо говорили меж собой. Офонас приотстал и ехал с последними из тех, что ехали позади. То, что он увидел возлюбленную души царевича Микаила из Рас-Таннура, сильно заняло его и взволновало. И невольно поднялись со дна памяти яркие картины самого начала дальнего Офонасова пути на Восток, зазвучали слова многих рассказов, вложенных один в другой, словно бы одна малая шкатулка — в другую, большую...

Офонас вдруг поймал себя на том, что не думает ни о коне, ни о деньгах; ни о том, что же с ним далее случится. И тотчас он принялся думать обо всём этом...

* * *

Мубарак и его люди занимали в одном селении несколько хороших глинобитных домов. Нескольких всадников Мубарак послал вперёд — предупредить о его прибытии. Они также должны были передать наказ приготовить помещения для пленённых женщин и всё необходимое для отдыха самого Мубарака, его людей и Дарии.

Едва въехали в большой двор, как навстречу Дарии выбежала старуха, та самая, что накормила и лечила Офонаса-Юсуфа. Теперь она в радости простирала руки к Дарии и утирала слёзы то и дело концом головного покрывала. Дария легко соскочила с седла и кинулась в её объятия, воскликнув:

— Матушка Хусейни! Дорогая матушка Хусейни!..

Они обнялись и обе плакали.

— Моя озорница! — приговаривала старуха. — Ты всегда оставалась озорным мальчишкой!..

Офонас тихо спросил, кем доводится старуха Хусейни Мубараку. Разбойник отвечал, что это старая нянька Мубарака, растившая его с самых малых лет...

Все были утомлены, и Мубарак отдал приказ отдыхать. Лишь часовые стражники ходили и разъезжали дозором вокруг селения и вокруг дома. Но и они сменялись каждые несколько часов. За эту справедливость к людям все очень любили Мубарака. Естественно, из пространства светлого подобной справедливости исключались все, кого полагалось считать врагами, а также и те, чьё имущество Мубарак приказывал отнимать. Однако такой расклад не смущал и не возмущал никого в те времена далёкие, как не смущает и не возмущает и в наши дни...

Офонас-Юсуф пошёл в каморку, отведённую ему, вымылся, поел лепёшек с молоком квашеным и скоро уснул.

Он проспал до вечера, спокойно и без снов. А вечером постучали в дверцу каморки и передали приказ Мубарака идти на пир.

Юсуф умыл лицо, затёкшее от долгого сна, оделся и вышел во двор, но не знал, куда ему идти, где должно состояться пиршество. Несколько воинов указали ему проход в другой двор, большой. И едва Юсуф попал из тёмного прохода в этот светлый двор, как тотчас понял, отчего посреди позднего вечера сверкает яркий свет.

Посреди двора, очень широкого, воздвигнута была беседка, увешенная светильниками и цветочными гирляндами, сплетёнными из больших, многолепестковых и яркоцветных цветов на тонких гибких стеблях. Светильники были укреплены так, чтобы огонь не мог перекинуться на цветы, стебли и листья. Внутри беседка, где возможно было разместить более двухсот человек, должно быть; украшалась коврами. Растения благоухали остро и упоительно, сладко и резко. Много людей, одетых в нарядные одежды, сидело на коврах, и чалмы их казались цветами, расцветшими среди яркого свечения и ароматов. Поданы были разнообразные лепёшки, мясные кушанья, приправленные варёным рисом и острыми приправами, спелые плоды и самые разные сладости. Тёмное сладкое вино было налито в кувшины серебряные, а пили из серебряных кубков и чаш. Музыканты били в бубны, выводили, щипля струны тамбуров, затейливые мелодии; извлекали из всевозможных труб и флейт нежные и громкие, тонко переплетённые звуки... А в памяти Офонаса-Юсуфа зазвучали слова о пиршествах великого Тимура...

Явился человек с длинной дудкой в руках, а за ним двое других несли большую корзину мелкого и прочного плетения. Лица у них у всех были очень тёмные. Человек сел перед корзиной, скрестив ноги, и заиграл переливчато на дудке. Вскоре крышка плоская, сплетённая из хорошей соломы, приподнялась как бы сама собой и показалась большая змеиная голова. И через несколько мгновений поднялась из корзины, сдвинув крышку, огромная змея. Она то и дело резко высовывала и тотчас втягивала в пасть своё тонкое раздвоенное жало. Она раскачивалась всем туловищем в разные стороны, как будто плясала под музыку. Извивы змеиного тулова открывали разузоренную чёрно-серебряную кожу; плотная эта кожа казалась в свете ярких светильников драгоценной сверкающей тканью... Порою змея шипела так громко, что даже музыка дудки не могла заглушить страшное злое шипение... Офонас накрепко охватил коленки скрещённых в шёлковых шароварах ног растопыренными пальцами... Более всего ему хотелось бежать подале от этой змеиной пляски, но никто не бежал; все глядели, не отрывая глаз, и с восторженным одобрением изредка обменивались шёпотом краткими словами. Офонасу вдруг почудилось, что пляска змеи не завершится никогда. От этого чувства сделалось ему и страшно и легко. Он уже и себя не чуял и не дивился странности своего чувства: будто он сделался сам пляшущей огромной змеёй, оставаясь в то же самое время собой, но и сам он, человеческое существо, не понимал, кто же он — Офонас или Юсуф, тверитин или хундустанец...

Пляска змеи завершилась, и сама змея исчезла в корзине, извившись под крышку плетёную. Помощники заклинателя большой змеи унесли корзину, но сам он не удалился, поднялся в рост и снова заиграл. Под музыку, переливчатую и тонкую, спустилась с неба длинная верёвка, и не было понятно, где она закреплена в высоте. Конец верёвки достал до земли, верёвка повисла сквозь потолок беседки. Заклинатель змеи, удерживая дудку правой рукой и продолжая свистать, поманил левой рукой Офонаса. Тому вдруг почудилось, будто происходящее совсем естественно и ничего дивного не заключает в себе. Он спокойно поднялся и приблизился к заклинателю, который, не переставая играть, указал на верёвку. Верёвка не казалась достаточно толстой, чтобы по ней возможно было карабкаться человеку; и не было ясно, каким образом этот человек, взбирающийся вверх, пройдёт сквозь переплетения потолочные беседки... Но все увидели, как Юсуф ухватился за верёвку обеими руками и полез вверх. Он легко подымался всё выше, и потолок беседки поднялся, казалось. И ушла маленькая человеческая фигурка в самую высь. И верёвка медленно поднялась в ту же высь и исчезла. А заклинатель змеи всё не переставал играть на дудке... Но вдруг он резко прервал игру и отнял дудку от своих тёмных губ... И тотчас людям почудилось, будто с их глаз явственно спала некая пелена. И они тотчас поняли, что потолок беседки остаётся прежним; и тотчас увидели Юсуфа, стоящего подле этого заклинателя...

Офонас испытывал чувство разочарования, почти мучительное; только что, мгновение тому назад, всё его существо было таким лёгким и состояло из одного лишь воздуха, и ушло вверх, и слилось, сплотилось с некоей прекрасной воздушной беспредельностью, бескрайней безграничностью... И вдруг он мгновенно очутился прежним, тяжёлым, тварным существом... Все кругом гомонили в восхищении, но Офонас пошёл широковатым шагом в мягких сапогах к своему месту и сел на подушку, насупясь...

Но половина серебряной чаши тёмного, густого и сладкого вина утишила досаду сердитую Офонаса. Он протянул руку и оторвал от грозди три плода в жёлтой кожуре, сходные с мужскими тайными удами. Один за другим Офонас съел эти плоды, очистив от кожуры. Стало ему повеселее, он подумал о коне. Знал, что когда ему вернут коня, отправится в Пали. Но зачем? Об этом как раз и не хотелось думать. Какое это «зачем»? Тогда возможно спрашивать, зачем жить? Но ведь это Бог решил за многое время до того, как Офонас появился на белый свет...

Меж тем Мубарак поднялся с чашей в руке и громко восклицал:

— Я нарушаю все обычаи! Славная Дария-биби станет плясать для вас, для моих людей. Первый и последний раз Дария-биби станет плясать и петь вам!..

Офонас оглянулся по сторонам. Заклинателя змеи не было видно, скрылся заклинатель змеи... Люди Мубарака шумно выражали своё одобрение. Музыканты заиграли, и тотчас вошла Дария-биби.

Теперь Офонас, посмотревший на неё с любопытством, едва узнавал её. Теперь она была одета в дорогое платье, шитое золотом, шёлковое и отделанное парчой. Она откинула на плечи креповое покрывало тонкое и также отороченное парчовой каймой. Шаровары её были сделаны из яркого жёлтого шёлка. Драгоценные украшения осыпали её с головы до пят. На волосах был прекрасный цветочный убор. Щиколотки босых ног звенели браслетами с маленькими бубенчиками. Дария-биби вышла мелкими звенящими шажками на ковёр, прямо перед всеми сидящими. Музыканты заиграли причудливо. Дария-биби вскинула кверху округлённо руки и сделала несколько лёгких движений, чуть вскидывая поочерёдно ноги и звеня бубенчиками браслетов... В этих движениях не было ничего непристойного, были эти движения легки и точны, изящество их было точёное... Дария-биби притопнула ногой и стала прищёлкивать пальцами ритмически. Музыканты поддерживали ритм бубнами и резкими звуками труб... Дария-биби притопнула о ковёр другою ногой... И вот принялась быстро притоптывать поочерёдно ногами и прищёлкивать в такт пальцами поднятых округло рук... Бубенчики звенели, вступили тонкие звонкие флейты, музыканты отбивали ритм на маленьких барабанчиках «табла»... Ритм сделался ещё более звонким и совсем томительным... Хотелось кричать, топать ногами, бить себя руками в грудь, колотить в грудь ладонями что есть силы!..

Дария-биби запела громко и звонко, выговаривая чётко, ясно каждое слово в потоке извергаемых её открытым ртом слов. Она топала ногами о ковёр и резким взмахом выбрасывала вперёд вскинутые над головой руки со скрещёнными, сцепленными пальцами. И всякий раз, когда она посылала скрещение своих рук резким взмахом вперёд, ступни её бились в плотную ткань ковра белого, и звенели бубенчики браслетов на щиколотках, и сверканьем вспыхивали браслеты на запястьях и кольца с красными камнями, украшавшие её пальцы...

И все в беседке били ритмически в ладони, поддерживая пение. И Офонас, подобный всем, ушёл в это пение длящееся и пропадал в его переплетениях, в чащах, лианах и деревах, раскидистых деревах звонких поющихся слов... Тогда он стал понимать, разбирать, ведать все хундустанские наречия; звонким пением Дарии-биби они влились во всё существо Офонаса, пронизали Офонаса, пронзили; и они заполонили его рассудок и чуянье!..

Пела Дария-биби. И Офонасу чудилось, будто она обращается словами своего пения лишь к нему одному. Он уже и не мог разглядеть её, она кружилась перед ним одним и будто взлетала, подобная пёстрой птице, птице-деве с человеческим ликом. Но и лик её был смутен, сиял, исчезал, дробился в зрении Офонаса, в глазах его светло-карих... Кружилось пёстрое, и слова летели, налетали, забирали в полон...

Весь Божий мир, мой брат, ночная тьма сокрыла.

У ложа своего ты полог опусти!

Забудь про слёзы, сном скорей забудься сладким,

Подобно мне, покойно, мирно ты засни.

Но если наших дней нелепицы пустые

Томят тебя и сказки хочешь, чтоб заснуть,

Ко мне ступай! Я много сказок знаю

И много песен славных в уме своём храню.

Ты в ухо сердца вдень жемчужины такие,

Ты слушай сердцем песни звонкие мои.

Стал ныне на копьё похож калам искусный,

Длинны и широки сказания мои.

Весь мир я покорю отвагою своею,

Я выдумку одну с другой соединю.

Невесте в сказке дам я украшенье духа,

Друзьям моим казну богатую дарю.

Ступай же, эту ночь в покое проведи ты,

Покой и счастье сказка принесёт тебе.

Послушай же, тебе поведаю я сказки,

Жемчужинами ухо ты своё укрась!

О бдении совсем забыло наше время,

И бодрости теперь не сыщешь на земле.

Да, сон — наш мир! Итак, вставай скорее, спящий,

И бодрости одежды на себя накинь!

Кто бодрствует, того всегда гнетут заботы,

Хотя бы этот миг ты сладко подремли.

Есть гребень у меня для чёрных кудрей ночи,

Я сказками тебе навею сладкий сон.

Моих рассказов цепь увлечь способна сердце,

Подобных им, мой брат, не много ты найдёшь!

Безумие когда моим владело сердцем,

Я сказкам предавалась ночи напролёт.

И если тот, кому расскажут эти сказки,

Безумной назовёт меня, он будет прав!

Себе в подруги сказку в этой жизни избрала я,

О сказках сказку долгую сложила я одна!

Пусть мудрые умы, владевшие словами,

Немало дивных сказок передали нам,

Но нет, никто не знал таких словесных ожерелий,

Никто не пел, не вёл речей таких, как я веду.

Мой брат, тебе поведаю я эти сказки,

Слагая их, я не смыкала глаз моих ночами!..[100]

Дария завершила песню-сказ и замерла, уронив с размаха руки. Она улыбалась счастливо, но её чёрные светлые глаза будто не видели никого кругом... Офонас чувствовал головокружение... Один миг продлилась тишина. И вдруг один из разбойников крикнул:

— Лиф!.. Лиф!..

И все громко подхватили:

— Лиф!.. Лиф...

— Лиф!.. Лиф!..

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!..

Офонас не знал, зачем они кричат, но среди всеобщих криков ему и самому хотелось кричать, выкрикивать:

— Лиф!.. Лиф!..

Дария-биби понимала смысл этих криков. Она вновь вскинула округло руки над головой, убранной цветами, и покачивала, словно гибкой аркой, сцеплением тонких рук. Плечи её легко двигались, ходили, а всё её тело в прекрасной одежде легко и нежно колебалось, подобно тонкому древесному стволу под ветром лёгким... Дария-биби снова запела, сопровождаемая весёлой игрой музыкантов. Теперь звонче и яснее других инструментов звучали флейты и тамбуры...

— Колет меня этот глупый тяжёлый лиф, — пропела Дария и повела тонкой рукой, пальцами, унизанными золотом колечек, мимо груди...

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!.. — подхватили прочие.

— Эй, принесите мне другой, полегче, — продолжила Дария-биби.

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!.. — прозвучали мужские голоса.

— К чему золотое шитьё, блестки и бахрома? — пела Дария. — От них этот лиф кажется совсем грубым.

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!..

— Я бросила ей мяч вчера, и она в смущенье Движеньем одним лёгким поправила свой лиф.

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!..

— Тот лиф, что принесла швея, не по нраву моей подруге. Моя госпожа бросила его в лицо швее.

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!..

— Когда обменяемся шалями, о сестрица. Отдай мне самый тяжёлый лиф.

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!..

— Как искусна та, что вышила эти узоры!

Прекрасно! Стал лиф, как цветущий сад.

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!..

— Не дай бог делать чашки лифа из муслина, госпожа! Как только померкли звёзды, лиф был готов.

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!..

— Когда Пиша коснулся её, она вскричала:

«Как ты смеешь трогать мой лиф!..»[101]

— Лиф!.. Лиф!.. Лиф!..

Дария-биби смолкла, и музыканты смолкли вслед за ней. Смолкло всё внезапно, будто ножом острым срезало звуки. В тишине внезапной Дария-биби вскинула руки над головой, сцепив пальцы, и бросила руки с размаха книзу, расцепив унизанные кольцами пальцы в полёте кратком... Она притопнула обеими ногами в белый гладкий ковёр. И, повернувшись внезапно, она удалилась, не оглянувшись, будто истаяла в пространстве воздуха беседки, напитанном ароматами вина, пряных кушаний, и цветов, и сладких плодов...

Ещё какое-то время пили и говорили меж собой, освобождённые от власти пения-сказа. Офонас устал. Поднялся и пошёл к выходу из беседки. Весь он, Офонас-Юсуф, был напитан словами прозвучавшими, хундустанскими словами Дарии. Всё его существо, весь он словно бы раздался, опух, переполнился словами... Казалось ему, вот-вот брызнут слова из ушей, изо рта, из всех пор его тела... Он ушёл в каморку, где теперь было его жильё, и там уснул.

А в беседке продолжали пить, есть, говорить, и пели мужские песни. Сильные люди!..

* * *

Следующий день отдыхали от пира. Но после полудня начались сборы. Юсуфу также пришлось вооружиться. Ближе к вечеру сели на коней. Селение казалось вымершим, крестьяне оставались в своих домах и не показывались, не желая, должно быть, сделаться невольной помехой людям Мубарака. Выехали на дорогу. И здесь было пустынно. Должно быть, прошла весть о выезде разбойников, и путники прервали свой путь, расположившись там, где застала их эта весть тревожная.

Мубарак подъехал к Юсуфу, и кони их пошли голова к голове. Юсуф хотел было высказать своё восхищение дивными песнями Дарии-биби, но вдруг понял, что не следует ничего говорить об этом Мубараку. Ведь мелочно было бы благодарить сильного правителя, позволившего тебе, горькому бедняку, полюбоваться своим золотом!..

— Ты знаешь, куда мы сейчас едем? — спросил Мубарак.

Юсуф отвечал, что нет, не знает. Он дивился: отчего Мубарак не спрашивает об отце Дарии-биби, откуда Юсуф знает отца Дарии-биби... Юсуф дивился выдержке Мубарака, понимая, что предводитель разбойников расспросит обо всём, когда вернёт Юсуфу коня, как обещал...

— Мы едем в Лалгандж, — сказал Мубарак. — Я послал гонцов к Лал Сингху с вестью о пленении его супруги с прислужницами. Я обещал отпустить женщин тотчас и проводить их в Лалгандж с почётом, как только он передаст гонцам твоего коня. В ответ Лал Сингх отдал приказ о казни моих посланных. Его палач поспешил, моих людей казнили слишком скоро! А я не прощаю смерти моих людей. И будет моя месть также скорой. Я знаю, предатель Лал Сингх не осмелится вывести своих трусливых воинов навстречу моим всадникам. Должно быть, он запёрся в своём дворце в Лалгандже. Но мы возьмём приступом его гнусное логовище! Его сыновья будут казнены, его жёны и наложницы будут проданы как рабыни. А твой конь будет возвращён тебе. Надеюсь, Лал Сингх приказал обращаться с ним хорошо! — Мубарак усмехнулся...

Юсуф помолчал недолгое время, затем спросил с некоторой робостью:

— Прости меня, мой господин, и я желал бы участвовать в этой битве!..

— А ты хитёр! — Мубарак засмеялся громко.

— Я порою могу быть умным на такой манер, — отвечал Юсуф.

И теперь они засмеялись оба...

Лалгандж представлял собой маленький городок, строения которого расположились вокруг дворца правителя. Дома оказались пусты; жители, узнав о приближении всадников Мубарака, бежали, унеся всё ценное из своего имущества, и нашли убежище в окрестных лесах. Мубарак приказал своим людям не грабить оставленные дома и не поджигать:

— Лалгандж сделается нашим городом! — сказал Мубарак. — Его жители возвратятся и будут платить нам дань. Но дурно для нас, если они будут нас ненавидеть! А дворец гнусного язычника Лал Сингха я отдам вам, братья мои, на разграбление; и каждый из вас возьмёт столько золота, серебра, драгоценных камней и дорогих тканей, сколько сможет увезти! Всех рабов Лал Сингха я также отдаю вам, братья мои!.. Я знаю, вы не станете помехой друг другу!.. Я верю в храбрость и благородство моих воинов!..

И тотчас раздались крики:

— Да живёт наш предводитель Мубарак!

— Да здравствует Мубарак долгие и счастливые годы!

— Да продлит Аллах годы благородного Мубарака!

— Да живёт долгие годы щедрый Мубарак!..

Офонас и прежде, в Твери ещё, разное видывал. И походы воинские, и казни. Но всегда он бывал жалким зрителем или возможной жертвой; всегда боялся за свою жалкую жизнь. Лишь ныне он сделался полноправным участником военного похода. Более того, он — причина этого похода. Ведь ничего бы не произошло, если бы у Юсуфа не отняли коня! А может быть, и произошло бы! Может, конь Гарип — всего лишь повод; а не увёл бы Лал Сингх коня, другое случилось бы для возможности похода... Но и не стоило раздумывать!..

Пехотинцы Лал Сингха окружили дворец, защищая подступы к этому большому строению. Всадники Мубарака разделились. Одни принялись теснить воинов Лал Сингха; другие пробежали назад и уже карабкались на стены.

Если бы пехотинцев было множество, они, без сомнения, сумели бы справиться с всадниками, окружив коней, налетев множеством и убивая коней, стаскивая всадников с седел, работая ножами и не покладая рук. На место одного убитого пехотинца вставали бы десять живых. Но Лал Сингх не имел такого множества пехотинцев. Часть всадников Мубарака вытеснила воинов Лал Сингха от ворот дворца и смяла конной атакой. Наконец воины Мубарака разбили ворота камнями, потому что створки ворот были сделаны из дерева.

— Берите живым Лал Сингха! — кричал Мубарак. — Берите его живым!..

Мубарак совершенно не боялся смерти и направлял своего коня туда, где кипела битва. Юсуф решился следовать за предводителем разбойников. «Храброго сохраняет Бог!» — подумалось. И с изумлением Офонас понял, что подумал хундустанскими словами. Он хотел перекреститься, но рука его не поднималась, и душа отказывалась от движений пальцев и руки, привычных с детства... Юсуф принялся глядеть зорко. Теперь он спокойно примечал воинов Лал Сингха и замахивался саблей. Офонас не владел искусством битвенным, но ему показалось, что одного из людей Лал Сингха ему всё же удалось срубить... А где-то, на самом донышке... памяти?., рассудка?., смутно зародилась мысль: зачем? Зачем он бьётся здесь? Зачем убил человека неведомого вовсе? Неужели только ради коня?.. А если бы ему довелось биться с московитами за тверитян? Офонас понимал: тогда бы и в мысли не вступило въедливое «зачем?»... Отчего так? Оттого, что там, в Твери, он жил с рождения своего и выбирать, какою жизнью жить, не мог; жил как жилось!.. А вот ведь попал Офонас в другой мир, и мысли пришли небывалые, и глядит по-другому... Эх, мысли — погибель для воина!.. Тонкая стрела вонзилась в ногу.

— Коня — прочь от боя! — крикнул Юсуфу Мубарак.

Боль не такая сильная сделалась, но чувствовалось кровотечение. Мубарак ухнул громко, отгоняя Юсуфова коня, и тотчас конь помчался прочь от дворца, унося всадника.

Офонас отъехал на довольное расстояние, понудил коня ехать медленнее. Добрался до ближайшего из глинобитных домов, слез с седла и заковылял к двери. Сел на пороге, оторвал полосу ткани от рубахи и перетянул, перевязал ногу, прежде вытянув стрелу...

«Мубарак победит, — подумал. — Воины Лал Сингха станут разбегаться. А я торчу здесь, на пороге, будто щит, нарочно накреплённый для упражнения в стрельбе!..»

Попытался взобраться на коня, но раненая нога не давала. Огляделся, приметил коновязь и привязал коня. Затем вошёл в дом. Это, может, и неразумно было; ведь внутри мог и оставаться кто-нибудь из жителей, прятаться... Но внутри не оказалось никого, и Офонас уселся на полу, вытянув раненую ногу. Увидел сундук с раскрытой крышкой, на полу глинобитном разбросаны были подле сундука тряпки скомканные — одежда бедная. Офонас прислушивался чутко. Битвенный шум доносился. «Эх! — думал. — Ежели сюда кто заскочит, пропал я навеки...»

Нога болела, повязка набухла кровью. А вдруг стрела отравленная?.. Офонас держал саблю в руках. «А пусть заскочит кто, я и отобьюсь!..»

Пождал ещё, пождал, слушал тихо и чутко. У него слух сделался острый, досетливый, понятливый... Шум, гул, гомон голосовой доносился. Но это победно шумели, победно гомонили. Кто победил? Офонас не имел сомнений. Только Мубарак и люди Мубарака могли победить! Сидеть, словно крот в норе, незачем было. Надобно было подниматься и идти. Офонас доковылял до коновязи, отвязал коня, взял за повод и похромал к дворцу.

Покамест дотащился, набежали воины Мубарака, двое, искали Юсуфа. Когда увидали, помогли забраться в седло.

На площади дворцовой уж началось самое последнее. Таскали ворохами богатую добычу, грузили на повозки, запрягали быков... Женщин и мужчин со связанными руками теснили, чтобы после вести вслед за повозками гружёными. Мёртвые лежали кучами, земля утоптанная пропиталась кровью. Сам дворец Офонас теперь мог разглядеть хорошо. Не показался ему красивым этот дворец. Две башни низкие, с кровлями в виде куполов, стены невысокие зубчатые...

Для Мубарака поставили деревянный резной трон Лал Сингха, принесённый из дворцовой залы. Мубарак сидел на этом троне. Поодаль перед ним стоял связанный Лал Сингх. Должно быть, правитель Лалганджа защищался храбро, потому что был ранен. Одежда его была окровавлена, и он с трудом удерживался на ногах. Мубарак заметил Юсуфа и кивнул ему. Затем Мубарак обратился к побеждённому:

— Обернись, вероломный язычник Лал Сингх, и посмотри на человека, которого ты гнусно ограбил! Человек этот — мой гость ныне. Он вёл по дороге проезжей своего единственного коня, был одинок и беден; а ты наехал со свитой в повозках и ограбил бедняка! Сейчас я покажу ему коней из твоей конюшни. Пусть посмотрит на них и найдёт своего коня. — И Мубарак обратился к Юсуфу: — Посмотри на коней, можешь ли ты узнать среди них своего коня?

Теперь Офонасу помогли сойти на землю, и он, сильно хромая, подошёл к нескольким хорошим коням, которых держали в поводу люди Мубарака. Юсуф тотчас узнал Гарипа. Дивно было, что и Гарип узнал своего хозяина, заржал и потянулся к нему, помотав головой.

— Я вижу, о твоём коне заботились, — сказал Мубарак. И крикнул своим людям: — Приведите конюхов, я окажу им милость!

— Они убиты, — ответил один из воинов, стоявших поодаль от трона.

— Это жаль, — проговорил Мубарак и посмотрел на связанного Лал Сингха.

Офонас приметил, что раненый правитель Лалганджа кусает губы, удерживаясь от стонов боли.

— Смотри пристально, Лал Сингх! — громко говорил Мубарак. — Смотри пристально. Я принял решение. Прежде я решил продать твоих жён, наложниц и дочерей как рабынь. Но теперь я передумал. Я не мараю себя гнусным ремеслом торговца рабами. Мои воины пусть берут всех слуг и служанок твоего дворца, всех твоих приближённых и советников и их жён, наложниц и детей. Пусть мои воины берут их и поступят с ними как захотят. Я же приказываю уничтожить твой зловредный род. — Мубарак снова обернулся к своим людям и отдал приказ: — Ведите жён, детей и наложниц Лал Сингха; ведите его сыновей и дочерей!

Воины побежали во дворец и вскоре вывели оттуда плачущих женщин и детей со связанными за спиной руками. Всех их согнали к трону и поставили перед глазами Мубарака.

— Смотри, Лал Сингх! — заговорил Мубарак. — Я принял своё решение. Я уничтожаю тебя, твой род, и кладу конец твоей власти. — И Мубарак спросил у одного из своих людей: — Где палачи Лал Сингха, предавшие казни наших братьев?

Скоро привели палачей.

— Я рад, что они живы, — сказал Мубарак. И он обратился к палачам: — Согласны ли вы предать казни весь род Лал Сингха? Я знаю, смерть — ваше ремесло. И если вы казните жён, детей и наложниц Лал Сингха, я дам вам свободу, отпущу вас...

Палачи склонились перед Мубараком и отвечали ему, что смерть — их ремесло и они исполнят приказ умертвить род Лал Сингха.

Несчастный Лал Сингх едва держался на ногах. Его женщины и дети плакали и стонали. Палачей было четверо. Они бросились на связанных женщин и детей Лал Сингха и принялись рубить им головы саблями. Удары палачей были точными и умелыми. Одним сабельным ударом палачу удавалось срубить голову. Тела так и валились наземь. Из шей взвивались большие струи крови. Головы женщин и детей катились по земле утоптанной со стуком, будто деревянные шары... Однако живые пытались увернуться и убежать от неумолимых сабель, и потому палачи не всегда били точно. Тяжело раненные женщины и дети вопили, срывая голос, и молили хрипло о пощаде. Но палачи лишь спешили добить их. Покамест продолжалась эта бойня, Лал Сингх несколько раз падал в беспамятстве. И Мубарак приказывал лить на него воду и приводить в чувство, чтобы Лал Сингх видел казнь всего своего потомства.

Наконец все женщины и дети Лал Сингха были убиты. Лал Сингх лежал на земле. По дворцовой площади растекались лужи свежей горячей крови.

— Лейте на него воду! — приказал Мубарак.

Но вода уже не могла помочь побеждённому правителю Лалганджа, он был мёртв.

— Возьми своего коня! — сказал Юсуфу предводитель разбойников. — Я подарю тебе и того коня, на котором ты был в битве.

— Я возьму лишь моего коня, которого я когда-то купил и выкормил, — сказал смело Юсуф.

Мубарак засмеялся с довольным видом. Юсуфу помогли взобраться на повозку, груженную одеждой. Он не мог ехать верхом, нога распухла и сильно болела. Гарипа привязали к повозке, чтобы он находился подле своего хозяина.

— Матушка Хусейни вылечит тебя, — сказал Мубарак, — я знаю, что эти стрелы — не отравленные...

Шествие тронулось. Быки тянули гружёные повозки. На нескольких повозках везли и раненых воинов Мубарака. Пленники шли пешком.

Усталые всадники ехали медленно, приноравливая ход коней к шагу пленников. Кто-то запел простую песню, но это не была песня победы. Офонас дивился, потому что это была песня любви, песня о любовной тоске и о камне счастья, именуемом «бахт»[102], при одном только взгляде на который люди забывали все свои горести и заботы...

Ничто не увлекает мой взор —

Одну тебя я вижу.

Ты для меня — камень «бахт».

Не видя тебя, я слёзы проливаю.

И, глядя на меня, плачет небо,

Изливаясь вместо слёз дождями.

А ночь стала моим верным другом.

Потому что ночью могу плакать открыто,

И никто не увидит ночью мои слёзы.

Только небо ночное увидит мои слёзы

И прольётся дождями.

Только небо ночное увидит мои слёзы

И прольётся дождями...[103]

Пели громко и стройно. Тверские родичи Офонаса тоже славно пели! Как напьются похмельного питья, так и поют, ладно и стройно. А что за такая разница — похмельное питьё или кровь! Нет разницы. Была бы песня...

* * *

Когда люди Мубарака выезжали в Лалгандж, никто не провожал их. Но теперь встречали их крестьяне, стучали в бубны и дарбуки, выкрикивали похвальные слова. Иные уже поглядывали на пленных, рассчитывали купить подешевле...

На дворе Мубарак, не отлагая дела вдаль, приказал вывести последнюю оставшуюся в живых супругу Лал Сингха. Её привели вместе с её прислужницами. Это были женщины молодые и не дурные лицами. Мубарак вызвал тех из своих воинов, которым досталось менее всего добычи. Глаза у него зоркие выдались, он всё примечал! И всех этих прислужниц он раздал воинам, которым в Лалгандже досталось мало пленниц; и он сказал так:

— Поступайте с ними, как сами захотите!..

Затем он обратился к лежавшему на повозке Юсуфу и показал на эту горькую вдову правителя Лалганджа:

— Юсуф! Ты мой гость. Я отдаю тебе эту женщину; позабавься с ней. Прежде чем я казню её, я хочу доставить тебе насладу!

Офонас поглядел на эту горькую женщину, которая стояла, опустив низко голову и закутавшись в изодранное покрывало. Он не мог увидеть её глаза.

— Что же ты вглядываешься? — спросил Мубарак. — Хочешь вызнать, какова она телом и лицом? Я добрый хозяин, и я избавлю тебя от подобного затруднения. — И Мубарак выкрикнул, не оборачиваясь и не глядя на своих людей: — Эй! Откройте её!..

Тотчас кто-то сорвал с женщины покрывало. Мубарак приблизился к ней и, взяв её за подбородок, приподнял её голову...

Офонас разглядывал хундустанскую женщину, совсем голую. Она небольшая была, смуглая телом и лицом, бока крутые, груди хорошие — чашками стояли; молодая совсем. Взгляд её чёрных глаз не внятен был Офонасу, был чудно равнодушен, будто она не хотела пощады и ничего более не хотела в этой земной жизни... Офоцасу-то хотелось женщины, но прежде он никогда не брал женщину силком. Однажды только, в Твери, маленькой ещё парупок был, четырнадцати лет был, не боле; в подклети, в доме дядьки Ливаж, подкараулил одну холопку, ухватил было, но девка двинула кулаком, переносицу и сшибла. Кровь рукнула ручьём. Офонас повалился. Девка сама испугалась; подвывает, ковшик приволокла, воду ледяную льёт, уняла кровь, целует Офонькино лицо, мокрые щёки. Офонька облапил её, она не противится... Но по молодости крайней ничего и не вышло: тайный уд не поднялся... Да здесь-то и не жди хорошего! Та холопка-то была своя, тверская девка, а эту поди облапь силком, гляди, нос выкусит белыми зубищами!..

— Я бы взял её, взял бы, господин мой, — сказал Юсуф, — ежели бы она сама согласилась, по доброй её воле; а то за деньги — девке деньги или хозяину деньги, так я привык, по-простому! А твоего подарка, ты, мой господин, прости меня, но боюсь я. Ведь эта женщина накануне своей гибели, и терять ей нечего. Она, пожалуй, что и убьёт меня или покалечит. Прости меня, мой господин, но страх меня берёт!..

Мубарак расхохотался молодым громким смехом, чуть закидывая голову и показывая белые зубы...

«Экие все здесь белозубые!» — подумалось Офонасу...

— Ты хитёр! — воскликнул Мубарак. — Я бы оставил тебя шутом, ты хорош для такого дела!

Офонас чуял, что возможно говорить искренне. Опёрся на руки, вытянутые назад, присел на куче одежды мягкой. Нога болела.

— Э нет, господин мой, — сказал Юсуф, — ежели мои слова могут развеселить тебя, я рад; но в шуты я не гожусь, путь у меня свой и лишь на время пересёкся с твоим путём, господин мой!

— А если я прикажу казнить тебя? — смеялся Мубарак.

— Твоя воля! Куда я убегу, ноги не держат меня.

«Я, может, и посмешён, а в шуты не пойду, — говорил сам себе в уме Офонас, — ни к царевичам Востока сказочного, ни к разбойнику прекрасному хундустанскому, ни к тверскому боярину, ни к Петряю, ни к дядьке Ливаю. Так-то!»...

— Помогите ему, отнесите его в его каморку и позовите к нему лекаря и матушку Хусейни, — приказал о Юсуфе Мубарак своим людям. — И смотрите хорошенько за его конём, чтоб хорош был конь!

К повозке подошли трое, сняли Офонаса и посадили на свои скрещённые руки. Покамест его несли, он видел, как предводитель разбойников махнул рукой. И тотчас один из его воинов вскинул саблю острым блеском и расколол голову женщине. Голова черноволосая раскололась надвое, словно арбуз, всё набухло красным; и странно было видеть один какой-то миг две половинки одного лица. Это было странно и смешно до жути; хотелось, глядя на это, хохотать и царапать себе ногтями шею. Женщина с расколотой головой держалась миг один, не падая, а после рухнула на землю. Голое её смуглое тело содрогнулось, дёрнулись ноги, и зад круглый свело судорогой. И она превратилась в мертвеца.

* * *

Снова Офонас очутился в каморке. Ногу его лечили, и нога быстро заживала. Стрела и вправду оказалась неотравленная. Матушка Хусейни кормила гостя вкусной пряной пищей. Он надумал было спрашивать её о Мубараке, но вовремя понял, что старая нянька Мубарака тотчас же донесёт о его расспросах предводителю разбойников. Она также не спрашивала гостя ни о чём. Офонас наконец-то догадал, отчего матушка Хусейни кажется ему разговорчивой, хотя, в сущности, она говорила мало. Это впечатление разговорчивости, даже и болтливости, исходило из её множественных мелких и частых жестов и часто повторяемых ею незначащих словечек, наподобие: «ешь, ешь», «вкусно ли тебе?», «хорошая еда», «скоро заживёт твоя рана»; и прочее...

Нога скоро зажила. Однажды утром он уже ходил, почти не хромая. Видно, Мубараку говорили о здоровье гостя; потому что вечером того же дня один из людей Мубарака передал приказание Юсуфу явиться к предводителю разбойников. Юсуф вымылся и надел новую одежду, которую ему принесли.

В приёмной зале на подушках сидели рядом Мубарак и Дария-биби в прекрасном наряде. На голову её было накинуто кисейное покрывало с парчовой оторочкой. Вся она сверкала золотом украшений. На разостланной скатерти поставлены были кувшины с холодной чистой водой, чаши и сласти на блюдах. Юсуф приметил и три серебряные чаши на длинных ножках — плевательницы. Мубарак повёл рукой, призывая Юсуфа сесть на подушку поодаль, против Мубарака и Дарии, чтобы они могли разглядывать его. Юсуф покорно сел.

Дария своими руками подняла крышку большой и пестро раскрашенной деревянной шкатулки, вынула бетелевый лист и смазала какими-то смесями, среди коих Юсуф приметил известь. Затем она вынула щепотку толчёных бетелевых орешков и также положила их на бетелевый лист; раздробила на крышке шкатулки несколько зёрен кардамона и также положила на лист; легко, умело и быстро свернула лист со всем его содержимым и протянула Юсуфу со словами:

— Попробуй!

Юсуф поклонился, сидя; затем встал, подошёл на расстояние протянутой руки и протянув руку, взял с ладони Дарии-биби бетель. Тотчас же, показывая своё почтение, он сунул бетель в рот и принялся жевать. Дария-биби смотрела на него благосклонно.

Мубарак и Дария-биби также взяли бетель и стали жевать. Юсуф видел, как покраснели их губы кроваво. Конечно же, и его губы сделались такими же кроваво-красными.

Когда пожевали бетель, Мубарак предложил Юсуфу сласти и воду холодную, и отведал сам, и отведала Дария-биби. Затем вновь пожевали бетель.

И лишь когда завершили трапезу и напитали нёбо сладкими вкусами, и омыли руки в серебряных мисках, и отёрли платками, нарочно принесёнными, Мубарак выслал из приёмной залы служанку, принёсшую на подносе воду для умывания и платки. Она плотно притворила за собой обе створки резные большой двери.

— Там, за дверью, стража охраняет наш покой, покойную нашу беседу, — сказал Мубарак. И посмотрел пристально на Юсуфа: — Ты приготовился отвечать, когда мы будем спрашивать тебя?

Дария не смотрела на Юсуфа.

— Я готов отвечать, — сказал Юсуф.

— Я возвратил тебе коня, — сказал Мубарак. — Ты удовлетворён? Я обещал и исполнил своё обещание.

— Благодарю тебя, мой господин, — сказал Юсуф.

Ему захотелось смеяться; он крепко сжимал зубы, губы, и сильно боялся, как бы не прыснуть, не порскнуть смехом внезапным... А хорошо, славно было возвращение коня! Эй! Столько крови пролилось, а смешно!..

Дария-биби молчала.

— Откуда тебе известно имя отца Дарии-биби? — спросил Мубарак, прямо глядя на Юсуфа. И взгляд этот выражал строгость, даже суровость некую. Тут уж не до смеха сделалось!..

Офонас не стал говорить Мубараку о царевиче Микаиле, сыне правителя Рас-Таннура. Ведь всё же Мубарак — предводитель разбойников, а невеста Мубарака — та самая чудная девочка, которую искал Микаил, утратив её в тюркских землях. Кого искал царевич? Что искал? Счастливый человек! Счастлив тот, кто в силах искать неведомое, и даже и знает, в ком воплощено это неведомое...

— Я состоял недолгое время в одном купеческом сообществе. Однажды вечером все мы собрались в одной из комнат караван-сарая и рассказывали друг другу разные разности. И один из купцов рассказал о своей встрече с купцом из Хундустана, имя которого было Мирза Русва...

— Что говорилось об этом хундустанском купце? — строго спросил Мубарак.

— Ничего дурного. Один из тех, что собрались на беседу, сказал о нём, потому что человек из таких дальних земель, как земли Хундустана, — диковина во всех иных землях.

— Ты сказал на дороге, что знал моего отца из слов моего отца, пересказанных тебе другим человеком, — вступила Дария-биби. И её суровый голос не похож был на её девичью хрупкость. — Каковы были слова моего отца, пересказанные тебе?

Офонас насторожился и встревожился, ему уже сделалось тяжко лгать.

— Тот купец пересказал рассказ Мирзы Русвы, а Мирза Русва говорил ему о своём детстве, о смерти своего отца и о том, что вдовая мать решилась по доброй своей воле взойти на костёр и сгореть вместе с мёртвым телом своего супруга... Такое говорил Мирза Русва, и я слышал пересказ его слов. Это правда, я клянусь!..

— Сколько разочарования приносят люди, когда раскрывают рты и говорят! — обратился Мубарак громким голосом к Дарии-биби. — Я всегда знал, что этот человек лжёт. Я знаю, что он не исповедует правую веру, хотя порою и склоняется к ней. Я не спрашиваю, как его подлинное имя, потому что я вижу: этот человек — из далёких земель, из очень далёких земель. Я понимаю: он боится говорить о себе истину; он даже не знает, как возможно говорить нам эту его истину! Но отчего он лжёт теперь? Меня оскорбляет эта его нынешняя ложь! Моей душе больно. Я желал говорить ему о себе. Он казался мне похожим на воплощённое в человеческом облике вместилище слов, живое вместилище слов. Мне казалось, он бережёт в себе слова. Мне казалось, он не таков, как прочие многие люди. Чем отплатить ему за его гнусное предательство? Отрубить ему голову? Разрубить его на три части? Вынуть из его груди сердце и бросить ему в лицо? Нет, это значило бы, что он важен для меня. А он теперь означает для меня не более, нежели малая ящерица на обочине проезжей дороги!..

Офонас-Юсуф не знал, как поступить, как отвечать. Он знал нрав Мубарака и не желал предавать Микаила.

— Я изгоню его, — продолжал свою речь Мубарак. — Пусть он возьмёт своего коня; я дам этому лжецу денег. И пусть он более никогда не является на глаза мне!

Офонас почуял, как на душе полегчало. Он решил сказать всю правду. Он уже привык значить нечто для другого человека. Прежде разве он значим был? Разве для того, чтобы воротить ему коня, брали приступом дворцы и рубили головы красавицам? Пусть и без него это сделалось бы, но ведь всё же сделалось-то из-за него, из-за его коня Гарипа! И вдруг остаться снова одному... В Твери для кого был значим? Для бедной Насти? Так она что, ещё мельче была мушка, чем сам Офонас... А здесь-то, выспрашивают его, ждут от него ответов... И разом этого всего лишиться, очнуться на дороге одиноким, не нужным никому, не значимым ни для кого... Обида захватила горячую душу...

— Ты верно говоришь, господин Мубарак! Я лгал и лгу. Все вы здесь, в хундустанских землях ведуны, колдуны...

— Мы не колдуны, — усмехнулся Мубарак, — мы не виновны в том, что мы внимательны, а ты плохо лжёшь, и потому легко изобличить тебя. Твоя душа — простая душа.

— Но если я лгал ради себя, отчего ты не подумаешь, что я могу солгать ради иного человека? Этот человек не знает тебя, ничего о тебе не ведает, но если я расскажу правду, ты можешь рассердиться на него и преследовать его. Оттого я и лгу!

— Ты, Юсуф, или другой по имени, я не спрашиваю твоё имя, не говори мне его, но ты — человек необычайный, — сказала Дария-биби. — И необычайность твоя не в том, что ты безудержно храбр, и не в том, что ты умён... Я и сама не знаю, отчего ты необычаен, но я вижу твою необычайность.

— Если бы я поклялся в том, что не стану преследовать человека, ради благополучия которого ты солгал? — заговорил вновь Мубарак.

— Я расскажу о нём, но имени его называть не буду. И делай со мной что хочешь! — сказал Юсуф.

— Пусть говорит, — сказала Дария-биби Мубараку.

И Офонас-Юсуф рассказал о своей встрече с Микаилом, не называя его имени и не называя его царевичем из Рас-Таннура; пересказал рассказ Микаила о хундустанском купце по имени Мирза Русва, пересказал слова Мирзы Русвы, пересказанные Микаилом...

— Купец бежал со своей дочерью, а тот человек, чьего имени я не назову, отправился на поиски, — завершил свой рассказ Офонас-Юсуф.

Дария-биби не смотрела на рассказчика и сказала Мубараку:

— Хусейн Али, я знаю, о ком говорит Юсуф. Отец называл мне имя этого человека. Человек этот знатен и богат; он сын правителя царства, которое называется Рас-Таннур. Я была малым ребёнком, когда видела этого человека, тогда я ещё не видела тебя. Отец опасался его, и я опасалась вместе с отцом.

— Как зовут этого человека? — спросил Мубарак.

— Я помню его имя. Его зовут Микаилом.

— Если бы ты увидела его теперь, — заговорил снова Мубарак, — кого из нас ты предпочла бы?

— Тебя, — отвечала Дария-биби спокойно. — Он богат и знатен, но ты сделался близок моему сердцу, когда нас показали друг другу. А моё сердце — твёрдый алмаз и не изменит любви.

— Микаил из Рас-Таннура благороден, — заговорил Юсуф, — царевич никогда не унизит себя насилием!

— Но тогда о чём же мы тревожимся? — спросил Мубарак с усмешкой. — Он благороден, но и я отвечу на благородство благородством. А Дария-биби любит меня. И ты, Юсуф, выказал благородство. Но свойственно ли тебе также и любопытство? Ты, вместилище слов, выслушай мой рассказ и рассказ Дарии-биби. Узнав превратности наших жизней, ты напитаешь свой ум новыми словами. Итак, слушай же!

Моё настоящее имя, как ты уже понял, должно быть, — Хусейн Али. Мирза Русва — мой родич. Он договорился с моими родителями о браке моём с его дочерью Дарией. Тогда мы, я и Дария, были ещё малы и не виделись, не знали друг друга. Я и Мирзу Русву, моего будущего тестя, знал плохо, потому что он постоянно находился в чужих землях по своим торговым делам. Он брал с собой и свою маленькую дочь, он был вдовец и не хотел оставлять её одну с прислужницами и няньками. Мои родители не одобряли этого; они-то полагали, что девочке было бы лучше жить в нашем доме. Однажды Мирза Русва приехал к нам и привёз свою дочь. Мне говорили родители, что дела нашего родича пошли дурно и он вконец разорён. Но мои родители всё равно желали видеть маленькую Дарию моей женой. Я и теперь помню приезд маленькой Дарии. Это было время созревания сахарного тростника. Перед нашим просторным саманным домом на просторном дворе громоздились кучи сахарного тростника. Каждый мог брать сколько захочет. Мы не были бедны. У нас были коровы, буйволы, пахотные земли. Молоко и зерно всегда имелись у нас в изобилии. Мирза Русва показался мне мрачным и даже сердитым. Но маленькая моя невеста очаровала меня. Дария была в новом платье, а её ножки обуты были в красивые туфельки. Браслеты на щиколотках и на запястьях, серебряное колечко в носу очень украшали её. Она была бойка, бегала со мною наперегонки, мы играли в мяч. Я желал показать ей свой ум и принялся пересказывать всё, что знал из Махабхараты[104]. Хотя мы исповедовали правую веру, но отец всё же научил меня читать хундустанские древние сказания. Мирза Русва отдавал нам дочь именно потому, что мы исповедовали правую веру Мухаммада. Я посадил Дарию на кучу сахарного тростника, угостил её тут же сахарным тростником и рассказывал с горячностью историю Рамы и прекрасной Ситы[105]. При этом я старался изобразить жестами и движениями и Раму, и Ситу, и царя обезьян Ханумана...[106] Дария смотрела на меня во все глаза. Если бы я в то время знал, что она видела и пережила в своей жизни уже столько дивного! Но я думал лишь о том, чтобы показать свои познания и умения. Она слушала мой рассказ и то смеялась весело, показывая белые зубки, то смотрела серьёзно, то вдруг пугалась и горячо требовала, чтобы всё окончилось хорошо!

Заколыхалась соломенная занавеска на двери, и вышли мои родители и Мирза Русва. Они смеялись, увидев нас, и были довольны нашей завязавшейся дружбой.

— Наши дети будут славной четой! — сказал мой отец.

В тот день Мирза Русва увёз Дарию-биби, но вскоре он приехал один. Мои родители и он говорили о чём-то и горячо спорили. Потом Мирза Русва уехал, и я заметил, что он выглядел ещё более сердитым. Мои родители совещались. Не знаю, как я догадался, что речь идёт обо мне и Дарии. Я подбежал к ним.

— О чём вы говорите? — спросил я. — Вы говорите о Дарии и о её отце, ведь так? Вы не хотите нашей свадьбы? — Я чуть не плакал.

Мать обняла меня и принялась успокаивать:

— Хусейн Али! Послушай нас. Мы хотим добра тебе. Дария — славная девочка, но её отец занялся плохим ремеслом. Не стоит родниться с ним!

— Скажите мне всё! — настаивал я.

И отец и мать решились и рассказали мне всё. Мирза Русва придумал один способ скорого обогащения. Это был дурной способ! Мирза Русва вознамерился красть девочек из бедных семей и продавать их содержательницам домов разврата. Он и прежде промышлял торговлей рабами, но до такого не доходил! Мои родители объясняли это его отчаянием, овладевшим им вследствие его внезапного разорения. Он предложил моему отцу участвовать в своём дурном деле, отец отказался; и тогда Мирза Русва сказал твёрдо, что свадьбы не будет!

— Нет, свадьба будет! — я топнул ногой. — Свадьба будет, потому что я украду мою Дарию!

Отец и мать не поверили моей решимости, сочтя её детской.

— Сначала подрасти, Хусейн Али! — улыбнулась мать.

— Но когда я украду мою Дарию, вы ведь примите её и сыграете свадьбу?! — упорствовал я.

Родители согласились, но, кажется, они не верили в долговременность моей решимости.

Меж тем я рос. И я не забывал Дарию. Но похитить её мне так и не удалось. Мирза Русва связался с дурным человеком по имени Дилавар Бахш. Вместе они крали и продавали несчастных девчонок из бедных семей. Этот Дилавар Бахш был человек без чести, без совести. Однажды он обвинил Мирзу Русву в предательстве; сказал, будто бы тот спрятал часть выручки от бесчестной продажи. Мирза Русва уверял, что невиновен, но Дилавар Бахш не слушал его. Сделалась ссора, и Дилавар Бахш убил Мирзу Русву. Я не думаю, что Мирза Русва был совсем дурным человеком, он любил свою дочь и желал ей добра. Мы узнали о его смерти, и я тотчас решил забрать Дарию. Но в доме Мирзы Русвы я застал одну старую прислужницу. Она сказала мне, что Дария исчезла. Легко было догадаться, чьих рук это дело. Я узнал, где дом Дилавара Бахша. Не знаю, что со мной сделалось. В его доме встретили меня его жена и сын, который был одного возраста со мной. Я спрашивал их, где мне найти Дилавара Бахша. Они не хотели говорить. Я настаивал долго. Сын Дилавара Бахша разозлился и крикнул мне, чтобы я убрался прочь. Я отвечал, что уйду не раньше, чем узнаю, где Дилавар Бахш!

— Я знаю, он похитил мою невесту, дочь Мирзы Русвы, которого он убил!

Сын Дилавара Бахша потерял терпение:

— Ты никогда не отыщешь свою девчонку! Обойди хоть все дома разврата по всем городам Хундустана!..

Едва я услышал эти слова, кровь моя закипела. Я был вооружён кинжалом. Сын Дилавара Бахша не ждал такого моего поступка. Я приблизился к нему и вонзил кинжал в его грудь. Женщина завопила и бросилась на меня, пытаясь выцарапать мне глаза. Я отталкивал её, но она царапала мои щёки. В моей руке был кинжал, я не успел спрятать его в ножны. Я убил эту женщину нечаянно. И теперь я должен был непременно убить Дилавара Бахша, потому что знал: он отомстит мне. Я боялся за жизнь моих родителей. Но прежде всего я хотел узнать, где Дария. Я выбежал из ворот дома, где убил двух человек. Я бегал по улицам и спрашивал, где возможно отыскать Дилавара Бахша. Никто не мог сказать. Я вернулся домой. Увидев добрые лица моих родителей, я не решился открыть им, что сделался убийцей. Я до сих пор казню себя за то, что ничего не сказал им. Но тогда я думал лишь о том, как найти Дилавара Бахша и узнать о Дарии.

На другой день я вновь отправился на поиски. И снова ничего не узнал. А покамест меня не было дома, произошло страшное несчастье. Я воротился под вечер и ещё издали приметил дым и огонь. Это горел наш дом! Сбежались соседи и с трудом потушили пожар. Мой отец и моя мать превратились в обугленные мёртвые тела, обезглавленные тела; потому что головы их были отрублены саблей. Я догадался, кто это совершил. Дилавар Бахш!

Что мне оставалось делать? Я продал уцелевшее имущество, купил коней и хорошее оружие. Со мной оставались иные из наших работников и моя старая нянька, знавшая и любившая Дарию. Я нашёл убежище для всех нас и сделался разбойником. Отряд мой увеличивался и превратился в настоящее небольшое войско. Люди верили мне, верят и сейчас. А сам я порою задумываюсь бессонными ночами о своей судьбе. Я всё не могу понять, как это случилось, отчего я сделался разбойником, ведь я никогда не хотел разбойничать. Но, должно быть, великие боги лучше понимают наши тайные помыслы, самим нам неведомые. Ты, Юсуф, должен знать об этом так же, как и я. А Дилавара Бахша я не отыскал и до сих пор.

Офонас решил, что прежние рассказы, которые доверялись его ушам, оказывались куда более необычайными.

— Если твоё имя Хусейн Али, отчего же ты зовёшься Мубараком? Я этого не понял, господин мой.

— Я принял имя одного убитого друга...

Офонас почувствовал уныние в своей душе. Простота рассказа Мубарака напомнила тоскливую жизнь в Твери, где всегда могло произойти дурное или страшное и никогда — таинственное, чудное...

— Теперь мой черёд рассказывать, — начала Дария-биби. — В день убийства моего отца я сидела в саду нашего дома, наигрывая на тамбуре. Моего отца не было дома. Когда я оставалась одна, я часто задумывалась о Хусейне Али. Думает ли он обо мне? Я надеялась уговорить отца выдать меня замуж за Хусейна Али. Служанка позвала меня в дом. Дилавар Бахш ожидал меня. Я знала, что у него дела с моим отцом. Даже догадывалась, какие это дела. Я никогда не одобряла торговых дел моего отца. Когда я была совсем маленькой, я не понимала, в чём они состоят, но теперь я выросла и страдала душой, сознавая, каким дурным делом занимается мой отец. Он очень любил меня; но он мог быть и злым, и жестоким. Он разочаровался в людях после страшной смерти своей матери. Дилавара Бахша я, конечно же, ненавидела, но я не боялась его. Дилавар сказал, что мой отец у него в доме и хочет, чтобы я пришла. На этот раз я испугалась. Ведь этот Дилавар Бахш имел сына и уже говорил моему отцу, что надо бы выдать меня замуж за Файза, так звали сына Дилавара Бахша. Но сейчас я поверила, что отец и вправду зовёт меня.

