Когда уходит земной полубог

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Уважаемый читатель! Надеемся, что вам знакомы исторические серии «Рюриковичи», «Романовы. Династия в романах», «Смутное время». Новая серия «Россия. История в романах» является их логическим продолжением и состоит из книг, рассказывающих о наиболее интересных эпизодах истории нашей страны. В книгах этой серии наравне с конкретной исторической личностью равноправным «действующим лицом» становится сама эпоха. Горизонт восприятия того или иного времени расширяется, охватывая большее количество людей и событий. Читателю представляется уникальная возможность узнать историю нашей страны по этапам её развития: от Руси изначальной до современности.

Произведения, которые нам хотелось бы предложить читателю, отбирались с учётом двух основных, на наш взгляд весьма важных, критериев. Помимо несомненных литературных достоинств они должны обладать обязательной исторической достоверностью. Это не означает, что мы подбирали авторов, чьи взгляды на тот или иной исторический период являлись бы сходными. Напротив, давая возможность высказаться сторонникам, различных научных школ и направлений, мы преследовали цель — позволить читателю выработать своё отношений к событиям, имевшим место в истории России: Поэтому же авторы книг, вошедших в серию, — и наши современники, и те, чьи произведения были написаны в прошлом столетии.

И простой гражданин должен читать историю. Она мирит его с несовершенством видимого порядка вещей как с обыкновенным явлением во всех веках, утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что прежде бывали подобные, бывали ещё ужаснейшие, и государство не разрушалось. Она питает нравственное чувство и праведным судом своим располагает душу к справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества» — так писал почти два века назад автор «Истории государства Российского» Николай Михайлович Карамзин. Словно предполагая, что никогда российская действительность не будет спокойна и медлительна, а всегда бурна и противоречива. И в этой буре и противоречиях людям понадобятся незыблемые опоры, какими могут стать национальная гордость и приобщённость к славному историческому прошлому Отечества.

МОЕЙ ДОРОГОЙ И ЛЮБИМОЙ МАТЕРИ

ВЕРЕ СЕРГЕЕВНЕ ГОЛОВАНОВОЙ

ПОСВЯЩАЮ

Часть первая

В ЛУЧАХ СЛАВЫ

ТАЙНОЕ СВИДАНИЕ

В канун Рождества 1707 года по зимнему владимирскому тракту весело летел лёгкий возок, запряжённый доброю тройкой. По тому, как ямщик без устали гнал лошадей, не задерживаясь у встречных трактиров и на постоялых дворах, видно было, что укрытые в возке медвежьей полостью путники зело спешили и не желали быть опознаны.

— Главное, ты не боись, Алёша! Никто и не проведает о твоём подвиге! — Дюжий священник с чёрной бородой-лопатой ободряюще положил свою тяжёлую длань на плечи хрупкого отрока.

— А вдруг разбойники явятся, отец Яков? Глянь — не леса, а чащобы! — Юноша с неприкрытой тревогой вглядывался в лесную чащу, вплотную подступавшую к дороге. — Самые что ни на есть разбойные места!

— Пустое! Да и пистоли у нас на что! — Протопоп весело распахнул полушубок. За широким кушаком, подпоясывающим коротенькую рясу, красовались рукоятки добрых тульских пистолей; ещё пара отдельных пистолей торчала у него из-за голенищ казанских сапожек.

— Ныне я сам чистый разбойник, да и у ямщика добрая сабля сыщется... В случае чего, любого ограбим! — Протопоп насмешливо подмигнул своему молодому спутнику, хищно оскалив крепкие волчьи зубы. Алексею в темноте возка и впрямь почудилось, что сопутник его — не лицо духовного звания, а лихой разбойник из страшной сказки.

— Я, отче, тоже малый не промах! — вырвалось у него тонким фальцетом. — И пистоли добрые прихватил, да и дядька мой Михайлыч, что на облучке рядком с ямщиком, к оружию привычен и отменно вооружён. К тому же у меня и офицерская шпага отточена! — Как у любого юноши, глаза у Алексея так и зажглись при одном упоминании об оружии.

«А ведь малому скоро семнадцать стукнет. Дивно ли, что бунтует в нём отцовская кровь? Отец-то у Алёшки — первый на Руси воин, царь Пётр Алексеевич. И глаза у сына отцовские — карие, навыкате, с огоньком. Как знать, может, и характером пойдёт Алёшка в батюшку? — задумался на минуту отец Яков не без тревоги. Но затем отмахнулся: — Нет! Отрок сей по своему характеру не в отца, а в деда пойдёт! Дедушка же, царь Алексей Михайлович[1], был мягок яко воск, за что и назван был ближними боярами Тишайшим, хотя временами мог и вспылить, и заупрямиться. То же и Алёшка: захотел ныне во что бы то ни стало повидать сосланную в монастырь матушку и вот — помчался в Суздаль самовольно[2].