Дилавар Бахш вывел меня на улицу и нанял паланкин. Я уселась и задёрнула занавеску. Дилавар Бахш пошёл пешком. Носильщики остановились у его дома, он встретил их у ворот и заплатил им. Затем провёл меня в комнату. Я спросила, где отец. Но Дилавар Бахш ничего не ответил мне, а бросился к двери и задвинул засов. Я было закричала, но он заткнул мне рот тряпкой и связал руки платком. Другим платком он завязал мне глаза. Охваченная ужасом, я молчала, даже не пыталась кричать. Я слышала звуки шагов. В комнату вошёл ещё человек. Кто-то из них схватил меня грубо на руки и понёс. В детстве я уже испытала участь пленницы. И теперь, как и тогда, я более всего боялась, что меня изнасилуют. Женщины, присматривавшие за мной, объяснили мне, что это такое, когда я была ещё совсем маленькой. Отец одобрил эти объяснения, потому что брал меня с собой в дальние поездки, где меня могли подстерегать разные опасности...

Я поняла, что меня вынесли наружу и положили на повозку. Должно быть, повозка была запряжена быками и двигалась очень быстро. Я невольно задрожала, и тотчас мои ноги принялись опутывать грубой верёвкой. Теперь я была связана по рукам и ногам.

Я почувствовала, что наступил вечер, потому что сделалось холодно. И ветер задувал порывистый. Я молилась про себя, выговаривая в уме слова молитв. Дилавар Бахш и его помощник говорили между собой. Слыша подобную беседу, любая девственница решилась бы умереть. Но я хотела жить и думала о своём спасении.

Помощник Дилавара Бахша хотел изнасиловать меня, но Дилавар Бахш не позволял ему.

— Я хотел взять её за своего сына, — сказал Дилавар Бахш, — но теперь, когда я прикончил её отца, зачем она мне! В её лице нет никакой красоты...

Так я узнала о гибели моего отца. Но я не смела плакать, боясь привлечь к себе излишнее внимание злодеев.

Повозка ехала долго. Стало очень холодно. Меня прикрыли попоной бычьей, я по-прежнему боялась заплакать. Но вот повозка остановилась. Дилавар Бахш сказал мне, что сейчас развяжет мне рот, но если я закричу, тотчас же убьёт меня. Я не могла отвечать ему. Он развязал узел платка. Я не кричала. Глаза мои по-прежнему оставались завязаны, и я ничего не видела. В рот мне впихнули горсть поджаренного гороха, затем дали попить воды из медной чашки. Слух мой изострился, и я услышала потрескивание костра. Значит, они решили сделать привал. И место, конечно же, выбрали пустынное. Я могла расслышать, как они переговариваются, сидя у костра поодаль от повозки. Они, кажется, поссорились, потому что голоса их зазвучали громко и злобно. Затем их голоса вновь обрели обычное звучание. Скоро меня положили на повозку, завязали рот и повезли дальше.

Везли меня, должно быть, дней десять. Злодеи выбрали кружной путь. Наконец меня вытащили из повозки и внесли куда-то под крышу. Мужские шаги ушли, и я заслышала женские шаги босых ног. Женские руки освободили меня. Мои руки и ноги затекли, в ушах шумело. Мне показалось, будто я ослепла, так темно было вокруг. Но глаза мои скоро привыкли к темноте, и я смутно различила женщину. Она протягивала мне тарелку. Я взяла тарелку, там оказался всё тот же горох, каким я питалась уже десять или более дней. Затем женщина дала мне пить. Я спросила её, где я, но она не ответила.

Мне показалось на этот раз, что миновало дня три. Я сидела взаперти, кормили меня скверно. С горечью припомнила я, как была пленницей в далёкой земле. Я позабыла те дни, потому что хотела позабыть, а теперь вот вспомнила!

Наконец явился Дилавар Бахш и повёл меня с собой.

— Если ты побежишь или закричишь, я убью тебя! Ты уйдёшь от меня только тогда, когда я сам этого пожелаю!

Его пальцы сжимали мой локоть, словно железными щипцами, клещами.

Светила луна. Мы пересекли какой-то пустырь, миновали базар, потом вышли на мост. Река волновалась, дул холодный ветер. Меня била дрожь. За мостом был другой базар. Это зрелище пустых каменных прилавков наводит страшную тоску. Мы свернули в узкий переулок и шли по нему так долго, что я едва удерживалась на ногах. Затем мы снова вышли на улицу. Прошли ещё и остановились у дверей какого-то дома, на вид большого и крепкого.

Мы поднялись по лестнице и вошли в большую комнату, красиво убранную. На ковре сидела важная полнотелая женщина. Дилавар Бахш толкнул меня вперёд. Я не удержалась на ногах и упала на ковёр. Но, конечно, тотчас же встала. Женщина смотрела на меня пристально.

— Да она неуклюжая и нехороша собой, — сказала женщина.

— Она девственница, хорошо поёт, танцует, играет на тамбуре и умеет вышивать, — возразил мой похититель.

Они начали разговор о цене за меня. Некоторое время они спорили, затем сговорились, и женщина вынула деньги из маленького сундучка и отдала Дилавару Бахшу.

Меня поместили в одно помещение вместе с ещё двумя девочками, много моложе меня. Девочки эти также были похищены и проданы. Испуганные, они не понимали, куда их привезли. Я подумала о моём отце; как мог он заниматься бесчестной торговлей, имея сам дочь, которая пережила участь пленницы! Жизнь человека странная.

Наутро нам принесли поесть. Затем мне дали новую одежду. Я переоделась, и женщина, принёсшая мне одежду, отвела меня к хозяйке, которую я уже видела.

Хозяйка снова сидела на ковре и жевала бетель. Когда я вошла, она выплюнула бетель в плевательницу, осмотрела меня с ног до головы и велела мне петь и танцевать...

Я колебалась, не зная, как мне поступить. Это дом разврата. Но я не дамся. Я не хочу, чтобы торговали моим телом! Будь что будет!..

— Нет, — сказала я, — я не стану ни петь, ни танцевать.

— Ты не знаешь, куда ты попала? — спросила женщина спокойно.

— Я знаю. Потому и не хочу ни петь, ни танцевать.

— Я купила тебя. Ты — моя рабыня; я могу сделать с тобой всё, что захочу!

— Делайте что хотите!

Она громко хлопнула в ладони. Вошли две рослые прислужницы и схватили меня за руки.

— Посадите её под замок, пусть посидит взаперти! — приказала хозяйка.

Меня поволокли по лестнице, втолкнули в комнату с низким потолком и очень тёмную и заперли.

Я просидела, должно быть, несколько часов на жёсткой подстилке. Потом мне принесли поесть — похлёбку и две лепёшки. Я провела в этой темнице два дня. За это время кормили меня всего два раза. Утром третьего дня вновь повели к хозяйке.

— Ты одумалась? — спросила меня хозяйка. Она по-прежнему сидела на ковре и курила хукку.

— Нет, я не одумалась, — отвечала я.

Хозяйка не стала тратить время на беседу со мной. Она снова призвала мужеподобных служанок, и меня снова посадили под замок. На этот раз мне не приносили еду. Но продержали меня в заточении один день. Хозяйка не хотела моей смерти, ведь она заплатила за меня деньги Дилавару Бахшу. И вот меня снова привели к ней. И снова я отвечала, что не подчинюсь ей.

— Зачем спрашивать её, — сказала одна из прислужниц, тряхнув меня за плечо, — вместо того чтобы её принуждать словами, надо делать дело!

— Что ж, ты права, пусть так и будет! — решила хозяйка.

Меня отвели в чистую комнату и хорошо кормили, но и стерегли, запирали. Убежать я не могла. За несколько дней я немного успокоилась. Но всё ещё не могла придумать, как поступить, как спастись.

Однажды дверь отворилась, и вошёл человек лет пятидесяти, очень смуглый, длиннобородый, в сбитом набок тюрбане и с кинжалом на поясе. Я тотчас прижалась к стене. Он схватил меня за руку. Я кричала и отбивалась, но он не отставал, и тогда я ухитрилась выхватить из волос булавку и вонзила ему в живот. Он упал от неожиданности и боли. Я подскочила к двери, которую он успел запереть, откинула засов и побежала по лестнице. Выбежала во внутренний двор и не знала, куда бежать дальше. Тут меня и догнали слуги. И снова я была отведена в заточение. Связали меня по рукам и ногам. Я думала, меня уморят голодом, но мне приносили изредка еду. Платье моё обтрепалось. Воды для умывания мне не давали. Я устала и потеряла счёт времени.

Наконец мне принесли воду для омовения, еду получше и одежду. Я понимала, что неспроста мне принесли всё это. Надо было презреть всё это, не прикасаться ни одним пальцем, оставаться твёрдой. Но кто бы не дрогнул, будучи на моём месте? Я смирилась совсем невольно. Я просто не смогла преодолеть желания омыться, надеть чистую одежду и поесть. Насытившаяся, чисто одетая, я причесалась и заплела косу. Я знала, что за мной непременно придут или же кто-нибудь явится в моё заточение. Так и случилось.

Одна из служанок ввела ко мне человека, смуглого и худощавого, он подпоясался пёстрой шалью, а другую такую же шаль повязал на голову в виде чалмы. Он похож был на содержателя постоялого двора, караван-сарая; я повидала много таких. Теперь сердце моё сжалось. Неужели придётся снова отбиваться, пускать в ход ногти? Все украшения с острыми кончиками отняли у меня.

Однако этот пришедший не смотрел на меня глазами похоти. Я сидела опустив голову; он что-то сказал служанке, но до того тихо, что я ничего не расслышала. И тотчас оба ушли.

Время замедлило свой мерный ход. Я уже знала, что очень вскоре расстанусь с этим домом навсегда. Возможно смеяться надо мной, но мне было больно. Я уже привыкла здесь жить, привыкла охранять свою честь ценой мучений и лишений. А что ждёт меня впереди?..

Две знакомые мне служанки отворили дверь и приказали мне следовать за ними. А мне что оставалось делать? Противиться? В сущности, не всё ли равно, оставят меня здесь, в этом доме разврата, или же уведут в иное, но наверняка подобное этому место? И быть может, если я теперь подчинюсь, то получу после возможность бежать...

Меня отвели на задний двор, где ждала повозка, запряжённая быками. Человека, который недавно приходил, не было. В повозке сидели — женщина, судя по одежде, среднего достатка, и мужчина, одетый, как слуга. Это и был слуга, а женщина оказалась женой человека, приходившего смотреть меня. Она сказала мне, что её муж и она купили меня только что:

— Теперь ты наша рабыня! Если будешь повиноваться, будешь сыта и одета; если примешься противиться, отведаешь побоев и проклянёшь тот день, когда родилась на свет!..

После такого предупреждения оставалось мне только молчать. Я покорно наклонила голову и приложила к груди ладони в знак покорности. Моя новая хозяйка была, казалось, довольна.

— Ты поедешь с нами, — сказала она, — мой муж вернётся позже, он должен сделать покупки в городе.

Я подумала, что этот муж подчинён, должно быть, своей жене очень во многом.

Мысли о побеге снова заняли меня. Я предположила, что путь нас ждёт неблизкий. А в пути, кто знает, сколько возможностей для побега мне представится. «Нет, всё к лучшему!» — сказала я себе решительно. И забралась в повозку. И тут произошло такое, чего я должна была ожидать, и даже в худшей степени, нежели я могла бы ожидать. Нет, меня не связали на этот раз по рукам и ногам. Хозяйка приказала слуге, и он надел на мои запястья и щиколотки кандалы. Каковы сделались мои чувства? Бешенство, боль души, мучительная досада, желание буйства охватили меня, всё моё существо. Но я смирила себя. Я понимала, что сейчас мне следует смириться. Пусть видят мою покорность. А там... Кто ведает — а я-то — менее, чем кто-либо! — какие повороты судьбы ожидают меня впереди.

Повозка выехала со двора. Было раннее утро, и я благословляла тишину и безлюдье. Так стыдно мне будет, когда все прохожие станут глазеть на меня, закованную, будто преступница или непокорная рабыня. Да ведь я и есть непокорная рабыня, кто же ещё!

На выезде из города, у перекрёстка, остановилось ещё несколько повозок. Все намеревались двигаться какое-то время вместе, чтобы по возможности избежать нападения разбойников. Теперь многие посматривали на меня. Кто-то спросил обо мне. Моя хозяйка отвечала, что купила новую рабыню:

— Меня предупредили, что она отличается строптивостью, поэтому я и велела заковать её.

— Стоило ли покупать такую? — спросила женщина с другой повозки.

Моя хозяйка отвечала тотчас, что имеет мало денег, потому и покупает подобных рабынь. Я было решила, что она прибедняется, но, подумав, поняла, что она говорит правду. Её муж и она не были богатыми людьми. Их одежда и повадки выдавали людей не бедных, но и не слишком состоятельных.

Я пристально смотрела вокруг. Прежде я много путешествовала с отцом, но теперь я ехала в местности, совершенно мне незнакомой. Земли Хундустана простираются далеко; и, живя в одной местности, ты можешь за всю свою жизнь так никогда и не очутиться в другой.

Мы добрались до постоялого двора и переждали жару. Затем мы проехали несколько городов, не таких больших. Мы останавливались на окраинных постоялых дворах, где возможно было платить дёшево. Кормили нас простой пищей — больше лепёшками и гороховой похлёбкой. От одного до другого ночлега маленький караван всё уменьшался. Наконец и наша повозка свернула с проезжей большой дороги и поехала в сторону какого-то города. На окраине оказался постоялый двор, не бедный и не богатый. Я было подумала, что это новое место ночлега. Но нет, мы добрались до цели нашего пути. Я узнала, что сделалась рабыней содержателя постоялого двора. Хозяйка ещё не успела сойти с повозки, а уже кликнула служанок и приказала отвести меня под замок. Меня привели в маленькую комнату, пришлось подниматься по узкой лесенке. Окошко было совсем маленькое и зарешеченное. С моих запястий и щиколоток сняли оковы, но бежать я всё равно не могла бы. Я потёрла запястья и щиколотки, но следы цепей оставались слишком явственными. Служанки ушли, заперев дверь, но скоро вернулись, и вместе с ними пришла и сама хозяйка. Принесли воду и помогли мне умыться. Дали новую одежду, расчесали волосы и заплели в косу. Хозяйка своими руками намазала мои запястья и щиколотки какою-то мазью и сказала, что скоро следы цепей исчезнут.

— Отдыхай, — сказала она мне. — Поешь хорошо и ложись спать.

Она ни о чём не спрашивала меня; её не занимало, кто я, почему сделалась рабыней. И, ни о чём не размышляя, я принялась есть вкусную пищу, а когда насытилась и меня оставили одну, я легла на приготовленную постель. Отдых был мне необходим. Дверь заперли накрепко. Я спокойно уснула. Наутро мне принесли воду и еду. Так продолжалось несколько дней. Следы цепей на моих запястьях и щиколотках и вправду исчезли. Я размышляла. Не к чему было обманывать себя. Конечно, меня кормят не просто так. Ежели бы хотели сделать меня простой служанкой, не кормили бы так сытно и хорошо и не дали бы такую хорошую одежду. Здесь постоялый двор. И, должно быть, хозяева желают торговать моим телом. А на постоялом дворе это будет похуже, чем в доме разврата! Что предпринять? Как спастись?..

Хозяйка пришла в комнату и сказала мне как раз то, что и должна была сказать.

— Ты будешь стелить постель постояльцам, — сказала она, — ты будешь исполнять все их желания. А проявишь непокорство, и тебя забьют палками до смерти. Никто не заступится за тебя. Мы люди небольшого достатка и заплатили за тебя не так мало денег!..

Она хотела уйти, но я мгновенно приняла решение и удержала её, обратясь к ней вот с какими словами:

— Ханум! В этой жизни я могу выбрать лишь одно: покорность вашей воле. Я вся в вашей власти. Моё тело, вместилище моей души, принадлежит вам! Ваше благополучие — это теперь и моё благополучие. Если у вас будет хороший доход, то и меня вы будете содержать хорошо. Поэтому я умоляю вас, выслушайте меня!

Эта женщина была вовсе не глупа. Она поняла, что я говорю не зря и мои слова — не простая болтовня и не попытка потянуть время.

— Говори, — велела она и села на ковёр.

— Ханум! — начала я. — Если я стану стелить постель постояльцам и покорствовать их желаниям, вы, конечно же, станете получать с этого доход. Но я ведь не так уж красива, и, кроме того, у меня имеются способности и умения, которые могут обогатить вас куда более!

— Какие же это способности и умения? — спросила хозяйка с видимым любопытством.

— Я умею прекрасно вышивать золотом. Если вы станете продавать мою работу, вы получите хорошие деньги. А работаю я быстро и красиво. Дайте мне всё необходимое для вышивания, и вы сами убедитесь в истинности моих слов! Но и это ещё не всё. Я умею петь самые разные песни. Я пою о Будде, о Кришне, о прекрасных богинях Хундустана, но я умею петь и о судьбах потомков Мухаммада. За то, чтобы слушать моё пение, заплатят больше, нежели за тесную близость с обычной служанкой, которая стелит постель. Прикажи мне спеть, госпожа! И ты сама увидишь, вернее, услышишь, что моё пение прекрасно. И тотчас ты поймёшь, что я говорю правду; и моё пение принесёт тебе больше денег, чем если я как простая служанка стану потворствовать желаниям постояльцев. Прикажи мне спеть, госпожа!

Я не сводила глаз с её лица. Сначала мне показалось, что она раздосадована моими речами. Но вскоре она призадумалась. Она колебалась. Я понимала её колебания. Ей хотелось показать свою власть надо мной, ей хотелось прервать меня, приказать мне замолчать. Но всё же — я это заметила ясно! — мои слова увлекали её всё более. Она ещё мгновение поколебалась... Это мгновение казалось мне вечностью!..

— Я согласна, пой! — решилась наконец она.

И я запела песню о любви и о реке Ганг, священной для всех нас, хундустанцев, реке:

Рокочет Ганг; сбежав со скал в долины,

Вдаль антилопы из зелёной сени

Умно глядят; цветное оперенье

Расправив, ходят важные павлины.

И ввысь из сердца солнечной равнины

Цветов, всё новых, рвутся поколенья;

Тоской любви звучит кокилы пенье, —

Как хороша ты в красоте невинной!

Бог Кама[107] озарил тебя сияньем.

В шатрах твоей груди он обитает

И дышит в голосе твоём чудесном.

Вассант[108] к устам твоим приник лобзаньем.

В твоих очах миры я открываю,

И в собственном становится мне тесно...[109]

Я пела, но не танцевала, потому что в танцах женское тело является в красоте и словно бы призывает к любви... Я пела и видела перед внутренним своим взором красавца Вассанту, слугу Камы, бога любви; прекрасного Вассанту, похожего на весенний расцвет. Я будто слышала звонкое пение кукушки — кокилы... Мне хотелось дополнить моё пение танцем, поддержать звуки песни движениями рук и ног, извивами тела... Теперь, когда я под защитой Хусейна Али, я вновь могу танцевать; я знаю, что никто не осмелится воспринять мой танец как приглашение к любви телесной, вольной и продажной... Но в те дни моей горестной несвободы я боялась танцевать...

Хозяйка выслушала моё пение и, будто прочитав мои мысли, пожалела о моём неумении танцевать.

— Ты хорошо поёшь, но если бы ты ещё и танцевала! Не знаю, станут ли мне платить за одно лишь пение твоё...

— Дайте мне только попытаться! — я сложила ладони у груди в умоляющем жесте.

Она ещё поколебалась и отвечала согласием.

На другой день мне принесли все необходимые принадлежности для вышивания. Я взялась рьяно за работу.

Теперь многое, как мне казалось, зависело от моего усердия. Боже мой, как я старалась! Я сидела не поднимая головы, я исколола пальцы иголкой... Ночью мне оставили светильник... А в полдень другого дня я закончила вышивальную работу, над которой в обыкновенное время трудилась бы семь дней! И я знаю, многие женщины сделали бы эту вышивку за месяц... Служанка, приносившая мне еду, питьё и воду для омовения, поглядывала на мою вышивку. Я попросила, чтобы позвали хозяйку. Та скоро явилась, посмотрела мою завершённую работу и осталась довольна. Я сказала кротко:

— Дайте мне ещё ниток и тканей, я сделаю ещё много вышивок, и сделаю их быстро...

— Нет, — сказала она, — я вижу, ты правду мне говорила о своём умении вышивать. Я теперь хочу узнать, сколько денег получу за твоё пение...

Я покорно наклонила голову.

И на другой день мне принесли красивую одежду. А вечером повели меня в большую залу, где собрались постояльцы. Там был сооружён помост, и я на этот помост взошла. В первое мгновение сделалось мне страшно. Потом я сжала своё испуганное сердце крепкими ладонями своего рассудка. «Держись! — говорила я себе. — Ничего не бойся! — убеждала я себя. — Ты должна остаться в живых и спасти свою честь, помни об этом всегда!»...

И я запела громко, звонко и складно. Песенные слова сами шли на язык, словно медовые капли, и потоками звонкими взвивались изо рта... В тот вечер хозяева постоялого двора получили много денег.

Хозяйка решила, что моё пение стоит дороже моего вышивания. Теперь я пела ежевечерне, а вышиванием более не томили меня. Так прошло сколько-то времени, месяц, должно быть. О бегстве я могла только мечтать. Меня держали в строгом заточении. Я попросила выпускать меня хотя бы изредка во внутренний двор, где росли деревья.

— Ведь я умру, если не буду никогда ходить по траве, если не буду никогда дышать воздухом сада! — говорила я. Теперь я нужна была хозяевам и позволяла себе просить о чём-то.

Меня стали отпускать в сад, но две служанки не отходили от меня ни на шаг. Бегство оставалось невозможным.

И вот в один вечер меня, как обычно, повели в залу. Днём я в своей комнате запертой слышала шум и гомон приезда многих людей. Когда служанка принесла мне еду, я спросила её, кто это приехал:

— Должно быть, важные люди?

Она не ответила. Впрочем, служанкам ведь наказано было не говорить со мной. Потому я не удивилась, услышав лишь молчание привычное в ответ на мой вопрос.

Я сразу увидела, что в зале в этот раз собрались вовсе не те постояльцы, какие собирались обычно. Это не были проезжие купцы, это были женщины, одетые нарядно. Я сразу поняла, что вижу перед собой жён, наложниц и прислужниц знатного и богатого господина. Я пела весь вечер и часть ночи. Обыкновенно моё пение сопровождали игрой на тамбуре и стучанием в бубны музыканты, которых нанял хозяин. Но в этот вечер играли три женщины — одна играла на ситаре[110], две другие — на барабанах «табла».

Утомлённая, я проспала весь последующий день. А вечером поела, и снова привели меня в залу, где мне пришлось петь. И снова я пела весь вечер и часть ночи. А в комнате своей заснула как убитая. В полдень меня растолкали. Я вскрикнула со сна. Однако это была всего лишь служанка. Я умылась и поела. Она торопила меня. Я ни о чём не спрашивала, она бы мне всё равно не ответила. Я поспешила доесть похлёбку. Служанка принесла мне новую одежду. Я увидела, что это дорожное платье. Сердце моё забилось радостно. Неужели снова я увижу дорогу? Неужели снова появится возможность бегства?.. Я одевалась как могла быстро. Никакого имущества у меня не было. Пришла хозяйка и заговорила с порога:

— Ты уже приготовилась в путь, я вижу. Теперь ты уже более не в моей власти. Я продала тебя рани, супруге раджи, правителя Лалганджа. Сейчас тебя отведут к ней.

И снова я ехала на повозке, и руки мои и ноги были связаны. Привезли меня во дворец правителя Лалганджа. Теперь я стала рабыней его молодой жены. Она любила пение, я много пела для неё. Если она выезжала, то брала меня с собой. Мне уже не связывали запястья и не связывали щиколотки. Не знаю, может ли это показаться странным, но у меня пропало само это желание бежать. Отчего пропало это желание? Наверное, оттого, что никто не искал меня. В первое время, когда пропало у меня желание бегства, я думала о Хусейне Али. Я представляла себе, как он ищет меня, как он ищет меня во всех местностях Хундустана; как он расспрашивает обо мне... Я понимала, сознавала, сколь обширны земли Хундустана. Я знала, что возможно всю свою жизнь ездить и бродить босыми ногами по землям Хундустана, и всю свою жизнь искать; и не найти того, кого ищешь! И всё же я сказала себе: «Он не ищет меня. Никто не ищет меня». Куда мне было бежать? Во дворце правителя Лалганджа меня окружали люди, вскоре сделавшиеся мне привычными. А если бы я бежала, то снова попала бы в одиночество. И в родных мне местах никто не ждал меня, отец мой давно был мёртв. Быть может, он был во многих плохих делах повинен, но он любил меня и желал мне добра... И вот я смирилась с жизнью во дворце раджи Лал Сингха. Возможно, я могла бы привязаться к моей госпоже. Но в душе своей я оставалась свободна. И я не могла испытывать добрые чувства к той, что сделалась моей поработительницей. Нет, я не предавала её, я даже встала на её защиту, когда ей грозила явственная опасность, но эта женщина всё же оставалась мне чужой. Я знаю теперь, что она умерщвлена, но я не скорблю о ней!..

Итак, я жила во дворце и не имела нужды ни в платье, ни в пище. И случилось так, что среди дворцовой прислуги пошли толки о великом разбойнике Мубараке. Все говорили о нём со страхом. Одна лишь я любила слушать речи о нём; я сама не знала, отчего мне эти речи так приятны и хороши. Но я отчего-то представляла себе, как этот неведомый Мубарак нападает на дворец Лал Сингха, всё кругом громит и сокрушает; и вот я еду с ним, на его коне, разбойник бережно держит меня перед собой на седле...

— Это было предчувствие, предвидение! — невольно перебил Хусейн Али рассказ Дарии-биби.

Она посмотрела на него с улыбкой.

— Продолжи, Дария! — попросил он. — И знай, на свете всегда существует горячее сердце, где помещается любовь к тебе! И это сердце будет гореть любовью этой до самой моей смерти. Потому что это моё сердце.

— Я благодарна тебе, Хусейн Али, — отвечала Дария. — И на любовь твою я отвечаю своею любовью.

И она продолжила свой рассказ.

— Моя госпожа являлась младшей супругой Лал Сингха. Она была моложе прочих его жён, он не имел от неё детей, но любил её сильно. Другие жёны завидовали ей. Родители её были знатного происхождения, но разорились, обеднели и жили щедротами Лал Сингха. Молодая госпожа была к ним привязана и, когда супруг позволял ей, отправлялась навещать своих родителей и привозила им и своим младшим сёстрам подарки. Но с той поры, как в окрестностях появился Мубарак, ей не дозволялось выезжать. Она уже давно не видела своих родных и затосковала. Она уговаривала мужа, но тщетно. И вдруг старшая супруга правителя Лалганджа, прежде никогда не любившая младшую, стала проявлять к ней доброту и участие. Я тотчас поняла, что это неспроста! Однажды моя простодушная госпожа сказала мне:

— Ты знаешь, я скоро поеду снова навестить своих родных, и возьму с собой тебя. Лал Сингх не хотел отпускать меня, но бегам[111] Умдатуниса всё же сумела уговорить его. Он опасается Мубарака, но Умдатуниса разумно уверила нашего господина и мужа в надёжности воинов Лалганджа...

Умдатуниса — было имя старшей жены Лал Сингха.

Я хотела было высказать горячо всё, что думала. А думала я, что Умдатуниса коварная и злая; что она хочет, желает всем сердцем гибели своей юной соперницы... Но я не произнесла ни слова. Я поняла, что все слова мои будут истолкованы против меня. Госпожа хочет ехать, и если я вдруг явлюсь невольной помехой ей в этом, она возненавидит меня. И лучше я погибну на проезжей дороге от разбойничьих стрел, нежели буду терпеть унизительные попрёки и холодность в обращении. Смерть лучше унижения.

Смерть может быть быстрой, а унижение чаще всего протягивается надолго...

И вот я очутилась на большой проезжей дороге, в который раз в своей жизни. А что сделалось далее, вам ведомо, потому что вы сами были тому свидетелями и участниками!

Дария-биби завершила свой рассказ. Некоторое время она, Хусейн Али и Юсуф провели в молчании. Затем Хусейн Али обратился к Юсуфу:

— Хорош ли рассказ моей любимой? Красив ли этот рассказ? Правдив ли этот рассказ?

Юсуф задумчиво пощипал редкую бородку, потёр пальцами правую щёку, затем сказал решительно:

— Рассказ Дарии-биби прекрасен, как прекрасна и она сама! Рассказ этот настолько прекрасен, что и меня одолевает, словно бурное море — одинокую ладью, желание поведать вам о себе всё, что только возможно поведать!.. — С этими словами он вскочил в волнении на ноги, взмахнул широко руками, затем вновь сел. Дария-биби и Хусейн Али смотрели на него серьёзными, испытующими взорами.

Офонас принялся говорить, рассказывать о себе. Он сказал своё настоящее имя; сказал о своём снежном далёком городе, о лесах и полях, о князьях и церквах... Он сказал о своей жене Насте и со слезами, увлажнившими его глаза, говорил об Ондрюше... Хусейн Али и Дария-биби слушали его с нескрытым любопытством и сочувствуя его горестям...

А когда Офонас закончил свою речь, Мубарак обратился к нему, блестя в улыбке белыми зубами:

— Всем говори своё имя! Ничего не бойся. Говори, открывай себя. Разбойник Хундустана — на твоей защите!..

И Офонас осмелел наконец и попросил с горячностью:

— Откройте мне веру хундустанцев! Я открыл вам веру земель и городов наших, веру моих родичей; мне ведома и вера Мухаммада-пророка. Лишь о вере хундустанцев я знаю мало. Один человек сказал мне, что корова у них — бог!..

Хусейн Али посмотрел сурово, однако видно было, как он усиливается не улыбаться.

— Мы оставили языческие верования, — сказал он. — Мы исповедуем правую веру Мухаммада. Но всё же хундустанская вера — вера наших родичей, праотцев и соплеменников. Я открою тебе, что знаю сам!..

И многое открывал и рассказывал Офонасу. И после долгих рассказов Мубарака Офонас ночами в каморке своей подолгу не мог заснуть. Надобно было думать, но так много всего было сказано, что всё это — многими словами — вилось вокруг, и преображалось картинами чудными, и колебалось, клубилось обличьями дивными и необыкновенными... И вот пришли, прибежали родные, свои Офонасовы слова и легко завыговаривались, запелись, забормотались в темноте душной, во тьме одинокой его ночи, ночи хундустанской...

Чудна страна — богов, что в храме люда.

Какие-то Тримурти, Рамы, Вишны,

Слоны, коровы, Бодисатвы, Кришны.

Головушка одна, всех помнишь — ишь ты!

Пустеет, что дырявая посуда.

Одним молиться, от других спасаться!

Куда же мне, хрестьянину, податься?

На головах стоят индийские отшельцы.

Святые, говорят. А мне и верится!

И есть мечети. Так зовут храмины,

Где не брахманы учат, не брамины,

А все муллы и слуги — муэдзины.

Нет алтарей и никакого чина,

Чтоб, созерцая, кланяться — молиться.

И Бог у них один — Аллах зовётся.

А я-то думал, что же мне неймётся?

У нас один, но в трёх выходит лицах.

Ой, как всё ясно, словно солнце в небе,

Пускай три лошади, но я один в телеге

Вожжами управляю, коль обучен.

И под руку не лезь! Сиди-ка лучше!

Стоит храмина в окруженье башен,

Внутри сей дом узором изукрашен,

И наверху в звёздах сияет сфера.

И мне сказали — больше мира вера,

И выше гор, и глубже океана,

А вера в сердце, что любовью дышит,

Аллах велик, но он совсем не страшен.

Мы в нём одном живём, как в сене мыши,

А джинны[112] маются, но чтобы к нам проникнуть,

Нам злое надо мыслить, сердцу выколоть

Небесны очи, чтоб оно не видело,

А ведь оно — наш маленький Аллах.

Да как же он поможет ослепившему?

Свои душевны очи замутившему?

Гляди, сердечко, я тебе не враг.

* * *

Офонас пишет в темнице Смоленска:

«...и познася со многыми индеяны, и сказах им веру свою, что есми не бесерменин, исаядениени есмь, християнин, а имя ми Офонасей, а бесерменьское имя Исуф. И они же не учали ся от меня крыти ни о чём, ни о естве, ни о торговле, ни о маназу, ни о иных вещех, ни жон своих не учали крыти.

Да о вере же о их распытах всё...»

Офонасу по-прежнему не хватало слов для писания; не тех слов, какими говорят, а письменных слов, какими возможно писать на бумаге. И он сбирал все ведомые ему письменные слова, будто бы в один-единый пучок травяной с цветками редкими, и скупо складывал все эти слова — по цветку, по стебельку — на бумагу — писаными рядами, рядками. Что-то вспоминалось худо, путалось в памяти; слоги, звуки в словах перепутывались, перескакивали. Вот и пятикратное моление, положенное по вере пророка Мухаммада, то самое — салят или намаз, преобразилось в памяти смутной в слово «маназ»...

* * *

А в памяти живо кружились плясками дивными истомными слова рассказов ему, Офонасу. Великий хундустанский бог Вишну являлся в обличье прекрасноликого Рамы; затем внезапно вновь преображался, превращался в Кришну чудесного. И девицы, и юные жёны бросали домы свои и бежали к нему для танцев и песен в его честь. И он ступал легко, и плясал, и на флейте играл, и был предводителем юных жён и девиц. И чтобы удовлетворить их всех, он раздваивался, и вот уже два Кришны; а вот уже и трое их, и четверо... И каждый из них держал в своих объятиях красавицу...

Тысячи слов налетали на Офонаса, птичьими стаями вылетали из памяти его; рисовали ему, глазам его, картины живые, колеблющиеся... И чьи были слова? То ли неведомого Мирзы Русвы, пришедшие к Офонасу через Микаила, сына правителя Рас-Таннура; то ли Хусейна Али, великого разбойника Мубарака; то ли Дарии-биби, разумницы-певицы...

И Шива, грозный бог, хозяин зверей и птиц, кружился грозно в пляске священной; и пляской своей грозный Шива кружил Вселенную, кружил созвездия, планеты и звёзды, и солнце, и луну, и Землю кружил. И вместе с Землёю кружились три огромных зверя добрых, три слона, на спинах которых держалась огромная черепаха. И на панцире этой черепахи твёрдо держалась Земля... И вдруг и вмиг преображался величайший Шива в отшельника, погруженного в созерцание глубокое... И тотчас принимал новое преображение и являлся в изображении мужского тайного уда огромного...

Множество слов кружилось. Офонасу голоса разные говорили, рассказывали одно и то же разными словами. И ему вдруг начинало казаться, будто он говорит об одном и том же самыми разными словами и в понятиях разных, да и вовсе по-разному... Он вновь и вновь припоминал суть хундустанской веры... Что она была? Почитание Вишну, Шивы, Кришны, Рамы... Почитание коровы, змеи, лотоса и священной реки Ганг... И ежели ты ничего этого не чтишь, вступает в силу свою закон кармы — воздаяния за твои дела в жизни земной. Потому что хундустанцы верят в сансару — перевоплощение. И если ты не чтил Шиву, не поклонялся Вишну, тогда гляди! Помрёшь и родишься для новой жизни в обличье насекомого, птицы или зверя, а то и презренного человека...

Слова письменные убегали, увёртывались, не давались на бумагу...

«Расспрашивал я их о вере их, и они говорили мне: веруем в Атмана, а то Ману. А кумиры, говорят, и есть Ману и весь род его...»

Атман — душа всего сущего. Ману — первочеловек. Буты — кумиры, идолы резные... А были очень дивные идолы — голые девы в браслетах изгибались, будто в пляске, а бока крутые, а груди — чашками... Пляска трёхликого божества — кружение Вселенной, основа всего сущего — пляска... Брахма, Вишну, Шива... Слова ручнели, прибегали, просились на бумагу, летели птицами... Но вдруг являлась грозным страшным видением нагая женщина, простодушная и несчастная жена Лал Сингха. Она брала в свой страшный полон бедные глаза Офонаса и заполняла их собою, страшным видом своим. Голова её была разрублена надвое, и две половины лица уже не совпадали, набухали кровью. А каждая половина её лица улыбалась грозно и страшно... И Офонас вспоминал внезапным озарением: это богиня Кали, страшная, грозная Кали, смертоубийственная Кали, жаждущая крови и битвы... И в смоленской темнице он прикрывал свои глаза ладонями плотно, почти вдавливая пальцы...

Исчезала страшная грозная Кали. Но вместе с ней исчезали все потребные для описания хундустанских богов письменные слова. Они прочь летели птицами, галками, воронами и воробьями... Офонасу явственно чудилось, будто сидит в горнице, в доме Петряя. Что-то Петряй толкует ему, или жучит, бранит, тазает за что-то Офонаса, Офоньку. И Настя тут же, стоит против лавки, на коей Петряй расселся, а сама, бедная, голову опустила в сороке. И вдруг закричала Петряева жонка Марфа:

— Ох ты, воришка неедный! Ох ты, срамник!..

Офонас и Настя знают оба, на кого Марфа раскричалась. Но первой срывается Настя, всегда тихая, кроткая, она теперь летит грозной птицей в дверь. И Офонас невольно кидается за нею и сам не ведает ещё: то ли помочь ей хочет, то ли удержать хочет её... Не ведает... А в другой горнице Ондрюша, поднявшись на цыпочки, сгребает со стола хлебные крошки. Это на него кричит Марфа. А Настя налетает на неё, грозная, будто неведомая страшная богиня, враз народившаяся из простодушной жонки. Настя «блядью» честит Марфу. В голос честит. Настя подымает на Марфу руку в белом рукаве бабьей своей рубахи, тонкую руку... И Марфа подаётся назад, отступает от Ондрюши... Офонас это видит, но Петряй входит после и только бранит обеих жонок за их шумление... И зовёт Офоньку за собой, потому что ещё не все поносные слова высказал ему... И Офонас покорный идёт, но на ходу оглядывается на Настю и обменивается, меняется с ней улыбками победными и весёлыми... И ничего весёлого-то не случилось. Но покамест Петряй тазает его, Офонас тишком поглядывает в окошко и видит, как на дворе бегает Ондрюша, рассыпает крошки птицам, и птицы слетаются к нему — галки, вороны, воробьи... И Настя подходит к нему, берёт из его ребяческой горсточки хлебные крошки и тоже разбрасывает, бросает птицам... Будто Петряй обеднеет без этих нескольких горстей крошек хлебных!.. Белый рукав Насти подымается на воздух, взлетает, лёгкий на светлом воздухе ранней осени, вверх, к листве осенней, красно-жёлтой... И на один лишь миг Офонасу чудится, будто не в жизни он, а в сказке, и прекрасная красавица машет рукавом кисейным, сказочная, и вылетают из её рукава птицы, машут лёгкими крылами, весенние птицы, щебечут они, поют... Ондрюша бежит по двору...

А птицы-слова улетели вовсе, не хотят ручнеть, не желают на бумагу сажаться...

* * *

Мубарак — Хусейн Али пригласил Офонаса остаться на свадьбу. Свадьба Хусейна Али и Дарии-биби вскоре должна была состояться. Все в окрестностях, подчинившихся власти Мубарака, говорили об этой свадьбе, все ждали её наступления, как ждут наступления сладкой весны или радостного лета или же щедрого времени урожая. Мубарак и вправду хотел превзойти щедростью многих и многих правителей. Он желал показать всем, что и он может расточать свои богатства, осыпать своих подданных дарами...

Все говорили о многодневных пирах и угощениях; все толковали о процессии жениха и процессии невесты; рассказывали удивительное; и в этих рассказах дорогие вина лились реками; варёный рис громоздился горами, пряные приправы сыпались, будто изобильный песок. А навстречу рассказам о грядущих яствах вступали рассказы о драгоценностях невесты и жениха, и подруг невесты, и спутников жениха. И в этих рассказах горстями рассыпались драгоценные камни, сияйно зеленели изумруды, алым светом блистали рубины, нежно светлели жемчуга...

Наконец пришёл долгожданный день. Дария-биби поднялась рано утром, совершила омовение и стала одеваться. Девушки помогали ей. Они украсили её многими драгоценностями. Теперь если бы на её красоту взглянуло украшенное цветами дерево, то непременно поблекло бы это прекрасное дерево рядом с прекрасной невестой; потому что Дария-биби в свадебном наряде виделась более прекрасной, нежели самое прекрасное дерево в цвету...

Дария-биби села в паланкин. Следом за ней везли в открытых паланкинах приданое невесты. Все могли полюбоваться блеском и красотой прекрасных вещей. На топазовых подносах расцветали узорами многими златотканые шали. Одиннадцать мешков были раскрыты и являли всем множество золотых монет, жемчужин и драгоценных камней. Везли на верблюдах и ослах сосуды серебряные для воды и умывания, резные шкатулки для бетеля и серебряные чаши-плевательницы. Растения и цветы прекрасных узоров казались живыми. А само шествие выглядело движущимся цветником, садом расцветшим...

Всадники выстроились впереди и позади паланкина невесты. Кони под ними играли. Светлые лица всадников, украшенные чёрными бородами, напоминали гроздья цветов, облепленных пчелиным роем. Кони изгибали грациозные шеи, переступали с ноги на ногу, плавно покачивались, будто собирались танцевать.

Паланкин был выложен украшениями из слоновой кости с инкрустациями из драгоценных камней, дорогие разноцветные ткани блестели золотыми и серебряными нитями. Слуги, вооружённые пиками, поражали пышностью одежд. Трубы и раковины трубят. Люди осыпают паланкин цветами и рисовыми зёрнами, чтобы невеста была счастлива. Глава поезда[113] невесты отдаёт приказ, и вот конница рекой истинной пустилась по дороге.

Утренний ветерок обдувает лица всадников, словно взмахами опахала из павлиньих перьев. Один из воинов, ехавших за паланкином, вырвался вперёд и запел:

Напрасно пастушка льёт горькие слёзы,

Не видит того,

Кто на флейте играет.

Спрятавшись, Кришна

Её ожидает

И улыбается

Шутке своей...[114]

А навстречу поезду невесты двигался выезд жениха. Множество всадников верхом на прекрасных конях, верблюды и слоны, богато украшенные. Мубарак — Хусейн Али едет на самом прекрасном коне; ноги, хвост, грива коня окрашены хной; упряжь сплошь покрыта вышивкой и блестками. Платье и тюрбан жениха расшиты золотым шитьём, а лицо спрятано под золотой бахромой, спадающей до пояса; бахрома прикреплена к цветочной гирлянде, благоуханной и густой. Рот жениха закрывает алый шёлковый платок, чтобы не влетели злые духи. Играет музыка, поют и пляшут «домни» — певицы и танцовщицы. Верховые на конях и верблюдах окружили счастливого жениха. Рабы несут золотые и серебряные жаровни, высыпая на них из мешочков чистую амбру и алоэ... В воздухе плывут буйные ароматы, звоны, радостные клики...

Пиршество было дивным. Огромные беседки сверкали огнями. Свет дорогих стеклянных фонарей превращал ночь в ясный день. Всюду разостланы были персидские ковры, разложены златотканые подушки. Воздух напоен был ароматом цветов душистых и благовоний. Благоуханный дымок хукки и душистый запах листьев бетеля кружил головы приятно и легко... Офонасу чудилось, будто он всем своим существом перенёсся в иной мир и земная жизнь его завершилась...

Дария-биби и Хусейн Али, восседавшие рядом на возвышении, покрытом самыми прекрасными коврами, виделись не двумя разными людьми, но неким единством, блистающим и сверкающим так страстно и сильно, что смотреть уставали глаза и невольно закрывались...

Хусейн Али поднялся и произнёс громко и звонко:

— Слушайте все! Слушайте! Я буду петь вам, прекрасная Дария-биби будет петь вам!..

Все смолкли в готовности слушать пение.

Дария-биби и Хусейн Али — Мубарак стояли рядом подле возвышения, держась за руки. Они не делали танцевальных движений и виделись издали замершим каскадом драгоценностей...

Музыканты заиграли.

Жених запел:

— Сегодня она блистает на этом пиру дерзновенно.

Смотрите, скорее смотрите, как всё изменилось мгновенно!

Он замолк, и вступил нежный звонкий голос Дарии-биби:

— Едва я стонать устану, она меня мучит сильнее:

Ей шепчет её гордыня, что я вырываюсь из плена.

Теперь смолкла Дария-биби и запел Хусейн Али-Мубарак:

— Смотрите, скорее смотрите: смущённо мерцают ресницы, —

Стрела пролетела мимо, душа опадает, как пена.

И вот оба голоса, мужской, сильный, и женский, нежный, запели вместе:

— Кумирам не поклоняйтесь, примера с меня не берите:

Стыжусь я, когда о Боге при мне вспоминают смиренно.

Зачем бессмертную душу я отдал в любовное рабство?

Ведь даже в мыслях о смерти есть привкус свободы бесценной.

Зачем я открыл ей сердце? — ошибку мою не исправить,

И если молва захочет, погубит меня несомненно...[115]

Семь дней и семь ночей продолжались пиры, угощения и богатые раздачи даров.

* * *

Завершились пиршества, и Мубарак призвал к себе своего гостя.

— Если хочешь, оставайся со мной, — сказал Офонасу-Юсуфу великий разбойник Хундустана. — Я завоюю многие хундустанские земли. Ныне я — великий разбойник, но я сделаюсь великим правителем!..

— Нет, — Офонас качнул головой, — ты хорош всем, но я чую одно: мой путь иной. В моём далёком городе никто не ждёт, не дожидается меня, но я хочу когда-нибудь возвратиться. Ты подхватил меня, как ветер подхватывает тонкие листья; ты словно ветер, буйный вихрь; ты закружил меня в своей жизни, а жизнь твоя сильна, как буря. А теперь отпусти меня! Пусть я покажусь глупым человеком, но отпусти меня. Мой путь иной. Быть может, мой путь приведёт меня к бедам и смерти; но человек не может уйти от своей дороги...

Мубарак выслушал речь Офонаса-Юсуфа и молчал некоторое время. Затем сказал решительно:

— Ты говоришь истину! Иди туда, куда ведёт тебя путь твоей жизни. Я хочу подарить тебе новую одежду, и возьми от меня деньги, чтобы ты мог нанять слугу и двинуться далее по городам и землям Хундустана, а потом вернуться в свой город, в твой холодный город, где падают с неба холодного белые холодные пушинки, подобные пуху белой холодной птицы, и где тебя никто не ждёт...

Офонас простился с Хусейном Али — Мубараком и его супругой новобрачной, Дарией-биби. Офонас нанял слугу по имени Рашид, худощавого, очень темнокожего и лёгкого на ноги, юношу возрастом около восемнадцати лет, который хотел заработать денег для своей будущей свадьбы. Мубарак отдал приказ, и теперь караваны купцов следовали беспрепятственно через его владения. Стражники и дозорные брали небольшую пошлину, но смотрели строго, чтобы не проникли в самое сердце владений Мубарака лазутчики и возможные убийцы. Офонас-Юсуф подрядился ехать с одним таким караваном до Пали...

Дорога выдалась долгая, и вправду — почти восемь дней. Офонас ехал медленно, приноравливая конский шаг лёгкий к мерной поступи верблюдов и слонов. Караван охранялся надёжно. Дорога вилась, кружилась, подымалась в горы. Офонас переводил дыхание и приборматывал в такт конскому шагу и общему ходу каравана; приборматывал-припевал, глядя на путь горный. Всё кругом уже сделалось обычным, будто и не таким сказочным, как при Мубараке-разбойнике или при царевиче Микаиле... И теперь вся сказочность и дивность высказывались простыми словами Офонасовыми тихими:

— О, многоцветная, о, многоводная!

Пышнорастущая, любвеобильная,

О, плодоядная, странноприимная,

Красноцветущая, сладкодающая,

Матушка-Индия! Солнце моё!

Ты и весёлая, и хлебосольная,

И дружелюбная, и незлобивая,

Здравствуй, богатая, здравствуй, волшебная!

Сына тверитнего, сердцем открытого

К пышной груди своей нежно прижми.

Буду послушником мудрости сказочной,

Буду внимать, буду речи записывать,

Буду учиться, у правды заискивать,

Для благоденствия, благообразия

Вынесу доброе, сколько смогу.

Индия-матушка, дай мне премудрости,

Дай — научи меня свету душевному.

Радость внуши, заколдуй, добродеюшка,

Чтобы печали мне душу не мучили,

Сердце открой мне и правду не прячь.

* * *

Вместе с другими купцами, спутниками своими, Офонас останавливался на постоялых дворах. Хундустанские постоялые дворы глянулись ему куда более, нежели те караван-сараи, где ему прежде доводилось проживать. Истину сказала Дария-биби: служанки на постоялых дворах хундустанских подавали гостям еду и стелили постель. Это не так дорого обходилось. Женщины все были молоды, темны кожей и сладки телом. Кто назвал бы Офонаса в Твери ладным и пригожим? Разве что горюшка Настя; она, бедная, уж свыклась на вековечные веки со своим Офонькой; она, пожалуй, что и любила его всей своею душой пугливой, робеющей перед жизнью; а жизнь-то злая выдалась... Разве приоденется Офонас в праздник; вроде и ладный, а и то глядят, как на ворону, изукрашенную красными тряпицами... А здесь, на постоялых дворах Гундустана, женщины озаряли его душу огнём благодарных белозубых улыбок; ласковыми ладошками согревали исхудалое тело; сладко, истомно охватывали пальчиками малыми тайный уд; красными от бетеля ртами удерживали тайный уд чужеземца, сладкой слюной, будто шёлком, полоняли... Загорелый Офонас виделся им гарипом со светлой, белой кожей...

В Смоленске Офонас хотел писать всё как есть. Слова путались, русские, индийские, персидские... А зачем было писать всё как есть? Для кого, для чего, что толку? Но уже разохотился, и больно хотелось слова искать...

«В Индийской земле купцов поселяют на постоялых дворах. Варят гостям служанки, и постель стелят служанки, и спят с гостями. Сикиш илиресен душитель бересин, сикиш илимесь екъ житель берсен, достур аврат чектур, а сикиш муфут; а любят белых людей.

Зиме же у них ходит любо фота на гузне, а другая по плечем, а третья на голове; а князи и бояре толды на себя выздевают порткы, да сорочицу, да кафтан, да фота по плечем, да другою ся опояшет, а третьего голову увертит. А се оло, оло абрь, оло акъ, олло керем, олло рагим!»

Сколько подворий, караван-сараев, постоялых дворов перевидал Офонас-Юсуф в жизни своей! Персидские «завийя»; хундустанские «патхв-сала» — приюты странников и «дхарма-сала» — дома благочестия... На постоялых дворах, содержавшихся приверженцами Мухаммадовой веры, три первых дня кормили гостя без платы... А постелила тебе служанка-рабыня постель, заплатишь один шитель — медную монету владений делийского султана. А ежели у тебя с женщиной — тесная близость, заплатишь два шителя. А видел Офонас-Юсуф, как проживали купцы с жонками по законам «мута» — временного брака, и вовсе даром, без всякой платы, потому что ведь жене-то не платят!..

Он подумал, поскрёб нервически голову, зудящую кожу под волосами... Уж писал об одежде хундустанцев? Не писал? Решил оставить как есть. Невольно произнёс вслух молитву, повторил:

— А се оло, оло абрь, оло акъ, олло керем, олло рагим! — О Боже, Боже великий, Боже истинный, Боже благий, Бог милосердный!..

Офонас припоминал монастырское учение. Писать ведь следовало вовсе не то, что происходило с тобою на деле; писать следовало, как должно, как положено было писать по всем порядкам. А положено было словеса плести, как плели в описаниях своих паломнических странствий Стефан Новгородец да дьякон Зосима[116]; и читывал писания обоих Офонас... Напряг память, описание Царьграда встало перед глазами, встало словами. Писал Стефан Новгородец про Царьград, про великое кумирное изображение Устинияна, императора великого, Юстиниана...[117]

«Тут стоит столб чуден вельми, а по верху стоит Устиниан велик на коне, велми чуден, аки жив, в доспесе одеян срацинском, грозно видети его, а в руке держит яблоко злато велико, а на яблоце крест, в правую руку от себя простре буйно на Срацинску землю к Иерусалиму».

Офонас о себе ведает, что писания его совсем не таковы, каковы надобно писать; не таковы... И не то чтобы просты больно, а пишет Офонас не как должно...

«...А месяць светит, и царь нас видел, и татарове нам кликали: «Качьма, не бегайте!» А мы того не слыхали ничего, а бежали есмя парусом... А нас отпустили голыми головами за море... И пришли есмя в Дербент, заплакавши. А мы поехали к ширъванше... И он нам не дал ничего... И мы, заплакав, да разошлись кои куды... И тут есть Индийская страна, и люди ходят все наги... А мужики и жонки все наги, а все черны. Яз куды хожу, ино за мною людей много, да дивуются белому человеку... Пути не знаю, иже камо пойду из Гундустана... А жити в Гундустани, ино вся собина исхарчити, занеже у них всё дорого: один есми человек, ино по полутретью алтына на харчю идёт, и вина есми не пивал, ни сыты... Хлам мой весь к себе възнесли на гору, да обыскали всё — что мелочь добренькая, ини выграбили всё...»

Не умеет Офонас плести словеса по-учёному, мало учен. А пишет как есть; какие слова найдёт, чтобы в словах этих сказать, каково видел...

Офонас пишет:

«Из Чаула пошли посуху, шли до Пали восемь дней, до Индийских гор. А от Пали шли десять дней до Умри, то город индийский. А от Умри семь дней пути до Джуннара».

* * *

Горы — Западные Гхаты, а на склоне горном — город Пали. А от Пали идёшь — город Умри, на реке Сина, от Пали к северо-востоку, по другую сторону Западных Гхат. Офонас решил пояснить, что Умри — «то есть город индейскый». А писал Офонас все слова в одну строку без промежутков, и заглавных буквиц не ведал, писал все буквы в одну меру. Потому возможно было бы тому, кто читать станет, подумать, будто приказывает, призывает Офонас на языке русском:

— Умри, мол, умри!..

Помереть, значит, призывает...

И, стало быть, Офонас думал о читателе своём, коему откроется новое из всего писания Офонасова. Офонас не хотел, чтобы читатель его путался в словах... Тревожился о читателе возможном?.. Или — и оно, пожалуй, вернее — опасался, боялся этого читателя — дьяка... Офонас ведь писал, чтобы оправдаться; его ведь уже полагали виновным; а виновен был он в том, что слишком далеко ходил и... возвратился!.. Но покамест писал, Офонас уходил в писание своё, искал слова, и ему было хорошо; но вдруг вспоминал, что ему должно оправдываться, и тогда напрягался, пугался, опасался... Вот так подумают, будто Офонас пожил в каком-то смертном городе страшном да и сам набрался ведовства да неверности... И Офонас пояснял старательно, что совпадение звучания двух слов — названия гундустанского города и русского призыва помереть — случайно...

Добрался Офонас в город Джананагар[118], что означало на гундустанском наречии — «Старый город».

Купцы поклонились Асад-хану, которому спустя, быть может, одно десятилетие отрубили голову, потому что Махмуд Гаван, великий везир, покровитель был его. А зарубили Мухмуда Гавана, так и Асад-хана казнили.

А тот Махмуд Гаван был купец из купеческого рода; а говорил будто, что из княжеского, и будто бы его родичи разорились, и потому пришлось купечествовать. А сами все были родом из Гиляна. А тот Мухмуд Гаван приехал в морской город Дабхол, а оттуда поехал в Бидар, а там важным лицом сделался при шахском дворе. А тот шах был — Ала-ад-дин Ахмед-шах[119]. А царство-шахство то было Бахманидское. А Махмуд Гаван был их полководец, и того шаха, к коему первому явился, и всех шахских сыновей. И двадцать лет Махмуд Гаван воевал. А правил шах Мухаммед, парупок. А всё царство поделил Махмуд Гаван на четыре княжества, и зовутся княжества те «тарафами»; а после поделил те четыре тарафа ещё на четыре, и сделалось восемь всего. А Мелик Хасан был правитель одного такого малого княжества. И Мелик Хасан оглавил всех, что были в заговоре против Махмуда Гавана. А когда случилось то, уж Офонаса не бывало в Хундустане. А случилось, что молодому шаху Мухаммеду подмётное письмо кинули. А в том письме будто Махмуд Гаван звал правителя Ориссы завоевать Бахманидское шахство. А сам Махмуд Гаван будто шахом умучен до последней крайности; и только того и хочет, чтобы шахскую власть свалить. А на том подмётном письме была привешена печать Махмуда Гавана с его же тугрой. А ту печать отдал Мелику Хасану один раб Махмуда Гавана, подкупленный. А Махмуд Гаван предстал перед шахом и говорил так:

— Печать моя, вижу; но письма я не писал!

А тут молодой шах махнул рукой палачу придворному, наготове стоявшему. А вышел молодой шах из покоев своих, где пиршествовал. И, махнув рукой палачу, воротился на пир. И великий советник-везир был тотчас же в зале казнён. А тот Асад-хан рядом с ним был. И также казнили и Асад-хана. А стали править разные наместники, и скоро шахство Бахманидское распалось и были завоёваны владения шахские другими правителями земель Хундустана. А видел Офонас того Асад-хана многажды и многажды слыхал о Махмуде Гаване, которого по титулу его называл в своих писаниях великим советником — мелик-ат-туджаром.

В Джуннаре Офонас-Юсуф видал много раз и выезды самого Асад-хана, и выезды-поезда иных знатных. Серебряные носилки Офонас звал «кроватями». А несли такую «кровать» шестеро служителей рослых, а после сменяла их другая шестёрка. А вровень с носилками ещё служители несли ковры и опахала. Да вели верховых коней в убранстве парадном. А за ними — всадники, пешие воины, многие служители... А большие носилки несли два верблюда, а то — дивность! — два слона, богатыми широкими попонами покрытых. И в носилках таких — жёны Асад-хана. А вкруг — на иноходцах красивых — служанки в причудливых нарядах, собранные по красоте своей из разных земель и городов Хундустана. А ещё позади ехали верхами евнухи. И вкруг них — пешие слуги с палками. И слуги кидаются в толпу уличную и разгоняют палками людей, чтобы выезд Асад-хана дорогу имел.

А в хундустанских княжествах и царствах много было правителей и советников знатных. Мухаммадовой веры они, и прибыли из иных земель в Хундустан. И Офонас звал их в своих писаниях «хорасанцами»[120].

Здесь, в Джунанагаре, увидел Офонас и многих воинов-магометан, которые были родом из разных стран магометанских, тоже «хорасанцы». А Хорасаном в те дальние времена называли все земли от Дешт-и Кевир — Большой Иранской солончаковой пустыни на западе до реки Аму-Дарьи и города Бадахшана на востоке и от Хорезмийской пустыни, коей в наши уже дни дали имя Кара-Кум, на севере до южной цепи Хиндукушских гор и до области Систан, что ныне зовётся Сеистан, на юге. И этим Хорасаном правили потомки великого Тимура. И они поделили Хорасан на четыре части; и в каждой части был один большой город. И города назывались: Герат, Балх, Мерв и Нишапур. А коней при Асад-хане Офонас-Юсуф увидел много, и хороших; а привезены были те кони из самой для коней хорошей земли, из той Азии, которую назовут столько-то веков спустя Средней.

* * *

Офонас писал в Смоленске; писал о Джуннаре, дальнем уже:

«Правит тут индийский хан — Асад-хан джуннарский, а служит он мелик-ат-туджару. Войска ему дано от мелик-ат-туджара, говорят, семьдесят тысяч. А у мелик-ат-туджара под началом двести тысяч войска, и воюет он с кафирами — неверными хундустанцами — двадцать лет; и они его не раз побеждали, и он их много раз побеждал. Ездит же хан Асад на людях. А слонов у него много, и коней у него много добрых, и воинов, хорасанцев, у него много. А коней привозят из Хорасанской земли, иных из Арабской земли, иных из Туркменской земли, иных из Чаготайской земли, а привозят их всё морем в тавах — индийских кораблях».

* * *

В Джуннаре Офонас-Юсуф задержался надолго. Пришла зима хундустанская — а без снега — в дождях — в грязи да в воде. Конь Гарип был здоров и хорош. Офонас его считал во сто рублёв по тверскому счёту; а тверской счёт был, как московский — двести денег, или тридцать три алтына и две деньги. Офонас прикинул цену коня на русский счёт и вспомнил монеты тверские с изображением тиснёным мастера-денежника, как тот деньги куёт.

На постоялом дворе снова деньги полетели птицами, только хундустанские монеты, а не московские или тверские. Офонас отпустил слугу. Уж лучше было платить какой жонке за близость, и ей отдавать и порты и сорочки мыть.

Офонас занялся подсчётами. Выходило, что миновал Троицын день. Стало быть, хундустанская зима выходила с русского Троицына дня. Только хундустанцы не ведали ни зимы, ни весны, ни лета, ни осени; а говорили: «пора дождей» или «пора суши». Но Офонас пытался подсчитать, как ему привычно было. И вышло, будто в Хундустане зима держится три месяца, а три месяца — весна, да лето три месяца, да и осень три месяца. И ежели так посчитать, то весна хундустанская пойдёт с русского Покрова. Стало быть, на Руси осень, а в Хундустане весна. А Троица — на пятидесятый день после Великдня — Пасхи. Стало быть, выходит конец весны, самое начало лета. А в Хундустане зима...

Такие счёты-подсчёты успокаивали. И ведь так и следовало православному христианину — всё пересчитывать на святые праздники русские церковные. Теперь у Офонаса не нашлось таких близких людей, каковыми были царевич Микаил и разбойник Мубарак — Хусейн Али. И потому Офонас вспоминал всё чаще и чаще Тверь свою, и церкви, и праздники, и снег, белый и холодный, будто белый и холодный пух птицы белой холодной; и могилки Насти и Ондрюши вспоминал, и деда Ивана... Жив ли дед Иван?..

Деньги тратить на питьё хмельное не хотел. Но время тянулось тягостью-тяготой. Чаще всего ходил к одной жонке — а теперь имя забыл, — и та жонка угащивала его крепкой водкой. А ту водку гнали из молока орехов кокосовых — «гоуз-и». А дерево — пальма кокосовая — громадная была в высоту, и листья большие и широкие. А орехи — «гоуз-и» — кистями висят. В каждой кисти — орехов до двенадцати. А бывают малые, а иные — с голову дитяти. И что ни год — четыре сбора плодов идёт. А из кокосового молока — «сури» — покамест недозрелое — и гонят ту крепкую водку. А из коры пальмировой сок добывают, а плоды едят. Надрежешь ствол острым ножом, и выступит «ягры» — сладкий сок. А как тот сок перебродит, и выходит вино «тарри». Тоже хорошее, хмельное. А листья пальмировые — самые большие. И листья эти шли вместо бумаги. Лист намажут банановым соком и пишут. На куски разрежут лист и составят книгу. Только книги те ломки, да и жуки да мошки едят их...

А как обопьёшься «тарри» или водкой кокосовой, так и голову наутро разломит. Офонас когда уходил к той жонке, и уходил со своего постоялого двора, где стоял; а постельную лавку подымал и деньги укладывал в ямку, куда ножка приходилась; и лавку опускал, и ножка приходилась в ту ямку с деньгами. А думал, что это надёжное скрывалище для денег. И вот раз возвратился после кокосовой водки, и возвратился от той жонки, и на лавку повалился и заснул. А проснулся — голова болела. Решил деньги посмотреть. Поднял лавку, за ножку приподнял — а нет денег! Ух, разбесновался! Все дурные слова, какие знал, русские, персидские, тюркистанские, хундустанские, всё повыкрикивал на воздух. Кулаками в стенку глинобитную колотил. Люди набежали. Офонас-Юсуф и на них — с кулаками. Но их много набежало, а он — чужой, «гарип». Живо они скрутили его... Он и в смоленской темнице припомнил их удары палками по его спине, и как верёвками скрутили, и ту жонку... Припомнил ясно обиду свою и отчаяние своё, и записал сгоряча, не раздумывая:

«...А все чёрные люди, а все злодеи, а жонки все бляди, да веди, да тати, да ложь, да зелие, осподарев морят зелиемъ».

А кто деньги унёс, будто искали, да где найти! Хозяин постоялого двора дал Офонасу-Юсуфу денег взаймы. Надобно было скорее продавать коня. А был хорошо откормленный конь — хоть спать ложись на спине! Кормил его Офонас, как в Джуннаре кормили коней — мочёным горохом — нухудом, да овощами варёными — «кхичри», да листья одного хорошего дерева давал. А «кхичри» давали и слонам, которых на битвы готовили, — варили овощи в котле, солью посыпали, разбавляли соком тростника...

Теперь Офонас не хотел пить хмельного. Сидел один на лавке постельной, глазами тоскливыми упёрся в стену. За стеной звенели струны тамбура и пел-распевал-заливался мужской высокий голос:

Забыла ли ты дни, когда меня звали в твой дом?

Какие славные речи вели мы с тобой!

Джате тхе!

И всякий раз вино, и шутки, и радость,

И мы пьянели и губами сливались.

Джате тхе!

Какие ласки, какие слова любви!

Страсть рекою лилась, росла близость!

Джате тхе!

Целыми днями ты не желала расстаться со мной.

А кто хотел помешать нам, те уходили ни с чем!

Джате тхе! Джате тхе!

Ты сидела, облокотись на мои колени и потупясь.

Утром после ночи любви я тяжко вздыхал,

Говорил, что иду домой, а ты огорчалась.

Джате тхе!

Нынче ты не даёшь мне даже лежать в пыли на твоей улице.

А какие ковры прежде стелила для меня!

Джате тхе! Джате тхе!

Ты вырвала любовь из сердца, принудила меня к слезам.

А сколько вина было выпито прежде, как ты клялась мне в любви!

Джате тхе! Джате тхе! Джате тхе!..[121]

Офонас-Юсуф невольно заслушивался. И хотелось и плакать и смеяться...

* * *

Записывал в темнице смоленской:

«И язъ грешный привезлъ жеребьца в Ындейскую землю, дошёл есми до Чюнеря Богъ дал поздорову все, а стал ми сто рублёвъ. Зима же у них стала с Троицина дни. А зимовали есмя в Чюнейре, жили есмя два месяца; ежедень и нощь четыре месяца, а всюду вода да грязь. В те же дни у них орют да сеют пшеницу, да тутурганъ, да ногут, да всё съястное. Вино же у них чинять в великы оресех — кози гундустаньскаа, а брагу чинят в татну. Кони кормят нохотом, да варять кичирисъ с сахаромъ да кормять кони да с масломъ, порану же дають шынени. Во Индейской же земли кони ся у нихъ не родят, въ их земли родятся волы да буволы, на тех же ездеть и товаръ иной возять, все делають».

Записал о Джуннаре:

«Джуннар град стоит на скале каменной, не укреплён ничем, Богом ограждён. А дорога к нему узка».

* * *

Надо было вернуть деньги, что взял в долг у хозяина постоялого двора. Коня приходилось продавать. Думал, кому-нибудь из бояр Асад-хана продаст. А всё жаль было расстаться с Гарипом. А как наказывал Хусейн Али — Мубарак ничего не скрывать о себе и всем открываться, так Офонас и сделал. И в Джуннаре знали, что Офонас не прилежит вере Мухаммадовой.

Тут пришли за ним воины Асад-хана и взяли его вместе с конём. Офонас принялся со слезьми просить, чтобы не сажали в темницу, не казнили. А знал, что здесь, в землях Гундустана, скоры на расправу без суда. Спервоначалу казнят, голову срубят, а уж после разберут, виноват ли... И воины, посланные за Офонасом и его конём, не слушали Офонасовых слов и на слёзы его не глядели. А повели его через площадь большую; и не сказывали, зачем ведут.

Офонас пошёл, голову повеся; а коня его вели с большим бережением под уздцы. Люди на площади глядели, как ведут Офонаса и коня. Иные указывали на Офонаса пальцами тёмными, вскидывали руки, и смеялись. А много было и жонок, и тоже смеялись белыми зубами на тёмных лицах. И Офонас шёл в обиде и досаде. И всё мыслил в уме досадливо: «Эки веди да бляди!»

Во дворце повели Офонаса в покои. Асад-хан показался ему схожим со многими правителями, о коих он слыхал, а то и сам видал. Порою перебирал их в уме своём, и ему казалось, виделось в уме, будто все правители земель Востока сходны друг с другом — одеждами златоткаными, высокими тюрбанами, тёмными усами да бородами; тронами золотыми, слугами с опахалами павлиньими, лицами суровыми...

Но Асад-хан имел лицо молодое, усы вислые, бороду небольшую. А лицо его было смешливое.

Поставили Офонаса перед Асад-ханом. Тот глядел смешливо, и спросил:

— Ты кто, гарип, чужеземец? Мне донесли, ты из неведомых земель, где из облаков сыплется белый холодный пух и покрывает землю, будто пуховым белым одеялом холодным. Правда это, или же мне солгали? — Асад-хан сощурил глаза, чёрными щёлками глаза его сделались на миг один...

— Это всё правда, правду тебе сказали о той холодной земле, откуда я родом. Земля зовётся Русь, а мой город зовётся Тверь, а я зовусь Офонас, а по-вашему — Юсуф.

— Ты человек правой веры?

— Люди в тех землях, откуда я родом, почитают Ису-пророка.

— А почитают ли они Мухаммада? — спросил Асад-хан, немного подавшись вперёд с трона своего. Спрашивал строго, но глаза его оставались смешливы.

«Семь бед — один ответ!» — решил Офонас. И отвечал безоглядно:

— В тех землях, откуда я родом, не ведают о силе Мухаммадовых пророчеств...

— Стало быть, и ты не ведаешь?

— Ведаю, — сказал Офонас. И подумал, что в безоглядности своей ведь солгал. Ведали и в Твери и на Москве о вере магометанской. И звали её «татарской» да «нечистой».

— Ты отвечай прямо; не увиливай, как лисий хвост! Отвечай! Ты не человек правой веры?

Офонас подумал в страхе, что беда пришла большая. Что он мог отвечать на такой вопрос? И пал он, безответно, как немой, ничком, лицом в ковёр, у трона Асад-хана; и видел, как мелькнули в глазах сапоги красной кожи, золотом украшенные...

— Как ты посмел, не держась правой веры, называться именем правоверным? — Теперь Офонас не видел лица Асад-хана; лишь голос слышал. И голос был суров неподдельно.

И Офонас приподнялся на ковре, опершись на руки, и отвечал негромко:

— Юсуфом назвал меня царевич Микаил, сын правителя Рас-Таннура...

— Я легко изобличу тебя во лжи, — сказал Асад-хан. Однако не сказал, как может изобличить Офонаса. Да и сам Офонас не имел времени раздумывать о таком изобличении. Но всё же, по-прежнему опираясь на руки, осмелился возразить:

— Я истину сказал!..

— Как можешь ты, лжец, притворщик и нечистый пёс, говорить истину! Но я прощаю тебя. Я даю тебе четыре дня срока. Твой конь хорошо выкормлен и статями своими хорош. Если спустя четыре дня ты не примешь веру Мухаммада, я оставлю твоего коня в моей конюшне, а ты должен будешь заплатить мне тысячу золотых монет. Если же ты оставишь свою ложь и заблуждения свои и примешь правую веру, я возвращу тебе твоего коня и дам тысячу монет в придачу. И сможешь остаться шутом при мне. Движения и жесты твои забавны... — Затем Асад-хан обратился к своим слугам: — Отпустите его! — сказал. — Бежать этому лжецу некуда. Отпустите его без коня. Пусть помыслит!..

Офонас вернулся на постоялый двор. Кажется, никогда ещё не чуял так одиночества своего. Казалось, кругом одни лишь вороги, да насмешники, да жонки-бляди. Никогда ещё не хотелось, не желалось с такой силой — вернуться, вернуться! В Тверь, где всё привычное с детства, где могилки Насти и Ондрюши... А через четыре дня, это выходит, ежели по-русски сосчитать, на Спасов день, на Успенский пост... Сидел Офонас, глядел в стену глинобитную, чужую... Пальцы сложились, рука поднялась и сотворила крестное знамение...

Сердитый Офонас думал сердито:

«Налгали мне псы бесермены, говорили, будто много товара. А для русской земли и нет ничего. Всё товар для бесерменской земли, перец да краска, то дёшево. Те, кто возят волов за море, те пошлин не платят. А нам провезти товар без пошлинно не дадут. А пошлин много...»

Офонас вспомнил Мубарака и теперь и о нём думал сердито:

«...Д разбойников много, и на земле и на море. А индияны все разбойники, и ведь не християне они и не бесермены-магометане, а молятся каменным болванам, и ни Христа, ни Мухаммада не знают!..»

Так думал, осердясь и в упрямстве обиды горькой. Всё, что прежде казалось хорошим, красивым, теперь мыслилось как дурное, чуждое...

Минуло два дня. Ещё два дня остались у Офонаса. Веру православную переменить — не собою сделаться, очуждеть. Не будет более Офонаса из Твери, а навсегда сделается он Юсуфом. Как такое вытерпеть?..

Он и прежде, бывало, чуял себя иным, будто он и не он. Но ведь то будто по его воле, без насилия его над собою делалось. А ныне...

Хозяин постоялого двора уж спрашивал о долге, когда, мол, воротишь. Офонас был сильно зол и отвечал сердито:

— Голову мне срубят, вот и спросишь с головы мёртвой!

Хозяин разулыбался, белые зубы скалил... Офонас был зол и думал, сердясь всё более: «И чего у них зубы таковы белы?!» Думалось с большою досадой, будто иметь белые зубы — дурнотою великою являлось... И то, Офонасовы зубы николи не были белы, а желты больною желтизной и неровны...

Офонас пошёл к той самой жонке и гадал: примет ли его она безденежного... Но она сказала, что ведь он уж много денег передавал ей, и приняла его неоплатно. Хмельного ему, правда, что не дала. Да Офонасу и не хотелось, закаялся пить хмельное. Повеселел. На постоялый двор возвращался уже совсем весёлым. Индияне для него сделались хороши, и белые их зубы, выставленные в улыбках оскаленных, веселили Офонаса. На базаре толковали о каком-то знатном госте Асад-хана; будто гость этот гостил во дворце, а после выехал из Джуннара, а ныне воротился. Хозяин постоялого двора тоже говорил об этом госте и сказал Офонасу-Юсуфу:

— Вот бы твоего коня продать этому царевичу!

Офонас не рассердился на хозяина за это излишнее напоминание о потере Гарипа; только отвечал, и с грустью искренней:

— Мой конь ныне во дворце. Через два дня или вернут мне коня, или пропаду. То ли в темничное заточение сведут, то ли голову срубят!

— А ты согласись! — заметил хозяин.

— На что согласиться-то? — спросил Юсуф, не думая.

Ему и в голову не вступало, что в городе могут знать об условии, кое поставил Асад-хан Офонасу-Юсуфу. А выходило, что знали обо всём...

— Ты сам решай, на что тебе соглашаться! — Хозяин оскалился.

— А ты знаешь?.. — спросил Офонас-Юсуф с внезапною доверчивостью.

— Все знают про то, — сказал хозяин просто, как говорят про обыденное, обыкновенное...

Офонас забрал у той жонки мытое платье и теперь сидел, вздев порты чистые и чистую сорочку. Сидел в четырёх стенах, глядел перед собой. Оставалось ещё два дня. Что далее?.. Вечерело. Думал Офонас, пришлёт ли хозяин огня. Вчера оставил в темноте, света не прислал. А хорошо бы светильничек; поглядеть, как теплится огонёк, подрагивает, будто существо живое... И в таком желании тихом задремал неприметно для себя, склонило в сон...

* * *

Проснулся от шума голосов. Незнаемые люди гомонили, поблескивали оружием. Хозяин мелькал за ними, оскаливался улыбкой. Это Асад-хан прислал своих воинов за Офонасом. Первоначалу Офонас напугался, растерянность обхватила накрепко. После окопитился, в себя скоро пришёл.

— Два дня ещё, два дня ещё осталось! — выговорил громко, с провизгом. На пальцах правой руки показывал, два пальца выставил: два дня, мол, два дня!..

Но его и слушать не сбирались.

— Какие тебе два дня!..

— Что за дни?..

— Ты давай накидывай кафтан. Тебя велено привести! И живее шевелись! Говорить будешь о своих днях с правителем, а с нами говорить незачем. Нам приказано привести, мы и приведём тебя...

Офонас уже натянул кафтан и возложил чалму на голову. Глянул в нишу, кинулась в глаза меховая шапка, замочились глаза слезьми, но поспешно отвернул голову и сказал, что готов идти...

Его повели через базар опять же. Вечерний город безлюдел. Стражники выходили на улицы...

Во дворце проводили Офонаса в покои давешние, где говорил с ханом. Асад-хан и теперь сидел на подушках, на простом ковре, одетый в домашнее платье. Кругом светильники горели ярко. Офонас знал и понимал, какая опасность грозит жизни, как надломится вот-вот стебель жизни Офонаса-Юсуфа... Но так ярко и тепло горели светильники, будто хотели светом и теплом утешить, отогреть Офонасову бедную душу...

Офонас пал на колени при виде правителя и лбом коснулся пушистого ковра.

Асад-хан поглядывал с невольною смешливостью. Офонас проелозил по мягкой шерстистости ковровой подбородком, вскинул глаза. И будто нарочно забелели зубы хановы в глазах Офонаса.

Офонас поднялся на четвереньках, голову приподнял.

— Два дня ещё!.. Два ведь дня!.. — повторял.

Асад-хан поглядывал, будто не слыша, будто забавлял его растрёпанный, растерянный Офонас видом своим. Слуги в комнате поняли настроение правителя и засмеялись, как будто бы Асад-хан позволил им или вот даже и приказал...

— Сейчас я изобличу тебя во лжи, — сказал правитель.

Глаза его щурились и представлялись Офонасу ещё более чёрными и смешливыми...

Офонас ничего не хотел говорить, но всё же выговорилось оно само:

— Я не лгал. Я-то помню. Меня царевич Микаил назвал этим именем, Юсуфом назвал!..

— Ты и упрям, как Юсуф Прекрасный[122]; доброго себе не хочешь! — Асад-хан громко засмеялся. И засмеялись его слуги. — Ты жди! — сказал Асад-хан. — Сейчас войдёт человек и одним лишь своим приходом изобличит тебя во лжи!..

И тут в самом дальнем конце комнаты приподнялся ковёр стенной. Там оказалась дверца. Дверца открылась, и вошёл человек, одетый без пышности, но с изяществом удивительным...

Отчего-то в первые мгновения Офонас признал именно это изящество одежды, а самого человека признал не тотчас. Однако всего лишь несколько мгновений минуло, и уже человек приблизился в несколько широких шагов к Офонасу, и уже поднимал Офонаса-Юсуфа с ковра. И вот они уже обняли друг друга за плечи невольно... И что же сталось, что сделалось? Будто и не было разлуки? Нет, нет, была разлука, было разлучение надолгое, разлука навсегда. И вот она прервалась, разлука эта прервалась... Близость духовная и душевная восстановилась, будто натянутая нить была ослаблена и потому не видна, и вот снова натянулась нить близости двоих, и была крепка... И была ярка высокая нить близости двоих... И за время разлуки обе души обогатились, ополнели многими чувствами; повидали многое, каждый — сам по себе... И теперь вновь натянулась нить, и возможно было отдать, передать в душу раскрытую другого столько собранного, прикопленного в твоей душе, твоей душой...

Асад-хан смотрел на них с непривычным для себя изумлением. Он изумлялся, удивлялся редко...

Офонас посмотрел в глаза тёмные Микаила, сына правителя Рас-Таннура, своими глазами светлыми, карими. Возмужал Микаил; глаза, лицо сделались словно бы отчётливее, яснее; более смысла явилось в лице, в глазах, и был это смысл серьёзный, глубокий. Но, едва взглянув в эти глаза, в это лицо, Офонас увидел, что одно не переменилось: по-прежнему искал Микаил-царевич своё странное, чудное, чудное, неведомое и неясное; будто обречён был искать...

Но Офонас помыслил прежде о простом, по человечности простом. И спросил, будто оттягивая самое насущное, и спросил:

— С тобою ли Хамид-хаджи? Каково его здоровье?

И Микаил всё понимал мгновенно и потому отвечал радостно:

— Со мною, со мной, и здоров!

Не отпускали друг друга Офонас и царевич Микаил. И взором светло-карих глаз полонял, затоплял Микаилово лицо Офонас; глядел, понимал. Сказал быстро и просто:

— Я видел...

И Микаил не спрашивал, кого видел Юсуф, потому что уже знал, понял, кого видел Юсуф...

Оторвались друг от друга.

— Я догадался почти тотчас, что увижу того самого человека, — сказал Микаил, обернувшись к Асад-хану. И продолжил: — Он правду говорит. Я дал ему имя «Юсуф».

Асад-хан подозвал одного из слуг и приказал:

— Отпустите беспрепятственно и верните коня!

Офонас почуял себя уже свободным, бесстрашным и дурашливым.

— А что же тысяча золотых монет? — спросил. И даже и будто чуть глумился над правителем.

— Какая тысяча монет? — Приоткрытый в словах рот Асад-хана смеялся белыми зубами. — Какая тебе тысяча монет? — повторил Асад-хан. — Разве ты принял правую веру? За что тебе тысячу монет отдать?

— Хан милостивый! — Офонас припал размашисто на колени и снова поднялся. — Я не прошу тысячу монет! Прикажи сыскать вора, укравшего мои деньги...

Микаил, улыбнувшись бегло, спросил, каковы деньги украдены у Юсуфа.

Офонас рассказал, сколько было денег и как прятал их в земляной ямке под лавкой постельной, за ножку приподымал лавку...

— Вора я сам сыщу! — сказал Микаил. — Если Асад-хан позволит мне сыскивать. Он — хозяин, я — гость...

— Позволяю! — сказал Асад-хан.

— И если позволит мне щедрый хозяин, — продолжил Микаил, — я бы приблизил Юсуфа и оставил при себе, в тех покоях, что отвёл мне, гостю, щедрый хозяин...

— Позволяю охотно, — засмеялся Асад-хан.

— Идём со мною, — обратился Микаил к Офонасу. Но, остановившись у дверцы, закрытой ковром, полюбопытствовал у Асад-хана: — Щедрый правитель отдал бы этому чужеземцу тысячу золотых монет за обращение в правую веру?

Асад-хан и Микаил рассмеялись вперегонки.

— Я бы не отдал, — сказал Асад-хан, смеясь, — я бы не отдал, а он бы не обратился!..

* * *

В покоях, отведённых Микаилу, Офонас встретился радостно с Хамидом-хаджи. Микаил велел подать кушанья и напитки.

— Я сейчас прикажу послать в караван-сарай за твоим имуществом, — обратился Микаил к Юсуфу. — Где ты остановился?

Офонас сказал, но добавил, что хозяин постоялого двора не отдаст то немногое, чем владеет Офонас:

— ...Я ведь ему должен...

Микаил тотчас спросил, каков долг Офонаса хозяину постоялого двора, и отослал тому деньги со слугой, который должен был взять имущество Офонаса.

— Ты накажи, чтобы шапку мою не позабыл твой служитель! — напомнил Офонас.

Микаил, смеясь, наказал слуге посланному не позабыть шапку.

Слуга ушёл, а Микаил, Хамид-хаджи и Офонас поужинали вместе. Офонас таковую легкоту чуял в себе, словно бы знал Микаила с самого детства своего и будто всегда Микаил был его покровителем и оказывал ему и самую большую милость: позволял говорить легко и свободно, будто Офонас ему ровня...

К концу ужина вернулся посланный слуга, принёс вещи Офонаса и говорил, что отдал деньги хозяину постоялого двора и что все дивятся много...

Офонас улыбался одними глазами светло-карими, представляя себе, как все сбежались на постоялом дворе и дивились одетому хорошо слуге Микаила, явившемуся на хорошем коне и с оружием хорошим за малыми пожитками Офонаса. И, улыбаясь, поглаживал Офонас старую меховую шапку, будто она была почти что живое существо, такая здесь ненужная, одинокая, непохожая на всё здесь; но она, пушистая, будто говорила, шептала Офонасу бесшумно, что где-то далеко, в далёкой дали жива заснеженная Тверь, и могилы, Настина и Ондрюшина, живы!..

Ужинали весело. Хамид-хаджи припоминал подробности путешествия, сколько он повидал, приметливый, продвигаясь с Микаилом в Хундустан... Микаил более молчал, лишь изредка и словами краткими подтверждая слова Хамида-хаджи.

После ужина подали бетель по индийскому обычаю. Хамид-хаджи сказал, что приобыкнул к этому индийскому лакомству и посмеивался сам над собою. Пожевали бетель, затем Хамид-хаджи оставил своего воспитанника наедине с Юсуфом.

— Теперь говори, — сказал Микаил. И был странен его тихий голос; в голосе этом не звучало, не билось нетерпение, а чуялась некая робость чудная, непонятная...

И Офонас принялся рассказывать, выговаривать Микаилу всё, что видел, что знал о Мубараке и Дарии-биби. Не потаил ничего!

— Он ведает от меня о твоём благородстве! — сказал Офонас Микаилу.

Тот слушал молча, не перебил ни разу; смотрел и будто и не видел Офонаса; локтем давил, придавливал тугую подушку зелёную шёлковую, ладонью подпёр щёку...

Офонас завершил свои слова, рассказав о свадьбе Мубарака — Хусейна Али с Дарией-биби.

Замолчал Офонас. И Микаил по-прежнему не произносил ни слова. Встревожился Офонас.

— Что ты думаешь делать, господин мой? — спросил.

И Микаил заговорил наконец:

— Ты не солгал в своих речах, обращённых к этому разбойнику Хундустана. Я не совершу неблагородных поступков, я не предам даже разбойника! Но пусть решает судьба. Я верю, судьба сведёт меня с ним в поединке.

Офонас понурился и не говорил ничего.

Микаил переменил позу и сидел теперь, опершись о подушки обеими руками, растопырив пальцы.

— Сыщем того, кто украл твои деньги, — сказал Микаил спокойно. — Думаешь ли ты на кого-нибудь?

— Постоялый двор — проходной двор! — сказал Офонас. — Кто разберёт!..

— С женщинами ты здесь имел дело?

— Было. Последнее время всё к одной жонке хаживал, она мне и платье мыла.

— Завтра пойдём к ней.

— Не могла она взять! Я с ней был, а вернулся — и нет денег!

— Завтра пойдём к ней.

— Не хочу! — Офонас замотал головой. — Срамно! Имел дело близкое с жонкой, деньги давал ей, а пойду сыскивать как воровку!.. Нет!..

— Не хочешь идти? Тогда к чему жалобился? Молчал бы о краже!

— Я таков: сначала говорю, после уж думаю.

— Деньги небось украл её дружок, а она навела его на тебя.

— Эй, пусть оно!

— Гляди! Я тебе должен денег дать?

— Пусть и ты, мой господин.

— Я дам тебе денег, только деньги у тебя не держатся.

— Воля твоя, господин мой. Ты уже одарил меня своим милосердием, ты уплатил мой долг.

— Я не спрашиваю тебя, что ты станешь делать без единой монеты. Мир велик, широк, и образов его много. Не всегда возможно обрести спасение жизни, но всегда возможно найти деньги на жизнь, покамест ты жив. Но не думай о моих словах. Я дам тебе денег.

— Я благодарю тебя, господин мой.

— Оставим слова благодарности. Ты согласен остаться со мной и последовать за мной?

— Куда будет твой путь?

— Мой путь будет навстречу моей судьбе. И я знаю теперь: мой путь будет навстречу разбойнику Мубараку!..

Офонас одно мгновение мыслил. И глаза Микаила смотрели досадливо и почти гневливо.

— Я не боюсь твоего гнева, господин мой. Но я последую за тобой, покамест судьба твоя не прояснится. А в прояснение судьбы твоей я верю.

— Вот за что я привязан к тебе — за твои чудачества и за твою чудную мудрость!..

* * *

Офонас писал в Смоленске:

«А в том Чюнере ханъ у меня взял жеребца, а уведал, что аз не бесерменянин — русинъ. И он молвит: «Жеребца дам да тысящу златых дам, а стань в веру нашу — в Махмет дени; а не станет в веру нашу, в Махмет дени, и жеребца возму, и тысячю златых на голове твоей возму». А срок учинил на четыре дня, в Оспожино говейно на Спасов день. И Господь Богъ смиловался на свой честный праздникъ, не оставил милости своеа от меня грешнаго и не велел погибнути в Чюнере с нечестивыми. И канун Спасова дни приехал Михайла царевичь и ся о мне печаловал. И он у хана меня отпросил, чтобы мя в веру не поставили, да и жеребца моего у него взял. Таково Осподарево чюдо на Спасов день. Ино, братие русстии християня, кто хощет поити в Ындейскую землю, и ты остави веру свою на Руси, да воскликнув Махмета да поити в Гундустаньскую землю».

* * *

В покоях, отведённых во дворце Асад-хана царевичу Микаилу, отвёл Микаил Офонасу малую горенку. И, лишь оставшись в одиночестве, Офонас сознал, что спасся, не утратил самого себя. Сотворил крестное знамение и читал вполголоса молитвы какие вспоминал.

А на другой день Микаил сказал Офонасу, что покамест не двинется в путь:

— Спустя два дня — начало мухаррама. Я останусь здесь; пусть минет мухаррам. Видел ли ты прежде, как печалятся правоверные в мухаррам?

Офонас кротко отвечал, что нет, не видывал.

— Я дозволяю тебе смотреть и слышать. Но на месяц мухаррам оставь меня. Я предамся поминовению мучеников за веру, внуков пророка Мухаммада. А ты увидишь имамбары и услышишь марсии...

* * *

Офонас понимал, что ему предстоит увидеть и услышать нечто захватывающее, пленяющее очи и уши; нечто такое, что заставит его вновь и вновь ощущать себя Юсуфом и только лишь Юсуфом; нечто такое, что уменьшит в Юсуфе осознание себя Офонасом Тверитином намного и намного...

Офонас уже чувствовал, как оно близится. Он уже руки своей не мог поднять для сотворения крестного знамения; уже не мог вспомнить ни одной молитвы русской православной; одни лишь обрывки слов метались, кружились в голове, будто бы враз опустевшей...

По-русски Офонас ничего не смог бы рассказать; не знал, не находил таких слов. Он мог бы рассказать, всё описать словами тюркистанскими или персидскими, но ведь он не умел писать буквами такими, иными для него; не знал таких букв. А русскими буквами — сам чуял в смоленской темнице — коряво выходило, выползало на бумагу литовскую, польскую...

Он ведь знал о зяте пророка Мухаммада, муже его любимой дочери Фатьмы, знал об Али. И знал о Хусейне, внуке Али. Офонас мог бы рассказать, как признали Хусейна имамом[123] в Куфе и призвали его подняться против нечестивого Йазида. И Хусейн выступил с отрядом своим в Куфу, а вперёд себя послал брата своего Муслима. Однако жители Куфы не проявили решимости и не поддержали Муслима. Так Муслима схватили и повесили. А Хусейн со своей семьёй и со своими воинами всё продвигался по дороге из Хиджаза в Ирак. Многие воины покидали его. И скоро при нём осталось менее сотни человек. Они встали биваком в пустыне безводной, на том самом месте, где после выстроен был священный город Кербала. И двинулось против Хусейна войско Йазида в числе четырёх тысяч воинов. Они окружили Хусейна и его спутников, отделили от полноводного Евфрата. Хусейн и его дети изнемогали от жажды. Они пытались прорваться к реке, но вражеские стрелы пробивали бурдюки, наполненные водой. И тогда Хусейн, держа на руках младшего сына, вышел с самыми близкими ему навстречу врагам, чтобы погибнуть как подобает мученику за веру. Воины Йазида смотрели на внука Пророка, не решаясь поднять на него оружие. Но один из воинов Йазида ударил Хусейна мечом. Тогда набросились воины Йазида на горстку храбрецов-мучеников и изрубили их мечами. Хусейну отрубили голову и привезли в Дамаск, чтобы Йазид увидел её.

В ужасе пребывали правоверные от вести о гибели Хусейна. Над его израненным обезглавленным телом воздвигли гробницу. Кербала сделалась местом паломничества благочестивых...

В месяц мухаррам правоверные ежегодно оплакивали гибель внуков Пророка. Но никто не делал этого с такою пышностью и горестным великолепием печали, как правоверные Гундустана...

Подданные Асад-хана оплакивали Хусейна-мученика не десять положенных дней, но сорок дней. Кроме скорби по Хусейну и другому внуку Пророка, Хасану, город не ведал иной печали. Сорок дней стоял плач. Все молились, всякий сеял зерно на ниву благочестия во имя спасения своей души. В память об изнурительной жажде Хусейна поставлены были пёстрые шатры, где все, проходившие по улицам в процессии, могли без платы выпить воды, молока или шербета, сделанного из сладкой розовой воды.

В траурных процессиях несли сделанные нарочно для того копии гробницы тела Хусейна. Над головами плыли золочёные купола, венчавшие сооружения из дерева чёрного и сандалового, из слоновой кости и серебра. Сооружения эти сверкали, покрытые слюдой; ибо гробница мученика за веру должна источать сияние. Люди несли стяги из цветного шёлка, вышитого золотыми нитями. У подножия искусно сотворённой копии гробницы клали всё, что могло напоминать о гибели Хусейна: парчовый тюрбан, саблю, кинжал, лук и стрелы, подкову в память о верном коне, погибшем вместе с хозяином.

В особых беседках-имамбарах ставили копии гробницы Хусейна, а вокруг — множество благовонных курильниц, ярко горящих светильников и подносов со сладостями.

С возвышения читал сведущий в вере историю гибели внуков Пророка, а все слушающие восклицали в горе:

— Йа Хусейн, йа Хасан!.. — и рыдали и ударяли себя руками в грудь...

Затем принялись петь марсии-созы — поминальные плачи. Офонас-Юсуф ожидал, что будет, случится с ним такое. И случилось: он потерял себя, плакал, прикрывая руками лицо, и колотил себя в грудь кулаками что было силы... Пели под звуки ситаров и тамбуров... Когда мужской сильный голос начал петь о гибели Асгара, маленького сына Хусейна, Юсуф впал в экстатическое состояние и рыдал, не прикрывая лица и не отирая слёз. Он в эти мгновения совершенно не помнил, не вспоминал о безвременной смерти своего сына, да и ни о чём из своей жизни не помнил, не вспоминал; но чувствовал и душою и телом, что в его жизни произошло некогда нечто горестное и непоправимое. И это неизбывное чувство накатывало с силой необыкновенной, изливаясь слезами...

Голос поющего пугал и брал в полон властно:

Кровью окрашен твой саван, Асгар.

Губы твои пересохли, Асгар.

Нежное тело увяло, Асгар.

Увы, таково твоё детство, Асгар!

Зачем разметались кудри твои?

Зачем ожерелье на шее в крови?

Тебя не пробудит голос любви.

Увы, таково твоё детство, Асгар!..[124]

Голос взлетал необыкновенно высоко. Душа Юсуфа будто вырывалась из горла вместе с плачем. Он вдруг поднял мокрые глаза и увидел молодое лицо, залитое слезами. Плачущий утирал слёзы белым платком. Юсуф глядел и не узнавал. И лишь много времени спустя сознал, что видел лицо Микаила...

Марсия всё длилась и длилась. Уже прозвучали хвалы Пророку и зятю его Али. Уже прозвучали слова о пустыне и жажде в пути. Уже прозвучали слова, описывающие Хусейна и его спутников. Прозвучали слова о прощании Хусейна с близкими. Прозвучали слова о предках Хусейна, о подвигах и деяниях их, о воинских доблестях их. Прозвучали слова о битве. Прозвучали слова о смерти Хусейна. Прозвучали слова плачей женщин из рода Хусейна о смерти мучеников. Прозвучали слова молитв...

И снова и снова звучали слова марсий...

Когда утро прервало путь ночи,

Лицо зари откинуло покров и явилось.

Увидел дозорный, как засветилось небо,

И позвал друзей, окликая громко:

«Ночь завершилась. Хвалите Аллаха!

Вставайте, творите рассветный намаз!»

Вот спутники Хусейна встают на молитву:

Их лица сияют ярче луны,

Их вера и храбрость твёрже земли.

Их губы сухи и сверкают глаза...

Женщин мучат дурные предчувствия. Спутники Хусейна молятся, а враги осыпают их смертоносными стрелами. Хусейн прощается с женщинами в шатре. А хранитель стяга Аббас стоит на страже:

И лицо его сверкает, словно молния в ночи.

И меч в руке его сверкает, и щит пылает у плеча.

Словно туча над пустыней, чернота его волос.

Под шагами задрожит в трепете земля...

Хусейн возносит молитвы над священными одеждами Мухаммада. Хусейн облачается в доспехи.

Женщины и дети терзаются жаждой.

Хусейн во главе своих сподвижников идёт навстречу врагам. Сподвижники его гибнут, и он оплакивает их. Вражеская стрела убивает его сына Асгара, которого он держит на руках. А кругом жар сжигает землю:

На десятки косов кругом ни птиц, ни цветов, ни плодов.

Замерла в колодцах вода, исчезла тень на земле.

От жара горит земля, под ногами пылает песок.

Плавятся небеса, проливаются каплями огня.

Спекается сердце в груди, ноги все в волдырях,

И выступает кровь на пересохших губах...

И Хусейн услышал голос Аллаха и опустил оружие. И был убит. И мать Хусейна Фатьма, дочь Пророка, оплакивала Хусейна. И Зейнаб, сестра Хусейна, рыдала. И плакали её дети, Аун и Мухаммад. И раздался с небес голос Хусейна, он просил сестру позаботиться о его дочерях и рассказать всем о его смерти.

И Зейнаб плакала:

Все твои горести я взяла бы на себя!

Да спасёт Всевышний от дурного глаза!

Не видал ты воды столько дней!

Кровью сердца утолял тягостную жажду.

Сколько тягот выпало на долю Хусейна.

Плачьте, плачьте о нём!..

Было наслаждение изнурения в дни мухаррама. Всё более хотелось, желалось предаваться рыданиям, изойти слезами...

Поднялись знамёна скорби, стяги печали поднялись.

Мухаррам пришёл в мой дом от тоски в разлуке.

Тюльпан и роза на земле, закат на небесах.

О, сколько светлых красок жизни

Из крови мучеников родилось.

Птицы и звери молятся вместе с Хусейном.

Небо плачет и проливается дождями слёз.

Кровь мучеников рождает на земле цветы.

Жизнь возрождается, умирают палачи.

Наше начало — в нашем конце!..

Микаил устроил прекрасное и щедрое шествие. Отряды воинов окружали четырёх слонов, дивных животных, которые виделись Офонасу милыми чудовищами. На переднем слоне восседал Микаил, на другом — Хамид-хаджи. Следом за прекрасно украшенными слонами двигались музыканты с бубнами и трубами. Далее человек в чёрной одежде нёс в руках шест, увенчанный двумя скрещёнными саблями и перевёрнутым луком. Затем торжественно вели коня, прекрасного коня. И Офонасу в толпе, уже и не чующему себя, показался знакомым этот конь. Однако лишь много после он понял, что это его Гарип. И будто Гарип в шествии объединил Офонаса-Юсуфа с верой Мухаммада крепче, нежели обрезание крайней плоти... На седле коня положен был арабский тюрбан — это был знак верного коня Хусейна. Далее несли шёлковые стяги с золотой и серебряной каймой. Стяги переливались разноцветно — сине, зелено, пурпурно, жёлто...

В отдельные дни оплакивали несчастного младенца Асгара и юношу Касима, зятя Хусейна. Перед самой битвой Касим взял в жёны дочь Хусейна, Сакину, однако погиб прежде свершения брака. В память об этой горестной свадьбе также устроена была процессия, сходная с процессией брачной. Несли подносы с цветами, хной, сластями и горящими свечами. Несли подарки для жениха — чалму, пояс и шаль...

Затем оплакивали храброго Аббаса, который погиб, пытаясь пробиться к Евфрату, чтобы принести воды женщинам и детям. В процессии в память Аббаса шли водоносы и разбрызгивали воду из полных бурдюков. Лучники, следовавшие за ними, ломали стрелы и разбрасывали обломки. Так наказывали стрелы за то, что подобные же стрелы некогда пробили бурдюк, несомый от Евфрата Аббасом. Самыми последними шли копьеносцы. На их копьях наколоты были лимоны — сочные кислые плоды, утоляющие жажду и сходные с головами отрубленными.

Затем вышла процессия в память верного коня Хусейна. То оказался праздник Офонасова Гарипа. Гарип изображал Хусейнова коня, которого звали Зу-л-Джанах — Крылатый. Гарипа вели под уздцы, сбруя его была украшена богато; ноги и круп окрашены были хной, призванной напомнить о крови. Вслед за конём несли подкову — знак Зу-л-Джанаха...

Офонас-Юсуф не полагал, что возможно утратить себя ещё более, нежели он уже утратил себя. Но оказалось, возможно и такое. И случилось такое, когда он шёл в процессии, оплакивающей самого Хусейна. Впереди шёл жезлоносец с жезлом, увенчанным скрещёнными саблями и луком.

За ним шествовали слоны с погонщиками на широких спинах, погонщики сыпали в толпу людскую пепел, напоминая о раскаянии. Следом несли траурные погребальные стяги. Далее вели белого коня, а на седле этого коня помещены были два мёртвых окровавленных голубя, означавших души Хасана и Хусейна. Далее снова шёл Гарип с тюрбаном на седле, будто сам Хусейн, глава мучеников за веру, мученик из мучеников, незримо обретался здесь. Толпы людей, босых, одетых в чёрное платье, шли в процессии...

И тут случилось то, что и заставило, принудило Офонаса утратить себя напрочь! Пошли силачи, нагие по пояс. Они били себя кулаками в грудь, раздирали себе кожу палками, острыми камнями; колотили себя цепями. В такт ударам понеслись слова:

— Йа Ха-сан! Йа Ху-сейн!..

Спины и груди окрасились алой кровью. Кровь потоками текла на белую ткань шальвар. Бичующиеся шли парами — лицом к лицу — и поощряли друг друга громкими кликами. Головы их раскачивались, буйная пена выступала на воспалённых губах. Но при этом они двигались легко и будто плясали...

Шествие гремело и звенело всевозможными звуками. Слова марсий переливались в плачи, барабанщики били в огромные барабаны.

Офонас не знал, отчего ему позволили быть в процессиях. Он и не задумывался об этом. Но его не трогали, потому что ему покровительствовал знатный, богатый и щедрый гость Асад-хана...

И снова Офонас очнулся и с ужасом увидел в процессии Микаила, которого приветствовали поощрительными криками. Сын правителя Рас-Таннура бичевал себя железной цепью, и тело его было покрыто ручьями крови... И тотчас Офонас-Юсуф снова утратил себя; утратил и Офонаса и Юсуфа, утратил всего себя...

* * *

Очнулся Юсуф окончательно в бане под плеск немолчный воды. Он лежал голый на возвышении — тершене. Было жарко, парно. В людях, окруживших его, он узнавал служителей Микаила. Затем увидел Хамида-хаджи, который без одежды показался ему старым и хрупким. Юсуф поднялся и подошёл к Хамиду-хаджи, и вдвоём они прошли в курну, откинув завесу. Офонас видел, как поили Микаила настоем травяным, призванным останавливать истечение крови; и поливали израненное тело заживляющими снадобьями жидкими...

Минуло несколько дней, и на теле Микаила не осталось ни единого следа самоистязания. И тогда в первый раз подумалось Офонасу внезапно и с большою ясностью, и подумалось: «Сильна вера Мухаммада!»...

Оказалось, что у всех участников процессии бичующихся раны совершенно зажили.

Но Офонас-Юсуф, хотя и не бичевал себя, чувствовал себя измученным и разбитым. Чувство безысходной потери давило душу. Он уже мог вспомнить, что когда-то потерял маленького сына. Конечно же, всегда сожалел об этой потере. Но сейчас, нет, не о сыне сожалел... А что же случилось? Отчего не уходило чувство потери, утраты навеки?.. Что он утратил? Какую частицу своей жизни, бытия своего?..

Долго отходил Офонас, приходил в себя после дней мухаррама.

Он покорно следовал в свите Микаила, который направился в большой город Вид ар. Офонас всё ещё был погружен в своё чувство безысходной утраты и не спрашивал ни о чём. Казалось, Микаил задумался и печалился...

Вдруг, на пути в Бидар, настолько Офонас ослаб, что его по приказанию Микаила уложили на носилки и везли на слоне. Офонас пытался понять умом, что же случилось, что же, что он утратил... Его качало без плавности... Сколько времени минуло, не сознавал...

И наконец, когда один полуденный отдых был устроен, Офонас всё понял. Он так ясно всё понял, что даже это понимание почудилось ему вдруг вещным, живым. Он даже невольно протянул руку, будто возможно было схватить и удержать в руке, в пальцах своих это самое понимание внезапное. Он обрадовался приходу, явлению этого понимания. А было это понимание совсем простое. Он потерял ощущение бессмертия, своего бессмертия. Прежде это ощущение было всегда. Всегда он — и возможно наперекор всей своей жизни — ощущал своё бессмертие простое телесное. Тело его не верило в смерть. А вот теперь поверило. Всем своим существом он теперь сознавал, что он умрёт...

Он умрёт, он умрёт, он умрёт... Его не будет... Офонас-Юсуф умрёт. Юсуф умрёт. Офонас умрёт. Ондрюша на самом деле умер; и то, что Офонас, его отец, изредка вспоминает о сыне, то вовсе не означает, будто Ондрюша жив. На самом дела Ондрюша мёртв, и нигде не отыщет Офонас умершего сына. Нигде не отыщет!.. И сам Офонас умрёт и никогда больше не будет жить. И если кто-то будет помнить о нём, это ведь ничего не будет означать для Офонаса. Офонас будет мёртв, то есть Офонаса не будет...

И вдруг Офонас обрадовался и успокоился. Он ведь всё равно был обречён; и, стало быть, мог быть спокоен...

* * *

В Смоленске, в темнице, Офонас многое позабыл. Обыденность, серая, тоскливая, дождливая, снежная, унылая, навалилась на плечи, будто зверь тихий и тяжёлый. Сам не знал, хочется жить или не хочется. А если не хочется жить, тогда зачем писать? Но если бы не исполнил приказ о писании, ведь это был бы бунт. А не хотелось бунтовать, хотелось плыть по течению жизни, серой, тоскливой; тяжёлой, как тяжёлый тихий зверь. Жизнь тяжёлая, как тяжёлый тихий зверь... Или, быть может, Офонас уже мёртв?..

Писал:

«А из Джуннара вышли на Успенье и пошли к Бидару, великому городу. И шли до Бидара месяц.

В Бидаре на торгу продают коней, камку, шёлк и всякий иной товар да рабов чёрных, а другого товара тут нет. Товар всё гундустанский, а из съестного только овощи, а для Русской земли товара нет».

* * *

Такого города, как этот Бидар, не видал прежде Офонас. Никогда не видал прежде таких мощных толстых стен великих. Крепостных укреплений воздвигнуто было поболе трёх десятков; иные по виду виделись вовсе недавно поставленными. Между городом и крепостью помещались трое ворот. Офонас прежде думал, что Джуннар — большой город. Но что был Джуннар перед великим Бидаром! А первые ворота были для вторых как прикрытие. А вторые назывались Шарза Дарваза. А третьи ворота назывались Гумбад Дарваза, самые большие, и кровля над ними круглая, купольная. Стражники в городе все были Мухаммадовой веры, а писцы были все индияне, самые важные, происходом из больших жрецов, из брахманов.

Микаил отправил вперёд, в город, гонца с посланием к султану Мухаммеду. Так был извещён султан о прибытии царевича из Рас-Таннура. Микаил и его свита ещё не приблизились к воротам Бидара, а уже подскакал всадник посланный и передал Микаилу ответное послание султана, которое Микаил тут же распечатал[125] и прочёл, не сходя с коня.

— Нас ожидают в стольном Бидаре как добрых гостей! — громко и звонко воскликнул Микаил, обернувшись к своим людям.

И ему отвечали радостными кликами. Всем уже снова хотелось очутиться в городе, защищённом хорошими стенами; в городе, где ведётся большой торг; в городе, где возможно сыскать продажных женщин самых разных...

Высокие ворота Гумбад Дарваза подымались вверх над головами путников плавной аркой, заострённой вверху. Подъехали люди Микаила к воротам поздним вечером. Темнело быстро. Стражники приказали громко последним купцам, у ворот поджидавшим прохода, чтобы дали дорогу свите царевича. Люди стеснились, толпились. Свита Микаила въехала в город, когда уже стемнело. Царевичу и его спутникам уже отведён был под жильё малый дворец. По улицам опустелым, как и бывает ночью, разъезжали конные стражники с факелами.

Малый дворец выстроен был в три этажа, с лесенками внутри малыми и большими широкими лестницами, а ступени каменные. Крыши круглые, купольные, изразцами выложены светлыми, синими. Окошки полукруглые глядятся в большой пруд с водою светлой, гладкой. А кругом этого пруда растут пальмовые деревья, качают большими зелёными широкими листьями подветренно.

А вся внутренность дворцовая, все горницы, все галереи убраны прекрасно — коврами хорасанскими, золотой и серебряной утварью, стольцами чёрного дерева, кроватями на ножках серебряных. Днём солнце глядело в окошки, а ночью слуги зажигали серебряные хорошие светильники.

При дворце был двор широкий, и конюшни, и постройки разные. Офонаса поместили в одной малой постройке обок с конюшней. Так выходило лучше, потому что ближе к коню.

«Ежели таков малый дворец, то каков же большой дворец?» — подумал Офонас-Юсуф.

Уж многое он повидал в Хундустане. Столько золота, серебра, камней самоцветных не видал за всю свою жизнь в Твери. А когда ехали большими проезжими дорогами мимо полей, видал бедных сельских людей Хундустана; и были они бедны, ходили полуголые, помещались на жильё в хижинах, имели из утвари по несколько чашек, сделанных из скорлупы орехов кокосовых. Эта бедность казалась Офонасу более видимой и яркой, нежели привычная бедность сельских людей на Руси. Там, на Руси, езживал Офонас мимо деревень, мимо землянок в снегах, мимо сельских людей, закутанных по зимам холодным в грубую овчину, а летом являлись в грубых рубахах, колом стоящих, из холста грубого сшитых грубыми толстыми иглами. Летом — прохладная зелень травяная, зимой — холодная, мразовитая белизна. Бледные лица, светлые волосы. Бледная бедность... А здесь, в Хундустане, и бедность виделась такою яркой, даже и пышной: в тени высоких пышнолистных пальмовых деревьев, среди ярких расцветших цветов, в ярких смуглых телах и лицах, в чёрных глазах...

* * *

Султан Мухаммед был молод, менее двадцати лет ему было. При нём жёны, и наложницы, и мать. Офонас видал его только издали. Молодой султан показался Офонасу похожим более на индиянина, нежели на хорасанца. Черты лица Мухаммеда были округлые, и глаза округлые, и щёки, окаймлённые круглой чёрной бородкой, и брови тонкие; и кончик носа был совсем кругл. И всё лицо смотрело всеми своими чертами, и глазами, и толстоватыми губами, так детски несколько, будто дитя балованное глядит с любопытством вокруг на людей...

Но Микаил теперь встречался с султаном Мухаммедом постоянно, изо дня в день. Офонас чуял свою нынешнюю отдалённость от царевича. Тот всё ездил в большой султанов дворец и в том дворце проводил время в советных собраниях и на пирах, а то езжал с молодым султаном на охоту подале в городские окрестности. Офонас теперь вовсе редко видал Микаила, но чуял, что царевич не просто из внезапной жажды наслад земных ездит во дворец. Нет, Микаил задумал нечто и оттого и ездит к султану. А что мог задумать сын правителя Рас-Таннура? Ведь Офонас-Юсуф знал, кого желает Микаил отыскать.

Хамид-хаджи также теперь помалу говорил с Юсуфом, потому что сопровождал своего воспитанника неотлучно. А с прочими людьми из свиты царевичевой Юсуф не сближался. В сущности, его истинным собеседником оставался конь Гарип. Офонас кормил его, чистил, вываживал; хороший кузнец подковал Гарипа наново хорошими подковами, крепкими и красивыми. Но вышло так, что уже на второй день после прибытия Микаила со свитой в Бидар схватили Юсуфа на улице стражники, и стащили с коня, и поволокли к судье, и коня повели следом. Оказалось, в Бидаре стоял запрет на то, чтобы иноверцам ездить верхом. Офонас-Юсуф подумал, как легко вести расходятся по людям. Двух дней не минуло времени прибытия царевича в Бидар, а уж ведомо, что Офонас — иноверец, не магометанин и не веры индиянской. С него требовали денег — виру — за нарушение закона.

— Я из свиты султанского гостя, царевича Микаила, — сказал Юсуф.

Ему не поверили.

Тогда он сказал, чтобы послали в малый дворец, отведённый Микаилу и его людям на жильё. Послали из суда посланного; он вернулся и отвечал, что одни из служителей царевича подтверждают слова иноверца, а другие смеются и говорят, будто чужеземец Юсуф лжёт.

— Пошлите к царевичу! — принялся умолять Юсуф. — Пошлите к царевичу Микаилу, а то к его ближнему приближённому, почтенному Хамиду-хаджи. Царевич и Хамид-хаджи скажут правду!..

— Царевич Микаил находится во дворце султана, — сказал один из судебных служителей. — А ты забавник! Ты хочешь, чтобы мы посылали за султаном и царевичем! Уж не вести ли их к тебе, такому важному, под охраной стражи?

И все в суде засмеялись на разные голоса.

Но один писец постарше сказал:

— А моя мысль о правде, которую говорит этот иноверец. И если мы обойдёмся с ним дурно, он пожалуется царевичу, а царевич перескажет султану; и мы, пожалуй, будем наказаны за обиду, причинённую нами человеку из свиты царевича. И ещё я полагаю, что служители царевича, которые подтверждают слова этого чужеземца, также сказали правду. И потому отпустим его и отдадим ему коня.

И Офонаса отпустили и коня отдали; сказали только, чтобы не выезжал более верхом.

Офонас пошёл с конём в поводу. Загляделся на прекрасный дворец султана — подымались высоко в небо мраморные башни и кровли круглые. У первых дворцовых ворот толпились люди. И многие стражники были в охране дворца, а писцы записывали в особые книги входящих во дворец и выходящих из ворот дворцовых. Но здесь, в Бидаре, не то что у Асад-хана в Джуннаре! Здесь Офонаса не допустили бы и до ворот. Чужеземцам-иноверцам запретен был султанский дворец. И даже по просьбе царевича Рас-Таннура не допустили бы во дворец Офонаса; да царевич и не стал бы просить, другое занимало его мысли. Но Офонас-Юсуф многое слыхал о дворце султанском, о невиданном богатстве убранства; а каков дворец снаружи, и своими глазами Офонас видел.

И, предоставленный самому себе, никакими делами не обременённый, Офонас-Юсуф уходил с утра в город и бродил, переходя с одного базара на другой, толкался среди людей, глядел.

Бидар и вправду был город великий. Подымались в небо минареты мечетей. Два канала пересекали город, и воды их катились, будто большие реки. По берегам раскидывались лужайки и сады. Офонас решался сворачивать на улки жилые, где теснились глинобитные дома с кровлями соломенными. А неподалёку жались и вовсе лачуги, сооружённые кое-как из циновок и бамбуковых стеблей, крытые пальмовыми листьями. Каменных домов на этих улочках не встречалось. Улицы кривились и петляли. Пора дождей давно миновала, и теперь одолевали жара и пыль. Однажды Юсуф ходил по городу с одним из конюхов Микаила. Этот служитель относился к Юсуфу доброжелательно и даже бранил тех слуг царевича, которые косились на Юсуфа.

— Что вам до него! — говорил им сердито этот конюх. — Юсуф получше будет многих из вас. Он честный человек! А что царевич милостив к нему, так не давайте злобной зависти пожирать ваши души! Много милостей у царевича, останется и на вашу долю!..

И вот Офонас и этот конюх отправились как-то раз в один дом к женщинам. В доме были в гостях ещё люди, жители Бидара. Играли в кости и пили ту самую водку, какую Офонас уж пил в гостях у той джуннарской жонки. Конюх пожаловался на жару и пыль, и добавил:

— А говорят, будто в пору дождей у вас и вовсе по улицам нет ходу от глубокой грязи!

Горожанин обиделся и стал горячо говорить, что все эти слова о грязи — одна лишь ложь!

— А город наш в пору дождей хорош! Ливень пройдёт, и бегут потоки водяные, омывают каждую улочку, каждый переулок. Щёголь может выйти в туфлях, расшитых золотыми нитями, и возвратится в свой дом, а туфли останутся сухими и чистыми, будто и не выходил из дома!..

Офонасу не хотелось ссоры, и он дёрнул своего товарища за рукав рубахи белой. Этот жест не остался незамеченным.

— Люди царевича — трусы!.. Люди царевича — трусы!.. — загомонили кругом.

— Мы — не трусы! — закричал конюх. — Мы хоть сейчас готовы с вами драться, хоть на палках, а то — кулаками...

Офонас понял, что после таких слов не отступишь.

— Выходи! — сказал, бросил слово для каждого из противников своих.

Еидарцы пересмеивались между собой.

— Будто вы можете палку удержать в слабых своих руках! — дразнили Офонаса и его товарища.

Офонас и конюх вскочили. За ними все поднялись и зашагали широкими шагами во двор, в тень тамариндовых деревьев. Уже и палки-дубинки явились откуда ни взялись. Офонасу и конюху сунули каждому палку такую в руки.

— Пусть сначала выйдет вот этот! — сказал один из бидарцев, указывая на конюха. — А второго, — тут он указал на Офонаса, — второго-то я уложу одним толчком мизинца! Посмотрите на него, сразу видно по нему, что он не обучен искусствам битвы...

Офонас уж начал злиться, но молчал-помалкивал.

Бидарец вышел на середину двора, упёрся крепко левой ногой и сделал выпад палкой против конюха. Конюх кинулся на него, подняв палку над головой. Но бидарский боец ловко увернулся, и тотчас правая его нога вскинулась молниеносно и выбила ударом одним палку из рук незадачливого конюха. Да ещё и конюх не сумел удержаться на ногах и упал навзничь, выпустив из рук палку, отлетевшую на довольное расстояние. Все хохотали и хлопали победителя по плечам. Конюх поднялся и хмуро отошёл в сторону.

— Эй! — кликнул Юсуф победителя. — Ты позабыл обо мне...

— Разве? — Тот обернулся к Юсуфу. — Я помню тебя, только вот дай мне отложить мою дубинку подальше, а там я выставлю вперёд мой мизинец против твоего тайного уда! Вот и поборемся...

И все захохотали ещё веселее.

— Будешь ли ты биться?! — крикнул Юсуф, сердясь всё более. — Теперь-то я понял, кто из нас пуглив, как малое дитя!..

Бидарец поднял свою палку. Но Офонас свою отбросил на землю утоптанную.

— Будем драться так: я пусторукий против твоей дубинки! — сказал Офонас.

— Караул! Сейчас начнётся избиение малого дитяти! — крикнул в шутку один из горожан.

— Эй, Акбар Али! А быть может, и вправду ты испугался чужеземца? — подначивал другой.

Победитель Акбар Али махнул рукой и без лишних слов снова встал для боя, выставив дубинку.

Офонас кидался на него то так, то этак; но Акбар Али делал свои быстрые движения и опускал палку то на плечо Офонасово, то на руку...

Все поддерживали Акбара Али выкриками. Наконец Офонас ухватил противника за ногу, крепко упиравшуюся в землю. Однако нога, не такая уж сильная по виду своему, оказалась крепка, будто слоновья. Офонас дёрнул её с силой... Но тут на голову его обрушился палочный удар... Всё это длилось несколько мгновений...

Офонас очнулся, почувствовав текущую по лицу воду. Он невольно провёл ладонью по лицу, приподняв руку. Было больно. Кровь текла из носа разбитого. Офонасу помогли сесть на земле, принесли водки и блюдо риса с овощами и приправами. Он оправился немного и стал есть. Он был побеждён, однако все хвалили его за храбрость и были с ним дружелюбны. Когда Офонас и его товарищ воротились во дворец, отведённый Микаилу, конюх рассказал царевичу обо всём происшедшем. Микаил призвал Офонаса к себе и много смеялся, а затем дал ему денег и сказал так:

— Не думай, будто я позабыл тебя. Вскоре ты услышишь кое о чём важном для меня.

— Я не смею спрашивать, — отвечал коротко Офонас.

— Ты не трать слишком много денег на продажных женщин, — сказал Микаил.

— Я слыхал, будто Хамид-хаджи купил для своего воспитанника и повелителя двух юных чёрных невольниц, — сказал Офонас тихим голосом.

— Ты дерзок! — Микаил смеялся. — Зачем ты стал драться с умелым бойцом? Неужто думал победить?

И Офонас проговорил неведомые слова на неведомом царевичу языке.

— Не дорога пляска, дорога выходка! — сказал Офонас.

Микаиловы глаза раскрылись широко:

— Ты сказал на своём языке? Это язык русов? — залюбопытствовал он.

— Да, мой господин, это и есть язык русов!

— Что же ты сказал?

— Я сказал, что не так важно, хорошо ли ты пляшешь, а важно, как ты выходишь на пляску да как показываешь себя в пляске своей. А это ещё и значит, что не так важно, победил я или же был побеждён; важно то, что я показал свою смелость!

— Эх, если бы ты принял правую веру, я оставил бы тебя навсегда среди моих людей.

— Моя судьба другая, господин мой! Как я могу пойти против хода моей судьбы!

— Что-то такое ты уже мне говорил! Оставим эти речи. Мой казначей будет выдавать тебе столько денег, сколько ты сам захочешь; он получил от меня такой приказ. А вскоре и моя судьба решится, так я полагаю.

— Я не оставлю моего господина, покамест не решится его судьба и не успокоится его сердце! — сказал Офонас.

— А теперь скажи мне ещё что-нибудь на твоём родном языке. — Микаил не приказывал, а просил дружески.

Офонас улыбнулся и произнёс:

— Яз грешный привёз жеребца в Ындейскую землю...

Микаил улыбался звукам чужого языка, они казались царевичу Рас-Таннура странными и забавными...

* * *

Офонас продолжал свои скитания по улицам и площадям Бидара. Вдруг выходил на самую большую улицу, такую широкую. Со всех сторон вздымались вверх минареты. Щеголеватые всадники в парче и кашемире красовались на прекрасных конях. Носильщики несли паланкины, в которых сидели знатные приближённые султана. Подвигались вперёд наездники на богато убранных верблюдах. Высоко на спинах слоновьих сидели под красивыми балдахинами нарядные люди в ярких одеждах.

Стоило миновать улицы бедняков, и дома уже пестрели, выкрашенные в разные краски — белые, красные, зелёные стены.

На узких улочках легко возможно было попасть под ноги того или иного слона. Никогда прежде Офонас не видал столько слонов. Но не одни лишь слоны и кони заполняли городские улицы и площади; Офонас видал и огромных толстых змей, проползавших чрезвычайно быстро. В Джуннаре горном змей не было. И при виде змеи, чёрно-пёстрой, летящей, вытянувшись, по утоптанной земле узкой улочки, Офонас невольно вскрикивал и кидался к стене ближайшего дома. И тотчас принимались утешать его и успокаивать; говорили, что эти змеи не ядовиты. Но когда одна такая змея выползла в пристройке, где Офонас спал, он, услышав шуршание, проснулся и завопил диким голосом. К нему прибежали, смеялись. Он после две ночи не спал. Но ведь не может человек вовсе не спать! Вышло так, что Офонас заснул на третью ночь крепко. И все другие ночи спал. А самое дивное было то, что змея перестала шуршать, пропала...

А нищих водилось в Бидаре куда больше, чем подле тверских церквей. Офонас и не видывал таких недугов прежде в своей жизни. Это, должно быть, все были болезни жарких стран. Но уж такие дивные язвы и струпы, такие раны, полные копошащихся червей чёрных, такие гниющие ступни, такие руки с отпавшими пальцами и кистями!..

Ночь в городе считалась поздно. Поздно выезжали стражники с факелами. Иначе при восходе луны улицы и площади всё ещё полнились народом. Луна поднималась жёлтым диском на тёмно-синем небе. Сотни светильников зажигались и освещали лавки базаров. Ноздри полнились ароматом розового масла, цветов из лавок, где торговали цветами, и благовоний всевозможных, и острых приправ. Из домов доносились звуки ситаров, и тамбуров, и флейт. Смеялись женщины, и звенели украшения серебряные. Цветов было многое множество. А браслеты танцовщиц бренчали. А певицы пели. И ладони отбивали ритм пляски. И улыбались со всех сторон хундустанские белозубые улыбки, добрые и жестокие, лживые, нежные хитрые, горячие. И не смолкал топот конских копыт. Носильщики паланкинов грубо восклицали, разгоняя толпу; звенели колокольцы слонов, дребезжали и скрипели колёса повозок...

* * *

Писал в Смоленске, в темнице:

«В Ындея же какъпа чектуръ, а учюсьдерь: секишь илирсень, ики жите л; акичаны ила атарсын алты жетел берь; булара достуръ. А куль коравашь учюзь: чяр фуна хубъ, бем фуна хубесия; капъкара амьчюкь кичи-хошь».

На каком языке писал, уже и сам бы не вспомнил, это был уже один из его языков, родных, конечно же! Уже и забыл, зачем писал: то ли по приказу, то ли сам по себе.

Нутро у него пекло, виски сжимало ноющей болью. А самое худое был рвущий, терзающий грудь кашель... От припадков этого кашля он сгибался вперёд, выставляя вперёд плечи, и прижимал накрепко ладони к болящей груди...

И тотчас начинал смеяться. Ему было смешно, потому что он думал, как не поймёт никто его писаний. И это было ему смешно. До того смешно...

«В Индии же гулящих женщин много и потому они дешёвые: если имеешь с ней тесную связь, дай два житэля; хочешь свои деньги на ветер пустить — дай шесть житэлей. Так в сих местах заведено. А рабы и рабыни-наложницы дёшевы: четыре фуны хороша, пять фун хороша и черна; чёрная-пречёрная амджик маленькая, хороша».

Все эти слова, они были живые, пахучие, будто женские срамные межножья; хорошие были все слова. От них жаром будто опаляло темницу; но не этим жаром болезни, а тем, давним уже, далёким жаром давних прежних дней. И были эти дни по сути своей более живыми, нежели нынешние смоленские, холодные, темничные...

...А как бродил часами по рядам, где женщин продавали. Вдыхал, расширяя ноздри, запах женочий; протягивал руки, щупал растопыренными пальцами голые плечи и груди тугие... Но куда такую покупать! Не рукавица, не шапка — на хуй не навяжешь, с собой не повезёшь, не поволочишь. Всё же ведь не лошадь, а человеческое существо...

* * *

Тогда в Бидаре у него деньги водились, гундустанские серебряные фуны. Ел вдоволь. Хлебопёки пекли разные хлебы в чёрных кругловатых печках прямо на улице в торговом ряду. Лепёшки горячие — нан, ширмал. А ещё сдобные — опара на гороховом отваре — «хамири» называются. А кебап... Эх, на вертеле кебап!.. Ореховая халва!.. Девки продают сласти и плоды. Острые слова говорят, хорошо!.. Халва на всю улицу пахнет жарко... Лепёшки с начинкой жарятся горячо... А горы, груды пилава — прожаренный тёмный рис на чёрных закопчённых блюдах... Кхичри-кхичури — бобы, сваренные с рисом, приправленные приправами, — годится и для коней, и для слонов, и для людей...

Насыщайся и дале иди. Вот струны саренги зазвенели. Танцовщица пляшет и поёт... Люди ходят взад и вперёд. Один в кафтане из тонкой дорогой ткани, в кисейной красной сорочке, в шапке высокой, а порты узки и по колено, а туфли золотом шиты. Другой повязал голову златотканой шалью... Продавцы бетеля набегают. Ещё другие носят хукку — дают затянуться. Возможно и маковый настой дурманящий раздобыть. Возможно и пожевать кое-что подороже бетеля, чтобы голова кругом пошла и видения явились бы перед глазами, будто живые, явственные, а не дурманом порождённые...

А тут закричат, чтобы все потеснились и дали бы дорогу выезду-поезду султана, а то его матери или жён его, а то бояр его...

И пошли верховые слоны, хоботы их обвязаны золотыми цепями, звенят на ходу громко. Погонщики в рубахах золотых, на головах тюрбаны многоцветные, у пояса кинжал, в руках погоняло, самоцветными камнями усаженное. Всадники следом, в кольчуги облачённые. За ними наездники на верблюдах — алые рубахи, алые тюрбаны, голубые шальвары. За ними бояре верхами на конях дорогих... Барабаны бьют, флейты поют, трубы трубят... Невольники пешие идут множеством, все в одеждах златотканых, а в ушах серьги с алмазами, и браслеты алмазные на руках...

Скороходы бегут мимо тебя, размахивают серебряными жезлами. Целый лес пик, сабель, стрел и щитов несётся вдоль улицы. Рысью проезжают наездники на верблюдах. За ними всадники на прекрасных конях, покрытых дорогими шалями. За ними паланкин султанский открытый. Султан сверкает весь до того, что очам не стерпеть этого блеска... А за ним подвигаются мерным шагом слоны, украшенные богато...

А мать султана вот выехала в закрытом паланкине-чандоле. Кругом паланкина — женская стража — рослые красивые женщины. Их окружают со всех сторон глашатаи султанские и выкрикивают громогласно всё титло султанской матери. Тотчас нищие и калеки сбегаются, сползаются и тянут руки. А евнухи, нарочно оскоплённые слуги, раздают милостыню от имени знатной госпожи. Глава всех евнухов султанской матери едет на слоне под балдахином, расшитым золотом. На евнухе одежда парчовая, шаль дорогая намотана на поясе, тюрбан сверкает самоцветными камнями. За слоном евнуха несут паланкины, в которых жёны и дочери знатных приближённых султана. Женщины-телохранительницы идут следом и вкруг. Они приземистые, сильные, это рабыни, тюркистанские кочевницы... А прислужницы и прочие невольницы едут в крытых повозках, также хорошо изукрашенных...

Так возможно толкаться по городу целыми днями, наполняя глаза свои разными зрелищами. Офонасу вдруг представляется, будто он — малое дитя, и наконец-то удастся ему пожить, как должно дитяти: весело и без мыслей, и поедая вкусные сладкие кушанья, и разглядывая чудные пёстрые зрелища... Хорошо!..

А ночами спит Офонас крепко и не опасаясь ядовитых змей. Ведь змеи-то здесь не прыщут ядом, только шуршат да летят-ползут чёрно-пестро...

* * *

В Смоленске холодно. Печь топят, а холодно. Отчего? От окошка заиндевелого? За окошком — снег, сосульки повисли с кровель. И не хочется Офонасу наружу. Там холодно, холодно совсем. Ноги, обутые в сапоги, скользят небось. Холод пронимает до костей. А здесь, в темнице, всё потеплее. Никто не приходит, никто не теребит Офонаса. А ему писать ещё долго, много...

Устал. Спится худо от боли головной и суставной. И ест Офонас худо. Не принимает, не берёт душа никакой пищи. Вчера водки просил — не дают. И пёс, шут с ними!.. Офонас всех обманет, уйдёт в слова, писанные о далёком, жарком городе Гундустана. И никто не догонит и не поймает...

Писал:

«Бидар — стольный город Гундустана бесерменского. Город большой, и людей в нём очень много. Султан уже двадцати лет, а правят бояре и княжат хорасанцы и воюют хорасанцы.

Живёт здесь боярин-хорасанец, мелик-ат-туджар, так у него двести тысяч своей рати, а у Мелик-хана сто тысяч, а у Фарат-хана двадцать тысяч, и у многих ханов по десять тысяч войска. А с султаном выходит триста тысяч войска его.

Земля многолюдна, да сельские люди очень бедны, а бояре власть большую имеют и очень богаты. Носят бояр на носилках серебряных, впереди коней ведут в золотой сбруе, до двадцати коней ведут, а за ними триста всадников, да пеших пятьсот воинов, да десять трубачей, да с барабанами десять человек, да свирельников десять человек.

А когда султан выезжает на прогулку с матерью да с женою, то за ним всадников десять тысяч следует да пеших пятьдесят тысяч, а слонов выводят двести, и все в золочёных доспехах, а перед ним — трубачей сто человек...»

Так писал:

«Салтан же выезжает на потеху с матерью да с женою, ино с ним человекъ на конех десять тысящь, а пеших пятьдесят тысящь, а слонов выводят двесте, наряженых в доспесех золочёных, да пред ним трубников сто человекъ, да плясцов сто человекъ, да коней простых триста в санех золотых, да обезьян за ним сто, да блядей сто, а все гяурокы.

В салтанове же дворе семеры ворота, а в воротех седит по сту сторожев да по сту писцов кафаров. Кто пойдёт, ини записывают, а кто выйдет, ини записывают. А гарипов не пускают въ град. А дворъ же его чюден велми, все на вырезе да на золоте, и последний камень вырезан да златом описан велми чюдно. Да во дворе у него суды розные.

Город же Бедерь стерегут в нощи тысяща человекъ кутоваловых, а ездят на конех в доспесех, да у всех по светычю».

* * *

Меж тем Микаил всё ездил к султану во дворец, всё говорил с ним. Но окружавшие султана Мухаммеда бояре чему-то в словах Микаил а противились. О чём говорил царевич с Мухаммедом-султаном, никто не знал. Один Хамид-хаджи знал, но теперь Офонас был далёк от Хамида-хаджи. Воспитатель царевича выглядел озабоченным. Быть может, потому что в городе ожидали прибытия Махмуда Гавана с войском...

Микаил также посетил мать султана, которая имела силу и власть при молодом султане; титуловали её титлом «махдума-джехан» — «повелительница мира». Она была старшей женой покойного Хумайюн-шаха, отца нынешнего султана. Махмуд Гаван обретался под её рукой-покровительством.

После смерти Хумайюна сделали султаном малого ребёнка, царевича Низама, старшего сына султанши. Тогда-то она и встала у власти. Двум везирам-сановникам она поручила дела правления; оба они были в Гундустане чужеземцы: Ходжа-и Джехан был из тюркских земель, а Махмуда Гавана многие полагали персом. Когда умер юный Низам, Махмуд Гаван подстроил убийство Ходжи-и Джехана. А султанша доверяла Махмуду Гавану во всём!..

Казалось, мать султана приняла какие-то слова Микаила. Он приехал из дворца довольный.

Порою Офонас призадумывался, пытался понять, чего же хочет Микаил. Но так и не смог понять.

А в городе говорили и говорили о Махмуде Гаване, который ушёл в поход. Говорили, гадали, удастся ли Махмуду Гавану взять Келну-крепость и порт Гоа[126]...

Ждали возвращения Махмуда Гавана.

Но он ещё не возвращался и не присылал гонцов.

Микаил был доволен и весел; призвал к себе Офонаса-Юсуфа, говорил с ним о пустяках, смеялся.

— Что ты задумал, господин мой? — спрашивал Офонас.

— Я ничего не задумал, — отвечал царевич. — И ты ни о чём не думай. Что тебе? Ты останешься жив...

* * *

Наконец вернулся Махмуд Гаван с войском. Город зашумел, заполнился многими людьми ещё более, чем прежде. Объявлены были празднества, игры, шествия.

Офонас толкался по улицам и площадям, глядел и слушал. Люди волновались, шумели; часто повторялись, звучали слова: «Виджаянагар», «Мубарак». Иные толковали о женщине, которая будто бы явилась новым воплощением страшной Кали, гундустанской богини войны!..

Теперь Офонас всё понял! Это имя — «Мубарак» — сказало всё! А спутница Мубарака, новое воплощение страшной Кали... Офонас не сомневался, что речь шла о Дарии-биби!..

Офонас спрашивал, что такое «Виджаянагар». Ему ответили, что Виджаянагар — это земля с большим городом укреплённым...

Офонас пошёл к Микаилу, спрашивал его...

— Что ты задумал, мой господин?

— Лучше ты скажи мне, чью сторону ты примешь?

— Не могу понять твои слова...

— Лжёшь? — Микаил сжимал плотно губы.

— Я не лгу. Я знаю, что Мубарак создал своё княжество, захватил многие земли. И она, та, которую ты ищешь, она с ним.

— Ты пировал на их свадьбе.

— Они оба не сделали мне никакого зла, одно добро!

— И ты не видел, как этот разбойник расправлялся с людьми?

— А ты, господин мой, не видел никогда, как расправляются люди с людьми?

— Я сделаю то, что намерен сделать! И ты будешь со мной.

— Я оружия не подыму на Мубарака!

— Да ты позабыл вовсе, кто ты и кто властен над тобой!

— Я не позабыл твоего благородства.

— Ты — ничтожный гарип! У тебя всякий благороден, кто даёт тебе деньги и простирает над тобой руку-покровительство. Ты мне нужен сейчас. А будешь противиться, я прикажу убить тебя, как твой Мубарак убивал своих противников.

Офонас встал на колени, пал ниц и коснулся лбом ковра у ног царевича Рас-Таннура.

— Поднимись! — крикнул Микаил. И повторил: — Поднимись!

Но Офонас не поднимался. Он теперь лежал как мёртвый. Лицо его уткнулось в ковёр.

— Мубарак должен погибнуть, — сказал царевич. — Такие, как он, гибнут скорее, нежели кто бы то ни было...

Офонас лежал вниз лицом и думал, что ведь и Дария погибнет вместе с Мубараком — Хусейном Али. Но сколько времени возможно было пролежать так?..

Офонас поднялся, неуклюже опираясь на руки, и сказал тихо:

— Я буду тебе повиноваться.

Офонас пошёл в пристройку при конюшне, лёг. Бывало, он дремал и белым днём, но теперь не мог уснуть. Пошёл к своему коню Гарипу, сел на солому против него... Офонас молчал и даже и в уме ничего не говорил. Но рядом с Гарипом душа Офонасова размягчилась будто, и было чувство такое, будто Гарип знает всё, что случилось с Офонасом, знает и без рассказа Офонасова, знает и сочувствует, жалеет без слов, бессловесно. И чувство усиливалось, когда Гарип вдруг топал, стукал копытом, или подымал голову, шею тянул и ржал легонько... Возможно было бы долго просидеть так-то. Хорошо было...

Конюх, тот самый, с которым Юсуф ходил в дом разврата, где на палках бились, вошёл скорыми шагами. Офонас поглядел на него равнодушно. Конюх приблизился, тряхнул Офонаса за плечо внезапно.

— Тебя господин ищет, посылал искать тебя. А я подумал, ты здесь. Ступай к нему, приказал послать тебя к нему...

Офонас бездумно и покорно встал и пошёл...

Микаил курил хукку. Офонас встал на колени и поклонился низко. Царевич не оставил хукку. Офонас стоял на коленях. Он чуял, что робеет царевич и досадует на себя. Офонас знал, что он, Офонас, тому причиной, но не загордился; только думал, что странен Микаил...

Наконец Микаил оставил хукку и сказал решительно:

— Ты забудь иные мои слова, забудь. Я в тревоге. Ты оставайся со мной... — Микаил не договорил.

Офонас не подымался с колен.

— Я не покину того, без коего мой путь нынешний не имеет полноты, — сказал тихо.

— Скоро двинется дело. Скоро я увижу её.

— Я не оставляю моего господина. А иные его слова я позабыл. Ведомо мне, каков человек бывает в тревоге...

В Смоленске, в темнице, писал о Махмуде Гаване: «Мелик-ат-туджар взял два города индийских, что разбойничали на море Индийском. Семь князей захватил да казну их взял: вьюк яхонтов, вьюк алмазов да рубинов, да дорогих товаров сто вьюков, а иных товаров его рать без числа взяла. Под городом стоял он два года, и рати с ним было двести тысяч, да сто слонов, да триста верблюдов.

В Бидар мелик-ат-туджар вернулся со своей ратью на Курбан байрам, а по-нашему — на Петров день. И султан послал десять везиров встретить его за десять ковов, а в кове — десять вёрст, и с каждым везиром послал по десять тысяч своей рати да по десять слонов в доспехах.

У мелик-ат-туджара садится за трапезу всякий день по пятьсот человек. С ним вместе садятся за трапезу три везира, и с каждым везиром по пятьдесят человек, да ещё сто его бояр ближних. На конюшне у мелик-ат-туджара две тысячи коней да тысячу коней осёдланными день и.ночь держат наготове, да сто слонов на конюшне. И всякую ночь дворец его охраняют сто человек в доспехах, да двадцать трубачей, да десять человек с боевыми барабанами, да десять бубнов больших — бьют в каждый по два человека.

А ещё взяли три города больших. А рати было сто тысяч человек да пятьдесят слонов. А захватили они яхонтов без числа, да других дорогих камней великое множество. И все те камни, да яхонты, да алмазы скупили от имени мелик-ат-туджара, и он запретил мастерам продавать их купцам, что пришли в город Бидар на Успенье».

Офонас опять припомнил султанский поезд-выезд и принялся писать, покамест не позабылось. Многажды Офонас видывал, как выезжает султан поездом-выездом; и теперь, всякий раз, как припоминал, так тянуло описать словами, своими, пришедшими на ум. И писал:

«Султан выезжает на потеху в четвергъ да во вторникъ, да три с ним возыри выезжают. А матерь да сестра выезжают в понеделник. А жонок две тысячи выезжает на конех да на кроватех на золочёных, да коней пред ними простых в доспесех золотых. Да пеших с ними много велми, да два возыря, да десять возореней, да пятьдесят слонов в попонах сукняных. Да по четыре человекы на слоне сидит нагих, одна платище на гузне. Да жонки пешие наги, а те воду за ними носят пити да подмыватися, а один у одного воды не пиёт».

* * *

Султан совершал праздничный выезд, и Махмуд Гаван сопровождал его. Бояре ехали верхами в парадных драгоценных одеждах, а числом были до двух десятков. А слонов шло до трёх сотен, все в доспехах булатных, а на спинах воздвигнуты башенки булатные. А в каждой башенке по шесть человек были посажены, все в доспехах да с луками и стрелами в колчанах. А на самом великом слоне — дюжина воинов в башенке. И на каждом слоне стяги привязаны, а к бивням большие мечи весом по кантару каждый привязаны. А меж ушей слоновьих, больших, как пальмовые листья, сидит погонщик с погонялом — направляет слона. А кони в золотой сбруе. А верблюдов сто, а трубачей триста. А в носилках — триста жонок...

А за паланкинами с жонками в них шли танцоры, плясунов тоже триста, должно быть. Плясуны держались в шествии своего места положенного и на ходу быстром кидали кверху тёмные смуглые руки, изгибались телами, скоро отставляли зады круглые, обтянутые плотным шёлком шальвар; крутились кругом себя, откидывали головы и тотчас распрямлялись скоро...

Султан ехал верхом, наряженный в кафтан, унизанный яхонтами. На шапке-шишаке сверкал огромный алмаз. Колчан за плечом золотой, тоже яхонтами усажен, сабля в золоте, седло, сбруя конская — всё в золоте. Позади слон, камкой покрытый, идёт.

А Махмуд Гаван — на золотых носилках, балдахин бархатный, маковка золотая с яхонтами, а носильщиков два десятка.

Но самым красивым в шествии явился Микаил в повозке, украшенной золотом, а правил сам, а балдахин шёлковый с маковкой золотой, а коней четвёрка в золотой сбруе. А вокруг войско, и воины с обнажёнными мечами да саблями, со щитами, дротиками да копьями, с прямыми луками большими. И кони все в доспехах.

А в шествии иные люди нагие все, только повязка на гузне, сором прикрыт...

Офонас уже сколько перевидал таких красивых шествий. Как все люди того далёкого времени, он любил украшать свои речи и писания свои называнием чисел, и всё боле считал на десятки, сотни, а то на тысячи. В сущности, все числа для речей и писаний были давно уж положены, определены. Люди, когда писали, а то рассказывали, уже знали, какие числа называть; а так-то никто и не считал. Где усчитаешь в поезде-выезде да в битвенном войске экие тысячи людские! Да всё движется, гомонит, шумит, пляшет, блистает одеждами, доспехами, смуглыми телами, оружием... А слоны, а верблюды, а кони...

Офонас подвигался в толпе, на цыпочки приподымался. Он и сам не мог бы сказать, отчего ему теперь, сейчас, так надо видеть, углядывать лицо Микаила. Это молодое лицо, такое красивое, могло показаться будто изготовленным совершенными искусными мастерами, как были изготовлены шёлковые и бархатные одежды, и узоры тонкие, и огранены искусно драгоценные каменья. Но Офонас-то Микаила знал; и потому видел ясно за всем этим сверканием и великолепием, в обрамлении ярких красок, шелков и золота, ясно видел в этих красивых соразмерных чертах молодого лица отчаянное, тревожное ожидание. Губы Микаила чуть сжимались и едва-едва приоткрывались невольно; ясные чёрные глаза смотрели прямо перед собой и не видели, должно быть, ничего, кроме сбившейся в огромный, неровный и катящийся ком пестроты.

Шли полунагие воины, сверкая оружием. Микаил и его свита уж давно прошли мимо Офонаса. Зажатый в толпе, он не мог поспеть за ними. Пробивался в толпе. Бросился в глаза Махмуд Гаван, блистающий, сверкающий. Офонаса потеснили в глубину толпы, шумной, горячетелой, остро и вонью горячо пахучей. Офонас невольно затиснулся среди толпы и пытался теперь выбраться. Он то оказывался на месте посвободней, то вдруг чей-то локоть упирался в грудь, в спину, в плечо, до боли. Чей-то рот раскрывшийся в речи быстрой дышал в лицо Юсуфу. Юсуф уже искал путь из толпы, заоглядывался...

И заметил внезапно людей царевича. Микаиловых людей было много в толпе. И Офонас понял, будто озарило его: нет, они не просто поглазеть вышли! Ему сделалось страшновато. Что может произойти сейчас? Недаром встревожен Микаил, недаром люди царевича снуют в толпе...

Но когда оно, то, чего желал Микаил, произошло, случилось, Офонас не тотчас понял, что ведь это именно оно и есть, не признал ожидавшегося.

Толпа на глазах Офонаса и затягивая и его с собою, двинулась к одной цели; развернулась, изогнулась огромной толстой змеёй, чтобы вылиться наперерез Махмуду Гавану и султану; переломить, прервать, перерезать стройность шествия. Люди потрясали кинжалами, ножами, луками и колчанами. Тысячи ртов раскрылись широко и кричали. В ушах гудело, гремело голосами. Офонас уже не мог разобрать слова, почти ничего не понимал. Но слова, повторявшиеся чаще других, были ясны и чётки гремуче...

— Виджаянагар!.. — выкрикивали мужские множественные голоса.

— Виджаянагар!..

— Виджаянагар!..

И взмывало внезапное:

— Мубарак!.. Мубарак!..

И снова гремело:

— На Виджаянагар!.. На Виджаянагар!..

— Смерть разбойнику Мубараку!.. Смерть!.. Смерть!..

— В поход!.. В поход на Виджаянагар!..

— Очистим Гундустан от разбойничьего отребья!

— Смерть идолопоклонникам!.. В бой за правую веру!..

— Возвратим Виджаянагар султану, законному правителю!..

Вскоре Офонас уже ничего не видел вокруг, затолкали его в самую глубь толпы великой. И теперь он мыслил одно: как бы выбраться! А толпа встала на месте большом и волновалась, будто озеро, ходуном ходила, прервав своё движение, течение вперёд.

Махмуд Гаван, высоко вскинув руку, остановил шествие и поднялся величественно, весь золотой и драгоценный, в своих носилках. И выкрикнул громким, сильным голосом:

— Я поведу вас на Виджаянагар! Мы возьмём город и захватим богатую добычу. Мы сделаем рабами всех разбойников. Город и земли будут нашими!..

Офонас никак не мог разглядеть Махмуда Гавана хорошо, только чёрную бороду видел. И дивился голосу, такому громкому, ровному и сильному.

Махмуд Гаван снова сел в носилках. Отхлынула, извернувшись, толпа, людское множество; и шествие снова тронулось пышное вперёд.

А толпа двинулась по обеим сторонам шествия, выкликая здравицы и славословия султану и Мухмуду Гавану и таща, волоча в себе Офонаса, уже усталого, полуоглохшего от громчайшего гама. Он пригнулся, занырнул в просвет-проход меж чьих-то рук, разомкнувшихся внезапно. Толпа разжижела. Офонас заработал руками и сам, расставляя локти. Люди уж разливались ручьями, расходились по улицам и переулкам, хлынули ручьи людские в улицы, разбились во дворы...

Офонаса вынесло на пустырь неведомый. Солнце всё ещё стояло высоко, палило. Офонас ничего не съел с самого утра, две лепёшки только да кувшинчик малый квашеного молока. Перед глазами заходили, завращались цветные переливчатые круги, сливаясь в одно огромное зыбкое колесо. Офонас мотнул головой и свалился на сухую землю. Он не терял памяти, только голова кружилась да в глазах то вдруг ярко и зыбко пестрело, сияло, а то темнело. Закрыл глаза и сам не заметил, как заснул.

Проснулся от прохлады. В глаза открывшиеся, затёкшие со сна, пахнуло вечерней прохладной темнотой. Насекомые вечерние застрекотали громко, ударяя стрекотаньем в уши. Офонас сел, прикрыл уши ладонями. Окреп, укрепился сном, теперь мог идти. Встал и пошёл.

Толпа разошлась, но люди шумели, гомонили по домам и дворам. Офонас теперь знал, о чём гомонили. Он шёл, возвращался. Куда? Это не могло называться «домой». Где был его истинный дом? Уже ведь и нигде. То, что оставалось в далёкой Твери, оно уже давно перестало быть домом. И ведь Офонас втайне, даже от самого себя втайне — вот-вот, от самого себя втайне — знал твёрдо, что его дом поставлен давно уж на кладбище тверском; его дом — две могилы — Настина и Ондрюшина. А другое всё в Твери, оно всё не его, не Офонасов дом. Может, Петряев или деда Ивана, коли жив ещё, а то Ливан; у них у всех Тверь — истинный живой дом. А Офонасов дом тверской — две могилы... И он это понимал ясно, только гнал от себя такое страшное понимание, потому что по такому пониманию выходило, будто и сам Офонас давно уж сделался неживой; ходит, ест, слова говорит, а неживой... Гнал, гнал от себя... И поспешал не абы куда теперь, а во дворец в городе великом Бидаре; во дворец, отведённый под жильё царевичу Микаилу, под рукою-покровом коего обретался, чьими милостями жил...

По городу разъезжало всадников боле обычного, факелы вздымали кверху. Вдруг ухватили Офонаса за плечо крепко. Он даже и дёрнуться не успел, а голоса знакомые служителей царевичевых заговорили раздосадованно:

— Где носит тебя?! Господин послал искать тебя!..

Офонас узнал своих знакомцев и вовсе успокоился. Посмеивался:

— Господин послал, а вы и ищите по домам, где жонки гулящие!

— Пойдём, пойдём! — увлекали его за собой, с собою. — Ты при господине шутки пошутишь!..

Офонас пошёл с ними. Он знал, да и они знали, что и вправду Офонас может шутки шутить при царевиче, какие захочет; потому что царевич Микаил к нему милостив.

— Что за ночь ныне? — дивился Юсуф. — Стражников конных поболе, чем горожан высыпало...

— Приказ котувала, — пояснил один из спутников Офонаса.

Стало быть, котувал — градоначальник — отдал приказ удвоить, если не утроить, число ночных стражей. Офонас-Юсуф уже давно понял, что при всей своей шумливости, при всём многолюдий Бидар лишь на первый взгляд может показаться городом беспорядочным, беспастушным. И что султан, что Махмуд Гаван, что бояре султанские! Котувал и стражники, и писцы, и судьи под его началом — вот кто истинно ведал городом! Котувал имел полную опись домам и дорогам, базарам, постоялым дворам. Он знал об имуществе, ремёслах и промыслах жителей. Всё было в его ведении. Город поделён был на кварталы, и в каждый квартал назначен был особый надсмотрщик. Писцы при этих надсмотрщиках записывали в особые книги обо всём происходящем. Котувал должен был знать обо всём!..

* * *

Царевич сидел в дальнем покое; перед ним — по гундустанскому обычаю — стояла хукка, а рядом раскрыта была большая шкатулка с бетелем. Светильники горели ярко. Микаил одет был в тёмную домашнюю одежду.

Офонас-Юсуф встал в дверях, отпахнув узорные деревянные створки. Руки сложил ладонями у груди, поклонился. Микаил уже подался к нему, спрашивал:

— Где ты пропадал? — И добавил: — Я тревожился о тебе, не приключилась ли с тобою беда.

— С кем может приключиться беда в городе, столь славно охраняемом? — смиренно сказал Офонас.

— А! Город полон конными стражниками, я знаю... — не договорил царевич Рас-Таннура.

— Я и не думал, что твоим людям удастся так замутить народ!

— На моей стороне мать султана и Махмуд Гаван, но всё же сам правитель колеблется и опасается народного возбуждения...

— Оттого и улицы полны стражниками.

— Но я знаю, — Микаил поморщил лицо, сдвинул брови, — я знаю, Махмуд Гаван уже принял решение. Войско собирается в поход на Виджаянагар!

Офонас стоял, затворив за собою дверь.

— Отчего же ты не садишься? — вдруг спросил царевич с лёгким изумлением, как будто Офонас мог сам по себе сесть, без позволения...

Но Офонас уже воспринял вопрос как позволение и, подойдя к подушкам на ковре, уселся, скрестив ноги.

— Ты голоден, ты хочешь пить? — спрашивал Микаил. И в этой заботливости к низшему было нечто странное... — Мне сказали, что ты вернулся, я велел принести еду и питьё. Вижу, ты голоден...

Микаил замолчал. Офонас опустил голову и разглядывал узор тёмно-зелёного ковра. Он понимал, что Микаил встревожен и не имеет в душе своей уверенности. Принесли на большом подносе кушанья и подслащённую воду. Микаил отпустил поспешно слуг.

— Ешь, пей, — приказал. — Пожалуй, и я заодно с тобой стану насыщаться! — Микаил усмехнулся и первым принялся за еду.

Офонас и вправду проголодался и какое-то время ел молча. Затем отёр засалившиеся пальцы и ладони о плотную ткань шальвар, выпил воды из чашки. Микаил смотрел на него. Странная улыбка трогала губы Микаила, будто царевич сам себе не верил, сам над собой смеялся глумливо...

— Я слышал, люди кричали, что надобно освободить Виджаянагар от власти идолопоклонников. Но когда я расстался с Мубараком, он исповедовал правую веру.

— Я вижу, ты всячески стремишься обелить его и противоречишь мне, моим действиям! Но я могу понять тебя; я знаю, что он делал для тебя одно добро. Однако мне рассказывали о разбойнике Мубараке и помимо тебя. Он отступился от правой веры, чтобы привлечь к себе, в свой стан, в своё войско, множество многое индусов, поклоняющихся идолам. Что ему вера!..

— Но я помню, как он бранил правителя Лалганджа за идолопоклонничество...

— А не говорил он тебе об индийских многих богах? И разве не в подробностях говорил? Отвечай!

— Да... пожалуй... — протянул Офонас. — Но, поверь, господин мой, я и вправду не могу вспомнить его голос, произносивший слова об индийских богах. Мои малые познания о них заполнили часть моей памяти, моего разума, словно бы из воздуха влились, прилетели...

— Что бы там ни было, дело сделано! Войско выступит в поход, Виджаянагар будет разрушен, как был в древности разрушен ромейцами город Картаген[127]!..

Ни Микаил, ни Офонас не сказали покамест ни слова о Дарии. Но ведь и это было в воздухе, как многие слова об индийских богах. Густой, жаркий, пахучий воздух Гундустана заполнен был для Офонаса и Микаила словами, сказанными и не сказанными всё ещё, и высказанными, и всё ещё не облачёнными в голосовое звучание...

— Ты ведь у себя в отчизне учился читать и писать, не так ли? — спросил Микаил. — Должно быть, ты сам сказал мне об этом. Или же я сам догадался...

— Я учился грамоте, — отвечал Офонас. — Но и я не помню, говорил ли тебе об этом своём умении...

— Я учился не так мало, даже многие книги прочитал. Я хочу рассказать тебе одну давнюю, древнюю историю. Там, где ныне раскидывается государство тюркистанцев[128], там стояла в древности далёкой сильная крепость Илион. В той крепости был правитель, который имел многих жён, и наложниц, и сыновей, и дочерей. Однажды ему привиделся страшный сон, будто бы его старшая жена родила пламя, спалившее его город дотла! И вскоре родился сын, и правитель приказал бросить младенца на лесистой горе, чтобы дикие звери пожрали дитя. Однако заботливая мать надела на шею мальчика золотую цепочку с драгоценным рубином, также оправленным в золото. Слуга доверенный отнёс дитя на гору и оставил в тени деревьев. В полдень пастухи пришли отдохнуть под деревьями и увидели дитя. Они взяли мальчика и вырастили. Происхождение младенца оставалось для них тайной. Они полагали его сыном какого-нибудь божества, а все они были язычниками и поклонялись идолам; другие же считали его сыном какого-нибудь царя. Золотую цепочку с драгоценным камнем пастухи оставили мальчику, и он всегда носил эту цепочку на шее. Он вырос и пас стада. Однажды правитель крепости отправился на охоту вместе со своими жёнами и наложницами. В погоне за оленем правитель столкнулся с пастухом молодым. Олень спасся, но подоспели жёны и наложницы правителя, и мать узнала цепочку на шее юноши. Спросили пастухов, воспитавших его, и всё открылось.

— От судьбы нельзя скрыться! — сказал правитель. — Судьба — страшный охотник и нагонит тебя, каким бы оленем быстроногим ты ни был...

И юношу взяли во дворец. Не могу вспомнить, что ещё произошло в этой истории, но, должно быть, не столь значимое. А юноша жил в крепости своего отца. И вот однажды правитель отправил посольство к одному ромейскому царю. И правитель приказал сыну, вновь обретённому, возглавить посольство. Сели на корабль и поплыли морем в царство того ромейского царя. Там хорошо встретили их. Сын правителя крепости поднёс царю хорошие подарки. И царь, показывая своё расположение, велел своей жене приветствовать гостей. Она вышла с открытым лицом, как ходили все женщины ромейцев, и сын правителя крепости тотчас испытал сильный укол страсти. В ночь, последовавшую за днём радостным прибытия, он похитил красавицу, и она не противилась. И едва беглецы ступили на палубу, корабль снялся с якоря. Несчастный супруг лишь наутро узнал о похищении. Он приказал снарядить в погоню семь кораблей, но корабль беглецов успел уплыть далеко.

В крепости все были поражены красотой похищенной женщины. Много дней пировали на свадьбе и хотели пировать ещё, но оскорблённый супруг прислал послов и требовал возвратить ему жену. Юноша отказался вернуть беглянку. И тогда отцу его и городу и всему народу была объявлена война. И страшная эта война завершилась гибелью крепости. Погиб и сын правителя, неудачливый похититель. А женщина была возвращена супругу, у которого была прежде похищена...

Микаил смолк, словно бы прервав внезапно свой рассказ.

— Что может быть возвращено тебе, господин мой, разве у тебя нечто украдено, похищено? — тихо спросил Офонас.

— Я знаю, я чувствую, для меня всё завершится скверно. Я знаю. Но разве это не дивно: понимать, сознавать, что твоё пристрастие к женскому существу, по сути неведомому тебе, что это твоё пристрастие распалит войну, двинет войско в битвы, разрушит город; разве не дивно?

Лицо Микаила выражало странную смесь задумчивости, восторга и странного уныния.

Офонас мелко передёрнул плечами. Он не помнил, приходило ли ему в голову нечто подобное. Пожалуй, нет. Ну да, война. С Москвой бы надобно воевать, а то Московское княжество — первый враг княжеству Тверскому. Москве дай волю — она княжество Тверское и прижмёт к ногтю, загубит вконец. Вот не станет помину об Орде, и Москва развилнеется вовсю; и не одно лишь княжество Тверское, а и Новгород Великий поглотит, всех поглотит!.. Но это что, когда война идёт? Для Офонаса, для Петряя это что? Гляди да поглядывай! Товар отымут, подати наложат. А город в осаде — и сиди, жри собачатину!.. Вот война для Офонаса. Но теперь сидел перед ним человек совершенно иного склада; человек, чьё малое пристрастие и вправду могло сделаться искрой, из коей распалялся пожар войны. И Офонас понимал, что ему-то, Офонасу, и прочим, подобным Офонасу, война ничего хорошего не принесёт. А всё же не мог не восхищаться человеком, который сам распаляет войны!..

— Дивно, — согласился Офонас.

Казалось, и Микаил всё понимал. Засмеялся:

— Эх! Один Хамид-хаджи у меня. Да ты у меня один. Прочие все мои люди — одно слово простое — слуги. Хамид-хаджи и ты...

* * *

В Смоленске писал Офонас, в темнице писал:

«Мелик-ат-туджар со своей ратью выступил из города Бидара против идолопоклонников в день памяти шейха Ала-ад-дина, а по-нашему — на Покров Святой Богородицы, и рати с ним вышло пятьдесят тысяч, да султан послал своей рати пятьдесят тысяч, да пошли с ними три везира и с ними ещё тридцать тысяч воинов. И пошли с ними сто слонов в доспехах и с башенками, а на каждом слоне по четыре человека с пищалями. Мелик-ат-туджар пошёл завоёвывать Виджаянагар — великое княжество индийское.

А у князя виджаянагарского триста слонов, да сто тысяч пешей рати, а коней — пятьдесят тысяч.

Султан выступил из города Бидара на восьмой день после нашей Пасхи. С ним выехало двадцать шесть везиров — двадцать бесерменских везиров и шесть везиров индийских. Выступили с султаном двора его рати сто тысяч конных людей, двести тысяч пеших, триста слонов в доспехах и с башенками, да сто лютых зверей-львов на двойных цепях.

А с Мал-ханом вышло двора его двадцать тысяч конных, шестьдесят тысяч пеших, да двадцать слонов в доспехах. А с Бедер-ханом и его братом вышло тридцать тысяч конных, да пеших сто тысяч, да двадцать пять слонов, в доспехах и с башенками. А с Сул-ханом вышло двора его десять тысяч конных, да двадцать тысяч пеших, да десять слонов с башенками. А с Везир-ханом вышло пятнадцать тысяч конных людей, да тринадцать тысяч пеших, да пятнадцать слонов в доспехах. А с Кутувал-ханом вышло двора его пятнадцать тысяч конных, да сорок тысяч пеших, да десять слонов. А с каждым везиром вышло по десять тысяч, а с иными и по пятнадцать тысяч конных, а пеших — по двадцать тысяч.

С князем виджаянагарским вышло рати его сорок тысяч конных, а пеших сто тысяч, да сорок слонов, в доспехи наряженных, и на них по четыре человека с пищалями.

А с султаном вышло возырев двадцать шесть, а со всякимъ возырем по десяти тысяч рати своей, а пеших двадцать тысящ, а с ыным возырем пятнадцать тысяч, а конных людей и пеших тридцать тысяч. А индейскии четыре возыри великих, а с ними рати своей сорок тысячь конных людей, а пеших сто тысяч. И султан ополелся на индеян, что мало с ним, и он ещё прибавилъ двадцать тысяч пеших людей, двесте тысяч конных людей, да двадцать слонов.

Да с Михайлом-царевичем вышло рати сто тысяч, да слонов двадцать.

Такова сила султанова индейского бесерменьскаго. Мамет дени иариа. А растъ дени худо донот — а правую веру Бог ведает. А праваа вера Бога единаго знати, и имя его призывати на всяком месте чисте чисто. — Мухаммедова вера им годится. А правую веру Бог ведает».

Офонас призадумался. Хватало у него слов для исчисления всех этих слонов, конников и пехотинцев. Но он глядел на лист исписанный ровными буквицами и тосковал. Отчего перед глазами его проходило столько звучащих, цветных, переливчатых и живых картин; а словами написалось теперь совсем иное — числа да числа, да и слова одни и те же, всё одни и те же... А все веры вдруг представлялись Офонасу такими сходными; и все они были ничто, ведь ничто, в сравнении с возможною смертью Офонаса, а смерть уж близко подошла, в спину дышала, сипела. И вдруг страх одолевал; а какая вера-то верна? И что же там, после смерти? Каков рай? Да не всё ли едино! А вот ад!.. Гореть в котле адском православной преисподней придётся ли Офонасу за то, что силу Магометовой веры сказал в словах своих? Или по Магометову мосту, в один волосок толщиной, пройдёт он легко в самый рай Магометов?.. И в одно мгновение вдруг представлялось ясно, очень беспощадно, что там, после смерти, в том пространстве послесмертном, не будет вовсе ничего, просто-напросто исчезнет Офонас, исчезнет Юсуф, Офонас-Юсуф исчезнет...

* * *

На самом деле Офонас выехал из Бидара в повозке, конь Гарип остался в городе под присмотром того конюха, почти приятеля Офонасова. В городе, во дворце, отведённом Микаилу, оставались люди его, прислужники. Царевич многих местных людей набрал в своё войско и плату им заплатил. А Офонас ехал в одной повозке с поваром из царевичевой свиты. Вовсе не хотелось Офонасу в поход, но не мог оставить Микаила. Жалел царевича. А так-то что! Не захотел бы — и не поехал бы. Хундустан велик, есть где скрыться. Но ведь жалел Микаила. Более всего хотелось Офонасу, чтобы поход окончился неудачей. Пусть Мубарак и Дария-биби останутся в живых и продолжат идти в этой жизни своим путём. И пусть бы Микаил исцелился от своей безумной страсти, не дающей ему покоя, гоняющей его по городам и морям, далеко от его родных земель и владений.

Только знал Офонас, что добром все эти дела не завершатся, не кончатся. А кончится оно всё худо. Для кого? Он-то ведь жалел их всех и печаловался и о Мубараке и Дарии-биби, и о Микаиле...

Писал в смоленской темнице:

«А князь виджаянагарский, той Мубарак, тать, разбойник, а силён, большая сила у него».

* * *

Спервоначалу Офонас не мог понять, как же будет в походе дальнем Жить, существовать великая армия, гигантское войско. Что есть будут? А ведь ещё и слоны, и кони, и верблюды! Чем будут кормить их? Люди Микаила охотились на оленей, оленину завяливали, повар готовил на привале похлёбку мясную. Но большая часть индийцев отличалась дивной непритязательностью и умеренностью в пище. Десятая или даже и двадцатая часть всех этих всадников, конечно, ела мясо, но все прочие воины обходились всё тем же обычным кхичри — смесью риса с овощами, а ещё болтушкой из муки жареной с маслом. А верблюды были чрезвычайно выносливы и привычны к жажде и голоду. На стоянках погонщики верблюдов пускали животных пастись на поля. Да ещё в обозе двигались повозки купцов. По закону султанскому купцы обязывались держать в походах целые базары для войска. И в этих передвижных лавках возможно было купить всё — от иголки до сабли в золочёных ножнах. Купеческие служители огребали поля граблями и особыми лопатами, а траву собранную укладывали в стожки и после продавали конникам для коней; когда дёшево продавали, а когда и подороже. Офонас видал стычки меж воинами и торговцами, но до смертоубийства всё же не доходило.

Микаил, казалось, гнал прочь от себя мысли о действительной цели своей, о том, для чего люди его смущали подданных султана. Теперь царевич занят был лишь обиходными делами войска, объезжал кругом войска, глядел, все ли сыты и здоровы. Наконец вступили на земли Мубарака. Но до города стольного надобно было ещё добраться, а покамест впереди ждала крепость Белгаон — владение раджи Викрама.

Но путь в Белгаону лежал через горное ущелье.

На привале Юсуф пошёл в палатку Микаила. Пропустили Юсуфа без расспросов, как велел царевич. Микаил лежал ничком, вниз лицом, уткнувшись в скрещённые руки. Но не спал. Услышал, как вошёл Офонас, повернулся, поднял голову, лицо виделось изнурённым, усталым. Спросил:

— Что тебе? Зачем пришёл? Устал я, спать хочу.

Офонас заговорил, поклонившись небрежно и не попросив дозволения присесть:

— Сейчас путь пойдёт в ущелье. Я Мубарака знаю, он не упустит своего! Непременно в ущелье будет засада...

Микаил лежал, не собираясь вставать; говорил, лежа, и не глядел на Офонаса-Юсуфа:

— Пришёл, дозорный! — говорил Микаил глуховатым голосом, насмешливо и даже и глумливо. — Ты здесь самый важный дозорный! Ты Мубарака знаешь, нрав его разбойничий вызнал. А прочие все глупы, где им знать Мубарака! Что ты из пустяков теребишь меня? Усердие своё хочешь показать? Разум свой острый хочешь показать? Да все знают, что в ущелье засада. А ты знаешь иной путь к Белгаону? Какой путь знаешь? Как миновать ущелье?

— Не знаю, — отвечал Юсуф, понурившись.

— И ступай от меня! Я тебе благодарен за твоё усердие, только оно мне ни к чему! Я и сам голову ломаю, как избежать засады. Ступай! Я спать хочу...

Офонас поклонился и ушёл. Понял, что засады не избежать. Тоска заедала. Неужто и пропадать теперь? Так вдруг и пропадать? Нет, Офонас не приготовился ещё к смерти, нет. Сколько времени не говел, Великдень забыл, как править... Нет, не готов помирать...

* * *

Офонас ещё брёл уныло к своей палатке, которую делил с поваром и подручными повара, а уже обогнали его посланные всадники Микаила, и объезжали войско, выкрикивая приказ выставить дозоры и ложиться всем спать. Офонас не знал, как избыть досаду и тоску, и, придя в палатку, лёг и закрыл глаза. Устал от своей тревоги, что глодала сердце зубищами. Устал и, как водится при усталости крайней, заснул крепко...

А Микаил задень, должно быть, выспался хорошо, потому что к ночи поднялся и уже верхом ездил взад и вперёд, отдавал приказы. И люди пошумливали, суетились. Офонас тоскливо ждал, когда прикажут сворачивать палатку и сниматься в путь. Всё ещё хотелось спать, но он не решался закрыть глаза теперь, когда не было ясно, что сделается дальше в его жизни. Вдруг зашуршало, и Офонас подумал: «Ишь! Ровно змея...» Над его лицом в полутьме светилось тёплой луной молодое лицо Микаила. Чёрные глаза на светлом лунном диске этого лица смеялись озорно.

— Ты спи! — прошептал Микаил, чуть растягивая слова. — Ты ничего не бойся. Я всё придумал. Завтра будет свободен проход в ущелье. Спи!..

— Ты, господин мой, шуршишь, как змея, — пробурчал Офонас и оскалил зубы в ухмылке.

— Спи! — повторил Микаил.

Офонас закрыл глаза. Шурхануло. Ушёл Микаил. Возможно было уснуть без страха, но теперь не спалось. Уши невольно навострились, прислушивался чутко. Шумело, гомонило вкруг палатки. Офонас приподнялся на локте. Повар и подручные повара — двое парнишек, очень темнокожих, спали. Офонас долго лежал без сна и прислушивался. Он думал, что вовсе не заснёт. И, должно быть, потому-то и заснул.

А проснулся Офонас-Юсуф от жара солнечных лучей. Солнце било своими прямыми жаркими лучами в плотную ткань палатки и сильно согревало лицо Юсуфа. Он чувствовал себя отдохнувшим, упокоенным. Поднялся легко и выбежал наружу. Вокруг — суета. Одни воины доедали кхичри, другие уже седлали коней. Подручный повара протянул Юсуфу миску с овощами и рисом. Оказалось, Микаил уже давно уехал, уехал и повар. Войска уже проходят ущелье. Вскоре Офонас взобрался на повозку. Двигались не так быстро. Офонас любопытствовал, выспрашивал, что же случилось ночью. Все говорили, отвечали, проезжаясь, гарцуя на отдохнувших конях, что теперь дорога безопасна. Все восхваляли Микаила, хвалили его смекалку и острый ум.

Что же вышло ночью в ущелье? По горным дорогам кони двигаются медленно. Микаил повёл пеших воинов. Он приказал им идти как возможно тише. Дорога постепенно сужалась. С обеих сторон её вставали горы. С правой стороны горы были очень высоки и казались неприступными, вершины их нависали над дорогой. С левой стороны горы были пологие, невысокие и пригодные для подъёма вверх. Микаил искал тропу. И вскоре его догадка подтвердилась: он увидел расщелину, к которой вела узкая тропа.

«Вот место засады! — подумал Микаил. — Войско войдёт в ущелье, и на него ринутся с горных вершин всадники Мубарака. А перед этой атакой, разумеется, осыплют наших воинов градом камней. Да, засада здесь. Справа горы встают отвесной стеной, там всадники не смогут подняться и спуститься. Слева же спуск удобный...»

Микаил одет был в одежду простого пехотинца — рубаха, тюрбан, дхоти — набедренная повязка. На голове его был зелёный тюрбан, за спиной — колчан со стрелами. Микаил был вооружён луком. Он поставил своих воинов несколькими большими соединениями и расположил эти соединения так, что вершины гор и места, близкие к подъёмам, оказывались окружёнными. Микаил определил дозоры и отдал строжайший приказ воинам: вести себя как возможно тише.

— Вокруг нас — враги, — сказал он. — Лёгкий шум — и нас обнаружат. И тогда погибнем все!..

Микаил разделил воинов на десятки и сотни и поставил командиров. А сам решительно двинулся вперёд, вверх.

Микаил прошёл уже не один крош[129]. Рассвело. Затем полуденное солнце залило светом горы. Микаил поднялся уже на достаточную высоту. Воины Мубарака должны были находиться в засаде где-то поблизости. Надо было идти особенно сторожко. Бог весть, что сделал бы на месте царевича из Рас-Таннура любой другой разведчик! Микаил же остановился и громко крикнул:

— Да здравствует махараджа Мубарак!

Тотчас же появились вооружённые воины. Они были настроены отнюдь не мирно, а проще говоря, намеревались изрубить незнакомца на куски!

Микаил бросил лук на землю и поднял руки. Один из воинов Мубарака остановил прочих. Он приказал им броситься на незнакомца и связать незнакомцу руки и ноги. Это было тотчас сделано. Тогда человек — это, конечно, был один из командиров — начал допрашивать Микаила.

— Кто ты? — спросил он прежде всего. И его грозный голос не обещал ничего доброго. Но и Микаил ведь был не из тех, кого возможно напугать грозным голосом!

— Моё имя — Маниклал, — отвечал Микаил спокойно, будто не был брошен наземь связанный по рукам и ногам, а сидел в приёмной дворцовой зале на шёлковых подушках...

— Если ты не скажешь правду, — предупредил Микаила допрашивающий, — я прикажу убить тебя без промедления!

— Зачем же мне лгать? Я скажу всю правду о себе. Я родился в приморском городе Гоа, отец мой владел кораблём, нанимал людей и отправлял корабль с товарами в плаванье вдоль побережья. Сам он никогда не выходил в море. Из меня он также намеревался сделать хозяина кораблей. Но я мечтал выходить в море сам и уже в мечтах своих видел себя капуданом корабля, отдающим приказания громким голосом, перемогающим шум ветра. Когда проклятый Махмуд Гаван осадил Гоа, отец мой вскоре понял, что город падёт. Мы погрузили на корабль наше имущество и вышли в море с верными людьми. Корабль быстро двигался в волнах. Впереди показались ещё несколько кораблей. Мы не могли миновать их. Мой отец вышел на корму и закричал, что идёт с миром. Тотчас откликнулись с палубы одного из кораблей и звали моего отца. Мы поднялись к ним. Это оказались корабли из далёкого Рас-Таннура. С нами обошлись хорошо, накормили, напоили и развлекали беседой. А в это время их матросы уже бесчинствовали на нашем корабле, истребляя наших людей. А мы, мой отец и я, ни о чём не подозревали. Но вот с нас сорвали одежду и принялись избивать безжалостно плетьми. Связанных по рукам и ногам, нас бросили под палубой в темноту, тесноту и грязь. Долгое время мы пробыли там, задыхаясь в зловонии. Корабль быстро двигался вперёд. Затем мы поняли, что корабль стал на якорь. Нас вывели вновь на палубу. После долгого времени тьмы солнце ослепило наши глаза. Вскоре мы уже знали, что Гоа взят войсками проклятого Махмуда Гавана и разграблен. Пленённых жителей продавали в рабство. Мой отец понял, что грозит нам. Он улучил мгновение и бросился на одного из людей Рас-Таннура. Мой отец выхватил у него из-за пояса кинжал; никто не успел и глазом моргнуть, а отец мой вонзил кинжал в мою грудь, в грудь своего единственного сына, и тотчас закололся и сам, предпочитая смерть рабству и позору. Я успел понять его и был рад смерти, как возможно радоваться избавлению от мучений. Сметный мрак охватил меня. Но радость моя оказалась напрасной. Я потерял отца, однако остался в живых. Деяние моего отца видел с берега сам Махмуд Гаван. Мужественное это деяние привлекло его сердце. Он приказал излечить меня, и лекари его за меня взялись. Купцы из Рас-Таннура, желая подольститься к победителю, подарили ему несколько рослых, сильных невольников. Меня они также оставили в дар Махмуду Гавану. Когда наконец меня излечили, он призвал меня. Я был уже совершенно здоров, рана зажила так хорошо, что даже и следа не осталось. Махмуд Гаван беседовал со мной крайне милостиво. Он спросил, владею ли я воинскими искусствами. И я отвечал, что поскольку желал ходить в море на корабле, то и воинским искусствам обучился. Тогда Махмуд Гаван сказал, что оставит меня при своей особе, ибо ему нужны люди мужественные и благородные. Разумеется, он поставил мне одно условие: я должен был перейти в магометанскую веру. На это я не мог согласиться! Но если бы этого условия не было, я всё равно не согласился бы служить разорителю, губителю моего родного города!..

Махмуд Гаван, видя мою неколебимость, загорелся желанием одолеть меня, обратить в его веру и заставить служить ему. Но ни просьбы, ни угрозы, ни посулы, ни пытки не сломили меня. И вот, в один несчастливый для меня день, вновь привели меня к Махмуду Гавану. Я увидел расставленные яства и напитки, а Махмуд Гаван сидел и смотрел на меня милостиво. Он велел и мне сесть. Я опустился на подушки.

— Ешь и пей! — приказал Махмуд Гаван. — Твоё мужество, твоя сила духа восхитили меня. Я отпущу тебя на свободу и дам тебе денег. Ты сможешь отправиться, куда захочешь.

Я не знал, каково может быть коварство человека, подобного проклятому Махмуду Гавану. Я поверил ему и принялся за еду, совершенно успокоенный. Махмуд Гаван приказал, и тотчас откинулся ковёр, прикрывавший дверь, и резные створки распахнулись. В залу вступили танцовщицы. Красавицы окружили меня, изгибаясь. Я тянулся к ним руками и лицом. Одна из них села подле меня, наполнила чашу вином и поднесла к моим губам. Я и не думал отказаться. Девушка обняла меня за шею звенящей браслетами рукой. Нежные её губы прижались к моим губам. Неприметно для себя я пил, осушал чашу за чашей...

Что же случилось дальше? Я пришёл в себя на постели, но рядом со мной не было красавицы-танцовщицы. Я испытывал крайнюю слабость и скоро понял, что явилось причиной моей внезапной для меня слабости. По приказанию коварного Махмуда Гавана меня опоили настоем трав, вызывающих глубокий сон. Этот настой подмешали в вино. • И когда я провалился словно бы в небытие, надо мной совершили обряд обрезания крайней плоти. И вот я лежал беспомощный, страдая от слабости, вызванной потерей крови. Я желал лишь одного: отомстить Махмуду Гавану за всё: за смерть моего отца, за разорение моего родного города... Теперь я понимал, что с Махмудом Гаваном следует быть таким же коварным, каков и он сам! Я покорно изъявил желание принять веру Мухаммада:

— Ведь я уже обрезан! — так объяснил я свою покорность.

Махмуд Гаван оставил меня в числе самых ближних своих приближённых. Он доверял мне, и я не обманывал его доверия. Но в душе моей не угасала жажда мести! Я выжидал, словно пардус в засаде ночной охоты. Я ждал удобного случая для осуществления моей мести. И судьба оказалась благосклонна ко мне. Случай представился мне скорее, нежели я мог предполагать. В Бидар явился в сопровождении огромной свиты сын правителя Рас-Таннура. Разве я мог забыть, что меня сделали рабом его подданные! Уже разносилась молва о храбром махарадже Мубараке, и я принял твёрдое решение бежать к нему. Но я хотел перейти к нему не просто так, а с большою пользой для него. Уже все говорили о походе на Виджаянагар. Я знал, что Махмуд Гаван возьмёт меня с собой, но я ещё и нарочно упрашивал его взять меня в поход, уверял его, что мне хочется более всего на свете показать ему, моему покровителю, под рукою-покровом коего я обретаюсь, свою воинскую доблесть.

Войска выступили в поход. Сейчас они движутся на Белгаон, и у них нет иного пути, кроме как через ущелье. Впереди пойдут воины царевича из Рас-Таннура. Я изострил стрелы моей смекалки и распахнул настежь ворота моего слуха. И вот что мне удалось узнать, подслушать! Микаил, царевич Рас-Таннура, умён; он задумал перехитрить всех вас. Но я не могу, благородный командир, поведать тебе тайну его замысла здесь, при всех. Даже среди самых верных людей могут оказаться предатели. Если ты веришь мне, прикажи отнести меня в свою палатку, там я всё скажу тебе с глазу на глаз...

Командир отрядов Мубарака задумался. Затем приказал своим людям раскрыть набедренную повязку пришельца. Но когда они это сделали, командир убедился, что пришелец действительно обрезан, как положено по закону Мухаммада. Тогда командир принял на себя вид забывчивости и отдал новый приказ своим людям, повелев им поднять на пришельце рубаху, чтобы сделалась видна грудь. Приказание было тотчас исполнено. Тогда командир принял на себя вид гнева и воскликнул:

— Подлый изменник! Ты посмел обмануть меня? Разве не ты говорил мне о своём отце, ударившем тебя кинжалом в грудь? И что же теперь оказалось перед моими глазами?! На твоей груди нет даже самого малого следа раны...

Но мнимый Маниклал в ответ на эти гневные слова даже и бровью не повёл, не смутился; только сказал спокойно:

— Господин! Я говорил тебе не только о моём ранении, но и о моём излечении. Лекари Махмуда Гавана излечили меня настолько хорошо, что даже и малого следа раны на моей груди не осталось.

Разумеется, командир помнил говорённое пришельцем и желал только проверить, не смутится ли тот. Увидев поведение пришельца и услышав его спокойную речь, командир тотчас сменил мнимый гнев на истинную милость.

— Можешь полагать, — сказал командир отрядов Мубарака, — что я уже поверил тебе. Но всё же я хочу задать тебе ещё несколько вопросов.

И он принялся расспрашивать мнимого Маниклала о городе Гоа, о кораблях, о морях и плаваниях купцов. Но Микаилу, уже давнему путешественнику, скитавшемуся и по морям, и по берегам, не были страшны подобные вопросы. Микаил отвечал подробно и вконец расположил к себе командира Мубараковых отрядов.

— А что ты можешь сказать мне о жизни и привычках султана и Махмуда Гавана? — спросил командир.

И разумеется, Микаил рассказал столь многое, что любые сомнения должны были рассеяться, как дым костра, поднявшийся к небу и тающий среди облаков. Но командир всё ещё не был уверен полностью. И потому спросил о числе коней, слонов, верблюдов и людей в войсках султана и царевича Рас-Таннура.

Но Микаил не растерялся и теперь.

— Наклони своё ухо к моему рту, господин, — попросил он. — Я осмелюсь повторить свои слова о том, что даже среди самых верных людей возможно встретить предателей. Потому свои ответы на твои вопросы я прошепчу на ухо тебе, чтобы никто другой не мог расслышать...

Тогда командир приблизил ухо ко рту мнимого Маниклала, и тот прошептал разные числа, сходные, в сущности, с числами истинными.

— Я поверил тебе! — сказал командир отрядов Мубарака, распрямляясь. И велел своим людям освободить руки и ноги мнимого перебежчика.

Микаил спокойно сел на земле и растирал щиколотки и запястья. Затем он поднялся и последовал за командиром в палатку. Никакого замысла, как действовать, Микаил покамест не имел. Он полагался лишь на своё чутьё обострённое и на свою смекалку. В палатке он прикинулся совершенно усталым, пошатнулся, будто едва держался на ногах, и попросил дать ему воды:

— Чашку воды и половину лепёшки, господин! И я буду готов рассказать всё, что мне ведомо.

В палатке нашлись и вода, и лепёшки, и кхичри. Микаил ел, пил, и, сторожко взглядывая поверх чашки, схватывал зоркими глазами каждую мелочь убранства палатки. Вдруг он увидел один предмет, любопытный его взору, и немедленно понял, как будет действовать. Ноги и руки Микаила теперь были свободны. Он отёр губы рукавом рубахи и тихо спросил командира:

— Оставил ли ты, господин, дозорных у входа в палатку? Я намеревался доверить тебе очень важную тайну, которая может решить исход войны. Потому лучше нам сейчас оставаться совсем одним...

И командир подошёл к входу в палатку, выглянул и приказал своим дозорным уйти как возможно подальше. Затем возвратился и сел подле мнимого Маниклала.

— Видишь ли, господин, — начал Микаил, — видишь ли, царевич Рас-Таннура задумал...

И, не договорив, он, как барс, рванулся на командира отрядов Мубараковых и схватил его за горло так цепко и сильно, что у того занялось дыхание и ослабли руки и всё тело. А Микаил сжимал его шею жёсткими, словно из железа, пальцами и, глядя прямо ему в лицо, видел, как это лицо опухает болезненной краснотой, багровеет, затем чернеет, глаза наливаются кровью и вываливаются из орбит. Микаил держал горло этого человека столь крепко, что лишь едва слышный хрип вырывался изо рта. Наконец, очень скоро, всё было завершено. У ног поднявшегося Микаила простёрся труп задушенного.

Тогда Микаил поспешно разделся и снял с убитого им человека одежду. Они не так много разнились сложением своих тел. Микаил также разделся и быстро надел свою одежду на мертвеца. Затем оделся в его одежду. Оружие Микаила осталось на земле, там, где Микаила связали. Но теперь он вооружился оружием убитого. Теперь настал черёд того самого предмета, благодаря виду коего Микаил и решился на столь рискованное убийство. Предмет этот был шлем, сделанный так, что всё лицо было закрыто и видны оставались одни лишь глаза. Микаил надел этот шлем; после связал убитого по рукам и ногам и уложил на ковре так, будто бы тот спит; уложил его спиною к входу в палатку.

Мгновение Микаил постоял, собираясь с силами. Но вот он решительно откидывает полог и выходит наружу. Он знал, что теперь должен изменить звучание своего голоса; но также он знал, что люди не очень внимательны друг к другу. Голос командира был обыкновенный мужской голос, басовитый и грубоватый, в отличие от голоса Микаила, звонкого и лёгкого. И Микаил подошёл к дозорным, которые по приказу командира стояли на довольном расстоянии от палатки, и смело обратился к ним, изменив свой голос:

— Этот человек, — сказал Микаил, — доверил мне очень важные замыслы наших противников. Я связал его по рукам и ногам. А вы встаньте у входа в палатку и караульте. Никого не подпускайте к палатке. А если вы сами посмеете туда войти, то будете наказаны жестоко, как наказывают предателей!..

И Микаил, не оглядываясь и быстрыми шагами, подошёл к ближним подчинённым командира. Снова положившись на своё чутьё, он верно угадал помощников командира. И, приблизившись к ним, он вновь заговорил изменённым голосом:

— Я узнал все замыслы противника, — сказал он. И быстро раскрыл эти замыслы в своих словах. Выходило, что воины царевича Рас-Таннура не войдут в ущелье, а пойдут трудной дорогой по горам. И самое любопытное было то, что Микаил не солгал; то есть возможно было говорить, что он почти не солгал. И он приказал помощникам командира повести воинов с утра в горы. Затем он сказал, что сейчас отправится на разведку.

— Ждите меня здесь, я скоро возвращусь, — сказал он.

И, покинув пределы лагеря воинов Мубарака, Микаил побежал к своим людям.

Люди Микаила следили скрытно за тем, как воины Мубарака поднимаются в горы высоко...

Микаил в волнении души читал про себя начало восьмой суры, в которой повествуется о битве при Бадре и о захваченной в этой битве добыче, о тканях, оружии, припасах, о ста пятнадцати верблюдах и четырнадцати лошадях[130]...

«Во имя Аллаха милостивого, милосердного! — повторял в уме Микаил. И далее произносил про себя: — Они спрашивают тебя о добыче. Скажи: «Добыча принадлежит Аллаху и посланнику; бойтесь же Аллаха, упорядочите между собой и повинуйтесь Аллаху и Его посланнику, если вы веруете!..»

И ещё не настало утро, а воины Микаила уже вступили в битву с отрядами Мубарака на горах.

А вскоре, извиваясь, словно огромная змея, двинулась внизу по горной дороге конница султана. И, продвигаясь так, всадники вступили в ущелье. Эхо от топота бесчисленных конских копыт огласило горы. Места были дикие, безмолвные, безлюдные, и даже тихое позвякивание оружия вызывало звонкое эхо. По ущелью разносилось конское ржание и голоса воинов. От шума дрожали листья лиан и кустов у подножия гор. Конница текла звенящею рекою по ущелью...

А ведь командир отрядов Мубарака был послан в горы нарочно для того, чтобы устроить засаду именно на горах и оттуда обрушить на всадников султана град камней. Но теперь нечего было и думать об этом! Конница беспрепятственно двигалась через проход горный, а отряды Мубарака заняты были схваткой с людьми царевича, бросившимися на них внезапно. К людям Микаила подошло подкрепление, и очень скоро отряды Мубарака были разбиты наголову!

* * *

Когда повозка, в которой сидел Офонас, ехала по ущелью, бой уже давно завершился. Повозка двигалась медленно. Тела убитых, упавших сверху, преграждали многие участки пути. Приходилось оттаскивать их в сторону. Офонас также вылезал из повозки и помогал отволакивать с дороги мёртвые тела... Солнце ярко светило...

Офонас невольно размышлял о рассказах, услышанных им в его путешествии, в его дальней дороге. Один рассказ вкладывался в другой рассказ, словно одна шкатулка раскрытая — в другую раскрытую шкатулку, а в неё — третья раскрытая шкатулка, а в третью — четвёртая... И слова рассказов, определённо лживых, измысленных из хитрости, звучали, в сущности, не менее правдиво, нежели слова рассказов, определённо правдивых.

А вкруг Офонаса раскидалось всё простое и ясное — деревья, травы, стебли вьющиеся, стрекот насекомый и бег быстрый невидимых малых зверьков, и всадники, и кони, и солнце, и мёртвые тела в крови, и белые зубы и смуглые лица живых...

* * *

Дорога на Белгаон была открыта.

Двадцать дней осаждали крепость. На двадцатый день раджа Викрама пришёл в лагерь султана под видом посланца. Допущенный к султану, он назвал себя и изъявил покорность. Молодой султан принял это изъявление покорности и сделал правителя Белгаона одним из своих придворных. Однако Белгаон не сдавался. Однако минуло ещё два дня, и город пал.

Теперь впереди ждал воинов стольный город Виджаянагар.

Офонас уже целую седмицу не говорил с Микаилом, даже и видел его мельком. Оба воинства, султана и Мубарака, готовились к битве. Глядя на эти приготовления, индусы вспоминали сказания о братьях пандавах и братьях кауравах, вступивших в битву великую меж собою. Одни сравнивали султана с Дурьйодханой, сыном Дхритараштры, главы кауравов; а Мубарака — с Юдхиштхирой, главой пандавов; другие — напротив — полагали Мубарака подобным Дурьйод-хане, а султана — сходным с Юдхиштхирой[131]. Город Виджаянагар стоял, подобно скале в бурном море. Все знали слова Мубарака; он сказал, что как змеи не страшны царю птиц Гаруде, так и воинам Мубарака не страшны войска султана! Но где же будет новая Курукшетра? Курукшетра — таково было именование поля битвы пандавов и кауравов.

Говорилось много среди воинов Мубарака и жителей его владений о Дарии.

— Пандавы, пять могучих сыновей героя Панду, завоевали силой и ловкостью своей прекрасную Драупади, ставшую их супругой. Бхишмадев[132] также завоевал супругу в битве. И Мубарак победит врагов, и право его на супружество с дивной Дарией будет подтверждено его победами.

— Он уподобится Джадупати-Кришне, поднявшемуся на защиту Рукмини[133]!

— Царь Душманта покинул красавицу Шакунталу, но Мубарак никогда не покинет Дарию! Нужен новый Калидаса[134], чтобы воспеть их любовь!..

— Как жаль, что уже написаны Пураны — древние книги о героях и богах! Наш Мубарак умеет стрелять из лука и владеет палицей не хуже, чем Рамачандра или Арджуна[135]! Мубарак возродит славу Ашоки, Чандрагупты, Викрамадитьи, Шакадитьи, Шиладитьи[136] — славных правителей и полководцев Хундустана...

Войска султана и Микаила двигались вперёд, разделённые на четыре части. Мубарак поднялся со своими войсками в горы. Одна часть его воинов расположилась высоко в горах. Другая встала на западной стороне. Третья во главе с самим Мубараком встала на востоке, в узком горном проходе.

Сновали взад и вперёд разведчики, распознавая тайны противника. Султан разбил огромный лагерь, огромный полотняный город. Но шатры султана сделаны были не только из полотна, они имели железные или медные каркасы. Шатры эти были в два или в три этажа. В этих огромных шатрах устроены были приёмные залы и помещения для сна, принятия пищи и купания. Перед шатрами султана воздвигнуты были ворота, подобные воротам сильной крепости. Полотно шатров покрыто было искусной вышивкой. Башенки и купола украшали полотняные стены, а медные колонны — поддерживали. Чего только не было в шатрах султана! Золото, серебро, драгоценные камни и парча и шёлк.

И на много крошей простирались шатры приближённых султана. Одни шатры были красного цвета, другие — жёлтого, белого, золотисто-коричневого, зелёного, синего. Купола шатров ярко сверкали в солнечном и лунном свете. Вокруг шатров и палаток раскинулся большой базар, где возможно было купить очень и очень многое.

Султана сопровождали его любимые жёны и наложницы; и у каждой из них в лагере были свои отдельные покои, как в городских дворцах.

Лагерь охранялся так, что никто не мог бы проникнуть туда, в шатры и палатки. Но султан и Микаил не намеревались оставаться за спинами охраны. На рассвете они выступили против воинов Мубарака.

Впереди всех продвигались воины, вооружённые лопатами, топорами и ножами. К ужасу своему, Офонас в общей сутолоке и толчее потерял повозку и повара с его подручными. Офонас пытался отыскать если не Микаила, то хотя бы кого-нибудь из приближённых царевича... Но не было ясно, где проходит Микаил со своими людьми.

— Где царевич Рас-Таннура? — спрашивал Офонас-Юсуф растерянно. И вновь и вновь повторял: — Где царевич Рас-Таннура?.. Где царевич Рас-Таннура?..

Его отгоняли, что-то ворчали в ответ, даже замахивались на него палицами и кинжалами. Офонас отскакивал то в одну сторону, то в другую. Его мотало взад и вперёд, словно обезглавленное насекомое, тулово которого всё ещё живо и не хочет умирать...

Наконец кто-то отвечал ему с досадой, что Микаил со своими людьми двинулся не то в горы, не то на запад, навстречу войскам Мубарака.

Офонас растерялся. Он не знал, что делать, куда идти. То ли вперёд, то ли назад, то ли вправо, то ли влево... Лучше всего было бы для Офонаса взвиться вверх и перелететь подале от всей этой воинской кутерьмы, куда-нибудь в безопасное для него место... Но об этом и мыслить нечего было!.. Офонас тоскливо метался. И тут вдруг его схватили за плечи, выкрикнули какие-то дурные, бранные слова в его лицо. Но он не мог отвечать, словно бы онемел внезапно. К счастью, смерть покамест не угрожала ему. Кто-то из этой толчеи сунул ему в руки лопату и толкал его в ряды других таких же, идущих с лопатами, ножами и топорами. Одни рубили деревья, другие оттаскивали срубленные деревья в сторону. Третьи засыпали ямы и разравнивали землю. Офонас также принялся работать лопатой. Прокладывали широкую дорогу для войска и султана.

Везли на верблюдах пресную воду в бурдюках, муку, масло, рис, пряности, сахар, вяленое мясо птиц и животных...

По дороге двинулось войско, пехотинцы и всадники. Офонас изредка подымал голову. Дорога прокладывалась под гору, вниз. И, подняв голову, Офонас мог увидеть, как движется, катится вниз бесчисленное, бесконечное, невообразимое войско. Оно обрушилось на дорогу с грохотом и шумом. Оно стремительно бросилось на владения Мубарака, подобно бурному потоку, разлившемуся после дождевой поры... Казалось, морское чудовище бросилось на берег, оглашая окрестности грозным рёвом...

Войска султана должны были, распавшись на ручьи, словно поток реки, окружить войска Мубарака.

Воины подымались в горы и спускались, словно лавина страшная, с гор. Войска делали повороты, извивались, подобно гигантским змеям... Части войсковые прыгали с гор и на горы, будто львы и барсы...

Офонас не помнил, не понимал, сколько времени всё это длилось. День затмевался пылью, частицы травы и земли взмывали вверх огромными тучами. Пыль покрывала тело, засыпала глаза. Офонас то и дело падал наземь. Он закрывал свой затылок ладонями, сцепленными пальцами. Лопату он потерял, как-то выпустил из рук, упустил; не помнил, как... Он перебегал с места на место и порою разражался криком, сам не узнавая своего голоса. Так дико, страшно и хрипло слышался ему его голос...

Долгое время Офонасу удавалось избегать битвы. Его мотало и крутило где-то поодаль от сражений и поединков. Он бежал и натыкался на каких-то людей, его отталкивали, он кого-то толкал. Кто-то ударил его в шею, Офонас упал и почувствовал, что теряет сознание. Последним его осознанным чувством оставался бескрайний ужас. Офонас ещё успел подумать, что нет ничего страшнее смерти; и более не чувствовал себя...

* * *

Он очнулся, и это его поразило сразу же! Он подумал было, что пришёл в себя уже не в земной жизни, а в какой-то иной жизни. В какой? В подземной или небесной? В жизни ада или в жизни рая?..

Вода мягко полилась на его лицо. Он шевелил губами невольно, высовывал язык, слизывал капли. Вдруг явилась у его губ чаша с водой, накренилась к его рту...

Офонас жадно пил. Он уже понимал, что не умер и по-прежнему находится в жизни земной, а не в какой-нибудь иной жизни. Перед глазами всё ещё темнело. Но эта темнота медленно рассеивалась. Боль в груди словно бы раздирала тело при каждом вдохе и выдохе. Язык распух и шевелился с трудом. Офонас видел перед глазами своими мельтешение маленьких смуглых рук. Уши его уловили звяканье браслетов. Он думал приподняться, но боль в груди была такова сильна, что пришло понимание: нет, нельзя приподыматься... Но Офонас чуть завёл глаза вверх. Увидел полотно палатки. Рядом с ним кто-то был, поил его водой...

— Где я? — проговорил он, почти прошептал.

Мягкие губы коснулись его лба, затем ухо припало к его губам. В ноздри упал запах женочий...

— Где я? — повторил...

Над ним нависло лицо смуглое, чёрные глаза, белые зубы оскалились простодушно и смешливо. Чёрная коса полетела пушистой змеёй и щекотнула лицо, нос, губы Офонаса кончиком тонким...

Должно быть, он очень тихо говорил; она не поняла его. Поворочал глазами. Он уж много перевидывал хундустанских жонок. Эта вовсе простая была, обёрнутая простою дешёвой тканью пёстрой, а груди почти что и открыты. И браслеты простые, медные, тонкие. Офонас видал таких жонок на базарах, дёшево продавали себя, а то их, гулящих, продавали, пускали задешево... Она не поняла его слов, только сама улыбалась широко, оскаливала белые-белые зубы... Глаза её сощуривались смешливо... Она что-то говорила. Офонас пытался, силился понять...

— Ты... имя... — долетело до его слуха напряжённого.

Он понял тотчас: она спрашивает, кто он, о его имени спрашивает.

Ему очень хотелось приподняться, но боялся, что тогда боль в груди сделается невыносимой. Собрался с силами и заговорил:

— По... помоги!.. Сы-ыщи!.. Царевич Микаил... Сыщи!..

Она, лёгонькая, села подле его ложа на корточки, охватила колени тонкими руками, браслеты снова звякнули.

— Больно? — спросила, а улыбка её не гасла, огневая, белая.

Офонас напрягал силы, бормотал... Силы ушли. Закрыл глаза, провалился в дремоту...

Сколько ещё времени минуло? Вновь очнулся. Полегчало. Вновь открыл глаза и думал, что окажется уже не в палатке под полотняной кровлей... А где?.. Сам не знал. Боль в груди не завершилась, и от этого тоска разлилась в душе водою болотной. «Что со мной?» — думал. Та самая жонка, что поила его водой, и теперь была с ним. Пошевелил языком во рту, язык уже не чуялся таким опухшим и воспалённым. Решился приподнять голову, вытянув шею.

— Как тебя зовут? — спросил.

Засмеялась простодушно и весело, белыми зубами.

— Я Нирмал, Нирмал! — сказала...

— Я Юсуф!.. — отвечал. И засмеялся тихо. Это всё ведь было смешно...

— Пей лекарство, — сказала она и поднесла привычным жестом чашку к его губам.

Он приоткрыл рот.

— Горькое! — быстро проговорила она. И добавила: — Не плюй, не выплёвывай!..

Он глотнул, рот заполнился жидкой горечью. Сдержался, не выплюнул, проглотил. Чашка двигалась в её руке. Он увидел донце светлое... Выпил всё, что было в чашке...

— Царевич Микаил прислал для тебя лекарство, — сказала она.

— Где он? Скажи мне. Война закончилась?..

— Его здесь нет. Он вместе с войсками, осаждающими Виджаянагар. Война всё ещё идёт. Он прислал для тебя лекарей и лекарства. Он так заботится о тебе, словно ты — Лакшман, раненный демоном Раваной[137]. Твой царевич красив, как сам Рама[138]!..

Этих её слов он не понимал; не помнил, о ком она говорит; а, быть может, и не знал вовсе. Но не спрашивал, просто слушал звучание имён — Рама, Лакшман, Равана... И не узнал эту историю уже никогда; никогда не узнал, как демон Равана ранил брата Рамы, Лакшмана; а лекари сказали, что на горе Гандхамадан растёт целебное растение... И царь обезьян Хануман, друг Рамы, пошёл на гору за этим растением; и не сыскал растение; и тогда снял с горы вершину и принёс лекарям — пусть ищут сами!.. Но о Ханумане Офонас всё же слыхал...

Решился сесть, в груди болело, но теперь сидеть мог. Мучил жар. Но уже говорил с женщиной, смеялся, шутил и дурачился. Она смотрела на него таким взором странной простодушной проницательности и жалости. И вдруг переставала улыбаться, маленькая и похожая на весь большой Хундустан.

— Ситарам[139]! — восклицала. — Ты весёлый. А я — Нирмал, я — рабыня бегам[140] Нагаран; султан взял её во дворец из одного дома танцовщиц. Султан любит мою бегам, он взял её с собой в поход. У неё два шатра. А тебя принесли из самой гущи битвенной. Люди царевича Микаила принесли тебя. Они говорили, ты два или три дня метался безоружный в битве. Правда ли это?

— Я не знаю, — отвечал Юсуф. — Быть может, правда...

— Не знали, где оставить тебя! — она смеялась. — А я потерялась, отстала. Мою бегам вместе с другими госпожами отправили вперёд, подальше от сражений. Я была с одним купцом, после женщины, которых он привёз с собой, отколотили меня туфлями. Он дал мне денег, я купила палатку, и воины ходили ко мне. А теперь не ходят; я взялась выходить тебя, люди твоего царевича дали мне денег. Ты бродил в битве и даже ни одной раны не получил. Тебя лошадь ударила копытом, сбила на землю. Чудо, что тебя не затоптали!..

— Люди Микаила-царевича что сказали обо мне? Когда они придут за мной? Или я должен сам найти их?

— Нет, нет! Они придут за тобой, они обещали...

— А ты куда денешься?

Она улыбнулась, как улыбаются обыкновенной всегдашней жизни, где всё просто, ясно.

— Я найду мою бегам, бегам снова возьмёт меня к себе...

«Вот, — подумал Офонас, — вот женщина, совсем одинокая в этой большой и страшной жизни. Но ведь она живёт и не боится. Она просто-напросто не знает, не догадывается, какая страшная жизнь. Так и надобно жить!»

И он повёл головой и усмехнулся. Это ведь тоже было смешно: брать себе в жизни своей за образец маленькую гулящую жонку из большого, бескрайнего Хундустана!..

— У меня теперь нет денег, — сказал он. — Когда придут люди царевича за мной, я у них возьму и тебе дам.

Она засмеялась, стоя перед ним легко и свободно, как будто она была и вправду свободна в этой жизни своей. И разве она не являлась идеалом свободы? Она имела достояние — своё тело и умение и желание отдавать своё тело мужчинам в насладу и сама брала насладу от мужских тел. И это её достояние всегда, неотъемно, оставалось с нею. И потому она была свободна свободою весёлого, сильного и богатого человека, счастливого своим богатством. Её богатство было всегда в ней. Она сама и была своим богатством...

И она засмеялась, махнула тонкой тёмной ручкой своей и вдруг легко и просто прилегла к нему, легко подняла его рубаху и прижала губы к его соску правому, головой черноволосой припала к груди мужской. Волосы её чёрные, густые, гладкие пахли сильно каким-то дешёвым цветочным настоем и поблескивали, намазанные каким-то маслом... Офонас захватил в кулак свою отросшую бородёнку, чтоб не колола её гладенькие щёки. Она разжала его кулак, тёрлась губами о щетину его впалых щёк и смеялась дробными смешками...

* * *

Нирмал, как могла, рассказывала Юсуфу о столкновениях и боях двух армий — султановой и Мубарака. Воинам Микаила удалось загнать одну часть войска Мубарака в ущелье тёмное. Люди Мубарака пытались в беспорядке пробиться на дорогу. Но их удерживали и в то же время наваливали у выхода срубленные деревья. Всё же многие вырвались наружу. Но сверху посыпались камни на дорогу. Камни, бросаемые воинами царевича, сыпались лавиной, дробили пехотинцам Мубарака ноги, руки, головы; многие и многие были раздавлены в лепёшку. Камни пробивали слонам головы, ломали бивни, перебивали хребты и рёбра. Слоны с громким рёвом кинулись бежать, не разбирая пути, топча воинов и увеличивая тем самым дикий хаос. А на горах расположились воины Михаила и султана и обстреливали армию Мубарака острыми стрелами из луков.

Воины Мубарака тщетно пытались штурмовать завал. Презирая угрозу смерти, они пытались растаскивать деревья. Но истинный ливень камней и стрел делал их труд совершенно тщетным.

Все части армии султана и Микаила сгоняли огромное войско Мубарака к ущельям, теснили и сминали. Отряды Мубарака отступали беспорядочно к Виджаянагару. Там они запёрлись, соединившись с гарнизоном Виджаянагара. Этот город считался неприступной крепостью.

Дорога на Виджаянагар сделалась свободна. Войска султана и Микаила осадили Виджаянагар. Но из победоносных боев войска султана и Микаила также вышли с большими потерями.

* * *

Офонас уже вставал и ходил, но грудь всё ещё побаливала; так до конца своей жизни он и не избавился от этих болей. В двух больших палатках лежали ещё раненые, которых лечили лекари, присланные Микаилом. Юсуф покорно пил лекарство, но ему казалось, что куда более его лечит простая тесная близость с ним маленькой Нирмал. Она ему и стряпала на коленках у очага, приносила-подавала обычные пряные кушанья гундустанские — рис, овощи и плоды. Ему забавно было глядеть, как она курит хукку или жуёт бетель и губы её делаются кроваво-красными. Она видела его взгляд, весёлый и ласковый, сплёвывала жвачку, хукку откладывала и запевала тоненько и покачивая черноволосой гладковолосой головкой из стороны в сторону:

— Наполнив чаши — пияле, она сказала: «Пия, ле!» — «Милый возьми!»

Арам каро карам каро ао.

Хам рам хуэ на рам каро ао.

Зайди, отдохни, окажи нам честь.

Мы во всём тебе покорны, не убегай!..[141]

Офонас смеялся, хмыкал и после бормотал тихонько: «Эй! Хам рам хуя тебе, живот бесерьменьский да индиянский! Хам рам хуя!..» Теперь он частенько, почасту смеялся, как будто жизнь его весела сделалась...

На много крошей растянулось войско султанское. Гонцы приносили приказы, палатки свёртывались быстро, и воины тянулись, пешие, верхами, в повозках, вперёд, к Виджаянагару, к Виджаянагару... Пришла повозка и за Офонасом-Юсуфом от Микаила. Он взял деньги у посланных и отдал Нирмал, которая покамест хотела остаться здесь, в этом воинском лагере, здесь у неё уж завелись приятели-воины, а также и подружки-товарки из певиц и танцовщиц, что следуют за войсками. Прощаясь, Офонас целовал её в щёки и обнимал обеими руками, прижимая к груди, всё ещё болевшей немного, понывающей.

Путь до Виджаянагара не был такой близкий, И весь этот путь был свободен от воинов Мубарака и весь был усеян биваками. Воины поотдохнули и теперь пели песни, смеялись, шутили, пересказывали друг другу подробности воинских дел походных, болтали с женщинами. То тут, то там, под открытым небом, собирались кружками люди, вооружённые и оставившие оружие своё в палатках; слушали певиц и поощряли возгласами танцовщиц. Спутники Офонаса охотно включались в общее беззаботное веселье. Офонас расспрашивал их о Микаиле, и они рассказывали ему о битвах, стычках и засадах. А впереди всех ожидала всё же не жизнь мирная, но осада мощной крепости. И осада эта должна была унести ещё много людей, принести ещё много смертей. Но об этом никто и не задумывался. И Офонас об этом не думал. Смерть множества и смерть одного всегда ходила рядом с Офонасом, сидела с ним за столом в доме тверском; шла по морям, по рекам на кораблях астраханских и на тавах гундустанских; уносила, забирала старых, малых, молодых; разве что здесь, в Гундустане, множества выдались и вправду огромные; на Руси попросту не жило так много людей. Но кто бы изумлялся людскому множеству, идущему на смерть? Кто бы на это глядел со стороны? Все мы в этом множестве, все мы — его частицы, все мы — оно, множество это!..

* * *

Город Виджаянагар недаром и есть «Город побед». Раскинулся город на склоне большой горы, и несколько рядов стен вкруг него. Да ещё и три огромных глубоких рва преграждают путь в город Виджаянагар. Через город протекает река Тунгабхарда и делит город надвое. А на подступах к великой крепости врыты в землю огромные высокие камни. А между тремя стенами — возделанные поля, дома, сады. А от северных до южных ворот — два фарсанга[142]. А в сердце города — великий дворец с девятью воротами. Пять больших ворот стерегут день и ночь дозоры. А проходишь воротами из одного двора в другой, из другого — в третий. А за большими воротами — меньшие ворота, которые охраняются привратниками. А на пространстве перед великим дворцом раскинулись четыре базара с высокими аркадами и галереями. А прекраснее всего во дворце богатые, пышные приёмные залы. А дворец начальника города тоже велик, а подле этого дворца — казармы для двенадцати тысяч воинов городской стражи. А с домов танцовщиц собирается налог в двенадцать тысяч фаномов в день, до того богаты содержатели увеселений! А княжеский дворец окружён садами роз и нарочно прорытыми каналами, полными чистой воды текучей. Это торговый город, и по улицам его и площадям ходят индусы, арабы, тюркистанцы. А привозят... Что только не привозят! Ткани драгоценные, кораллы, медь, ртуть, шафран, розовую воду, опиум, сандал, камфару, мускус, жемчуга из Ормуза, дорогие камни — из Пегу и с Цейлона. Караваны быков и ослов тянутся с Малабарского побережья, груженные мешками с перцем...

Ничего этого Офонас не видал своими глазами. Он так и оставался в лагере поодаль от Виджаянагара. Он спросил было, разве не приказал царевич привезти его... Но спутники не рвались в кольцо осаждающих. Они говорили Юсуфу, что покамест нет возможности добраться до Микаила. Юсуф понял все их мысли и не спрашивал более. Да и не было ему худо в такой бивачной жизни. Из разговоров он узнал, что жители городских окрестностей уже колеблются и не прочь от предательства. Судили они и не так уж неверно. Разве Мубарак приложил труды для устроения этого города и всех этих земель? Разве не был он захватчиком? Когда Мубарак убил раджу Виджаянагара и казнил многих его приближённых, слишком многие поддержали Мубарака и даже приветствовали его. Он объявил себя индуистом и устраивал пышные молебствия богам, давал деньги храмовым жрецам. Мубарак и Дария-биби были красивы и щедры. Многие полюбили их. Но тягостная война, поражения в битвах, долгая осада заставили людей думать о Мубараке и Дарии иначе. Сторонников у них было всё меньше. Многие жители бежали из города-крепости ещё до начала осады. В цитадели оставались лишь прежние сподвижники разбойника Мубарака. Офонас слышал толки о брате погибшего раджи. Говорили, что брат раджи прибыл в ставку султана и, подобно правителю Белгаона, изъявил покорность и пообещал, что Виджаянагарское княжество будет платить большую дань султану. Казалось бы, всё шло к скорейшему взятию города. Потом стали доходить ещё более чудные вести. Брату раджи удалось пробраться в город, в самое сердце крепости, во дворец. Он и преданные ему люди, переодетые, как обычно одевались слуги Мубарака, дерзко прошли в покои внутренние, где Мубарак проводил время с Дарией-биби, убили доверенных служителей разбойничьей четы, связали Мубарака и Дарию, накрепко заткнули им рты, положили, закатали в ковры и ухитрились вынести из дворца. Щедрый подкуп открывал все двери, подводил к берегу ладьи, перекидывал мосты через широкие рвы. Пленников доставили в ставку султана. Офонас принялся сторожко выспрашивать, показали ли пленников всему войску или же лишь самым ближним приближённым султана... Все отвечали наперебой, что пленников стерегут крепко и никто не видал их... Также узнал Офонас, что царевич Микаил возглавляет войска, штурмующие город как бы сзади, с окраин... И теперь Офонас знал, что царевич ещё не видел Дарию...

Меж тем начался штурм крепости, и спереди, и сзади шли на Виджаянагар воины с лестницами и таранами. Перед самым началом приступа хватились брата раджи, но его нигде в султанской ставке не могли сыскать. А надеялись, что он, знающий все ходы и выходы во дворце, поможет при штурме. Ведь в своё время, когда Мубарак взял город, этому юноше удалось бежать... Однако вскоре узналось, где он. От него в ставку султана прибыл гонец с письмом. В этом письме говорилось, что брат погибшего раджи вернёт себе власть над всем княжеством:

«Воины разбойника перебиты. Цитадель защищают жители и воины законного правителя».

Далее новый раджа предлагал султану без боя уйти с его земель. Султан не принял этого предложения и разгневался. Он отдал приказ взять крепость во что бы то ни стало!

Несколько раз выходили из крепости быстрые отряды сабельников и нападали на воинов султана. Меж тем от армии Мубарака ничего не осталось. Окончательно закатилась звезда его славы. Одни его сподвижники были перебиты, другие перешли на сторону нового раджи Виджаянагара. Люди раджи всячески чернили и позорили Мубарака, рассказывая направо и налево, что он притворялся, показывая свою приверженность хундустанским богам, а на самом деле втайне оставался в лоне веры Мухаммада.

— Мубарак — трус! — говорили теперь повсюду. — Он бежал, бросив тех, которые имели несчастье поверить ему. Он позорно пленён и будет казнён как разбойник!..

Буйные восхваления сменились буйной бранью.

* * *

Теперь армии султана пришлось туго. А вместе с ней и войску Микаила.

«Ежели бы Микаил узнал, что Дария в плену, стал бы он продолжать осаду?» — думал Офонас. Затем решил, что благородство царевича не позволило бы Микаилу снять осаду только потому, что желание его почти осуществилось...

Но мало оказалось людям бедствий осады и штурма! Сама природа Хундустана присоединила ко всему этому ещё и засуху, то самое бедствие, известное после как «Биджапурский голод».

Колодцы пересохли, трава и деревья словно бы сгорали на солнце беспощадном. Воины султана сумели отрезать осаждённых от реки Тунгабхарды. Люди видели воду, но не могли пробиться к реке и страдали, подобно Хусейну в пустыне, если возможно применять подобное сравнение к индуистам!..

Наконец Микаил явился к султану и честно сказал ему о бедственном положении войска.

— Люди наши перемрут без воды и пищи. Мы на чужбине и окружены врагами. Надо отступить, покамест мы ещё живы. Иначе как бы нам не очутиться в плену...

Не с лёгкостью высказал царевич свой совет. Ведь это возможное отступление лишало его последней, быть может, вероятности увидеть Дарию, которую он искал так долго. И тут он случайно узнает, что его желание исполнено! Когда Микаил заговорил о плене, султан перебил его, сказав о пленении Мубарака и Дарии... Микаил держал в руке чашу с напитком плодовым. И когда услышал слова султана, чаша, сделанная из обожжённой глины, тонкая, выпала из руки, упала на ковёр, питьё пролилось. Рука дрогнула. Но Микаил не переменился в лице.

Итак, его желание исполнено! Где-то совсем близко содержится в особом шатре пленённая Дария.

* * *

Султан всё же внял речам Микаила, войска начали осту пление. Было ясно, что Виджаянагар не взять. Некоторые советники султана говорили, что всё же следует продолжить осаду. Но Микаил решительно стоял на своём.

— Нет, — говорил он. — Мы должны снять осаду и уйти. Ежели мы останемся, то погибнем куда скорее, чем жители города! Они страдают от жажды и голода, а мы будем страдать ещё и от многих нападений воинских. Увлечение жителей Виджаянагара Мубараком уже минуло. Теперь мы осаждаем не крепость разбойника, но цитадель законного правителя. Надо уходить, отступить...

И войска султана развернулись в отступлении. Микаил ведал сложением отступления. Благодаря ему костяк войсковой продвигался в окружении собранных им летучих быстрых отрядов, замечавших вовремя и быстро пресекавших попытки нападения. В конце концов преследователи отстали. Микаил отдал строгий приказ не отнимать ничего у жителей. Потому воинам приходилось туго. Продвигались в безводице, едва удавалось покупать съестное, соблазняя крестьян золотом, а драгоценные камни служили платой за пищу для коней и слонов. Микаил целыми днями обретался в движении, объезжая войска, надзирая за отрядами, которые сам же и создал. Он старался как возможно реже наведываться в ставку султана. И не заводил речи о пленённых Мубараке и Дарии-биби. А ведь Микаил мог бы просто-напросто попросить султана, и тот, разумеется, не отказал бы ему; Микаила проводили бы в палатку, где содержались в строгом заточении Мубарак и Дария; Микаил мог бы свободно увидеть их и говорить с ними, задавать им какие угодно вопросы... Но Микаил твёрдо решил ждать. Он понимал, что если теперь увидит Дарию, услышит её голос, то ведь лишится естественным образом самообладания, столь свойственного ему; и тогда, с душою, охваченной смутой, не сможет в полной мере исполнить свой долг полководца. А ведь самым важным теперь оставалось одно: вывести войска из этих, сжигаемых безводицей, земель Виджаянагара. Микаил заставлял себя не думать о Дарии: ему чудилось порою, будто он сердце своё зажал больно в кулаке и сжимает всё крепче, всё больнее, всё крепче...

Войска двигались вперёд, но дорога их лежала, по сути, назад, в Бидар. Двигались тёмные кони и серые слоны и многое множество смуглых людей. Жаркое солнце осыпало доспехи и оружие острым градом стрел, которые могли оказаться и смертоносными. Солнечные стрелы ударялись в поверхности металла и тотчас растекались нестерпимым сверканием...

Офонас и его спутники всё никак не добирались до Микаила. Затерянному в неисчислимости войска Офонасу-Юсуфу чудилось вдруг, что отныне жизнь его так и пойдёт в этом движении тысячных толп и никогда уж ему не выбраться из круговерти этой... Казалось, будто Микаил исчез навеки, обретается совсем в других местах и даже и в другом времени, и потому и увидеться с ним нет возможности...

А Микаил уже много дней не вспоминал об Офонасе...

Но увиделись они скорее, нежели полагал Офонас. Случилось такое, что повозка, в которой он ехал, встала. Сам он лежал под навесом, изнурённый жарой. В этой крытой повозке ему казалось по временам жарчее, нежели под солнцем с открытой головой. Спутники Офонаса выбрались наружу. Он открыл глаза, услышал крики нестройные, шум спора. С тяжёлым вздохом он приподнялся, присел и затем тоже выбрался наружу. Поодаль спорили и шумели. Офонас приблизился. Сначала виделось ему беспорядочное скопление людское, но вовсе скоро он пригляделся и узнал радостно воинов Микаила, узнал по чалмам, повязанным на особый, щеголеватый лад. Офонас понял, что люди Микаила здесь распоряжаются. Кони их были на ходу, и видно было тотчас, что наскакали шумно Микаиловы люди едва теперь. А гомон уже стоял дикий. И не сразу возможно было понять, что же случилось. А случилась-приключилась беда.

Кто-то из войска, один из ряда, малой человек, нарушил строгий приказ, разнесённый гонцами царевича, в самых суровых, грозных словах высказанный. Этот воин хотел купить воды в деревне у дороги. Крестьянка, у которой он торговал бурдюк, просила за воду из колодца дворового большую золотую серьгу из уха покупателя, страдальца от жажды. Сговорились. Воин разомкнул застёжку и вынул серьгу, освободив проколотую оттянутую мочку. Но когда заглянул в бурдюк, оказалось, что бурдюк полон лишь наполовину. Воин тотчас принялся кричать и браниться. Он буйно желал справедливости. Однако женщина полагала, что поступила с ним совершенно справедливо.

— Вы все пришли сюда! — кричала она. — Вы пришли сюда грабить нас. Идёте по нашей земле, да ещё и нашу воду хотите отнять...

— Дочь собаки! — вопил в ответ жаждущий воин. — Издохнуть бы тебе! Лгунья! Разбойничья подстилка! Все вы здесь поддались разбойнику Мубараку, словно гулящая девка базарному щёголю. Как вы его звали? Ашокой? Чандрагуптой? Шиваджи?.. Продажные твари! Теперь притворились верными новому радже, но предадите и его. За простую воду берёте золото. Будь ты проклята!..

И с этими словами он оттолкнул крестьянку. Она упала, воин пнул её ногой. Затем кинулся во двор, подбежал к колодцу и поспешно наполнил бурдюк доверху. Женщина сидела в пыли и вопила, отирая концом тонкого поблекшего покрывала тёмную кровь, лившуюся достаточно обильно из носа. Воин обнажил саблю и выставил остриём вперёд. На мгновение он поколебался, но старуха чутьём дознала, что у неё хотят отнять золотую серьгу, и сжала крепко тёмный костлявый кулачок. Воин размашисто плюнул на неё, попав на её щёку сморщенную. Слюна смешалась с кровью и стекала на шею старческую красноватой жидкостью.

— Будь ты проклята! — повторил на прощание покупатель воды.

Всё же история на этом не закончилась. Спустя недолгое время старуха прибежала на бивак. Лагерь ещё не снялся с места. Возможно было бы прогнать растрёпанную бабу, признав её безумной; но вслед за нею прибежали её односельчане, размахивая серпами и большими ножами, крича во всё горло. Пришлось позвать одного из командиров, и тот никак не мог понять, что же произошло. Наконец дело прояснилось. И что же? Вскоре после ухода воина с бурдюком воды один из маленьких внуков старухи, играя во дворе, ухитрился упасть в колодец. Когда прибежали люди на крики старших братьев, самый младший уже захлебнулся, его вытащили мёртвым. И тотчас старуха завопила, царапая лицо. Она кричала, что во всём повинен султанский воин, проклявший её:

— Всё сталось по его проклятию! Он погубил дитя! Через наши земли движется войско злых колдунов. Они нашлют на нас и на наших детей все несчастья, какие возможны в этой жизни. Бейте, бейте их!..

Бог весть, что сделалось бы, наскочи сюда отряды виджаянгарских воинов из армии раджи! Они могли бы и победить в стычке, да и стычка эта легко могла бы перерасти в настоящее сражение. Но, к счастью для султанского воинства, виджаянагарские отряды оставались далеко позади, а расправиться с крестьянами, вооружёнными ножами и серпами, было проще простого! Но командиры помнили хорошо приказ царевича и сдержали ярость своих воинов.

— Если мы сейчас разделаемся с этими мужиками, — говорили командиры, — то все окрестности, и дальние и ближние, поднимутся против нас! А там подоспеют и воины Виджаянагара, покамест мы будем возиться с этими крикунами. Люди нового раджи нагонят нас, окружат и перебьют!..

И командиры попытались разобрать дело. Старухе приказали опознать воина, которого она обвиняла. Глаза её оказались цепкими, она узнала своего обидчика по мочке уха, свободной от серьги. Он не посмел отпираться. Все шумели и кричали — и крестьяне, и воины султана. Командиры сначала подумали было, что воин, молчавший и глядевший на обвинительницу хмуро и злобно, искалечил её или убил её внука.

— Он убил, убил твоего внука? — спрашивали её.

— Убил, убил! — рыдала она.

Тогда обвинённый возмутился:

— Я не убивал никого из щенков этой суки!..

Стали спрашивать крестьян, чего же они хотят. Но мужики, со свойственным им тупоумием, только повторяли, что воин убил мальчика. Шум нарастал. Крестьяне размахивали своим простым вооружением. Было уже ясно, что если кто-нибудь из них ранит кого-нибудь из воинов султана, это не останется без отмщения и начнётся истинная бойня. Вот тут-то и наскакал один из летучих отрядов Микаила. Всадники царевича оттеснили крестьян. Офонас невольно улыбался в шумной кучности локтей и худых костлявых боков, ребристых остро.

Только собрался командир отряда разобрать дело, как вдруг один из всадников крикнул звонко:

— Царевич! Царевич!..

Офонас-Юсуф оглянулся заодно со многими. Микаил приблизился на легконогом коне, вырвавшись вперёд из своего окружения, ближние его остались чуть позади. Офонас, проталкиваясь руками, локтями, всем своим сухощавым телом, порывался к Михаилу. А улыбка невольная не сходила с лица. И уже у стремени был и поднял голову...

Микаил какое-то мгновение не узнавал Юсуфа. Затем посмотрел с изумлением лёгким, приложил невольным изящным жестом пальцы правой руки ко лбу... И вот уже улыбнулся, признал; но глядел всё ещё словно бы издалека, из этой дали своих, обособленных от всего окружающего, мыслей и чувствований. И тотчас спрыгнул наземь, улыбнулся осознанно Юсуфу, положил плавно ладонь на его плечо... Ладонь эта чуть задержалась и вот уже улетела, отлетела птицей... Микаил сделал Офонасу знак не отходить, и Офонас пошёл чуть позади...

— Что здесь? — спросил царевич сильным голосом. — Кого и в чём обвиняют? Пусть говорит первым обвинитель!

Старуху вытолкнули вперёд. Вид Михаила испугал её, он смотрел полководцем суровым. Она задрожала и прикрывала грязное лицо с неотмытыми следами, потёками крови концом мятого покрывала головного.

— Кого и в чём ты обвиняешь? — Микаил сдвинул брови. И в своей суровости он виделся более юным, нежели в своей привычной усталости полководца, ум коего пребывает в напряжённой работе... — Говори, и не медли! — приказал он старухе. И пригрозил: — Ежели ты не скажешь тотчас, в чём твоё дело, тебе отрубят голову.

Крестьяне зашумели ещё более, женщины заголосили... Угроза старухе напугала и их, а сами они теперь и не думали угрожать...

Старуха, стеная и дрожа, опустилась на колени, помогая себе обеими руками; казалось, будто она встала на некоторое время на четвереньки. Она пыталась унять дрожь всего тела, и губы её впалого рта малозубого также дрожали и кривились. Наконец она произнесла, запнувшись:

— Он... он убил моего внука!.. — и посмотрела кругом блуждающим взором женщины одержимой.

— Убил!.. Убил!.. — загомонили крестьяне.

И с беспорядочными возгласами они рванулись вперёд. Но люди Микаила выставили длинные копья, и крестьяне попятились.

Микаил посмотрел пристально на обвинительницу и отдал такой приказ:

— Пусть говорит тот, кого обвиняют в убийстве. — Микаил вскинул руку в сторону скучившихся крестьян: — А вы слушайте его слова, но не смейте перебивать!..

Все замерли, и слышалось притоптывание копыт конских и дыхание коней. Мужики глядели остро и злобно. Воин рассказал всю правду, не потаив, что ударил старуху и дополнил бурдюк из колодца без её позволения...

— Она бранила меня, я не оставался в долгу и разбранил её! И, выходя со двора, я крикнул ей: «Будь ты проклята!» Всё это так же верно, как то, что я стою сейчас перед господином! Но я даже не отнял у этой гнусной суки золотую серьгу! А стоит ли отдавать серьгу из чистого золота за какой-то поганый бурдюк нечистой мутной воды? Но я-то отдал, отдал и ушёл прочь. И почему исдох мерзкий щенок из помёта этой суки, я не ведаю.

— Правда ли всё, что он сказал? — обратился Микаил к старухе.

— Пра-авда... — пробормотала она, запинаясь.

— Если правда, то как смеешь ты утверждать, будто он убил мальчика?

—  ...у-убил... убил... — бормотала обвинительница и будто и не вполне понимала, о чём спрашивают её.

— Как же он это сделал? — спрашивал сурово с коня Микаил. — Как сделал? Воткнул в мальчика нож, зарубил саблей, а может, бросил в колодец?

Женщина и её односельчане тупо молчали, но как будто понимали, что их дело не выгорит, пропащее дело!.. И вдруг не выдержала старуха и завопила, топая босыми заскорузлыми ступнями на месте:

— Убил!.. Убил!.. Убил!..

Конь Микаила переступал ногами стройными.

— Принесите сюда мёртвого мальчика, — приказал Микаил.

Несколько крестьян побежали к деревне. Старуха хотела было кинуться следом, но её ухватили за локти двое воинов. Скоро принесли мертвеца. Офонас неприметно для себя перехватил поводья из рук одного из Микаиловых служителей и теперь сам удерживал коня в поводу. Служитель уступил легко.

Микаил посмотрел на мёртвого ребёнка, положенного на землю.

— Его не били ни ножом, ни саблей, — сказал Микаил. — Быть может, вы утверждаете, что его бросили в колодец?

Крестьяне тихо пошумливали.

«Экие тупые мужики!» — подумал Офонас. Впрочем, в этой тупости заключалось много знакомого ему издавна, ещё по окрестностям тверским. Деревенские и на Руси тупоумны, и притом себе на уме. Спросишь у них дорогу, пошлют не туда; пригрозишь, так на колени падут, завоют, заголосят...

— Говорите, — продолжил свою речь Микаил. — Кто думает, будто воин султана бросил этого мальчика в колодец? Отвечайте! А кто из вас солжёт, тому голову тотчас срублю саблей.

Крестьяне молчали. Старуха прикусила конец покрывала.

— Стало быть, вы ни в чём не вините этого воина? — спросил царевич спокойно.

— Ни в чём!.. Ни в чём!.. — отвечали крестьяне нестройно. Старуха молчала.

— Тогда я помилую вас, окажу вам своё милосердие, — говорил царевич звонко. — Золотая серьга пусть остаётся у этой женщины. Все мы попали в безводицу, в засуху, и это верно, что в такое время вода стоит дорого. Но всё же золотая серьга за бурдюк воды — в таком раскладе нет справедливости! И потому ты, женщина, должна позволить этому воину наполнить ещё один бурдюк!.. Согласны ли вы все с моим решением? Справедливо ли оно?

Первыми воины закричали дружно, что согласны; а за ними и крестьяне повторили, что и они согласны. Молчала лишь старуха. Она села на землю у трупа мальчика и сидела, поджав под себя ноги, и будто враз ушла в себя и ничто вокруг уже не занимало её.

Микаил отворотился от всех и повернулся к Офонасу.

— Я рад снова обрести тебя, — сказал царевич просто. — Зажила ли твоя рана?

Юсуф отвечал радостно и поспешно, что зажила. Микаил отдал приказ летучему отряду следовать дальше, затем распорядился о себе, приказав ближним своим приближённым:

— Ставьте палатку, я останусь здесь на время и ночевать буду здесь.

Люди кинулись исполнять его приказание. Микаил подозвал нескольких воинов и отдал ещё один приказ:

— Пусть все, кто имеет такую возможность, напоят водой губки и положат в шкатулки из металла. В безводной местности это хорошо. Захочется пить, выжмешь немного воды из губки прямо в рот, в горло...

* * *

В палатке, в малом шатре, Микаил велел Юсуфу сесть, велел слугам нести лепёшки, рис варёный, бананы; велел Юсуфу есть и сам ел. Но молчал, не говорил ничего. Офонас ел, не торопясь, и раздумался: не завести ли разговор, не развлечь ли царевича?.. Решился молчать. Припомнилось вдруг то давнее чувство... а какое?.. Умиления восторженного, да? То давнее чувство, которое вызвал в его душе своим расположением к нему Микаил... «Знает ли он о пленении Мубарака и Дарии-биби?» — думал Юсуф. Но отчего-то знал, понимал, что нельзя, не след заговаривать об этом с Микаилом. После трапезы Микаил лёг на сделанную постель и велел Юсуфу взять опахало и махать. Юсуфу такое дело явилось впервой, но он махал с тщанием. Микаил скоро заснул и во сне имел лицо детски задумчивое. Вечерело совсем. Дневная жара сменялась прохладой. Офонас неприметно для себя уснул. А проснулся от шума и криков снаружи. Перепугался было: неужто нападение? Вскочил испуганно. Колыхнулся резко полог, Микаил вышел из палатки. Офонасу было страшно оставаться в палатке одному, тоже поторопился выйти.

А было страшно! Офонас приподнял руку, но не понимал сам, что же хочет сделать. Он был пусторукий, безоружный. Понял внезапно, что хочет перекреститься, но рука, уже приподнятая и согнутая в локте, так и замерла, будто крестное знамение никак не было возможно. Опустил руку. Однако Бог оборонил! Какой Бог? Спас из церквей Твери? Или здешний, уже близкий Бог Мухаммада?..

Метался свет факелов. Глаза Офонаса быстро углядели Микаила. Царевич остановился, опустив голову; смотрел на что-то. Офонас подошёл ближе. Освещённой светом факелов мёртвое тело простёрлось на земле. Офонас невольно пригляделся и узнал того самого воина, которого обвиняла старуха. Лицо мёртвого было исцарапано, в груди торчала рукоять простого ножа. Кровь не текла, нож в груди сдерживал кровотечение. Офонасу хотелось смотреть на мёртвое тело, но он заставил себя отвести глаза. Меж тем несколько человек приволокли старуху. Она молчала, только дышала тяжело и упиралась ногами. Её волокли за руки, и она не имела столько сил, чтобы противиться. Легко было догадаться, что она-то и убила воина. Её подтащили ближе к Микаилу. Воины шумели, кричали, требовали правосудия. Микаил отдал приказ собрать крестьян из деревни. Вскоре согнали перепуганных крестьян. Мужчины молчали, женщины сдавленно всхлипывали.

— Эта женщина убила человека, ни в чём не повинного! — Микаил обратился к жителям деревни. — Она глупа и зла; она верит, будто слова проклятья, которые этот человек произнёс сгоряча, могли принести гибель её внуку. Она убила товарища всех этих воинов, одного из них. Я хочу, чтобы они сами решили, как наказать её. Согласны ли вы?

Женщины плакали, мужчины глухо и испуганно высказали своё согласие.

Воины спорили, переговаривались. Затем вышел вперёд один и сказал, что решение принято. Воины постановили наказать старуху четвертованием.

— Господин! Ты проявил милосердие к ней, но твоё милосердие не укротило её злобы! — говорили Микаилу. — Эта женщина лжива, коварна, жадна и зла. Она заслужила такую смерть!..

В толпе крестьян слышались стоны.

Старуху раздели, сорвав с её высохшего тела простую ткань. Затем старое тело, ещё живое, связали по рукам и ногам. Женщина не сопротивлялась.

Микаил оглянулся, нашёл глазами Юсуфа и сказал ему тихо:

— Она не в себе; она, должно быть, ела и курила отравное зелье...

Старуху, связанную по рукам и ногам, положили на деревянную колоду. Связанные ноги и голова свисали. Рот запрокинутой головы приоткрылся страшно, завиднелись несколько чёрных зубов. Один из воинов вскинул топор, предназначавшийся для рубки деревьев, и ударил с силой, намечаясь в середину старухиного туловища. Лезвие вошло довольно глубоко, но не разрубило вконец это несчастное тело женщины. Здесь уж никакое зелье не утишало страшную боль. Старуха взвыла, задёргалась. Её резкие корчи в сочетании с диким воем, вырывавшимся изо рта, широко разинутого, были забавны. Хлынувшая алая кровь, видимая в свете факелов ярко, хорошо, придавала всей картине праздничность. Первыми засмеялись воины, хохотнул и сам палач. Не могли удержаться от смеха даже односельчане, родичи старухи. Офонас прыснул. Микаил улыбнулся быстрой улыбкой. Воин-палач снова махнул топором и попал уже не на прежнюю глубокую рану, а на другое место. Тело старухи дёрнулось так резко, что она упала с колоды и извивалась в крови на земле.

— Отруби ей голову, — сказал Микаил палачу, согнав улыбку с молодого своего лица.

— Да он и рубить-то не умеет! — крикнул голос из толпы воинов.

— Кто здесь умеет рубить головы? — крикнул Микаил весело. — Или вы только кричать умеете, удальцы?

Выступил из толпы другой воин, взял у первого топор и принялся, размахиваясь широко, рубить полумёртвое тело. Вскоре старуха превратилась в искромсанные крупные и неровные куски человечьего мяса, брошенные в лужах крови.

Микаил приказал похоронить убитого старухой воина, а её останки отдать её односельчанам.

— Иди за мной, — коротко бросил Микаил, не оглянувшись на Юсуфа.

В палатке Микаил с размаха сел на подушку кожаную. Офонас стоял, ожидая дозволения также сесть.

— Садись или ложись, — сказал царевич устало. И продолжил, когда Юсуф и вправду, враз обессилев, прилёг на ковёр: — Поспи. Я также попытаюсь уснуть. Скоро выступаем. Незачем дожидаться отрядов нового раджи! А тупоумные мужики набегут следом, как шакалы. Стычки нам ни к чему. Мы отступаем.

Офонас силился держать глаза открытыми.

Микаил говорил коротко, не дожидался ответа:

— Я боюсь за участь Хамида-хаджи. Что сейчас в Бидаре? Что знают в Бидаре о нашем поражении? Если Махмуд Гаван задумает убить меня? Он хотел бы и дальше осаждать Виджаянагар. Я знаю, я скоро отправлюсь отсюда, домой, в Рас-Таннур.

Офонас хотел спросить о судьбе пленённой Дарии-биби, но понимал, что спрашивать не нужно. Глаза слипались. А когда один из служителей царевича затряс Юсуфа за плечо, показалось Юсуфу, будто и не спал. Хотелось спать. Но пришлось подняться, сворачивать ковры, носить в повозку. Все кругом суетились. Микаил уже скакал где-то впереди, объезжая войска во главе летучего отряда. Рассвет застал Офонаса в повозке рядом с поваром и утварью повара. К полудню солнечный жар терзал сквозь ткань навеса плотную...

* * *

А в смоленской темнице писал:

«А гундустанцы пешие ходят быстро, наги да босы, в одной руке щит, в другой — меч, а иные с большими прямыми луками да со стрелами.

А бой ведут и на слонах, когда и в доспехах бьются, и на конях. Слонам к бивням привязывают большие мечи кованые, по кантару весом, да облачают слонов в доспехи булатные, да на слонах малые башни поставлены, и в тех башнях по дюжине человек в доспехах, да все с луками да со стрелами.

Султан пошёл в поход с мелик-ат-туджаром и с большою ратью. А война та не удалась. Один город взяли, а людей много сгибло и много поистратили казны.

А в те поры Мубарак-разбойник был могуч и рати у него было много. А град стольный Виджаянагар — великий град, и крепость велика. Три рва у города, да река через него течёт. По одну сторону города — густой лес, а с другой стороны долина — место чудное. А ни с какой стороны город не взять, гора там огромная, да чащоба злая колючая. Стояла рать под городом, а может, и месяц, и люди гибли от безводья, и много людей поумирало. Жажда долила, да голод. А на реку глядишь, а не подойдёшь.

А мелик-ат-туджар город один взял силою, день и ночь бился с городом два десятка дней, а рать не ела и не пила, под городом стояла. И рати его погибло пять тысяч лучших воинов. А взял город — вырезали двадцать тысяч мужского полу и женского, а двадцать тысяч — и возрастных, и малых детей — в полон взяли. После продавали пленных по десять тенёк за голову, а иных и по пять, а детей по две тенки. А казны вовсе не взяли. И стольного города не взяли».

* * *

По возвращении султанского войска в Бидар устроены были разные гулянья, бега на конях, и на слонах, и верблюдах. Офонас-Юсуф рад был вновь увидеться с Хамид ом-хаджи. Весь город знал, что разбойник Мубарак и жена Мубарака Дария, о которой говорили, будто она подобна страшной грозной Кали, заключены в темницу и будут казнены. Офонас уже знал, что царевич не виделся ни с Мубараком, ни с Дарией. Знал Офонас, что Микаил не попросит султана показать пленников. А ведь если бы Микаил только слово сказал, ему тотчас же показали бы их! Так думалось Офонасу. Но вскоре он заметил, что горожане толкуют о царевиче Рас-Таннура дурное. Когда он спасал воинов султана, выводя их из местности, сжигаемой солнечным беспощадным жаром, воины подчинялись ему. Но теперь, по возвращении, опасность гибели уже виделась не такой явственной. Стали поговаривать о том, что Микаил злонамеренно увёл войска из владений нового виджаянагарского раджи...

— Надо было продолжить осаду, — говорили одни. — Виджаянагар — не такая уж неприступная крепость!

— Царевич Микаил — чужой нам; он злонамеренно увёл войска султанские от Виджаянагара, чтобы лишить нас богатой добычи.

— Да он просто-напросто трус! — утверждали третьи.

Служители царевича доносили ему обо всех этих толках, но он лишь улыбался насмешливо. Теперь он часами оставался в покоях отведённого ему дворца, беседуя с Хамидом-хаджи или с Юсуфом. Микаил трапезовал с ними, говорил о пустяках, призывал музыкантов, танцовщиц и певиц; а то приказывал покупать на базаре невольничьем чёрных рабынь, недолгое время забавлялся ими, затем отдавал служителям:

— Позабавьтесь и вы. Знайте, что я ценю верность. Вы уже долгое время сопровождаете меня в далёком пути. Так позабавьтесь же, чтобы жизнь показалась вам более весёлой, чем она есть на деле!..

Он предложил и Юсуфу позабавиться с одной чёрной-пречёрной рабыней. Юсуф отнекивался, затем решился и нашёл этакую забаву хорошей. Царевич дразнил его, спрашивал насмешливо, сладко ли быть в тесной близости с подобной африканкой:

— Когда-нибудь ты всё же доберёшься к себе, в твой холодный город, и будешь рассказывать чудеса! Но никто не поверит, когда ты расскажешь о своей тесной близости с такой вот чёрной-пречёрной женщиной...

— Да я и не расскажу, — отвечал Офонас серьёзно. — Всё равно ведь не поверит никто, а ещё и станут полагать меня предавшимся черту! Нет, не расскажу...

Привольно расположившись на подушках, Микаил, Хамид-хаджи, и Юсуф заодно уж с ними, бросали «чаусар» — игральные кости или же играли в «пачиси»[143].

— Я хочу продать коня, — сказал Юсуф. — Я для того ведь и привёз его в Хундустан, чтобы продать.

— Продай мне, — лениво произнёс Микаил, полулёжа на ковре.

— Тебе не могу, — сказал Офонас упрямо. — Тебе я ничего не стал бы продавать, а подарить ничего не могу, разве что меховую шапку, какие носят в моём холодном городе.

— Шапку оставь себе, — отозвался Микаил, — может, ещё найдёшь кому подарить. И коня продай, кому захочешь. Я скоро уеду отсюда. Тогда и продавай коня.

— Да и я не останусь в Бидаре без тебя, мой господин. Все здесь знают, что я — твой человек!

— Ты много возомнил о себе, Юсуф, — вмешался в разговор Хамид-хаджи. — Кому до тебя есть дело! Сегодня ты человек царевича, завтра — сам по себе, а ещё через три дня — Бог весть чей ты человек! Но никому до тебя дела нет...

— Не говори так, Хамид-хаджи. — Микаил взял с малого столика, на котором стояло большое блюдо с гроздьями бананов, один спелый плод, оторвав его от грозди, и принялся очищать от кожуры жёлтой. — Нет, Хамид-хаджи, — говорил царевич задумчиво. — Люди Хундустана коварны и злопамятны. По своему коварству, по злопамятности своей они могут натворить много жестокого. А ты, Юсуф, отправился бы лучше со мной в Рас-Таннур. Ты ведь уже знаешь, как хорошо живётся при мне. А в твоём холодном городе никто не ждёт тебя, никто не ожидает!..

— Я не принял веру Мухаммада, — уклончиво заметил Офонас.

— Так прими! — сказал Хамид-хаджи и засмеялся.

Микаил поглядывал на Офонаса непонятным взором, притягательным, насмешливым и властным. И ещё нечто было в глазах царевича, оно-то и было непонятное...

— У меня книги пропали, — сказал Офонас, — я по тем книгам знал, когда наступают праздники моей веры. А теперь давно не знаю. Не знаю, какие дни должны быть постными; не пощусь, как положено по вере нашей, по моей вере. Может, моя вера уж погибла, я по вашей вере постился. А никаких праздников моей веры не могу рассчитать, книги у меня украли давно.

— Что за книги? — спросил царевич. — Ты мне прежде не говорил об этих книгах.

— Это книги-пасхалии, чтобы высчитывать праздники веры по солнцу и луне.

— Молись и постись по нашей вере, — заметил Хамид-хаджи.

— Я и то, — согласился Офонас. — Но мне положено три раза на дню молиться, а по вашей вере пять раз.

— Ты уже и сам не знаешь, каковой ты веры, — усмехнулся Микаил.

Офонас промолчал. Микаил ел сладкий плод — банан — откусывая помалу.

— Ступай, — сказал Хамид-хаджи Офонасу, — помолись по своей вере наедине с собою...

Офонас поднялся с ковра, низко поклонился и вышел. А спал он, как прежде, в постройке при конюшне.

* * *

Писал в темнице, в холодном Смоленске:

«А возвратились в Бидар за пятнадцать дней до бесерменского улу байрама. А когда Пасха, праздник воскресения Христа, не знаю; по приметам гадаю — наступает Пасха прежде, первее бесерменского байрама на девять или десять дней. А со мной нет ничего, ни одной книги; книги взял с собой на Руси, да когда меня пограбили, пропали книги, и не соблюсти мне обрядов веры христианской. Праздников христианских — ни Пасхи, ни Рождества Христова — не блюду, по средам и пятницам не пощусь. А промежу есми верь тангрыдань истремень, олъ сакласынъ: «Олло худо, олло акъ, олло ты, олло акъберъ, олло рагымъ, олло керимъ, олло рагымелъло, олло каримелло, танъ танъгры-сень, худосеньсень. Богъ еди единъ, то Царь славы. Творець небу и земли».

Бесерменинъ же Михайло-царевичь, тотъ мя много понуди в веру бесерменьскую стати. Аз же ему рекох: «Господине, ты намаръ кыларесенъ, мен да намазъ киларьменъ; ты бешь намазъ киларьсизъ, мен да три каларемень; мень гарипъ, а сень иньчай». Онъ же ми рече: «Истину ты не бесерменинъ кажешися, а христьаньства не знаешь». Аз же въ многыя помышления впадохъ и рекох себе: «Горе мне, окаанному, яко от пути истиннаго заблудихся и пути не знаю уже самъ пойду. Господи Боже Вседержителю, Творець небу и земли! Не отврати лица от рабища твоего, яко скорбь близъ есмь. Господи! Призри на мя и помилуй мя, яко твоё есмь создание; не отврати мя, Господи, от пути истиннаго и настави мя, Господи, на путь твой правый, яко никоея же добродетели в нужи той сотворих тебе, Господи мой, яко дни своя преплых все во зле, Господи мой, Олло перводигерь, Олло ты, каримъ Олло, рагым Олло, каримъ Олло рагымелло; ахалимъдулимо. Уже проидоша четыре Великыя дни в бесерменьской земли, а християнства не оставихъ. Дале Богъ ведаеть, что будеть. Господи Боже мой, на тя уповах, спаси мя, Господи Боже мой!»

Во Индеи же бесерменьской в великомъ Бедери смотрил есми на Великую ночь на Великый же день Волосыны да Кола в зорю вошьли, а Лось головою стоитъ на восток. — В Бидаре Великом, в бесерменской Индии, в Великую ночь на Великий день смотрел я, как Плеяды и Орион в зорю вошли, а Большая Медведица головою стояла на восток».

Сам не помнил, когда выучился звёзды глядеть, кто выучил. Давно это было...

* * *

Офонас не понимал, чего хочет, к чему стремится Микаил. Так сложилась теперь жизнь Офонаса, что вся она была заполнена досугом, пригодным для размышлений. Офонас решился не думать о своей дальнейшей судьбе; то есть, собственно говоря, он знал, что не уедет в свите Микаила, продаст коня, будет пробираться на Русь, но как будет пробираться и зачем надо пробираться, Офонас и сам не мог бы сказать. Но теперь досуг выдался большой и возможно было размышлять не о себе, но о другом человеке. Офонаса занимал царевич Микаил, и думалось Офонасу о Микаиле. О своих действиях Офонас не раздумывал теперь. Конечно, что говорил бы о поступках Офонаса Петряй? А Ливай? Для них безусловно Офонас являлся юродивым, салосом[144], чудаком и дураком. И сам Офонас разве не знал, не понимал, как мыслят и говорят о нём родичи? А дед Иван? Вот, пожалуй, разве что дед Иван не стал бы толковать об Офонасе дурно... Офонас и сам ведь знал, что творит чудное, живёт чудно. Он не раздумывал о себе, а где-то в глуби своей души всё же знал, что живёт как должно. И Микаил наверняка о себе знал, в своей глуби душевной, что живёт как должно. Это Офонас не знал о Микаиле и потому не понимал Микаиловых поступков. Отчего Микаил, увидев девочку, мельком поглядев на неё, пустился в странствие на поиски? Что в ней было, в естестве её? Офонас и сам видал Дарию, но не пустился бы искать её, да и Мубарак не пустился бы искать Дарию, как пустился Микаил из Рас-Таннура. А пустился бы Офонас на поиски Насти? Да нет же!.. Но Офонас, кажется, приблизился к возможности разгадки... Настя и Ондрюша — вот оно!.. После того как они умерли, они для Офонаса, в его мыслях, сделались будто и не люди... А кто?.. Вот иконы, Иисус Христос и Богородица писаны. Только ведь это не людские лики, а знаки это! И Настя и Ондрюша умершие — это ведь уже в мыслях Офонасовых и не люди, а всё те же знаки. И Дария для Микаила — знак. Изображения на иконах, память Офонасова о Насте и Ондрюше, странное устремление Микаила к неведомой Дарии... Иисус Христос и Богородица на иконах, Настя и Ондрюша в мыслях Офонаса, неведомая Дария в уме и памяти Микаила — всё это и не люди, всё это лишь знаки; знаки чего-то большого, огромного, и почему-то воплотившегося в вид, в эту видимость человеческого существа. Так и надо всё это понимать. По-иному не поймёшь... А стало быть, нечего дивиться поступкам Микаила; вернее, не тому, что он сделал, а тому, чего не делает. Он не идёт глядеть на Дарию, не хочет заговорить с ней. Если бы для него Дария была просто женщиной, было бы чудно, отчего он к ней не идёт, не устремляется, не берёт себе. Но ведь она для него — этот самый знак. Он хочет понять, знаком чего явилась ему эта женщина. Быть может, он уже и знает, ведает, как ему поступать...

Но пришлось Офонасу-Юсуфу не так долго ждать наступления дня, когда он увидел некое завершение истории странствия Микаила из Рас-Таннура в поисках неведомой Дарии-биби.

На большой площади воздвигнут был помост, богато украшенный коврами и серебряными покрытиями. Серебром украшена была и колода с жёлобом-стоком и был поставлен очень большой и широкий серебряный сосуд. Нельзя было сомневаться: это приготовления к парадной казни. А кого намеревались казнить? Также нельзя было усомниться: казнить должны были Мубарака и Дарию! Разве Микаил мог не знать об этих приготовлениях? Ведь он выезжал в город, ездил совсем недавно в султанский дворец и во дворец Махмуда Гавана. Но о готовящейся казни Микаил не сказал ни слова ни Хамиду-хаджи, ни Офонасу, никому из своих ближних служителей. И в тот полдень, когда глашатаи султана объявили по всему Бидару о казни, назначенной на утро следующего дня, Микаил спокойно играл с Юсуфом в «пачиси», улыбался задумчиво и лениво. Затем явился по приглашению царевича Хамид-хаджи. Микаил оставил игру и приказал подать плоды и сладкие охлаждённые напитки. Хамид-хаджи усмехнулся и спросил, не велеть ли принести бетель.

— Не стоит нам привыкать к этому гундустанскому зелью, — сказал Микаил серьёзно. — В Рас-Таннуре я издам указ о запрете поедать, нюхать и жевать все разновидности дурманящих зелий. Опиум и этот снаряд Иблиса[145], называемый индусами «хуккой», также будут воспрещены.

— А вино? — сдержанно спросил Хамид-хаджи.

— О вине и говорить нечего. Запрет на питьё вина наложен нашим Пророком и будет строго соблюдаться в Рас-Таннуре.

Никогда ещё Офонас не слыхал, чтобы царевич говорил так уверенно и в то же время спокойно.

Все трое ели в молчании, а когда трапеза была завершена, Микаил обратился к Хамиду-хаджи:

— Сегодня я хочу оставаться один. А вам, тебе и Юсуфу, потребен отдых. И отдай приказание готовиться в далёкий путь. Уже сегодня должны быть отосланы богатые подарки во дворцы султана, его матери и в особенности — Махмуду Гавану. Тебе, мой Хамид-хаджи, известны и прочие сановники, которым должны быть отосланы дары. Не позабудь и самых любимых жён и наложниц султана, царящих в его сердце. Затем отдыхай до завтрашнего утра. Всё оставшееся время сегодняшнего дня я буду поститься, и пусть никто не тревожит меня!..

Последние слова своей речи Микаил произнёс необыкновенно властно. И звучание его голоса Хамид-хаджи и Офонас-Юсуф восприняли как сигнал к большой почтительности. Оба поклонились низкими поклонами и поспешили оставить царевича, исполняя его повеление.

Офонас хотел было идти в город, но понял, что страшится вида помоста для казни. Пошёл в свою постройку при конюшне, попытался заснуть, но не спалось. Во дворце и в обширном дворе суетились, спешили исполнить повеления Хамида-хаджи, готовились отослать дары и уже собирались в далёкий путь. Офонас понимал, что все стараются не шуметь, но его слух невольно изострялся и глаза раскрывались и горели, будто посыпанные песком. Он поднялся, снял крышку с кувшина, умыл лицо и обильно намочил глаза. В зелёной чалме пошёл со двора. Но в воротах остановили Офонаса стражи:

— Царевич приказал не пускать тебя из дворца, Юсуф. Ступай подальше от ворот.

Офонас покорно отошёл подальше во двор. Бродил меж суетящимися слугами, смотрел, как выводят слонов и лошадей, как нагружают верблюдов. Один из служителей толкнул Офонаса тяжёлым тюком, и Офонас упал. По счастью, голову не ушиб. Встал и поплёлся на поварню. Попросил поесть. Приняли его хорошо и хорошо угостили.

— Ешь, ешь! — говорил повар. — Велено давать тебе любые кушанья безотказно.

И Офонас, который не знал, чем бы заняться, принялся есть. Ел долго, поглощал рис варёный и жареный, острые пряные яства, плоды, лепёшки... Сделалась тяжесть в желудке, в животе. Взяла тоска. Тут и в сон потянуло. Пошёл, залёг. Уснул крепко. Уже ночью просыпался и снова засыпал.

Утром пришли и рано разбудили его. Слуга передал веление царевича, чтобы Офонас-Юсуф шёл в город.

— Сегодня будет на что посмотреть! — добавил слуга от себя.

Офонас тотчас вспомнил, что сегодня казнят Мубарака и Дарию. И ведь Офонас видывал Дарию, сидел близко от неё, слышал её пение и глядел на пляску. А Микаил никогда ничего такого не увидит и не услышит, не заговорит с ней, и она не станет плясать для него... Так надобно!..

— Господин велел мне присоединиться к свите? — спросил Офонас-Юсуф.

— Нет, — отвечал слуга. — Царевич со свитой уже убыли со двора. А тебе велено идти одному или с кем пожелаешь. А хотя бы и с нами. Мы сейчас сбираемся и идём, иди и ты с нами.

Офонас хотел было поблагодарить и сказать, что идёт один, но тотчас передумал говорить такое. Зачем обижать людей отказом, когда тебя зовут! И он согласился.

Идти среди других людей было хорошо; куда лучше, нежели одному; идёшь среди других, они говорят слова, ты отвечаешь, не думая много. А когда один, мысли в голову бедную лезут, набиваются, мучат тебя...

Но толпа напирающая отъединила Офонаса от его спутников. Он видел издали, как плывут над толпой Дария и Мубарак. Два слона несли на спинах доски, на досках этих были установлены шесты, а привязаны были к шестам Дария и Мубарак. Офонас приподымался на цыпочки, толпа несла его и толкала. Он видел издали, что Мубарак и Дария одеты пышно. Но они уже уплыли далеко, несомые на спинах слоновьих. Впрочем, толпа двигалась в ту же сторону.

Теперь Офонас-Юсуф уже видел помост для казни, а вокруг помоста, на галерее, нарочно поставленной, разместились знатные зрители — сам султан, его мать и жёны, его ближние бояре, Махмуд Гаван и ближние приближённые Махмуда Гавана. Здесь же, среди яркого цветника сверкающих одежд, Офонас видел и Михаила, также одетого нарядно в драгоценные ткани; рядом с Михаилом сидел Хамид-хаджи, которого Офонас даже и не узнал в первые мгновения; так важен был вид воспитателя царевича; Микаила и Хамида-хаджи окружали ближние служители Микаила. Лицо Микаила показалось Офонасу молодым, оживлённым мерно и спокойно любопытствующим. Офонас поискал глазами Дарию и Мубарака. И тотчас удивился — как же он не приметил их сразу! Теперь Мубарак и Дария были вместе с шестами поставлены на помост. Руки и ноги их привязаны были накрепко к этим шестам, а оба шеста украшены были навершьями в виде золотых шаров с кистями. Одежда Мубарака напомнила Офонасу давний день свадьбы этих двоих. Но лицо Мубарака не было закрыто цветочной гирляндой с бахромой, как обычно закрывали лицо жениха. Офонас переводил взгляд с тюрбана, яркого и унизанного жемчужными нитями, на лицо Мубарака, смуглое, но бледное, тюрбан затенял это лицо. Чёрные глаза Мубарака, казалось, ещё более почернели. Кончики красивых чёрных усов были изящно закручены. Взор его странно блуждал, как будто Мубарак видел перед собой нечто любопытное и более никому не видимое. На лице знаменитого разбойника не было ни тени страха. Дарию Офонас едва признал. Привязанная к шесту, она казалась даже высокой. На голову её было накинуто покрывало, ярко расшитое; шея и грудь спрятаны были под гирляндами и ожерельями из жемчуга и самоцветных камней; шальвары и платье-курта были также украшены цветными вышивками и драгоценными камнями; лоб и щёки были разузорены хной; вокруг глаз наведены сурьмой чёрные линии; левую ноздрю украшала серьга-натхуни, золотая и с жемчужными подвесками; зубы начернены были порошком «мисси»; губы виделись кроваво-красными, от бетеля, должно быть; кроваво-красные эти губы обведены были чёрным, очерчены всё тем же порошком «мисси». Всего этого красивого было так много, что и не было возможности увидеть саму Дарию. Живое и умное выражение, которое помнилось Офонасу по дням давним, теперь исчезло; но не было и выражения страха. В сущности, лицо Дарии теперь не имело никакого выражения; а сходно было это лицо с крышкой шкатулки, деревянной, резной, расписной; а что скрывала шкатулка, уже и никто не мог бы увидеть, и даже догадаться нельзя было!..

«Прекрасная и страшная, она, как Хундустан!» — подумал Офонас. И понял тотчас, что и Микаил думает такое; и быть может, и теми же словами думает... И Офонас не удивился своим мыслям о Микаиле и Дарии...

На помосте появились палачи, крепкие, сильные, голые по пояс. Дарию принялись раздевать, сорвали одежду, вынули из ушей серьги, из ноздри — натхуни; кольца, ожерелья, цветочные гирлянды, браслеты — всё было брошено в кучу поодаль. Пальцы палача странно ловко распустили длинные чёрные волосы Дарии... Она не противилась, когда её, уже голую, палач поворачивал из стороны в сторону. Она не смотрела на палача; лицо её было, оставалось крышкой шкатулки, резной, расписной крышкой, скрывалищем ярким. Тело её смуглое было, и видно, что было тугое и лёгкое. Офонас вспомнил мгновенно молодую жену правителя Лалганджа, как убили её по приказу Мубарака; вспомнил её голову, разрубленную надвое, её лицо, набухшее кровью... Мубарак смотрел прямо перед собой; он должен был видеть Дарию, но он не видел её; он, кажется, не видел ничего и никого из всего того, что окружало его... Дарию потащил палач и пригнул на колоду. И второй палач поднял засверкавшую секиру и отрубил Дарии голову. Кровь красная хлынула в жёлоб-сток. Офонас не замечал обезглавленного тела, он смотрел на голову, вскинутую вверх за волосы рукою палача. Волосы были чёрные, длинные, и голова чуть раскачивалась. Офонас-Юсуф загляделся на это праздничное зрелище...

В глазах Офонасовых сверкали и дробились огромные разноцветные колёса-обручи... Он мотнул головой. Колёса-обручи побледнели и исчезли.

На помосте глашатай объявлял зычным голосом преступления Мубарака. Затем сказал, что и Дария участвовала в набегах и разбоях Мубарака и мчалась верхом в самые битвенные гущи, будто живое воплощение страшной грозной Кали. Затем Офонасу пришло время дивиться уже на иной лад. Глашатай объявил благодарность султана Микаилу, храброму царевичу далёкого Рас-Таннура. Тотчас поднялся на помост ещё глашатай и объявил благодарность раджи Виджаянагара султану, и полководцу Махмуду Гавану, и храброму Микаилу, царевичу Рас-Таннура; благодарность эта изъявлялась за их благородные деяния, избавившие Виджаянагар от беззаконной власти разбойника Мубарака!..

Глашатаи ушли с помоста. Палач раздел Мубарака, молчавшего и не противившегося; пригнул разбойника на колоду, а второй палач отрубил Мубараку голову, показав и эту отрубленную голову народу. Толпа шумела, разливалась ручьями, понесла прочь от помоста смертного людей, составлявших её, и среди них и Офонаса-Юсуфа.

* * *

Едва Офонас добрался домой, как ему передали приказание явиться к царевичу. Офонас, чувствовавший усталость, поспешил однако. Царевич был один в отдалённом покое. Офонас поклонился низко и почтительно. Микаил велел ему сесть на подушку.

— Ты чувствуешь себя усталым? — спросил Микаил. Он также сидел, и лицо его было вровень с лицом Юсуфа.

— Я весь напитан увиденным зрелищем, как бывает напитана одежда кровью, пролившейся обильно. В Гундустане я устал восторгаться праздничными кровопролитиями; мой восторг был невольным, но я устал.

— Я также устал, — сказал Микаил просто. — Подумай, не хочешь ли ты всё же отправиться в Рас-Таннур. Ты будешь при мне, отдохнёшь, будешь жить безбедно... Подумай, прежде чем ответить поспешно «нет»...

— Я готов снова подумать, но я не придумаю иного ответа!

— Я знаю, но мне жаль. Я ухожу в далёкий путь, я возвращаюсь, я поплыву на корабле, и ещё два корабля поплывут следом через моря...

— Я останусь и продам коня, — сказал Офонас, — а потом я пойду на Русь; не ведаю, не знаю, какими путями...

— Я уезжаю завтра на рассвете...

Офонас осмелился прервать речь Микаила:

— Господин! Не давай мне денег и не давай мне подарков. Пусть останутся только твои слова в памяти моей и твой облик!

Микаил протянул руку и поднял с ковра тамбур. Офонас подумал, что музыка и пение будут сейчас хороши и для него, и для Микаила. Офонас устал дивиться и потому нимало не удивился, услышав слова пения Микаила.

Микаил пел:

— Кто это там

Бьёт в барабан?

Она прекрасная и страшная, как Хундустан.

Куда потянулся

Большой караван?

Она прекрасная и страшная, как Хундустан.

Солнце восходит

Навстречу цветам.

Она прекрасная и страшная, как Хундустан.

Она прекрасная и страшная, как Хундустан!

Она прекрасная и страшная, как Хундустан!

Она прекрасная и страшная, как Хундустан!

... как Хундустан!

... как Хундустан!

... как Хундустан!..

* * *

Офонас заснул в этом дальнем покое дворцовом, на ковре. Заснул крепко. А проснулся от пустоты. Раскрыл глаза широко. Лежал на ковре. Чего не было? Не было посуды серебряной, не было плодов сладких и питий. Не было Микаила. Была пустота, потому что не было Микаила.

Офонас вскочил и выбежал в соседний покой. Побежал по коридору. Никого не было. Вдруг испугался. Бегом побежал во двор широкий. Там были люди, но никого из служителей Микаила не осталось. На конюшне конюх из тех, что были приставлены султаном, окликнул Офонаса:

— Юсуф! Собирайся. Господин уже покинул Бидар. Возьми своего коня. Старый Хамид-хаджи оставил для тебя этот кожаный мешок.

Мешок был завязан. Офонас развязал и нашёл новую одежду, три золотых блюда и два браслета, также золотых и с камнями самоцветными. Офонас навьючил коня своими немногими пожитками и пошёл прочь со двора, из дворца...

* * *

Офонас пострашился спервоначалу оставаться в Бидаре после отъезда Микаила. Подался в прежнюю столицу, в Кульбаргу, куда приходили поклоняться гробнице святого шаха Феруза.

После воротился в Бидар, продал коня. Прежде думал, что будет ему тяжко расставаться с Гарипом, верным спутником; но теперь, когда осталась Офонасова жизнь без Микаила, легко сделалось и расставание с Гарипом. Продал его в хорошие руки, в конюшню одного султанского боярина.

Писал в смоленской темнице:

«...а от Бидара до Кулонгири — пять дней, а от Кулонгири до Гулбарги — пять дней. А много и других городов, всякий день через три города проходишь. А сколько ковов-косов, столько и городов. От Чаула до Джуннара двадцать ковов, а от Джуннара до Бидара — сорок ковов, от Бидара до Кулонгири девять ковов, и от Бидара до Гулбарги девять ковов».

Видел много. И в памяти его многое уцелело, и возможно было это уцелевшее вызвать, вспомнить. Не было только слов для описания. Поэтому продолжил писать, как мог:

«Продал я своего коня, жеребца в Бидаре. Издержался на него, кормил долго. А в Бидаре по улицам змеи ползают. А воротился я в Бидар из Кулонгири в канун Филиппова поста, а жеребца продал на наше Рождество».

* * *

Офонас-Юсуф махнул по дорогам; то пеший, а то на повозке, запряжённой быками. Ночевал на постоялых дворах, говорил с людьми многими. Думались простые думы. А Мубарак и Микаил будто и не бывали вовсе в его жизни, будто привиделись, приснились во сне. И та Дария, которой отрубили голову на помосте, и она приснилась Офонасу. А другая, девчонка, что стояла на дороге перед Мубараком и глядела так живо и умно, другая не приснилась, а вправду жила. И не была никаким знаком, а была живая. И если бы Микаил не думал, будто она и не человек, а знак некий; если бы говорил с ней, пожалел бы её, спас бы её... Но это пустое, этого не могло быть!..

Решился добраться до Ганга, до реки священной Хундустана. Шатался по городам. На постоялых дворах спрашивали его, как это его занесло в такую далёкую страну, в такую дальнюю землю. А Микаил и Мубарак приснились, не бывали вовсе, и будто и денег николи не давывали Офонасу.

— Как бы я мог вернуться в свою землю Русь? — говорил Офонас хундустанцам теперь. — Оно верно, я был безхитростной должник; я товар утерял, оттого что пограбили меня. А бывает должник злостной, пьяница, наприклад; по пьяни и товар теряет. А у нас в Твери, в городе моём, ежели ты злостной, плати с ростом, деньги на долг нарастают; а если безхитростной, плати без росту. А нет у тебя денег, давай на правёж, бить станут тебя. Но до смерти не убивают, а выдают истцу твоему головою до искупа, чтобы ты ему служил как холоп, покамест не расплатишься. А ты уж николи не расплатишься!..

— Как же ты теперь вернёшься? — спрашивали Офонаса. — Или ты денег накопил?

— Каких денег? — Он спрашивал сердито и с горячностью. — Были бы деньги хороши, я бы пеший не шёл с мешком! А я сам не знаю, чего иду на Русь! Меня там никто и не ждёт. Были жонка и сынок, померли. А денег нет у меня, и не знаю, что будет со мной. Да я скучаю больно. Оттого иду...

— А теперь-то идёшь куда?

— Теперь в Аланд пойду, к ярмарке.

— Без денег?

— Я глядеть пойду, на коней глядеть. У меня конь был, хороший, жеребец хороший. Я его в Бидаре продал. Денег только немного добыл, только на дорогу хватает...,

И ему рассказывали разные разности: о неправедных судах, о разбойничьих дорогах, о темницах долговых, о пошлинах непомерных... Говорили и байки: о птице «гхука», сходная она с совой; о царе обезьяньем Ханумане, а отец его — бог ветра именем Вайю...

Писал в Смоленске:

«Есть у них одно место, шихбъ Алудйн пиръ ятыр, базар Алядинандъ. — ... одно место — Аланд, где шейх Ала-ад-дин святой схоронен и ярмарка бывает, базар большой. На год единъ базаръ съезжается вся страна Индийская торговати, да торгуют десять дни. Приводят кони, до двадцати коней тысящь продавати, всякый товар свозят. В Гундустаньской земли тъй торгъ лучыний, всякый товар продают и купят на память шиха Аладина, а на русскый на Покров святыя Богородица.

Есть в том Алянде птица Гукукь, летает ночи, а кличет: «кукъ-кукъ», а на которой хоромине седит, то тут человекъ умрёт; и кто хощет еа убити, ино у ней изо рта огонь выйдет. А обезьяны, то те живут по лесу. А у них есть князь обезьянскый, да ходит ратию своею. Да кто замает, и они жалуют князю своему, и оны, пришед на град, дворы разваляют и людей побьют. А рати их, сказывают, велми много, а язык у них есть свой. А детей родят много; да которой родится ни в отца, ни в матерь, ини тех мечют по дорогам. Ины гундустаньцы тех имают, да учат ихъ всякому рукоделию — ремёслам, а иных продают ночи, чтобы взад не знали бежати, а иных учат базы миканет — скоморохам гундустанским подражать, служить.

Весна же у них стала с Покрова святыа Богородица. А празднуют шигу Аладину весне, две недели по Покрове, а празднуют восемь дни. А весну дрьжат три месяцы, а лето три месяца, а зиму три месяцы».

Такую выученную обезьянку Офонас видал в Бхагалпуре на базаре. Подошёл Офонас глазеть. На обезьянке надето было платье и шапка атласная, а на ошейнике — бубенцы. Животинка прыгала и кружилась на задних лапках, а водилец обезьянки стучал в бубен большой. Офонас глядел, забавлялся. Вдруг водилец подал знак животинке, и обезьянка тотчас вскочила на плечо Офонаса. Тот вскрикнул и толкнул обезьянку. Она испугалась и отпрыгнула на плечо своего хозяина и скалила зубы на Офонаса. Все кругом хохотали...

* * *

Офонас шёл и ехал до Бхагалпура долго. Добрался до Ганги. Большая река. Почитали её святой в Хундустане. Шёл вдоль берега с хундустанцами, купался в большой воде текучей.

А в Бхагалпуре на базаре ввязался в бой петуший, деньги поставил на кон. Вокруг шумели, пересчитывали деньги, выкрикивали, подавали советы, нищие крутились с протянутыми ладонями, продавцы бетеля предлагали свой товар. Одного петуха добивали, другого отливали водой. Выхваляли породистых бойцов, аравийских и деканских. Клювы петушьи были нарочно заточены, острые. Два петуха топтались в яме, налетая друг на друга. Кругом выкрикивали:

— Хорош!

— Бей!

— Бей его!

— Клюй! Клюй!

— Кончай его! Кончай!

Вдруг полетели кверху кулаки, кого-то хотели бить. Кто-то оправдывался. Офонас держался подле того, который принял ставку.

— Что? — спрашивал Офонас. — Что?

— Да вон тот петуху клюв мазал цветочным маслом. Петухи от такого сильного духа цветочного одуревают.

— Он своего петуха «бхангом» поил, зельем дурманным! — кто-то толкал Офонаса в бок локтем.

Всё это кончилось худо; только не для петухов, а для Офонаса. Петух, на которого он поставил, был совсем поклёван, глаз выклевали тому петуху. Офонас видел ясно такое поражение, махнул рукой и подался прочь в досаде.

Прозвучали призывы к намазу, и Офонас-Юсуф последовал примеру всех прочих: опустился на колени и говорил потребные слова. После молитвы появились на плоских крышах домов, окружавших базарную площадь, мужики в белых рубахах и дхоти. То были голубятники. А во многих дворах поставлены были широкие медные сосуды с водой, и чистая вода отражала причудливый полёт голубей. Взмыли вверх бело-голубые «гирохбазы», пёстрые «голи», по одному свисту губному садящиеся на плечо; полетели большие красно-зеленохвостые «ширази», за ними — белогрудые зобатые «пешавари»; «лака» запрокидывали головки на длинных шейках; «латаны» покачивали белыми хохолками... А любимыми оставались горлицы «йаху», ворковавшие: «Йа Худа!.. Йа Худа!..» — «О Боже!.. О Боже!..»

На крышах перекликались хозяева голубей. Они упрекали друг друга в кражах и сманивали лучших птиц, призывали посмотреть на особо красивый полёт. Много людей праздно толпилось внизу и подымались, запрокидывались головы. Все обсуждали полёт голубей, переговаривались, перебивали друг друга. Офонас успел услышать одну историю о том, как один заядлый голубятник сманил у соседа двух прекрасных голубей и ни за что не отдавал. Сосед ему сулил хорошие деньги, но похититель никак не соглашался. В конце концов несчастный владелец решился на крайность: нанял пару разбойников, заплатил им и они похитили малолетнюю дочь того, кто сманил голубей. Отцу дали знать, и он, конечно же, тотчас вернул птиц. Только разбойники не возвратили девочку, да и сами исчезли неведомо куда. Тут уж отец пошёл жаловаться самому котувалу. А что толку! Разбойников не сыскали. Отец даже и не мог доказать, что у него украли дочь, свидетелей не было. Зато многие видели, как он сманил двух чужих голубей. Так он и не увидел свою дочь больше никогда. Были слухи, будто её продали в какой-то дом разврата, не то в Удайпур, не то ещё куда...

— Должно быть, это разбойники Мубарака ввязались в это дело! — вдруг раздался голос.

Офонас вздрогнул невольно. Заговорили о Мубараке, перемежая крики восторга при виде особенно красивых кувырков голубиных в воздухе над кровлями, словами многими о знаменитом разбойнике. Кто-то уверял, будто видел Мубарака; кого-то ограбили люди Мубарака. Один вспоминал разряженных воинов Мубарака, так они проскакали мимо, будто ожившее сказание о древних воителях! Другой видел красавицу-жену знаменитого разбойника, нарядную, словно Сита или Рукмини, и грозную, подобно страшной Кали...

Офонасу захотелось сказать громко:

— Я видел Мубарака и Дарию-биби так близко, как никто из вас!

Но всё же решил молчать. Страшился. Ведь он не знал всех этих людей. Так вот скажешь, а тебя и обвинят невесть в каких кражах и убийствах! И поди отбейся! Вот и молчал. Только представлял себе, как все замерли бы вдруг, такие поражённые внезапными словами Офонаса о Мубараке и Дарии-биби. Сколько он мог бы рассказать! А они толковали об осаде Виджаянагара, о казни Мубарака и Дарии; говорили, будто по приказу Мубарака были поставлены в крепости башни из чистого золота, а Дария будто надевала на руки столько золотых браслетов, унизанных драгоценными камнями, что и рук уже не было видно!..

— Она купалась в молоке ослиц ежеутренне!

— В молоке верблюдиц!

— Да нет же! В крови новорождённых ягнят она купалась каждое утро!

— Женщины прятали детей; толковали, будто она не прочь и в крови младенцев искупаться!

— А казнили её на серебряном помосте!

— На золотом!

— А когда раздевали её, рубины сыпались истинным дождём!..

«Знали бы вы! — думалось Офонасу-Юсуфу. — Знали бы вы, видели бы вы то, что довелось мне видеть. Видели бы вы, как плясала Дария-биби, слышали бы вы, как она пела! А видели бы вы её свадьбу! А как она стояла на дороге перед Мубараком, какое было её лицо, какие глаза, умные, живые... Эх, ничего не видели вы! Толкуете да перетолковываете враки, а правды и не видели!..»

Эх! как мог бы Офонас рассказать им всем свою правду! Только не сделалась бы и она ложью, облачившись в слова! Может, оно и хорошо, и ладно, что существует, живёт его правда лишь в очах его памяти...

* * *

Пришла пора дождей. По кровле постоялого двора барабанят, стучат непрерывные капли тяжёлые. Офонас-Юсуф сидел со своими приятелями-хундустанцами, торговцами из сословия вайшиев. Это были истинные хундустанцы, язычнйки. Они говорили Офонасу о своём Шиве почитаемом и о жене Шивы, о Парвати. Один из купцов говорил:

— Я вижу Бога во всём; и потому я не вижу разницы между индусом и тюрком. Оба имеют одинаковую душу, тело, глаза, нос; оба — творение Господа. Оба слушают ушами, ощущают вкус языком, оба испытывают голод и озарены разумом; одно и то же нравится и не нравится обоим, и оба одинаково чувствуют боль и радость...

Офонас, пожалуй, не мог бы этого понять. Его учили в монастыре иначе; говорили, что верна лишь православная вера, а самая верная православная вера — на Руси! Во все эти толки о равенстве Офонас не верил. А так, порою и верил; отчего бы и не поверовать недолгое время... А чтобы долго веровать — нет, не верил!..

Эх, зарядили дожди! А ещё недавно совсем идёшь на гулянье, возьмёшь какую подешевле танцовщицу; принесёшь ей дюжину лепёшек, а то пол сотни плодов манго по две аны за сотню, а то бархатные туфли, а то кисеи отрез. В лавке винной купишь хмельного, и тоже дешёвого, пальмового вина купишь. А там уж всё равно! Шатаешься по базару с какими-то парнями в тюрбанах и с цветочными ожерельями на шеях. Глядь! А танцовщицы и нет. Всей гурьбой идут к дому, где танцовщица нанимает комнатку за две рупии в месяц. Крики, брань, камни кидают в стену дома. А танцовщица запёрлась; поди знай — с кем! Тут кто-то закричит:

— Стража! Стража!..

Всё бегом! Очень даже весело. Может, и не по возрасту Офонасову такое веселье, но ведь никого теперь над ним нет, никто не повелевает ему. А хорошо, а ладно!..

А зарядили дожди. Сидишь под кровлей. Но вот сегодня купцы привели танцовщиц и певицу Бега-джан, толстую, с лицом тёмным, круглым, лоснистым, и глаза её чёрные округлые, будто лоснятся. Но как играет на тамбуре, как поёт!..

— Поедем на озеро! — говорит Бега-джан.

Офонас не поехал бы, пожалуй; но все повскакали, хотят ехать. Не сидеть же одному!

В повозку погрузили посуду, две палатки разобранные.

Поехали в повозке, запряжённой быками. Повозка въехала на мост. Бега-джан завела песню, все подхватили, и мужчины и женщины. Офонас подтягивает тихонько:

Пока я с милой не увижусь,

Я всей душою к ней стремлюсь.

Эй! Кто повесил качели в манговой роще?..

Пока я с милой не натешусь,

С тревогой я не расстаюсь.

Эй! Кто повесил качели в манговой роще?..

Сгораю, словно в лихорадке,

То горько плачу, то смеюсь.

Эй! Кто повесил качели в манговой роще?

Всем, кто мне к милой путь укажет,

Я низко в ноги поклонюсь.

Эй! Кто повесил качели в манговой роще?..[146]

Песня наполнила сердце весельем и горечью. Губы растянуты в улыбке, а глаза набухли слезами. Хочется петь, а песня зачем-то кончилась так быстро. Все хватаются за руки, мужчины и женщины, сплетаются пальцами рук, раскачиваются из стороны в сторону и поют:

Эй! Кто повесил качели в манговой роще?..

Эй! Кто повесил качели в манговой роще?..

Эй! Кто повесил качели в манговой роще?..

Пальцы правой руки Офонасовой сжимают руку тёмную Бега-джан, её круглые короткие пальцы, лоснистые и тёплые; а пальцы левой руки Офонаса зажаты в пальцах руки Гаухара. Офонас качает головой и раскачивается из стороны в сторону... Отчего-то могут вызвать боль и радость самые простые слова песни. А попробуй переложи эти слова на какой чужой язык, и не будет уже и ни слёз, ни улыбки радостной. Отчего-то одни слова в одном языке вызывают слёзы и радость, а в другом языке слёзы и радость вызываются совсем иными словами...

Эй! Кто повесил качели в манговой роще?..

Повозок на мосту всё больше. Много людей отправляется за город. Вот уже и повозка, в которой ехал Офонас-Юсуф, переехала мост и покатилась среди зелени. Повсюду, куда взор достигает, всё зеленеет. Небо затянуто облаками, мелкий дождь моросит, вода падает с листвы деревьев тяжёлыми каплями. Каналы и речки полны до краёв. Кукушки кукуют, павлины пляшут, распуская огромные хвосты красы невиданной; никому, никакому самому искусному ткачу Гундустана или Хорасана не соткать подобной ткани переливчатой!

За песней не заметили, как добрались до озера. Поставили палатки, сделали очаг, вот уже и сковороды на огне, женщины жарят лепёшки. Яркие жёлтые плоды манго висят-повисают, будто светильники-фонарики подвесные. Лопаются от сока плоды манго; тронешь пальцем — брызги сладкие так и полетят. Один кидается в сторону, другой — в другую, начинается весёлая возня. Кто-то падает и подымается весь перепачканный. Но постоишь немного под дождём, и грязи как не бывало. А вот кто-то подкрался сзади к Офонасу и брызнул ему в лицо соком манго. Офонас взвизгнул невольно, а все кругом хохочут. Веселятся до упаду.

А вот поблизости составился кружок. Тут певицы поют, а барабанщик выбивает весёлую мелодию. Дождит и дождит, но это никому не помеха. Кругом народ.

И вдруг облака расходятся. Солнце выглянуло. Кто догадался захватить с собой платье на смену, поспешно переодевается в палатке. Звучат песни и музыка. Люди танцуют и поют. Иные отправляются гулять в лес.

Офонас не имел с собой одежду на смену, потому дождь умывал его, а солнечные лучи высушили. Он побрёл один, куда глаза глядели. Вокруг теснились раскидистые деревья. Сквозь густую листву едва пробивался золотистый свет, играл-переливался на зелени живой, колышущейся. Лесные цветы пестрели. Птицы перелетали с одного дерева на другое, с одной ветки на другую. Впереди колыхалась рябью озёрная вода. Солнце переливалось на поверхности водяной золотом расплавленным. Листья сверкали в солнечных лучах драгоценным блеском. В небе расцветали розовые облака.

Офонас бредёт совсем один. Из памяти его, из его ума вдруг исчезли, улетели все слова; слова всех наречий, ведомых ему. И всё кругом — птицы, облака, солнце, вода, цветы — всё оно проникает, входит в его существо, и входит без слов, никак не названное, не называемое...

Неприметно для себя Офонас зашёл далеко. Вдруг очутилась перед его глазами просёлочная дорога. Не все праздновали и веселились в этот день. Мимо Офонаса прошла крестьянская семья. Один человек тащил на плечах соху, другой вёл в поводу быков, девочка гнала коров и буйволицу, мальчик постарше подгонял небольшое стало овец и коз. Офонас приостановился. Крестьяне прошли мимо и скрылись из виду. Офонас остался один, побрёл было дальше, но понял, что заблудился. Он поплутал-поплутал и решился идти по одной тропке, надеясь выйти к озеру.

Уже вечерело, солнце клонилось к закату. Офонас ускорил шаг. Прошёл ещё немного и увидел шалаш. В шалаше сидели люди и курили хукку. Офонас спросил, как выбраться к озеру. Оказалось, он шёл совсем в другую сторону. Теперь же он пошёл как будто бы верно, однако пришлось сойти с дороги и пробираться сквозь чащу.

Этот путь вывел Офонаса к небольшому каналу, на берегу которого росло несколько деревьев. Неподалёку остановился человек в белой рубахе и в дхоти. На голове его был зелёный тюрбан-чалма. Он поднял голову и посмотрел на Офонаса. Сначала Офонас не мог поверить. Это было никак невозможно! Набрался смелости и поглядел на человека пристально. Нет, Офонас не ошибся. Хотел бежать — и не был в силах. Хотел отвести глаза — и не мог, — взгляд словно приковало к этому внезапному зрелищу человека под деревом. Сомнений не оставалось — то был Мубарак! Офонас почувствовал, что вот-вот упадёт замертво. Он был один на один с Мубараком, а кругом вдруг сделалась такая тишина, что уши заломило, тишина необычайная вызвала боль в ушах.

Мубарак смотрел на Офонаса и не произносил ни слова. Это был совсем живой человек, а не видение смутное. Мубарак неспешно приблизился к одному из деревьев и прислонился спиной к стволу. Затем Мубарак чуть склонился вперёд, опёрся ладонями о колени, затем приподнял руки и сложил на груди.

Внутренний взор Офонаса видел казнь Мубарака; снова и снова видел, как палач пригибал Мубарака на колоду, а второй палач отсекал голову и поднимал голову вверх, показывал толпе отрубленную голову. Но перед собой, внешним взглядом, видели глаза Офонасовы чётко и ясно Мубарака, живого и целого...

Тишина уже казалась Офонасу нестерпимой. Он не выдержал и проговорил хриплым голосом:

— Это я, я Юсуф...

Он услышал свой голос как бы со стороны и поразился хрипоте.

Мубарак продолжал смотреть, и во взгляде его не было ни злобы, ни угрозы. Он смотрел на Офонаса без любопытства, спокойно, но и без равнодушия.

Офонасу очень хотелось спросить, где Дария-биби, но боялся спрашивать. Только сказал, не задумавшись:

— Прости меня, Мубарак! Прости меня за то, что я видел твою казнь. Прости меня за то, что я смотрел на казнь Дарии-биби! Где она? Где она?!

Офонас уже и не мог знать, как это вырвалось у него, и повторил снова:

— Где она? Где она?!.

А Мубарак смотрел на него. И вдруг в небе над озером завиднелось видение. Это уже было видение, настоящее видение. Нагая женщина явилась, и переливалось видение смутно.

— Дария! Дария! — закричал Офонас бездумно и безумно. И продолжал кричать: — Дария, не уходи! Это я, Юсуф, Дария! Не умирай!.. Дария! Дария! Дария!..

Она медленно обернулась лицом к нему. И он увидел, что лицо её, смутно, переливчато видное ему, разрублено надвое и набухло кровью...

— Нет, нет, нет! — кричал Офонас. — Дария! Дария!..

Небо над озером колыхнулось. Колыхнулась смутная женщина в небе над озером. Но это не была Дария; это была Настя, едва различимая; и она опущенной книзу рукой гладила головку припавшего к ней Ондрюши...

Офонасовы глаза раскрылись широко. Видение колыхалось, расплывалось, являя собой то Дарию, то Настю с Ондрюшей маленьким.

Офонас теперь не знал, кого звать, кого. Горло сжало судорогой, он едва проглотил слюну, больно сделалось горлу. Закрылись глаза. Он упал ничком наземь и заплакал. Ему было всё равно, стоит ли здесь Мубарак и что может сделать с ним Мубарак. Лежал Офонас лицом в землю и плакал...

И услышал голос, звавший:

— Юсуф! Юсуф!..

Это не был голос Мубарака. Офонас приподнял голову, опёрся руками о землю и поднялся. Повернулся. Перед ним стоял один из его спутников.

— Куда ты исчез, Юсуф? Мы тебя ищем. Что с тобой? Ты чего-то испугался?

Офонас ещё повернул голову и увидел Мубарака, стоявшего по-прежнему у дерева; Мубарак стоял, прислонившись спиной к стволу. Смотрел Мубарак на Офонаса-Юсуфа прежним спокойным взглядом...

— Что с тобой? — повторил торговец, новый приятель Офонаса.

Офонас протянул руку и схватил за рукав приятеля своего, спросил тихим, дрогнувшим голосом:

— Ты видишь человека у дерева? Посмотри на него. Вон он стоит. Видишь его?

Купец оглянулся и посмотрел. Затем перевёл недоумённый взгляд на Офонаса:

— Там нет никого! Посмотри сам. У дерева нет никого. Там никто не стоит. Что с тобой? Почему ты дрожишь? У тебя видение? Ты выпил слишком много пальмового вина? Или отровное зелье ты съел?

— Нет, нет. — Офонас замотал головой. — Я не ел никакого зелья. А его я вижу, этого человека, так же ясно, как тебя! Посмотри на него!..

Купец переводил взгляд с Офонасова растерянного лица на дерево у озера, и снова повторил:

— Нет никого. У тебя видение. Пойдём...

Он тянул Офонаса за руку. Офонасу ничего не оставалось, как пойти за ним. Всё же Офонас решился оглянуться. И вздохнул глубоко и радостно. Мубарак исчез, будто вовсе не бывал.

— Что? — спросил купец-приятель. — Никого нет? Больше никого не видишь?

— Нет никого. Больше никого не вижу! — Офонас невольно приподнял руку и перекрестился.

— Что ты делаешь? — спросил приятель. — Какой знак ты сделал пальцами?

— Я не знаю... Это само... — пробормотал Офонас. И пошёл следом за своим приятелем. Только имя его не мог вспомнить.

Офонас не утерпел и ещё раз оглянулся. Мубарака не было. И в небе никаких видений не виднелось. Облегчение душе почуял Офонас.

* * *

Ещё несколько дней люди веселились, ездили за город и на реку, собирали манго и тотчас ели, обливаясь сладким соком. Офонас был вместе с людьми. Смеялся, перекидывался короткими речами. Ему было хорошо. Никто не заталкивал в его память охапками слова длинных рассказов. Кругом все веселились, пели, смеялись. И сам он пошёл к реке, сел у воды и забормотал, заговорил, запел...

— А я танцую с девушками Ганга!

Ой, как вкусны плоды деревьев манго!

Дожди ушли куда-то в океан.

Теперь шумит потоками веселье!

Так вот оно, счастливое безделье!

Блестит, звенит, играет, как гердан[147].

Клюки отбросив, бабушки резвятся!

С любою можно сладко обниматься.

Любая дышит молодостью плоть.

И я танцую! Ноги загуляли!

Ах, вот вы как! А ну-ка лели-ляли!

Так надо хорошенько помолоть.

Девицы манго в юношей бросают,

Во что-то интересное играют.

Лови теперь её, когда поймал!

В меня попал банан. Ловлю с надеждой.

Кто бросил? Все смеются. Тьфу ты, леший!

Царь обезьян, правитель Хануман!

О мудрый, дай тебя я поцелую!

Какой там! Заслужи-ка честь такую!

Сорвал мне шапку, оцарапал нос.

Я поклонился, исполняю волю.

На вот, держи-ка в дар мою соболью.

Приедешь в гости, а в Твери мороз.

Заиндевеешь в шёлковом тюрбане.

Все что-нибудь да дарят обезьяне.

И Хануман бросает всем дары.

А это что за чудо? Змей танцует.

И лично для него в дудинку дует

Тощенный малый, видно, из норы.

Другой чудесник в горло меч задвинул.

Вот почему монгол отсюда сгинул.

Меч входит и выходит — чудо-тать!

Сильны здесь не руками — головами.

Заместо слов изрыгивают пламя.

Иные вовсе могут исчезать.

Один залезет в бочку из-под пива,

А вылезет девицею красивой.

Потом обоих ищут, всё зазря.

Какой искать! Внезапно потемнело.

Надвинулась, как туча, тень от тела,

Из тех, на ком покоится земля.

Эх, был бы я слоном, огромной дылдой!

На всю бы Волгу правду протрубил бы.

Вдруг с неба дождь! То слон меня облил!

Нечеловеческое чую ощущенье.

Наверное, свершилось превращенье.

Теперь во мне проснётся бездна сил.

Струится пар из шёлковой обновы.

И смуглый лик девицы чернобровой,

Слепя улыбкой, говорит, но что?

Эх, что ж я не учу язык, Емеля!

Ведёт меня за руку. Ах, качели!

Ах, птица, не понять тебя грешно!

Как радуга, сияет в небе сари[148].

Потом взмываю я над небесами.

Люблю тебя, девица, как сестру!

Теперь на реку, в водах омываться!

С лучами солнца в Ганге окунаться!

И лечь поближе к общему костру.

И слушать песни длинные всю ночку.

И тянутся без счёта огонёчки

По глади Ганга, словно Млечный Путь.

Моя ладейка тоже уплывает,

На ней и мой огонюшек сияет

В соломенной домушке. Хватит дуть.

Не дуйте, ветры, малость погодите.

Мой огонёк не трожьте, не гасите.

Пусть подплывёт к звезде за горизонт.

Пускай расскажет, как я веселился.

И если надо, чтобы возвратился

В родную землю, пусть лучом сверкнёт.

* * *

...И правда ведь отдал шапку. Обезьяне ручной или какому человеку? А кто повесил на шею, на грудь Офонасу ожерелье-гердан, дешёвое, серебряное, блестящее блестками? Это ожерелье Офонас после отдал жонке одной, за хорошую тесную близость отдал в подарок...

* * *

Писал в смоленской темнице. А грудь болела; ещё с тех пор болела, как потоптали Офонаса в битвенной гуще. Кашлял, прикладывал ладони к груди, глядел глазами светло-карими, запавшими... Глаза поблескивали жидким блеском, глядели странно-улыбчиво...

Писал:

«...а сговорился я с индеянами пойти к Парвати, в бутхану — то их Иерусалим, то же для бесермен Мекка. Шёл я с индеянами до бутханы. Может, и месяц шёл. И у той бутханы ярмарка, пять дней длится. А бутхана велика, с пол-Твери будет, каменная, да вырезаны в камне деяния бута. Двенадцать венцов вырезаны вкруг бутханы — как бут чудеса совершал, как являлся в образах разных: первый — в образе человека, второй — человек, но с хоботом слоновым, третий — человек, а лик обезьяний, четвёртый — наполовину человек, наполовину лютый зверь, являлся всё с хвостом. А вырезан из камня, а хвост в сажень, через него переброшен.

На праздник бута съезжается к той бутхане вся страна Индийская. Да у бутханы бреются старые и молодые, женщины и девочки. А сбривают на себе все волосы, бреют и бороды, и головы. И идут к бутхане. С каждой головы берут по две шешкени для бута, а с коней — по четыре футы. А съезжается к бутхане всего людей азаръ лекъ вахтъ башетъ сат азаре лекъ — двадцать тысяч лакхов, а бывает время и сто тысяч лакхов.

В бутхане же бут вырезан из камня чёрного, огромный, да хвост через него перекинут, а руку правую поднял высоко и простёр, акы Устьян, царь цареградскый, а в левой руке у бута копие. А ничего не надето на буте, а только гузно обвязано ширинкою, а лик у бута обезьяний. А иные буты совсем нагие, ничего на них не надето, кот ачюк — зад неприкрытый, а жёны бутовы нагими вырезаны, со срамом и с детьми. А перед бутом — бык огромный, из чёрного камня вырезан, и весь позолочен. И целуют его в копыто, и сыплют на него цветы. И на бута сыплют цветы.

Индеяне же не едят никакого мяса, ни говядины, ни баранины, ни курятины, ни рыбы, ни свинины, хотя свиней у них очень много. Едят же днём два раза, а ночью не едят, ни вина, ни сыты не пьют. А с бесерменами не пьют, не едят. А еда у них скудна. И друг с другом не пьют, не едят, даже и с жёнами. А едят они рис, да кхичри с маслом, да травы разные едят, да варят их с маслом да с молоком, а едят все правою рукою, а левою не берут ничего. А ножа при еде не держат и ложицы не знают. А в пути, чтоб кашу варить, грынец-котелок носит каждый. А от бесермен отвёртываются: не посмотрел бы кто на них в грынец или на кушанье. А если посмотрит бесерменин, — ту еду не едят. Потому иные едят, накрывшись платком, чтобы никто не видел.

А молятся они на восток, как на Руси молятся. Обе руки подымут высоко да кладут на темя, да ложатся ниц на землю, и весь вытянется на земле — то их поклоны. А есть садятся — руки обмывают, да ноги, да и рот полощут. Бутханы же их без дверей, обращены на восток, и буты стоят лицом на восток. А кто у них умрёт, тех сжигают да пепел сыплют в воду. А когда дитя родится, бабит муж, и имя сыну даёт отец, а мать — дочери. А сорома не знают, без одежды не стыдятся. А когда придёт кто или уходит, кланяется, как у нас чернецы, обеими руками касается земли, и всё молча.

В Парват, к своему буту, ездят на Великий пост. А тут их Иерусалим; что для бесермен Мекка, а по-русскы — Иерусалим, то для индеян Парват. И съезжаются все нагие, только гузно ширинкою прикрыто, и жонки все нагие, только фота на гузне, а иные все в фотах, да на шее жемчугу много, да яхонтов, да на руках браслеты и перстни золотые. Олло оакъ! — Ей Богу! А едут к бутхане на быках, рога у каждого быка окованы медью, да на шее триста колокольцев, и копыта медью подкованы. И тех быков они называют «ачче».

* * *

Подпёрся руками, щёки о ладошки опёр. Глаза светлые карие, впалые, улыбались жидко-блескуче...

Он звал индийских кумиров «бутами» — на персидский лад. А как шёл на поклонение к Парвати-Шрипарвати... Это уж рассказывать сколь! Говорить — не переговорить!.. А храм звал Офонас также на персидский лад — как персы зовут — «бутханэ» — «дом идолов», кумирня. А вкруг храмов, кумирен этих, стена была выстроена, а в ограде сад и пруд большой. А построена ограда, сложена из камней серых, обточенных ровно. А подходишь к ограде — вся резная, фигуры вырезаны. А много там вырезано воплощений бога Вишну, они называются «аватары». И первые те аватары — рыба, черепаха и вепрь. А ещё аватара — показано, как Вишну спасает Ману, первочеловека, индийского Адама. А ещё Вишну, который зовётся Нарасимха — человеколев. А ещё Вишну в обличье Рамы — славного героя, а подле Рамы — славный воин его и союзник Хануман, царь обезьянский. А ещё и Ганеша, самый мудрый бог индийский, сын Парвати и Шивы, отрок с головою слона...

А праздник зовётся «Шиваратри» — «Ночь Шивы».

И Офонас путает слова. «Шеш» — персидское «шесть», а «кепи» — монета индийская...

А людей великое множество — «лакх» — как индеяне говорят...

А большой Шива поставлен с трезубцем-копием, а подле него бык Нанди. И с Юстинияном Цареградским тот большой кумир сходен. А вол велми велик — большой бык Нанди...

А много в Индии питий наподобие русской сыты, когда мёд в воде разводят...

А яхонты-лалы — красные драгоценные камни... О них бы записать, что услышал Офонас. А говорили, что люди учёные почитают золото самым благородным из всех тел, и самым зрелым, и совершенным по соразмерному строению. А люди простые многие веруют, будто золото неспешно дошло до своего совершенства, пройдя через состояние многих плавких тел; и будто золотая сущность золота была спервоначалу свинцом, после — оловом, после — медью, после — серебром, и уж после всего этого золото сделалось золотом, достигнувши совершенства своего. Так ведь и человек соразмерен и совершенен по-своему! Но возможно ли говорить, будто человек явился спервоначалу быком, после преобразился в осла, дальше — в коня, ещё дальше — в обезьяну; и только после всех этих превращений сделался человеком? Или возможно?.. А как же говорят о яхонте-лале, будто бы он сперва бывает белым, после чернеет, желтеет; и только после всех этих окрасок-цветов делается красным? Офонас ведь сам слыхал, как один купец рассказывал, будто сам видел в одной копи все эти цвета...

Эх! Паломничество, паломничество! Когда Офонас-Юсуф пошёл вместе с индеянами...

Нет сил сидеть, лечь надобно. И глаза в потолок тёмный. И пусть перед глазами заиграют, загуляют, запляшут картины живые... Как всё было? Нет слов описать. А увидеть снова и снова перед глазами своими? Ведь это возможно, возможно!..

* * *

...Повозка трясётся по дороге ухабистой. Подле Офонаса-Юсуфа незнаемая жонка, в плат завёрнутая тёмно-зелёный, ростом малая. А сам Офонас-Юсуф, загорелый, почернелый, на голове тюрбан выцветший, за плечами — сума. Но это ведь ещё не «прастхана» — не начало, не зачин паломничьего пути. Нет, это всего лишь путь к зачину...

Приехали к малому храму. А здесь уж толпы бурлят, шумят. Люди со всей страны Индийской прибывают, стекаются...

В храме кланяются бутам-идолам. А каждому водителю паломников подносят кокосовый орех и шафрановый шёлк на тюрбан.

Подле храма, на площадке, пляшут. Музыканты стучат-пристукивают в блюдца медные. Плясуны прыгают, раскидывая ноги; а то на колени кинутся, а то наземь лягут и вскинутся тотчас...

Вокруг Офонаса все невольно повторяют движения танцоров, быстрые, резкие... Вот и Офонас припрыгивает на месте... Уже все пляшут вкруг малого храма... Как это? Позабыл теперь... «Атман» — душа каждого человека... У каждого человека есть душа, и та душа зовётся индеянами «Атман». А как примутся все плясать, и Атман каждого освободится, и сольются все Атманы в одну великую вселенскую душу, которая зовётся «Брахман»... Или нет? Которая душа как зовётся? Какая душа — Атман? Какая — Брахман... Всё путается в уме Офонаса... Атман — Брахман... Брахман — Атман... И все пляшут, пляшут... И Офонас пляшет вместе со всеми, повторяя невольно общие движения, невольно повторяя...

Офонас бредёт в огромной толпе паломников... Жители окрестных деревень выходят на дорогу, машут руками приветственно...

Все поют славословия богам. Солнце выходит из-за облаков. Солнечные лучи обжигают лица, шеи. Офонасу привычно солнце Индийской страны... Атман — Брахман... Брахман — Атман... От кого слыхал эти слова? От Мубарака?.. В рассказах Микаила?.. Атман — Брахман... Брахман — Атман... Песнопения льются... Босые ноги переступают, легко топочут... Сума плечи не натрёт — Офонас привычный к дорогам, к путям дальним...

Людей всё больше. Ищут колодцы, ищут ручьи. Далеко ушли от большой реки. Подле грязного ручья на окраине деревни мочатся деревенские мальчишки. Ручьи и речки унесут всё в большую святую реку.

Офонас повязал лицо платком — от пыли. Паломники должны жить подаяниями. Офонасу подали воду в кувшине, заткнутом листьями, горсть орешков и бананы. Отовсюду несут паломникам бананы, манго, кокосы. Паломники движутся медленно и поют, поют. Ночами спят в малых храмах или просто у дороги. Офонас сидит, ноги поджав под себя, и ест бананы. Растягивается, подложив суму под голову. Часто бродил он с малым имуществом своим. Но теперь он испытывает спокойное чувство свободы, потому что идёт куда-то в неведомое вместе с многими людьми, свободный от имущества, от мыслей о деньгах, о крыше над головой. Ночью воздух влажен, душно и жарко, воздух густо заполнен человеческими запахами, духом человеческих тел, рук и ног...

Люди хрипят во сне, стонут, бормочут...

Утром снова в путь. В придорожном храме совершают «пуджу» — богослужение. Но туда не пробиться. Впрочем, не пробились и Офонасовы спутники. Офонас пытает их, спрашивает. Джай рассказывает, как подходят к изваянию божества и подносят бананы, кокосы, сладости, гирлянды цветочные. Омывают изваяние в пяти сладостных жидкостях — в молоке, в мёде, в сахарной воде, в молоке квашеном и в масле топлёном. Все отпивают по глотку. Моют идола в чистой воде, вытирают насухо, окутывают красивыми тканями, украшают цветами. Все поют славословие богу. А для каждого бога — свои цветы и свои кушанья.

— Но может ли статуя, сделанная человеческими руками, быть богом? — спрашивает Офонас, желая понять.

— А разве в твоей стране холодной не поклоняются изображениям богов?

— Да, поклоняются, это изображение называется «иконой»...

— И оно для вас бог?

— Нет, нет, всего лишь изображение...

— Но вы молитесь перед ним?

— Да... Но это нужно, чтобы сделалось молитвенное такое сосредоточение, чтобы думать о Боге небесном...

— Ты думаешь, и мы не знаем, что изваяние каменное — не есть бог?

— Стало быть, и для вас изваяние, как для меня была бы икона!

— Все делается для молитвенного сосредоточения, для усиливания духа в стремлении к божеству!..

* * *

Офонас купил в деревенской лавке лёгкое покрывало и циновку. Идти ещё очень далеко, и не все же ночи проводить на придорожных камнях или на голой земле...

Одиннадцатый день лунного месяца — любимый день Вишну. В этот день положено поститься. Многие вокруг Офонаса не брали в рот ни крошки хлеба, ни капли воды. Офонас, захваченный общим настроением, также не ел и не пил. Но ему отчего-то чудилось, будто он постится постом христианским. Странное состояние овладевало его душой: хотелось вершить ревностно все положенные обряды индеянские, и в то же время душа всё более переполнялась тоской о молении русском православном, о церковном стоянии, о киоте домовом с иконами...

Загремели раковины, затрубили. Знак для остановки, для еды и краткого отдыха. Офонас хватает за руку одного из своих спутников, Намдева. Сегодня уже разрешена еда. Едят кхичри, пьют воду.

Солнце жжёт нещадно. Дорога пошла вверх. Прежде не доводилось Офонасу идти так долго. Лицо в поту, ноги тяжелеют. Вдруг раздаётся женский звонкий вопль с провизгом:

— Парвати!

Многие голоса подхватили, повторили:

— Парвати!

— Парвати!

— Парвати!..

Офонас также кричит невольно и во всё горло:

— Парвати! Парвати!

Кричит вместе со всеми, кричит, кричит, кричит...

Вот ему и полегчало, пот присох на лбу. А кто-то падает без памяти, и оттаскивают беднягу на обочину, поливают водой.

— Жара лучше, чем дождь, — произносит близко от Офонаса тихий голос женщины, — в дождь дорога скользкая...

Снова остановка. Все поют песнопение, стучат в медные блюдца, приплясывают. Затем женщины устраиваются на ночлег поодаль от мужчин. Чья очередь готовить кхичри? Намдева? Джая? Чангдева? Офонас помогает Джаю. Дождь накрапывает. Все укладываются спать под открытым небом. Редкие капли дождя падают на лицо, редкие звёзды глядят из облаков ночных. Болят усталые ноги. Тысячи людей спят в долине, и Офонас среди них.

* * *

Дорога повела людей дальше.

Спутники Офонаса приободряют его:

— Веселее, друг, веселее! Во рту — имя бога, в руках — бубенцы звенящие, в ногах — пляска! Веселее, друг, веселее!..

Хлопают в ладоши, гремят медными блюдцами, выкрикивают-выпевают:

— Рама Кришна Хари! Рама Кришна Хари!

Офонас кричит вместе со всеми, а ноги сами двигаются в танце. И нисходит на людей «ананд» — благодать.

В эти дни говорят Офонасу многие слова, но это не слова рассказов длинных, а слова пояснений.

— Надобно освободиться от «мокши», от цепочки всё новых и новых рождений-перерождений. А паломничество нужно для того, чтобы достигнуть «ананда»...

Всё путается в уме, в памяти Офонаса. Что-то говорят ему, и он тотчас забывает. Пытается повторить в уме, и выходит уже другое, иное, другие слова...

У многих паломников ноги стёрты в кровь, других слабит от плохой воды. По утрам положено совершать омовение. А воды мало. Женщины моются у колодца, прикрываясь одеждой, подхватывают край ткани зубами, подсовывают сухое платье под мокрое и переодеваются. Мужчинам проще. Офонас давно уже не стыдится оголённой груди. Это на Руси грех мужику показывать голую свою грудь. И давно уже Офонас принудил, заставил себя не печалиться об утрате нательного креста. Давно, давно потерял нательный крест... А на обед — «чапати» — толстые пшеничные лепёшки, да рис варёный с бобовой горячей приправой...

С самого раннего утра — новый путь. Остановились на берегу мутной речки. Вода свежая, охряного цвета. А речка мелкая. Тут же, в мелкой тёмной воде, стадо буйволиц спасается от мух. Все люди входят в воду. И Офонас — со всеми.

Трубят в раковину. Пора идти вновь. Раздаётся голос запевалы, и все подхватывают песнопение.

Впереди — храм Кхандобы. Кхандоба — воплощение Шивы, Шива-целитель, Шива — покровитель домашнего скота... Храм на горе. Спутники Офонаса поднимаются, и он — следом. Какой-то человек, исхудалый, измученный, ложится ничком, встаёт, делает несколько шагов и снова ложится. Так он будет идти всю дорогу. Чего он просит у божеств? Никто из паломников не знает и не расспрашивает. Ночуют Офонас и спутники Офонаса в храмовой галерее.

* * *

Толки, россказни. Кого-то обокрали.

— Это «гауше», это «гауше» — воры!

— «Гауше» тащат всё, что попадает им под руку; готовы обокрасть самых бедных паломников!..

Офонасу рассказывают:

— Жил некогда разбойник Вальмики. Он был брахман, но убивал других брахманов. Однажды он хотел убить одного брахмана, но тот попросил разбойника об одной лишь милости — попросил, чтобы Вальмики семь раз произнёс слово «мара» — «убейте». Вальмики начал говорить: «Мара, мара...» И вдруг понял, что повторяет имя бога: «Рама, Рама, Рама...» Так изумился Вальмики, что замер на многие тысячи лет. Приползли муравьи, и он сделался муравейником. Прошло много тысяч лет, и мудрец, которого хотел убить Вальмики, снова шёл по той дороге. Он решил, что грехи Вальмики искуплены, и освободил его. Вальмики возродился к новой жизни и создал Рамаяну — повествование о жизни и подвигах Рамы, который есть одно из земных воплощений бога Вишну.

— Вон на том холме сиживал Вальмики, когда был разбойником! И сюда он возвратился, чтобы думать о подвигах Рамы!..

Офонас вспомнил о Мубараке и спросил:

— А может ли возродиться к новой жизни обезглавленный разбойник?

— О! И ты слышал о Мубараке! Многие говорят, будто он вернулся к жизни. Теперь его имя Нарендра.

— Я слышал и о его жене. Её ведь тоже казнили.

— Говорят, будто она возродится в обличье безумной старухи. Но никто не знает правды.

— А Мубарак? Кто он теперь?

— Мы не знаем. Говорят, что его имя теперь — Нарендра и он один из многих. Говорят, ему в этой его новой жизни не суждено быть знаемым...

Как хотелось Офонасу говорить о Мубараке и Дарии, но он решил молчать, как будто бы это молчание являлось видом послушания для него...

На привале женщины мыли одежду, мужчины пели славословия богам.

Утром, в самую рань, находят ручей, наполняют кувшины. Когда вода кончается, пьют из луж. Иные облегчаются, сидя на корточках и уткнув лицо в коленки. Пить хотелось всё время.

Ночами спутники Офонаса спят легко. Никакой шум никогда не может быть помехой их сну.

Все идут. Одно песнопение сменяет другое. Жители окрестных деревень стекаются послушать, отрываясь от полевых работ. Паломники хлопают в ладоши, кричат, стучат в медные блюдца.

Следующий привал — в деревне, где есть большие колодцы.

Достичь благодати не так-то просто! Ешь и моешься, где придётся, и где найдёшь место, там и ложишься спать. Надо идти вместе со всеми, петь, плясать и слушать...

А дождь идёт навстречу паломникам, и дорога немощёная преображается в грязное месиво. Ноги стёрты. Ступаешь по грязи, еле вытягиваешь ноги, мелкие камешки застревают между пальцами. Еле бредёт Офонас. Его спутники предложили ему забраться на повозку, запряжённую быками. Но он отказался.

Рассказали Офонасу о Шиве и Парвати. Шива и Парвати вышли на дорогу, на одну из тех дорог, что вели к храму. Шива превратился в корову, а Парвати — в девочку-пастушку. Бедная корова застряла в грязи, а девочка плакала и просила помочь ей вытащить корову. Но все спешили к храму, и откликнулся один лишь отрок, его звали Тукарам.

А идти ещё далеко. А солнце всё печёт и печёт. Надо заходить в придорожные храмы, а сил всё меньше и меньше. Но вместе со всеми выкрикивает Офонас:

— Рама Кришна Хари! Рама Кришна Хари! Парвати! Парвати!..

Дорога неровная, каменистая, раскалилась от зноя. Все идут босиком, и Офонас идёт босиком. Спутники Офонаса видят его усталость и подбадривают его:

— Это ты приближаешься к богу, друг! Если не мучиться, Всевышний не пойдёт впрок!

Днями жарко, ночами — прохлада. Вода плохая. Но все идущие устремлены душою к небу и потому никакими тяжёлыми болезнями не заболевают.

На привале Офонас бродит среди людей, слушает. Женщины поют весело:

— Что же ты наделала, соседка,

Увела меня в дальний путь к Парвати,

Ой, соседка, путь какой тяжёлый,

Ой, ноги болят, волдырей сколько[149]!

Все идут усталые, измученные.

— Коли по дороге к Парвати не промок, не терзался жаждой и жаром, как тогда узнаешь, что ты паломник!

У Офонаса лицо и шея вздулись пузырями. Кожа сожжённая сползала, будто кожура тонкая с плода спелого. В деревне на привале мажут ожоги квашеным молоком. Офонаса накормили, чтобы придать ему сил. После обильной трапезы глаза слипались. Свернулся клубком на циновке и заснул.

* * *

Шли через пустынные места. Офонас вставал рано, помогал назначенным печь лепёшки «чапати». В котлах размешивали тесто, раскатывали лепёшки, пекли на сковородах. Многим лепёшки достаются уже холодными, но что поделаешь — далёкий путь!

Ветер гонит песок и швыряет большими пригоршнями в котлы и на сковороды. Надо поспешить раздать лепёшки. Налетает дождь.

После короткого отдыха — в дорогу. Офонас, как положено, прикасается ладонями к стопам одного из предводителей паломников.

— Эй! — кричит Намдев. — Не болтать попусту. Все помыслы должны быть устремлены к Богу!

Вечером в деревне крестьяне поют и пляшут. Женщины сцепляют руки накрест и вертятся быстрым хороводом. Другие женщины кувыркаются, вцепившись руками в большие пальцы ног. Мужчины залезают друг другу на плечи, падают с весёлым смехом. Офонас смеётся. Все смеются.

* * *

Дорога круто пошла вниз, спуск падает резко. Теперь нужно бежать, как бы стремясь к храму. И с криками «Рама Кришна Хари! Парвати! Рама Кришна Хари! Парвати!» все устремляются вперёд, бегут вниз. По крутой дороге бегут мужчины и женщины, старые и молодые... Офонас чуял, что нельзя останавливаться, надо бежать вместе со всеми, иначе толпа, бегущая дружно, отчаянно, собьёт себе под ноги многие и растопчет. Офонас летел во весь опор, глаза раскрылись широко. Позади, впереди, по бокам — летели, мчались индусы, развевались белые рубахи мужчин и цветные платья женщин. Все обессилели, но и были сильны единым безысходным порывом. И следом за людьми бежали возбуждённые людскими криками и суетой быки, таща за собой повозки...

В городке на ночлеге Офонас отходил от пережитого ужаса, но ему было весело, дикий бег странно взбодрил его. Теперь он ходил бодрый, заходил в храмы. Горожане угощали паломников едой и продавали сучья для костров. Ночь Офонас провёл во дворе дома кузнеца. Люди вставали с земли, ходили взад и вперёд, переступали через спящих, но Офонас спал крепко и сладко.

Эх, ананда, ананда — ананд — благодать, блаженство. Снисходит на паломников блаженство — ананд — ананда — благодать. Идёт благодать вместе со всеми мучениями тела, идёт благодать духа.

Все идут в паломничество кучно, но иные и поодиночке. Говорят они:

— У меня нет никого в этой жизни, вот и тянет к Божеству!

Офонас разговорился с одним таким одиноким паломником и отстал от своих. Побежал искать, а ветер гонит пыль тучами серыми. Наконец отыскал спутников, сидели тесно, кучно, с лепёшками в руках, положить некуда было лепёшку, некуда было кувшин с водой поставить. Кучно все сидят: тесно...

В полдень снова пошли. Много людей...

* * *

Добрались до храма, до большого храма. Кругом цветочные гирлянды, музыка, смех. Несколько паломников подрались с музыкантами, те играют не ту музыку, какая положена. Ночь спускается, народ всё прибывает, густо пахнет калом и мочой, канавы вдоль улиц вконец изгрязнились. Но все радуются, все добрались до цели. Все идут к реке, входят в воду. Офонас погружается по грудь, машет руками в воде, бьёт ногами по-лягушачьи, выбирается на берег...

Наконец-то и великая пуджа — богослужение. Загляделся Офонас, даже и не приметил, как пролетела-проскользила змея, а это, может, и ядовитая кобра была. Священная кобра, посвящённая Шиве. Большой храм, малый храм, ещё малый храм... Откуда берутся силы? И отчего эти силы берутся? Благодать подступает к горлу Офонасову, исходит клёкотом странным... Ананд, ананда, благодать, блаженство...

И путь назад. Красные, зелёные, синие ткани, в которые завёртываются женщины; красные чалмы-тюрбаны мужчин; чёрная земля по обеим сторонам дороги; дымка одела далёкие горы; трава по обочинам яркая, зелёная, голубое небо глядит на людей сквозь дождевые тучи...

Спутник Офонаса поёт песнопение:

— Наставник высоты оказал мне милость,

Мне, который ничего не сотворил, не сделал.

На дороге он встретился, когда я шёл для омовения в Ганге.

Руку мне на лоб он возложил,

Масла топлёного попросил к еде,

А я во сне позабыл обо всём.

А он дал мне слова, светлые слова: «Рама Кришна Хари»;

Светлые слова «Рама Кришна Хари» он дал мне.

Хорошо, о Боже, что я разорился,

Хорошо, что не уродился хлеб на полях.

Терзания души устремили мысль к Богу,

К мирскому всему отвращенье пришло.

Хорошо, о Боже, что жена сварлива,

Хорошо, что опозорился перед людьми.

Хорошо, что люди меня презирают,

Хорошо, что богатство ушло навсегда;

Хорошо, что от стыда перед людьми не сгораю,

Хорошо, о Боже, что Ты дал мне защиту!

«Рама Кришна Хари! Рама Кришна Хари!» —

Светлые слова...[150]

— Люди пребудут разъединёнными, — кто-то произнёс.

Индусы даже стараются не есть вместе. Люди пребудут разъединёнными. Долго-долго Офонас будет помнить цветочные гирлянды, красные тюрбаны, чёрные брови изогнутые, большие глаза и чёрные усы, и белые складчатые чалмы, и босые ноги. И храмы цветные, поднятые к небу, заострённые и купольные, и смутно сходные с церквами на Руси. И тесные улочки, и женщины в красном, и старуха с чёрным лицом и белыми волосами и с одним белым клыком, торчащим изо рта... Всё запомнится до самой смерти!..

* * *

Отчего затосковал после паломничества? Захотелось назад, в Тверь. Захотелось войти в церковь, службу отстоять, в доме перекреститься на икону материну, на Параскеву-пятницу... Никто не ждёт Офонаса, а он тоскует... Он всё ещё не дома, не добрался до дома, всё ещё тоскует... Пишет:

«А иду я на Русь, кетъмышьтыр имень, урус тутътым — думаю, погибла моя вера, постился я с бесерменами... Месяц мартъ прошёл, и яз заговел з бесермены в неделю, да говел есми месяц, мяса есми не елъ и ничего скоромнаго, никакие ествы бесерменские, а елъ есми по-двожды на день хлебъ да воду, авратыйля ятмадым — и с женщиной не ложился я. Да молился есми Христу вседрьжителю, кто сотворил небо и землю, а иного есми не призывал никоторого именемъ, Богъ Олло, Богъ керим, Богъ рагимъ, Богъ хосдо, Богъ акьберь, Богъ царь славы, Олло варенно, Олло рагимельно сеньсень Олло ты — Господи Боже, Бог милостивый, Бог милосердный, Бог Господь, Бог великий, Бог царь славы, Бог зиждитель, Бог всемилостивейший, — это всё Ты, о Господи».

Вспоминал, считал числа разные, убегали слова. Писал:

«Месяца мая в первый день брал Пасху в Бидаре в Индостане бесерменском, а бесермены байрам брали в середине месяца, а поститься я начал месяца в первый день. О благоверные рустии христиане! Кто по многим землям ходит, тот во многие беды впадает и веру христианскую теряет. Я же, робище Божий Афонасие, исстрадался по вере христианской. Уже четыре Великих поста прошло и четыре Пасхи прошли, а я, грешнай, не ведаю, когда Пасха или пост, ни Рождества Христова не блюду, ни праздников других, ни середы, ни петыка-пятницы не блюду: книг у меня нет. Как меня пограбили, книги у меня отняли. И я от многих бед пошёл в Индию, потому что на Русь мне идти было не с чем, не осталось у меня никакого товара. А первую Пасху где взял, не помню; а другую Пасху взял в Чапакуре, а ещё в земле Мазандаранской, а ещё — в Ормузе, а ещё — в Индии среди бесермен, в Бидаре, и много я печалился по вере христианской».

* * *

Офонас бормочет-поёт-говорит-приговаривает. Накатило на него, нашло, хорошо накатило-нашло...

— По людям я иду домой, по людям.

Туда, где по полям играет грудень.

А в ледяных избушках под снегами

Медведи спят с открытыми глазами.

И в спёртом духе двигаются лапы,

Плетут из лыка короба и лапти,

Посасывают ягоду сухую,

Иду в снега, иду в страну тверскую.

Я от огня к огню иду с сумою.

Мне говорят — иди — Господь с тобою.

Туда весною улетают птицы,

Туда везут купцы шелка и ситцы.

Там девушки, как солнышко, сияют,

Седые старцы мудро управляют.

Я верю. В сердце Индия со мною,

И родину я заново открою.

Уста открою, пусть разносит ветер

Мои слова. О милые медведи!

Довольно спать! Стряхните лёд берлоги!

Сюда идут слоны и носороги!

Не унывайте, веселитесь, братцы!

Я рассказал им, как сюда добраться.

Царь обезьян, мудрейший в Индостане,

Внимая мне, главой кивал в тюрбане.

Сюда идут! Здесь будут очень скоро!

Меня до Волги провожали горы.

За мною мчится солнце, обгоняет.

Со мной идёт весна, зима растает!

И с пальмами подружатся берёзы.

Кудрявые, не плачьте, есть кокосы.

Есть хлебные деревья и бананы.

Любите жизнь, довольно пить из раны!

Сюда придут качели и мечети,

Павлины пропоют Минеи-Четьи[151].

Качели мы привяжем к минаретам.

И воздух скажет: «Мне бы ваши лета!»

Монахи будут с девками венчаться,

Под звоны колокольные качаться.

Святая простота возьмёт зулею

И заиграет заклинанье змею.

Я заклинаю змея, ад несущего,

По душам нашим медленно ползущего.

Замри, замри, восстань и стой свечою!

Тебе играет рай, Господь с тобою.

И музыки не кончится теченье,

И в ней твоё последнее спасенье.

Замри, замри и слушай, слушай, слушай.

Под Солнцем ясным всё имеет уши, имеет уши.

* * *

Писал:

«От Ормуза морем идти до Калхата десять дней, а от Калхата до Дега шесть дней и от Дега до Маската тоже шесть дней, а до Гуджарата десять дней, от Гуджарата до Камбея четыре дня, а от Камбея до Чаула двенадцать дней, и от Чаула до Дабхола шесть дней. Дабхол же в Индостани пристань последняя бесерменская. А от Дабхола до Кожикоде двадцать пять дней пути, а от Кожикоде до Цейлона пятнадцать дней, а от Цейлона до Перу два месяца, а от Пегу до Южного Китая месяц идти — морем весь тот путь. А от Южного Китая до Северного идти сухим путём шесть месяцев, а морем четыре дня идти. Аросто хода чотом — Да устроит мне Господь крышу над головой.

Ормуз — пристань большая, со всего света люди тут бывают, всякий товар тут есть. Пошлина же большая, со всякого товара десятую часть берут».

Товары вертятся перед глазами, вспоминаются... Медь, серебро, киноварь, розовая вода, кожи, сафьян, кони, амбра, ревень, камни самоцветные, жемчуг, разные ткани...

Теперь надо торопиться писать, потому что грудь болит и ест грудь кашель. Надо спешить, а хочется-то возвратиться назад в Гундустан, воротиться словами разными... Почему убегают слова?.. Офонас доскажет, допишет всё, как должно, и снова в Индию воротится словами своими, будет писать об Индии!.. Только допишет свой путь...

«Камбей — пристань всего Индийского моря. Делают тут на продажу алачи, да пестряди, да киндяки, да делают тут краску синюю, да родится тут лак, да сердолик, да соль.

Дабхол — тоже пристань велми большая, привозят сюда коней из Египта, из Аравии, из Хорасана, из Туркестана, из Бендер-Ормуза. Отсюда ходят сухим путём до Бидара и до Гулбарги месяц.

И Кожикоде — пристань всего Индийского моря. Пройти мимо неё не дай Бог никакому судну: кто её пропустит, тот дальше по морю покойно не пройдёт. А родится там перец, да имбирь, да цветы муската, да орех мускатный, да каланфур — корица, да гвоздика, коренья пряные, да всякого коренья родится там много. И всё там дёшево. Да кулъ да каравашь письяръ хубь сия — А рабов и рабынь много, хорошие и чёрные».

После Хундустана сколь поубавилось всех сил. И писать тяжело. А и перед глазами не столь многое встаёт. Что-то видел и вправду сам, а другое слыхал...

«А Цейлон — пристань немалая на Индийском море. И там на горе высокой схоронен праотец Адам. А около той горы добывают самоцветные камни — рубины, агаты, хрусталь. И слоны там родятся, а цену им по росту их дают».

Тут вспомнил, как до Цейлона дописал, вспомнил Китайскую пристань. Это... если что любопытное, как с женщинами тесную близость имеют, это всегда занимало Офонаса... И сейчас вспомнил и писал:

«Китайская же пристань вёл ми велика. А жёны их со своими мужьями спят днём, а ночами ходят к чужестранцам заезжим — гарипам, да спят с ними, и дают они чужестранцам деньги, да приносят с собой кушанья сладкие да вино сладкое, да кормят и поят гарипов-купцов. А любят людей белых, потому как люди их страны очень чёрные. А зачнёт жонка от гарипа дитя, то гарипу деньги даст муж. А родится дитя белое, гарипу белому триста тенег платят, а чёрное дитя родится, тогда и ничего не заплатят, а что пил да ел, то ему халялъ — даром, по их обычаю».

Вдруг вспомнил всю эту путаную тяжкую дорогу назад и почувствовал отчаяние. И тогда отчаяние было, и теперь отчаяние осталось, никуда не пропало. И Офонас писал о том, о прежнем своём отчаянии, а выходило, что изливал отчаяние своё нынешнее... Всё путалось: где какая жара выдавалась, и благословения, которые призывал на Русь; и отчаяние, отчаяние, безысходица...

Писал:

«В Бидаре луна полная стоит три дня. А в Гундустане жара большая не всегда жарит. А ещё — что слыхал, а что и на себе чуял: очень жарко в Ормузе и на Бахрейне, где жемчуг родится, да в Джидде, да в Баку, да в Египте, да в Аравии, да в Ларе. А в Хорасанской земле жарко, да не так. А в Чаготае очень жарко. В Ширазе, да в Йезде, да в Кашане жарко, но там и ветер бывает. А в Гиляне очень душно и парит сильно, да в Шамахе парит сильно; в Багдаде жарко, да в Хумсе и в Дамаске жарко, а в Халебе не так жарко.

А в Севастей губе да в Гурзыньской земли добро обилно всем; да Торьскаа земля обилна вельми; да в Волоской земли обилно и дёшево всё съестное; да Подольскаа земля обилна всем. А Урус ерь таньгры сакласынъ; Олла сакла, худо сакла! Бу доньяда муну кыбить ерь ектуръ; нечикъ Урсу ери бегъляри акай тусил; Урус ерь абадан больсынъ; расте кам даретъ. Олло, худо, Богъ, Богъ данъгры. — А русскую землю Бог да сохранит! Боже, храни её! Господи, храни её! На этом свете нет страны, подобной ей. Но почему князья земли Русской не живут друг с другом как братья! Пусть стоит Русская земля, да отчего так мало в ней справедливости? Боже, Боже, Боже, Боже!»

О земле Русской писал тюркскими словами. Уже и сам не понимал, для кого пишет, кому изливает душу. Разве кто просил его излить душу? Ведь не излияний души от него ждали, а доноса на самого себя. Ему бы оправдаться, а не душу изливать! Кто прочтёт непонятные слова? Но разве же он для кого-то пишет сейчас? Он сам себе душу изливает; в чужих словах, которые сделались ему давно привычны...

«Господи, Боже мой! На тебя уповал, спаси меня, Господи! Пути не знаю — куда идти мне из Индостана: на Ормуз пойти — из Ормуза на Хорасан пути нет, и на Чаготай пути нет, ни в Багдад пути нет, ни на Бахрейн пути нет, ни на Иезд пути нет, ни в Аравию пути нет. Повсюду усобицы, повсюду князей убивают. Мирзу Джеханшаха убил Узун Хасан-бек, а султана Абу-Саида окормили ядовитым зелием. А Узун Хасан-бек захватил Шираз, да земля та не признала его, а Мухаммед Ядигар к нему не едет: опасается. А иного пути нет. А на Мекку пойти — веру бесерменскую принять. Потому, веры ради, христиане и не ходят в Мекку, там в бесерменскую веру обращают. А в Гундустане жить — издержаться, исхарчиться вконец; здесь дорого все; один я, а на харч по два с половиной алтына в день шло, а не пивал ни вина, ни сыты, не брал».

* * *

Шираз — большой город, и домов-то, быть может, и сто тысяч. В долине пшеница растёт, сады, виноград. А правитель Узун Хасан поставил в Ширазе своего сына Халила-Султана, а тот против отца и пошёл, а Узун Хасан тогда прогнал сына, до Тюркистанских земель гнал, где и спасся Халил-Султан.

А и Багдад — большой город, и живёт здесь глава бесерменский — халиф. А посреди города — большая река, и можно по этой реке спуститься в Индийское море. Купцы по этой реке ходят на кораблях. А плыть восемнадцать или двадцать дней. А ещё и город Басра портовый, а кругом него рощи, и родятся самые лучшие финики.

А выделывают в Багдаде разные материи: нассит, нак, кермози — шёлковые, шитые золотом, на разный манер вытканы деревья, цветы, звери и птицы.

* * *

Теперь он торопился завершить своё писание. Всё путалось в уме, всё надо было вспоминать заново; напирали именования городов, теснились в памяти...

«Из Гулбарги пошёл я в Каллур. В Каллуре родится сердолик, тут его и обделывают, и развозят отсюда по всему свету. А много в Каллуре оружейников. А был я там, может, и пять месяцев, не помню; а пошёл оттуда в Коилконду. А там базар большой. А оттуда пошёл в Гулбаргу, а из Гулбарги к Аланду. А от Аланда пошёл в Амендрие, а из Амендрие — к Нарясу, а из Наряса — в Сури, а из Сури — пошёл к Дабхолу, пристани моря Индийского».

Напряг память. Что ещё видел? Многих людей видел, говорил с ними. Но таких, как Микаил из Рас-Таннура или Мубарак, не видел боле. Несколько раз слыхал о Микаиле, но уже не мог бы его нагнать; да и не хотел; ведь уже простились... А в Каллуре видел, как на секиры да на мечи насаживают алмазы — «сулях микунет» — украшают оружие...

Писал дале:

«Очень большой город Дабхол, съезжаются сюда со всего поморья — и Индийского, и Эфиопского. И тут я, окаянный Афонасие, рабище Бога вышнего, Творца неба и земли, позадумался о вере християнской и о крещении Христовом, о постах, святыми отцами устроенных, о заповедях апостольских, и устремился мыслию на Русь пойти. Взошёл в таву и сговорился о плате корабельной — со своей головы до Ормуза града два золотых дал. Отплыл я на корабле из Дабхола града на бесерменский пост, а до Пасхи оставалось, должно быть, три месяца.

А плыл я в таве по морю месяц, должно быть, не видел ничего, одно море кругом. А на другой месяц увидел горы Эфиопские, и все люди на корабле вскричали: «Олло перводигер, Олло конъкар, бизим баши мудна насинь больмышьти», а по-русски это есть: «Боже, Господи, Боже, Боже вышний, Царь небесный, здесь нам сулил ты погибнуть!»

В той земле Эфиопской были мы пять дней. Божией милостью зла не случилось. Много роздали рису, да перцу, да хлеба эфиопам. И они суда не пограбили».

Не знал Офонас, что добрался до нагорного берега северо-восточной Африки! Плыл он в пору дождей. Ветра и течения сместились, и снесло индийскую таву к югу. А что оно такое — месяц на корабле, на сухарях да на вяленом мясе да на рисе — и всего совсем помалу! И только море, только море кругом.

А плыли ведь в Персидский залив. А выплыли на подходы к морю Красному. Никто на корабле не ждал такого! Перепугались все, и знали, отчего боялись. Было чего опасаться.

Не один век ходили этим морским путём корабли, груженные товарами. Плыли и паломники в Мекку и в Медину.

Эти моря всем взяли, хороши дарьи-воды, ежели бы не ходили здесь по водам разбойники морские. Все знали, что от разбойников нет спасенья, и потому и раскричались в отчаянии. К большому счастью, всё обошлось; раздали на берегу припасы и подарки. Пошли на корабле далее. Офонас слушал теперь страшные истории о разбойниках, как они налетали на корабли, убивали корабелышков, рассекали на части и кидали в море, а купцов грабили, оставляя в одних рубахах нижних. И разбойники скакали на палубе и блистали копьями, саблями и широкими топорами.

* * *

Офонас торопился закончить своё писание. Уже оставалось совсем мало сил. Старался писать скоро, быстро...

«А оттудова же поидох двенадцать дни до Мошьката, и в Мошкате же Великий день взях. И поидох до Гурмыза девять дни, и в Гурмызе бых двадцать дни. Изъ Гурмыза поидох к Лари, и бых три дни. Из Лари поидох к Ширязи двенадцать дни, а в Ширязи бых семь дни. А изъ Ширяза поидох к Верху пятнадцать, а в Вергу бых десять дни. А из Вергу поидох къ Езъди девять дни, а въ Езди быхъ восемь дни. А изъ Езди поидох къ Спагани пять дни, а въ Спагани шесть дни. А ис Пагани поидох Кашани, а в Кашани бых пять дни. А ис Кошани поидох к Куму, а ис Кума поидох в Саву. А ис Савы поидох въ Султанию. А ис Султанин поидох до Терьвиза. А ис Тервиза поидохъ в орду Асаибе. В ърде же бых десять дни, ано пути нету никуды. А на турьскавъ послал рати своей сорок тысяч. Ины Севасть взяли, а Тоханъ взяли да и пожьгли. Амасию взяли и много пограбили сел, да пошли на Караманъ, воюючи.

И яз из орды пошёл къ Арцицинц, а из Въцана пошёл есми въ Трепизонъ. И въ Трапизон же приидох на Покровъ святыя Богородица и приснодевыя Мария и бых же въ Трапизони пять дни. И на корабль приидох и сговорихъ о налоне дати золотой от своеа головы до Кафы, а золото есми взял на харчь, а дати в Кафе. А въ Трапизони же ми шубашь да паша много зла ми учиниша, хламъ мой всь к собе взнесли в город на гору, да обыскали всё. А обыскивають грамотъ, что есми пришёл из орды Асанъбега.

Божиею милостью приидохъ до третьаго моря до Чермнаго, а парьсьйскым языкомъ дория Стимъбольскаа. Идох же по морю ветром пять дни и доидох до Вонады, и ту нас стретилъ великый ветръ полунощь и възврати нас къ Трипизону, и стояли есмя въ Платане пятнадцать дни, ветру велику и злу бывшу. Ис Платаны есмя пошли на море двожды, и ветръ нас стречает злы, не дасть намъ по морю ходити.

Олло акъ, Олло худо период егерь, развее бо того иного Бога не знаем. — Боже истинный, Боже, Боже покровитель! Иного Бога не знаю. И море же преидохъ да занесе нас сы къ Балыкаее, а оттудова Тъкъръзофу, и ту стоали есмя пять дни. Божиею милостью придох в Кафе за девять дни до Филипова заговейна-поста».

Усталость налегает. Большой град Паган-Исфахан. На равнине, окружённый поясом горным. Здесь огнём и мечом прошли великий Тимур и Джеханшах Кара Коюнлу[152]. И с тех пор не может подняться град. Хотел Офонас вернуться через Мазендеран, но нет, не выходило, и повернул на Тебриз.

А дале Кум. Базар хороший, денег у Офонаса, почитай что и нет; а ещё сколько добираться! Офонас сидит в караван-сарае, с пятью другими купцами делит одну горничку. Надобно беречь деньги, но разум перекормлен, перепитан Хундустанской жизнью, и теперь всё кругом видится, представляется избледневшим. И потому Офонас купил дурманного зелья немного, не такого сильного, и лежит на кошме, жуёт. В глазах не является ничего, но медленно накатывает ленивое упокоение, челюсти пожимаются лениво... «А в Куме город, только худ, зделан из глины, что садовой замет, да башни. А ряды, и карамсараи, и товары есть, а овощов всяких много. А ис Кума ходят в Мултанецко царство, в Ындею на вьюках на верблюдах».

Возможно было и рискнуть. Офонас пришёл в себя и купил тканей-платов. Был расчёт простой: в Куме ткани оказались недороги, а в пути перепродаст подороже, накинет цену, вот и пойдёт барыш.

В Савэ пошёл с караваном, на верблюде. «Два дни ходу ровным местом промеж гор». Деньги берег. В городе на торге покупал для еды дешёвые плоды: инжир, айву, яблоки, груши, гранаты. «А в Саве посад невелик, города нет; ряды и карамсараи всё каменное, а овощов всяких много». Продавал платы хорошо, а ещё и перец да краску.

Прошёл Офонас через города, порушенные завоевательными войсками. Джеханшах Кара-Коюнлу разорил Султанию. «А Султанея была царство древнее, и город был каменной, добре велик. И в том болшом городе кремль, нутреняй город.

А в кремле нутренном, сказывают, больших дворов было болши двадцати, опричь большого города и посадов. А ныне тот болшой город разорён до основания. А у нутренего города только одна стена да дву башни, и ров, да заросль. А тепере посадишко, да ряды и карамсараи, а всё каменное — и царского двора ворота с столбы каменые добре высоки...»

Рядом с городами, чей расцвет миновал, ярко выдавалось цветение Тебриза. В столицу державы правителя Узуна Хасана везли самые лучшие ткани персидские, жемчуга, шёлк-сырец гилянский, да шерстяные платы-ткани Халеба и Бруссы, да гундустанские краски и пряности. Сотни ткачей-мастеров в ремесленных кварталах города изготовляли шёлковые ткани, шерстяные, хлопковые, да шали, да ковры. А серебрянники и медники делали какие украшения! А оружейники!.. А на улках, на торгах кого только не встретишь! Персы, армяне, грузины, мусульмане, несториане, якобиты. А прекрасная Синяя мечеть! А медресе Насрийе, а огромный рынок крытый Кайсарийэ!

Вертятся в памяти слова именований, затеняют видения в той же слабеющей памяти. Офонас закрывает глаза. Теперь он более слышит в памяти своей, нежели видит взором внутренним... Как было? Из Тебриза пошёл в ставку Узуна Хасана. Пришёл Офонас в толпе купцов. Кланялись. Высокий и худой Узун Хасан смотрел живо, на тюрбане сверкал огромный рубин. Охранные грамоты выдали купцам особые писцы правителя. Офонас назвался здесь Юсуфом.

Узун Хасан воевал с Мехмедом, османским султаном. Сорокатысячное войско собралось в Битлисе и оттуда двинулось в Эрзинджан. Сожгли Эрзинджан, после — Токат. Взяли Амасию...

Добрался Офонас до Кафы. А там беда. На пути в Крым ограбили московиты большой караван, добиравшийся из города Генуи, из очень далёкого города, из италийского города, очень далёкого. А Кафа-то, она город генуэзцев! И за бесчинство московитов должны были ответить все купцы с Руси. Так решили генуэзцы! Князь московский Иван отправил посла Никиту Беклемишева, в Кафу для переговоров. Да ещё и союз заключил Беклемишев от имени своего князя с ханом крымским Менгли Гиреем.

А в Трабзоне власть Узуна Хасана не признавали. Грамоту его отняли, а заодно и имущество забрали. Осталось у Офонаса мало денег, те, что на теле своём прятал...

А за девять дней до Филиппова поста Офонас добрался в Кафу. Там встретился с купцами из Москвы. Ещё два года тому назад караваны на Русь не ходили, а ныне вновь пошли. На пристани Офонас увидел тотчас, как садился на корабль Никита Беклемишев с дьяками и служителями. Офонас успел схлестнуться, поссориться с москвичами Гридей Жуком и Степаном Василевым-Митриевым. Они были купцы большие, бывали во многих местах, купеческие общества оглавляли. Конечно же, никто не заходил так далеко, подобно Офонасу. Да что им была эта дальность его пути, если он ничего не добыл, не нажил, голяком возвратился!..

Офонас бранился и говорил, что от Москвы все беды берутся! Москва хочет пожрать и Тверь, и Новгород Великий... Отмахивались от слов Офонасовых. Что он был для них? Бедолага, никто и звать никак... А кто же мог дознать, что совсем скоро османский султан возьмёт Кафу[153]!..

Но добираться на Русь Офонасу пришлось милостями Гриди Жука и Степана Василева. Совсем издержался Офонас, обеднял вконец.

* * *

Ехали в Смоленск по холоду. Жилья кругом не видано было. Составили повозки, лошадей распрягли, пустили в серёдку. А ночью буря со снегом нагрянула. Лошади вырвались и ушли в лес. Никто не хотел наутро идти искать, это ведь были разбойничьи места. Но Офонасу уж нечего было терять. Он пошёл с одним из служителей Василева, тоже отчаянным парнем. Привели лошадей назад.

А дале темница, следствие, крепкие допросы, побои. Эх!.. Не добраться Офонасу до тверского погоста. Вдруг тоска падает на душу. Как будто не могилки Ондрюши и Насти, а сами они, живые совсем, дожидают, ждут Офонаса. Вот он пойдёт к дому, а Настя выйдет навстречу. И Ондрюша побежит вперёд к отцу... И после всё будет, сделается ладно, хорошо. Они все будут жить хорошо... Такие простые мечты, видения посещают Офонаса. Отчего-то он верит в эту встречу, верит наперекор правде о смерти Насти и Ондрюши. Он знает её, эту правду, но теперь она, правда эта, вся какая-то блёклая, тусклая в его разуме. Она, правда эта, на самом деле будто и неправда! Потому Офонас в своём видении, будто въяве, несёт на руках своих Ондрюшу. Ондрюша накрепко обхватил отца за шею, а Настя поспевает мелкими шажками рядом и ухватила Офонаса за рукав кафтана, а глаза её смеются в изумлении, и она дивится, каков Офонас чёрен лицом, далёкие земли солнцем окрасили его лицо, и чело, и ланиты...

Офонас уже и не знает, что с ним деется. Что он? Кто он? Куда? Что будет? Смерть? Или встреча желанная?.. Боле нет сил для писания. Только молитва. Успеть записать молитву. Путается всё в памяти. Офонас пишет славянскими буквами мусульманскую молитву Богу!..

«Олло перводигырь! Милостию же Божиею преидох же три моря. Дигырь худо доно, Олло преводигирь доно. Аминь! Смилна рахмамъ рагымъ. Олло акберь, акши худо, илелло акши ходо. Иса рухолло, ааликсолом. Олло акберь. А илягяиля илл елло. Олло перводигерь. Ахамду лилло, шукуръ худо афатад. Бисмилнаги рахмам ррагым. Хуво мугу лези, ля иляга ильля гуя алимул гяиби ва шагадити. Хуа рахману рагыму, хуво могу лязи. Ля иляга ильля хуя. Альмелику, алакудосу, асалому, альмумину, альмугамину, альазизу, альчебару, альмутаканъбиру, альхалику, альбариюу, альмусавирю, алькафару, алькахару, альвахаду, альрязаку, альфатагу, альалиму, алькабизу, альбасату, альхафизу, алъррафию, альмавифу, альмузилю, альсемию, альвасирю, альакаму, альадыолю, альлятуфу».

А по-русски оно звучит так:

«Бог творец! Милостию Божией прошёл я три моря. Остальное Бог знает, Бог покровитель ведает. Аминь! Во имя Господа милостивого, милосердного. Господь велик, Боже благий, Господи благий. Иса дух Божий, мир тебе. Бог велик. Нет Бога, кроме Господа нашего. Господь промыслитель. Хвала Господу, благодарение Богу всепобеждающему. Во имя Бога милостивого, милосердного. Он Бог, кроме него нет Бога; он, знающий всё тайное и явное. Он милостивый, милосердный. Он не имеет подобных себе. Нет Бога, кроме Господа нашего. Он царь, святость, мир, хранитель, оценивающий добро и зло, всемогущий, исцеляющий, возвеличивающий, творец, создатель, изобразитель, он разрушитель грехов, каратель, разрешающий все затруднения, питающий, победоносный, всесведущий, карающий, исправляющий, сохраняющий, возвышающий, прощающий, низвергающий, всеслышащий, всё видящий, правый, справедливый, благий».

Вдруг начинает казаться Офонасу, будто не болезнь с ним, а всего лишь простая усталость. И пройдёт, пройдёт, минется слабость эта телесная, минется... А сердце в груди колыхается, будто сорванное со своего места всегдашнего грудного; колыхается больно, болезненно в груди, болтается. Широко раскрывает, разевает рот бедняга Офонас; воздух лепкий заполняет глотку, проваливается в грудь больную и будто душит, душит... Но нет чувства предсмертия. Только в глазах потемнело немного да холодают руки и ноги, стопы и кисти. Офонас ухватывается за стену, опирается ладонью. Стена тёмная. Добирается до лавки, ложится на лавку. Лежит на спине, дышать вроде полегче. Закрывает глаза. Медленно-медленно просветлело перед глазами. Накатило-нашло на Офонаса. Он бормочет, он в уме припевает, голос его истаивает... Голова — на коленях милой женщины. Кто? Страшная и прекрасная Дария? Маленькая живучая Нирмал?.. Настя отчего-то в индийской хате?..

— Запечалилась нынче душа, запечалилась,

Закрутилась кручиной, заныла, замаялась.

Разложу пред собою бумагу литовскую,

И Луною гляжу на равнинушку плоскую.

И перо отложу, и сижу без движения,

И дремота у глаз начинает каждение.

Натуманит кадилом, а после рассеется,

И опять подо мною дорога расстелется.

Снова я прохожу стороною заморскою,

В Бухаре продаю свою сабельку польскую.

А за шкуру медвежью беру провожатого.

Дружным криком встречаем царя полосатого,

Он рычит и уходит, живот нам даруючи,

За горами остались дремучие русичи.

Мой вожатый рукой пишет в воздухе смуглою,

Говорит чудеса, что земля наша круглая,

Что увижу, дойдя до последнего морюшка,

Как за край горизонта закатится Солнышко.

Не положишь ты в ноги ему челобития,

Края ты не найдёшь и не рай твоя Индия.

Эх, медведь, забирай свою шкуру медвежью!

До свиданья, спасибо, и ну тебя к лешему.

Не затем я летел за три морюшка соколом,

Чтобы крылья сложить где-то возле да около,

Чтоб гореть небылицам, а правдушке теплиться,

За горой, говорит, твоя правда расстелется.

Я спускаюсь в долину, туманом покрытую,

И встречаю корову, цветами увитую.

Слёзы радости падают в жёлтые цветики.

Дай тебя поцелую! Дошёл, долетел-таки!

Здравствуй, Солнышко — Индия! Девушка смуглая,

Улыбаясь, ведёт в свою хатоньку круглую.

Напитала любовью, как светушко небушко.

А наутро дала на прощание хлебушка.

Пропускай меня, смуглая рая привратница,

В дар коня получай, молодая красавица!

В рай войду налегке, как Адам выходил из него,

Скину, смою в реке чешую духа гнилостного.

Не напишешь пером твои кущи обильные.

Посмеялся боярин и посохом бил меня.

Не рассказывай сказки, а правду докладывай,

Про торговлю, про войско, обычаи адовы.

Не чернила, а слёзы ложатся горючие,

Всё белеет листок над горою скрипучею.

Всё летают в глазах попугаи речистые,

Всё стоят на лугах коровёночки чистые.

На дорогу макаки спускаются с веточки

И на руки садятся, как малые деточки.

Слон танцует на празднике, милое чудище!

Кто бы с ним добротою сравнялся хоть чуточку?

Как забыть тебя, рай и врата твои райские,

Что прошёл я насквозь, породнившись со сказкою?

Ты во мне, но вокруг только шкуры ходячие.

Верят саблям, колам, да продаже с придачею.

Не идёт сюда Индия, ох, недоверчива.

Знать, силён этот змей с головой человечьего.

Кто придумал его? Нет в раю этой гадости!

Попугаев рисуйте! И девушек в радости!

Выньте гвозди, мать вашу, у Бога из рученек!

Пусть народ не рыдает, наученный мученик!

Вот охотники тащат убитого мишеньку.

Ох, как больно писать мне про Индию книженьку.

* * *

Офонас Микитин ещё лежит мёртвый на лавке, руки его сложены на груди, и монеты — на веках его закрытых глаз. А Степан Василев подкупает смоленских писцов-дьяков. Среди русской колонии в Кафе ходили слухи, будто Офонас вывез тайком из этого далёкого Гундустана самоцветные каменья. Гридя Жук выспрашивал, но Офонас отговаривался, отнекивался. Теперь Степан Василев заплатил не так много денег, чтобы отдали имущество, оставшееся после умершего пахотною болестью Офонаса. Думал Степан Василев, не зашито ли что в одёже. Но нет, ничего не было; ветхая кожаная сума да тряпьё ношеное. Единственной ценностью оказались, быть может, Офонасовы «тетрати» исписанные. Не сыскали, не вычитали в них ничего ценного смоленские; отдали Василеву. А тот привёз в Москву и отдал «тетрати» дьяку князя Ивана, Василию Мамырёву.

Не отыскать никогда могилу Офонаса Микитина. Не сохранились и его «тетрати». Многие руки переписывали его слова по многу раз. Вот Летописный извод; а водяные знаки — бычья голова со змеёй, да ещё перчатка, да ещё кувшинчики с одной ручкой. Вот Троицкий (а ещё зовётся Ермолинским) извод; а водяные знаки — папская тиара-корона, да голова бычья, да голова бычья с крестом, да гербовый щит с гербовыми же лилиями. А вот и Сухановский извод; а водяные знаки — шут с бубенцами, да кувшин двурукий, да гербовый щит с лилией...

* * *

Микаил, сын правителя Рас-Таннура, прожил долгую бурную жизнь. Одним из его потомков был Ибн Сауд[154]. Потомки Микаила и до сих пор, и в наши дни, правят королевством Саудовская Аравия.

* * *

... малютка-поэт, не конфузясь ни мало, медленно и внятно произнёс, положив обе ручонки в руки Пушкина: Индияди, Индияди, Индия! Индияди, Индияди, Индия! Александр Сергеевич, погладив поэта по голове, поцеловал и сказал: он точно романтик.

* * *

Весна долго не открывалась. Последние недели поста стояла ясная, морозная погода. Днём таяло на солнце, а ночью доходило до семи градусов; наст был такой, что на возах ездили без дороги. Пасха была на снегу. Потом вдруг, на второй день Святой, понесло тёплым ветром, надвинулись тучи, и три дня и три ночи лил бурный и тёплый дождь. В четверг ветер затих, и надвинулся густой серый туман, как бы скрывая тайны совершавшихся в природе перемен. В тумане полились воды, затрещали и сдвинулись льдины, быстрее двинулись мутные, вспенившиеся потоки, и на самую Красную Горку, с вечера, разорвался туман, тучи разбежались барашками, прояснело, и открылась настоящая весна. Наутро поднявшееся яркое солнце быстро съело тонкий ледок, подернувший воды, и весь тёплый воздух задрожал от наполнивших его испарений отжившей земли. Зазеленела старая и вылезающая иглами молодая трава, надулись почки калины, смородины и липкой спиртовой берёзы, и на обсыпанной золотым цветом лозине загудела выставленная облетавшаяся пчела. Залились невидимые жаворонки над бархатом зеленей и обледеневшим жнивьём, заплакали чибисы над налившимися бурою неубравшеюся водой низами и болотами, и высоко пролетели с весенним гоготаньем журавли и гуси. Заревела на выгонах облезшая, только местами ещё не перелинявшая скотина, заиграли кривоногие ягнята вокруг теряющих волну блеющих матерей, побежали быстроногие ребята по просыхающим, с отпечатками босых ног тропинкам, затрещали на пруду весёлые голоса баб с холстами, и застучали по дворам топоры мужиков, налаживающих сохи и бороны. Пришла настоящая весна. Понимаете ли?..

* * *

На самом деле мы ничего не знаем об Афанасии Никитине, он не упоминается ни разу в современных ему писаниях. Единственное, что от него осталось, — его текст, позднее названный:

«ХОЖЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ».

* * *

Искренне благодарю Андрея Гаврилина, сочинившего семь песен для моего Офонаса; и также благодарю искренно авторов, живых, и ныне покойных, труды которых помогли мне написать эту книгу. Моя искренняя благодарность: Я. С. Лурье, М. Д. Каган-Тарковской, А. Д. Желтякову, Л. С. Семёнову, И. П. Минаеву, К. Гариной, В. Якубовичу, Р. Терегуловой, К. И. Кунину, Димитру Мантову, Адаму Олеарию, А. М. Ловягину, Г. Зографу, Н. Воронель, И. П. Глушковой, А. Кадыри, Л. Бать, В. Смирновой, А. М. Решетову, А. К. Байбурину, М. А. Родионову, П. И. Погорельскому, Е. И. Васильевой, Рашаду Сабри Рашиду, Р. Р. Рахимову, М. Н. Серебряковой, Де ла Невиллю, С. Цырину, И. Ю. Крачковскому, Д. Баянову, Джованни дель Плано Карпини, Гильому де Рубруку, Марко Поло, М. Б. Горнунгу, Зийа ад-Дину Нахшаби, Руи Гонсалесу де Клавихо, К. Б. Свечину, И. Ф. Бобылеву, Б. М. Гопке, А. Суворовой, Дж. Неру, Салману Рушди, А. Д. Салтыкову, Суруру Раджабу Алибегу, Т. П. Текутьеву, А. В. Кенеману, Е. Ч. Скржинской, М. Н. Тихомирову, Е. В. Анисомову, П. В. Засодимскому, С. Ф. Орешковой, Н. Ф. Колесницкому, Уильяму Джеймсу Мюллеру, Жерару де Нервалю, Кирше Данилову, Этторе Биокка, О. Сенковскому, Джеймсу Морье... И многим, многим другим.

КОНЕЦ

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ИСТОРИИ ТЕКСТА, ИЗВЕСТНОГО КАК

«ХОЖЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ АФАНАСИЯ НИКИТИНА»

О жизни самого Афанасия Никитина мы фактически ничего не знаем; зато можем проследить судьбу написанного им сочинения, рассказать об исследованиях и интерпретациях «Хожения».

1468-1474 гг. — Уроженец Тверского княжества Афанасий Никитин совершает путешествие, посетив Персию, Индию, африканский берег, Османскую империю.

1475 год — Афанасий Никитин умирает в Смоленске. По всей вероятности, он намеревался вернуться на родину, в Тверское княжество. Записи его, «тетрати», были вывезены в Москву и переданы дьяку Ивана III Василию Мамыреву. Возможно, «тетрати» Афанасия Никитина были увезены из Смоленска московскими купцами: Гридей (Григорием) Жуком и Степаном Васильевым, сыном Дмитриевым. Возможно, Афанасий Никитин встретился с ними в Кафе (Феодосии) и ехал с ними до Смоленска. Возможно также с уверенностью предполагать, что сам Афанасий не предназначал свои записи для Москвы.

Конец XV — начало XVI в. — Летописная версия «Хожения», представленная «Троицким списком».

XVI в. — Список Львовской летописи с разночтениями по Софийской II летописи.

XVII в. — «Список Ундольского».

1817 г. — Н. М. Карамзин упоминает Афанасия Никитина в «Истории государства Российского».

1821 г. — «Хожение за три моря» издано в составе «Софийского временника».

1849 г. — «Хожение» издано в составе «Сказаний русского народа, собранных И, П. Сахаровым».

1853 г. — Издание в составе «Софийских летописей».

1855 г. — О «Хожении» упоминает С. М. Соловьёв в «Истории России с древнейших времён».

1856 г. — Опубликована работа И. И. Срезневского «Хожение за три моря Афанасия Никитина в 1466-1472 гг.».

1881-1882 гг. — Опубликована работа И. П. Минаева «Старая Индия. Заметки на Хожение за три моря Афанасия Никитина».

1905 г. — Опубликована работа К. Гариной «Хождение за три моря Афанасия Никитина».

1910 г. — «Хожение» опубликовано в составе «Львовской летописи».

1920 г. — В Лейпциге опубликована работа Карла Мейера. Н. Karl Meyer «Die Fahrt des Athanasius Nikitin uber die drei Meere...»

1926 г. — В Париже в издательстве «Вёрсты» выходит работа Н. С. Трубецкого «Хожение Афанасия Никитина как литературный памятник».

1947 г. — В серии «Русские путешественники» в московском издательстве Географгиз выходит книга К. И. Кунина «Путешествие Афанасия Никитина».

1948 г. — «Хожение» издано в серии «Литературные памятники».

1956 г. — В московском издательстве «Учпедгиз» выходит книга «Афанасий Никитин и его время». Авторы: А. М. Осипов, В. А. Александров, Н. М. Гольдберг.

1956 г. — В московском издательстве «Молодая гвардия» выходит художественная интерпретация текста «Хожения»: В. Прибытков «Тверской гость. Повесть о путешествии Афанасия Никитина в Индию».

В 1955 г. первый премьер-министр республики Индия Дж. Неру нанёс визит в СССР. К его приезду был поставлен на скорую руку памятник Афанасию Никитину в городе Калинине (бывшая Тверь). В декабре 1955 г. первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущёв нанёс ответный визит в Индию. В связи с активизацией дипломатических отношений между Индией и СССР появилось достаточно большое количество работ, посвящённых «Хожению». Так, в 1957-58 гг. появились исследования А. А. Зимина, Б. Л. Богородского, А. Н. Клибанова и др. В 1957 г. был снят советско-индийский фильм «Хождение за три моря». Режиссёрами выступили Ходжа Ахмат Аббас и Василий Пронин. Роль Афанасия Никитина исполнил «первый любовник» советского кинематографа тех лет, Олег Стриженов. В фильме также снимались индийские кинозвёзды Притхвирадж Капур и Наргис. Ничего общего с текстом «Хожения» фильм не имел.

1967 г. — К пятисотлетию путешествия Афанасия Никитина опубликована работа Я. С. Лурье «Подвиг Афанасия Никитина».

1969 г. — Опубликована работа В. А. Кучкина «Судьба «Хожения за три моря» Афанасия Никитина в древнерусской письменности».

1970 г. — Опубликована работа Н. И. Прокофьева «Русские хождения XII-XV вв.».

1972 г. — Опубликована работа М. Н. Виташевской «Странствия Афанасия Никитина».

1980 г. — Книга Л. С. Семёнова «Путешествие Афанасия Никитина».

1983 г. — Работа Р. X. Ажалиева «Загадочные числа древних летописей».

1984 г. — Р. X. Ажалиев защищает кандидатскую диссертацию «Лингвистические принципы реконструкции текста (на материале «Хожения за три моря» Афанасия Никитина)».

1986 г. — «Хожение» выходит в серии «Литературные памятники», в ленинградском отделении издательства «Наука». Издание было подготовлено Я. С. Лурье и Л. С. Семёновым.

ОБ АВТОРЕ

ФАИНА ИОНТЕЛЕВНА ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНА) — поэт, прозаик, историк, филолог-славист. Одна из финалистов «Премии Ивана Петровича Белкина» за лучшую повесть 2001 г. Автор монографий «Болгары и мир», «Две династии. Вольные исторические беседы»; нескольких сборников стихотворений; романов «Флейтистка на Часовом холме», «Недолгий век, или Андрей Ярославич», «Гром победы», «Судьба турчанки, или времена империи», «Своеручные записки благородной девицы Анны Катарины Элены фон Мюнхгаузен...» Опубликованы также романы, написанные от лица вымышленных авторов: Жанна Бернар «Платье цвета луны», Якоб Ланг «Тайна магического знания», «Наложница фараона», Катарина Фукс «Падение и величие прекрасной Эмбер».

«Семь песен русского чужеземца» — один из романов Ф. Гримберг, посвящённых проблемным и загадочным обстоятельствам русской истории. Главные герои романа, тверской купец Афанасий Никитин, арабский царевич Микаил, индийский разбойник Мубарак, — реально существовавшие лица, персонажи хроник и путевых записок XV века.

Примечания

1

...князь московский Иван Васильевич... — Иван III (1440-1505), великий князь московский, подчинил власти Москвы ряд княжеств; в частности, Тверское (1485).

2

...Зоя-София Палеологида... — Зоя Палеолог (1456-1503), племянница Константина XII, последнего императора Византии, воспитывалась в Риме, вторая жена Ивана III, в Москве получила имя «София», бабушка Ивана Грозного; способствовала укреплению позиции Москвы как духовной преемницы Византии.

3

…труд италийского строителя. — Аристотель Фиораванти, один из итальянских архитекторов, приглашённых Зоей-Софьей в Москву; умер в Москве, в заточении.

4

…Князь тверской Михаил Борисович... — последний независимый правитель Тверского княжества, брат первой жены Ивана III. Михаил Борисович правил с 1461 по 1485 г.

5

…Васко да Гама... — португальский мореплаватель (1469—1524), совершил три плавания в Индию (1497—1499, 1502—1503, 1524). Васко да Гама фактически открыл Индию для европейцев.

6

…Карамзин... — Николай Михайлович Карамзин (1766—1826), русский писатель и историк, автор «Истории государства Российского».

7

...за аналоем... — аналой — конторка — высокий столик с покатой столешницей; стоя за аналоем, читали и писали.

8

...на святого Афанасия... — 4 января по старому стилю — память Афанасия, теремного смотрителя, спутника монаха Зосимы. Афанасий уверовал, видя, что Зосима остаётся невредимым в мучениях. Афанасий и Зосима удалились в пустыню, где скончались после многих подвигов благочестия.

9

…дориа... — имеется в виду персидское слово «дарья» — «море», «река», «большая вода».

10

…Хорошенечко разъезживал... — старинная русская народная свадебная песня.

11

...Молодая княгиня... — старинная русская народная свадебная песня. Заяц во многих мифологических системах символизирует счастливую брачную жизнь; в частности, заяц у древних греков — животное, посвящённое Афродите, богине любви. Мёртвый заяц символизирует дефлорацию новобрачной.

12

...в Гурмыз... — Ормуз (Старый Ормуз: Бендер-Ормуз, Пристань Ормузская, Ормузская гавань) — город-порт на побережье Персидского залива и город на острове Джераун.

13

…к Борису Захарьичу... — Борис Захарьевич Бороздин, тверской воевода; впоследствии род Бороздиных перешёл на московскую службу.

14

...княжне Марье Борисовне... — сестра тверского князя Михаила Борисовича, Марья Борисовна, была первой женой Ивана III и матерью его старшего сына Ивана Молодого.

15

…тезики... — вероятно, некий аналог современных таджиков.

16

...буря-фуртовина... — слово «фуртовина» восходит к итальянскому «fortuna» — «буря». В современном украинском языке «буря» — «хуртовина».

17

...призывы муэдзинов... — муэдзин — служитель в мечети, призывающий правоверных к совершению молитвы.

18

...К вечернему намазу... — молитва, которую положено совершать мусульманину пять раз на дню, именуется «намаз».

19

…с пшеном варёным сарацинским... — «сарацинским пшеном» называли в Западной Европе и на Руси рис.

20

...лица и тела русое изрисованы чёрными и красными линиями со лба до пяток... — Сведения о татуированных «русах» содержатся в писании ибн Фадлана, совершившего в конце первого двадцатилетия X века путешествие в составе посольства халифа аль Муктадира в государство волжских болгар, принявших ислам. Впрочем, в X веке слово «русы» означало именно скандинавских морских разбойников, но отнюдь ещё не славян, подпавших под их власть.

21

...Рас-Таннуром, морским городом!.. — ныне Рас-Таннур — порт в Персидском заливе, один из городов Саудовской Аравии. Анонимная «Книга путей Микаила, правителя Рас-Таннура» написана, вероятно, в начале XVI века. Некоторые мотивы этого сочинения отчасти послужили источником для известного фильма Александра Корды «Багдадский вор». О связи «Книги путей Микаила» с «Хожением» Афанасия Никитина пишет голландская исследовательница Миа Герхардт в монографии «Книга без автора — книга многих авторов» (1963), посвящённой сочинениям восточных путешественников.

22

...русского имени, более, впрочем, похожего на ромейское... — имя «Афанасий» (или, как произносил и писал сам Никитин, — «Офонас», «Офонасей») действительно греческое («ромейское») по происхождению. «Athanasios» означает «бессмертный»; весьма подходящее для нашего героя имя. «Ромейцами», «ромеями» называли себя средневековые греки, подчёркивая, что Византия как бы является преемницей великой Римской империи. Арабы и персы называли «ромеями», «румами» также и западных европейцев.

23

…без дорогих одежд!.. — это старинная арабская поговорка; в XV веке арабам уже был известен кофе.

24

...путём людей неверных!» — Коран, сура 2, 266; несколько изменённый перевод И. Ю. Крачковского.

25

«...и скверно это извращение!» — Коран, сура 8, 15-16. Перевод И. Ю. Крачковского.

26

...тропарь Спасителю... — Тропарь — молитвенные стихи или песнопения в православной церкви в честь какого-либо праздника или в честь какого-либо святого.

27

…языку ромеев... — автор анонимной «Книги путей Микаила», конечно, имел в виду древнегреческий язык.

28

…окуривать её зажжённой травой... — подобное окуривание и в наши дни практикуется во многих исламских культурах.

29

Правитель Манамы... — ныне город Манама — порт в Бахрейне (Персидский залив).

30

...и в Шарджу, и в Дубай, и в Басру, и в Багдад... — Шарджа, Дубай — порты в Персидском заливе, принадлежат Объединённым Арабским Эмиратам. Басра — город-порт в Ираке; та самая Бальсора, откуда отправлялся в очередное странствие Синдбад Мореход. Багдад — ныне столица Ирака; в средние века — резиденция багдадских халифов, воспетая в сказках «Тысячи и одной ночи». Халиф — мусульманский теократический правитель, осуществлявший светскую и духовную власть.

31

...паломником в Мекку... — Мекка — ныне город в Саудовской Аравии, почитающийся священным; главный религиозный центр ислама, место паломничества. Посетивший Мекку носит с гордостью почётное именование «хаджи» — паломника.

32

…в жилье дервиша... — слово «дервиш» означает в персидском языке «нищий», «бедняк». Ныне так чаще всего называют членов суфийских братств (суфизм — одно из направлений ислама); но автор «Книги путей Микаила» употреблял это слово в его старинном первоначальном значении: «нищий, просящий подаяние во имя Бога».

33

…до Басры... — см. примечание 30.

34

...священной Каабы... — храм в Мекке, имеющий кубическую форму, одно из главных священных мест для мусульманина.

35

...в обширной державе тюрок... — имеется в виду Османская империя, сложившаяся в XV-XVII в. в результате завоеваний тюрок в Европе, Азии и Африке. Османская империя распалась после первой мировой войны.

36

...Константинополь... — столица Византийской империи, основанная в 324-330 гг. императором Константином I на месте города Византий. В 1453 г. Константинополь был завоёван тюрками и с тех пор называется Истанбул (Стамбул). Ныне Стамбул — один из крупнейших городов Турции.

37

...царём Крезом... — Крез (595—546 до н. э.) — последний царь малоазийского государства, называвшегося в древнегреческих письменных источниках Лидией. Царство Креза было завоёвано персидским царём Киром II. Богатство Креза вошло в поговорку — «Богат, как Крез».

38

...из Персии в Смирну. — ныне Измир — крупный город Турции; основан малоазийскими племенами во втором тысячелетии до н. э.; уже в качестве древнегреческого города Смирна почиталась как одно из возможных мест рождения Гомера.

39

...великого полководца Тамерлана... — Тамерлан (Тимур) — великий полководец, создатель государства со столицей в Самарканде; ходил походами в Иран, Закавказье, Индию, Малую Азию. Жил с 1336 по 1405 г.

40

...вино куплено было в пути, молодое самосское... — Самос — остров в Эгейском море в архипелаге Южные Спорады.

41

Ионические... — имеется в виду так называемая ордерная архитектура, основанная на определённом сочетании несущих и несомых частей. Ордерная архитектура зародилась в Древней Греции и основные ордера получили свои названия от древнегреческих племён: Дорический, Ионический и Коринфский.

42

...apxumpae... — это широкая гладкая балка, часть Ионического и Коринфского ордеров.

43

...поверх белой рубашки с короткими рукавами... — имеется в виду сари — индийский женский костюм, представляющий собой ткань, обёрнутую вокруг тела.

44

...просто Ханум!.. — персидское «ханум» — «госпожа» является во многих культурах исламского мира обозначением пожилой женщины и употребляется зачастую вместо имени собственного.

45

...имя их Гуриды. — Гуриды — династия султанов, основавшая в 1148 г. государство с центром в горной области Гур. В ХII-ХIII веках царство Гуридов включало почти всю территорию современного Афганистана и часть современной Индии; в 1206 г. государство Гуридов было уничтожено династией Хорезмшахов.

46

...называется «бхакти»... — бхакти — религиозное течение в индуизме, сложилось в XII-XVII вв. Бхакти провозглашало равенство людей перед Богом и отрицало деление на касты.

47

…хорошо играть на тамбуре... — тамбур — струнный восточный музыкальный инструмент наподобие мандолины.

48

…сдалась воинской силе тюркского правителя, султана Мехмеда. — Мехмед II, османский султан (1440-1481), окончательно покорил Византийскую империю, его войска взяли приступом Константинополь.

49

…Душа сгорела, прах развеялся по свету... — из арабской народной песни.

50

…О новой встрече здесь молю я Бога... — из арабской народной песни.

51

...вооружённая каламом... — калам — тростниковое перо, распространённое во многих исламских культурах.

52

...запишу слезами на щеках... — из арабской народной песни.

53

...бил челом Михайле-царевичу. — вполне возможно полагать, что «Михайла-царевич» из «Хожения» тождествен царевичу из «Книги путей Микаила».

54

Кади... — наименование судьи в исламских судах.

55

…называют «кавиаро»... — от итальянского «caviale» — «икра». «Кавиаро», «кавьяр», «хайвер» — название икры во многих европейских и восточных языках.

56

...пахла нафтой... — от персидского «нафта» происходит и современное русское слово «нефть».

57

…женских идолов, преисполненных мерзости разврата! — скульптурные изображения индуистских богинь, почти обнажённых, воспринимались мусульманами и христианами как безнравственные.

58

…Конец ненавистному бесу настал... — из поэмы Фирдоуси «Шахнаме» (конец Х-начало XI в., Персия).

59

…по велению шайтана... — шайтан — сатана, глава злых духов в исламской мифологии.

60

...зовущейся Маабар. — Малабар (Маабар, Малабарское побережье) — одна из исторических областей в Индии, с XVI века достаточно хорошо была известна европейцам.

61

...убить в честь почитаемых идолов и из любви к ним. — Европейцы-христиане поклоняются изображениям Иисуса Христа, Мадонны и святых, не полагая себя «идолопоклонниками»; тем не менее индуистов христиане воспринимали именно как «поклоняющихся идолам»; хотя для индуиста, так же как для католика или православного, изображение божества отнюдь не является само по себе божеством. Мусульмане относятся к изображениям индуистских богов ещё более негативно, поскольку ислам не дозволяет изображать Бога.

62

…посвящают их тем идолам, коим больше молятся... — речь идёт о танцовщицах храмовых, непременных участницах религиозных церемоний. С лёгкой руки португальцев эти храмовые танцовщицы индуистов зовутся в Европе «баядерами» (португальское «bailaderia» — «танцовщица»).

63

…называемые куигуи... — Имеются в виду йоги, исповедующие одну из систем индуистской религиозной философии.

64

...почитают духовным человеком, — сравните с отрывком из жития святого Андрея Царьградского: «...одна из блудниц... втащила его внутрь. А воистину несгибаемый и подлинный насмешник Сатаны последовал за ней... Сбежались и остальные блудницы и ради смеха стали спрашивать его, как он терпит подобное. Праведник же улыбался, но ничего не отвечал. Они его щипали, и побуждали к срамному делу блуда, и мяли его тайные уды, а другие целовали, побуждая целомудренного к бесстыдству, третьи же говорили: «Соблуди, Юрод, и насыть желание души». Но тогда, о братья, свершилось дивное чудо! Среди стольких соблазнов не подвигнулся он и не возбудился на мерзкую похоть» (Цитировано по книге: Иванов С.А. «Византийское юродство». М., 1994, с. 87-88).

65

…о царевиче Сергамоне... — речь идёт об основателе буддизма Сиддхарте Гаутаме (623-544 до н. э.), происходившем, по преданию, из царского рода племени шакьев в Северной Индии. Прозвание «Будда» означает в переводе с санскрита «Просветлённый».

66

...Камча!.. — слово это тюркское означает «плеть», «нагайка», «удар», «битьё». Во многих русских говорах употреблялось как призыв к драке в кулачных боях.

67

…ялвился пилав... — пилав — плов — восточное кушанье из мяса, риса и приправ.

68

В Чебокаре... — нельзя точно установить, какой город имел в виду Афанасий Никитин. Возможно, он писал о Бухаре.

69

...что говорит Синдбад... — это стихотворение французского поэта Франсиса Жамма (1868-1938) «Синдбад-мореход» в переводе Ю. Денисова.

70

…прекрасный Самарканд... — Самарканд был столицей государства Тимура; по его приказанию город был украшен великолепными скульптурными сооружениями.

71

...Бахадур!.. — Это слово означает во многих восточных языках «богатырь», «удалец», «молодец» — «бахадур», «багатур». Отсюда и русское «богатырь».

72

…человекоподобный див... — во многих мифологических системах Востока див — сверхъестественное злое существо, часто огромного роста и поросшее шерстью.

73

...город Сари... — Сари — город в Мазендеране, а Мазендеран, в свою очередь, — область в районе Каспийского моря.

74

…Амиль... — Амиль (или Амоль) был главным городом в области Мазендеран.

75

…Димовант... — Демовенд — селение у подножия Эльбруса.

76

...Рей... — город Рей был расположен в окрестностях современного Тегерана, разрушен Тимуром.

77

…В Кашане... — Кашан (Кашен, Кашень) — персидский торговый город.

78

…в Йезд через Исфахан... — Йезд — город, центр ткачества. Исфахан (Испагань, Пагань) — персидский город.

79

...зурны и дарбуки... — здесь — дудки и барабаны.

80

…мачеха да лиха... — русская народная баллада из сборника Кирши Данилова, предполагаемого составителя первой антологии «Древние российские стихотворения» (первое издание — 1804 г.; второе — с музыкальной нотацией — 1818 г.).

81

...Сирджан... — Сырчан, столица области Керман, город был разрушен Тимуром.

82

...Мосул, Алеппо, Дамаск... — Мосул — город в Северном Иране; Халеб (Алеппо) — город в Сирии; Дамаск — столица Сирии (по-арабски Димишк).

83

...Велик день... — Велик день, Великден(ь) — название Пасхи в славянских языках.

84

...складень с пречистыми ликами Богородицы, Спаса и святого Миколы... — складень — дорожный маленький иконостас, сделанный наподобие современной детской книжечки-складушки. Святой Николай из города Ликийские Мирры был покровителем плавающих по морям.

85

...сорока... — старорусский головной убор замужней женщины.

86

…не заблудших... — Коран, сура 1, перевод И.Ю. Крачковского.

87

…пребывать вечно... — Коран, сура 2, 23, перевод И. Ю. Крачковского.

88

…тайные уды... — Саади «Гулистан».

89

…Саади... — персидский писатель и философ (XIII век). Особенно известны: философско-поэтический трактат «Бустан» (1257) и сборник притчей в прозе и стихах «Гулистан» (1258).

90

...до Гуджарата... — Гуджарат — одна из областей Индии.

91

...к городу Конбату... — Конбат (Камбей) — порт у залива Камбей; Камбейский залив, Аравийское море.

92

...к Чувилю-Чаулу... — Чаул — порт на западном побережье Индостана.

93

…на гузне... — на бёдрах или на наружных половых органах. «Гузно» — просторечное старорусское слово.

94

...до Пали... — пали — город на склоне Западных Гхат.

95

...Бетель!.. — Бетель — жевательная смесь, распространённая на Среднем Востоке; готовится из листа бетеля, растения из семейства перечных, который смазывается раствором извести, туда же добавляется сок акации (каттха), а также орешки арековой пальмы и кардамон; лист свёртывают и кладут в рот. От долгого жевания бетеля нёбо и губы окрашиваются в ярко-красный цвет на некоторое время.

96

...табак... — жевательный табак был давно известен в Индии.

97

Хукка!.. — курительный прибор, представляет собой большую трубку с длинным чубуком.

98

...поклоняется герою... — из индийской народной песни.

99

...она казалась не старше четырнадцати-пятнадцати лет... — Имеется в виду не биологический, а социальный возраст. Например, «возраст невесты» в эпоху Возрождения (Боккаччо, Шекспир) — тринадцать-пятнадцать лет. В восточной поэзии и прозе — также тринадцать-пятнадцать лет. Впоследствии в Европе этот возраст повышается. У Пушкина в «Капитанской дочке» — Маша Миронова — «девушка лет осьмнадцати».

100

...глаз моих ночами... — стихотворение Зийа ад-Дина Нахшаби из популярного в Индии цикла «Сказки попугая»; перевод с персидского Е. Э. Бертельса.

101

...трогать мой лиф... — стихотворение индийского поэта середины XVIII века Иншалла-хана Инши.

102

...«бахт»... — Это персидское слово означает «счастье», оно вошло в многие восточные языки.

103

...И прольётся дождями... — индийская народная песня (исламские регионы).

104

…из Махабхараты... — Махабхарата — эпос народов Индии, состоит из восемнадцати книг.

105

…историю Рамы и прекрасной Ситы... — Рама и его жена Сита — персонажи «Рамаяны» — древней индийской эпической поэмы, написанной на санскрите.

106

...и царя обезьян Ханумана... — царь обезьян Хануман, верный друг Рамы, также один из персонажей «Рамаяны» и индийского фольклора.

107

...Кама... — божество любви в индийской мифологии.

108

...Вассашп... — слуга Камы, олицетворение весны.

109

...мне тесно... — из стихотворения Генриха Гейне (1797-1856) «Фридрика», перевод с немецкого Д. Горфинкеля.

110

...играла на ситаре... — ситар — струнный музыкальный инструмент.

111

...бегам... — индийское именование знатной женщины, отчасти тождественно русскому «госпожа», но по сути более элитарно.

112

...джинны... — В мусульманской мифологии — сверхъестественные существа, нечистые и наделённые способностью принимать любые образы и обличья.

113

Глава поезда невесты... — слово «поезд» употребляется здесь в своём первичном значении: ряд повозок и всадников, составляющих некое единство.

114

...Шутке своей... — из индийской народной песни.

115

...погубит меня несомненно... — из стихотворения, исполнявшегося во время мушоиры — соревнования поэтов в исламской Индии.

116

...Стефан Новгородец да дьякон Зосима... — русские паломники XIV века.

117

…императора великого, Юстиниана... — Византийский император Юстиниан I Великий (527-565).

118

...город Джунанагар... — Джуннар, Чюнер — индийский город, ныне не существует; расположен был к востоку от Бомбея.

119

...шах был — Ала-ад-дин Ахмед-шах... — Ала-ад-дин Ахмед-шах II, правитель Бахманидского султаната, правил с 1433 по 1457 г.

120

...«хорасанцами»... — Хорасан — обширная местность в Иране. Афанасий Никитин называл «хорасанцами» всех насельников Индии, не принадлежавших к аборигенному населению.

121

...Джате тхе!.. — Стихотворение индийского поэта Шейха Каландара Джураата (вторая половина XVIII в.).

122

...Юсуф Прекрасный... — Библейская история Иосифа, египетского раба, не пожелавшего ответить взаимностью жене крупного сановника, очень популярна в мусульманской культурной традиции. Эта история интерпретирована в многочисленных поэмах и стихотворениях. Согласно исламской традиции, Юсуф (Иосиф) в конце концов отвечает взаимностью красавице Зулейхей они сочетаются браком.

123

...имамом... — имам — светский и духовный глава исламской общины.

124

...твоё детство, Асгар!.. — из стихотворения индийского поэта Хашима Али (XVIII век). Далее приводятся подлинные тексты индийских причитаний и траурных стихотворений.

125

...тут же распечатал... — то есть снял печать.

126

...взять Келну-крепостъ и порт Гоа... — Келна — приморская область и крепость. Гоа — город-порт на западном побережье Индостана.

127

…был разрушен ромейцами город Картаген... — Карфаген — город-государство в Северной Африке, был разрушен римлянами в 146 г. до н. э.

128

…государство тюркистанцев... — Османская империя — обширное государство, созданное тюрками (см. примеч. 35).

129

…прошёл уже не один крош... — крош — мера длины в Индии, около четырёх километров.

130

...четырнадцати лошадях... — восьмая сура Корана называется «Добыча», посвящена битве при Бадре, регулирует отношения в среде первых мусульман. Существует традиция сложного философского толкования суры «Добыча», как, впрочем, и всех остальных сур.

131

...сходным с Юдхиштхирой... — Юдхиштхира — глава рода пандавов, враждовавших с родом кауравов. О войне между этими родами рассказывает древнеиндийская эпическая поэма «Махабхарата».

132

...Бхишмадев... — Бхишмадев — один из персонажей «Махабхараты».

133

...на защиту Рукмини — Рукмини — жена бога Кришны, которую он похитил, победив сопротивление её родных.

134

Нужен новый Калидаса... — история любви царя Душманты и юной Шакунталы стала сюжетом пьесы великого поэта древней Индии Калидасы.

135

...Рамачандра или Арджуна! — Рамачандра (Рама) — герой древнеиндийской эпической поэмы «Рамаяна», одно из воплощений бога Вишну. Арджуна — храбрый воин, один из героев «Махабхараты».

136

...Шакадитъи, Шиладитьи... — перечислены знаменитые правители и полководцы Древней Индии.

137

...Лакшман, раненный демоном Раваной... — Лакшман — брат Рамы. Лакшман, Равана, Хануман — персонажи «Рамаяны».

138

...как сам Рама!.. — см. примечание 135.

139

...Ситарам!.. — восклицание, выражающее восторг, одобрение, удивление, насмешку; образовано из имён Рамы и его жены Ситы.

140

...рабыня бегам... — см. примечание 111.

141

...не убегай!.. — из индийской народной песни.

142

...два фарсанга... — фарсанг — индийская мера длины, два фарсанга составляют около двенадцати километров.

143

...играли в «пачиси»... — индийская игра наподобие шашек.

144

...салосом... — салос — греческое слово, означающее юродивого, безумца; долгое время существовало в русском языке как литературный аналог просторечным словам «юрод», «похаб».

145

...снаряд Иблиса... — Иблис — дьявол в исламской мифологии.

146

...качели в манговой роще... — индийская народная песня.

147

...как гердан... — гердан — восточное ожерелье; чаще всего из монет или металлических кружков и шариков.

148

...сари... — См. примечание 43.

149

...волдырей сколько... — индийская народная припевка.

150

...Светлые слова... — из подлинного индийского песнопения.

151

...Минеи-Четьи... — Четьи-Минеи — сборники житий святых, составленные в соответствии с днями чествования Церковью памяти каждого из них по месяцам.

152

...Джеханшах Кара Коюнлу... — правитель тюркского племени Кара-Койюнлу.

153

...Кафу!.. — Кафа (Феодосия) — город в Крыму.

154

...Ибн Сауд. — Ибн Сауд (1880-1953) — Король Саудовской Аравии, вёл войны за создание этого государства. Ныне Саудовская Аравия — абсолютная теократическая монархия, оплот ислама.

Content

Семь песен русского чужеземца. Афанасий Никитин

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА ИСТОРИИ ТЕКСТА, ИЗВЕСТНОГО КАК «ХОЖЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ АФАНАСИЯ НИКИТИНА»

ОБ АВТОРЕ

Примечания