И не ведает всемогущий Пётр, что его родимое чадо, вопреки всем царским запретам, к сосланной страдалице поспешает. «На-кось, анчутка немецкая, выкуси!» — Лихой протопоп весело осклабился, словно наяву показал фигу грозному царю.

Пожалуй, никого на свете так не ненавидел отец Яков, как царя Петра, равно как ни к кому так не привязался, как к царскому сыну, отроку Алексею, к коему протопоп Верхоспасского собора определён был духовным наставником самим местоблюстителем патриаршего престола Стефаном Яворским. Но чтобы и Алексея равно привязать к себе, надобно было оторвать его от отца. И вот скромный духовный пастырь вступил в незримое сражение с самим царём. Впрочем, оторвать сына от отца оказалось нетрудно, поскольку за многими военными трудами и походами царь просто забывал о сыне. Петру всё время было недосуг! А отец Яков жил при дворе царевича постоянно. Даже мирские учителя-наставники царевича не мешали духовному пастырю воспитывать Алексея. Да и что это были за учителя!

Первый из них, Никифор Вяземский, обучавший Алексея славянской грамоте и арифметике, крепко знался с Бахусом и посему оказался совсем не опасен. За то и был оставлен отцом Яковом при малом дворе царевича.

Сменивший Вяземского данцигский немец Мартин Нейгебауэр, явив гордыню и спесь без меры, схлестнулся с самим светлейшим князем Меншиковым[3] за звание обер-гофмейстера при дворе царевича. Верх одержал, само собой, царский любимец, и Нейгебауэра скоренько выгнали из России. В отместку спесивец перешёл на шведскую службу и опубликовал памфлет, где нещадно оплевал не только Меншикова, но и самого Петра. Царский гнев был великий, но до Нейгебауэра было уже и царю не достать.

Отец Яков, впрочем, даже сожалел, что удалили спесивого Мартина — тому за всеми придворными интригами до царевича тоже было недосуг.

Гораздо опасней для монаха был третий наставник Алексея — барон Генрих Гюйссен. Барон был не только знатен, но и учен, являясь магистром Страсбургского университета. Главное же, Гюйссен душевно привязался к одинокому мальчонке и сумел-таки влезть в юную душу, прельщая своего ученика редкими книгами и учёными хитростями. То ему «Церковную историю» Барония достанет, ведая природный интерес отрока к церкви; то принесёт присланные из Амстердама новые географические карты и часами показывает ученику разные земли и страны; то притащит кучу свежих гамбургских газет и заставляет Алексея переводить с немецкого разные политичные новины; то раскроет редкий альбом и вместе с царевичем рассматривает затейливые гравюры, читая по-немецки или по-французски пояснения к ним. За год обучения с Гюйссеном царевич и не заметил, как втянулся в учёбу и стал свободно говорить и читать по-немецки, да и по-французски уже знал много слов. Только математика давалась Алексею с трудом, хотя и здесь явились успехи.

Одно время, когда царевич вместе с Гюйссеном поспешили по зову Петра к осаждённой вдругорядь Нарве, отцу Якову показалось, что отрок совсем вышел из-под его духовной опеки.

Но случилось чудесное избавление от учёного немца! И помог здесь нежданно Ментиков, тоже посчитавший опасным влияние Гюйссена на наследника престола. Светлейший так обставил дело, что учёного барона надолго послали в Германию. И царевич зажил сам по себе на Москве по полной своей воле и желаниям, поскольку батюшка был то в армии, то в Петербурге. За это счастливое время отец Яков не только овладел всеми духовными помыслами раба божьего Алексея, но и стал его «особинным другом». Монах не мешал маленьким слабостям царевича: понежиться поутру в постели (отец-государь сам вставал ни свет ни заря и весь город будил барабаном); пропустить за столом лишнюю чарочку с друзьями; потолковать с божьими странниками или просто помечтать и побездельничать в своём кабинете.

Добрых конфидентов для ближней компании царевича отец Яков подбирал строго: брал юношей из знатных боярских родов — прямых родственников Романовых — Нарышкиных и Лопухиных, Рюриковичей Долгоруких. Все они, как правило, были недовольны возвышением петровских новиков и наплывом немцев, роптали в своём кругу без стеснения, не опасаясь царевича, которого почитали своим, ведая, что Алексей и сам не очень-то жалует отцовские новшества. Правда, шестнадцатилетний Алексей считал, что он сам по себе возненавидел отцовские начинания, но отец Яков только посмеивался над этим, хорошо ведая подобранное им же самим окружение наследника. И главную ненависть к петровским делам внушал он сам, духовный пастырь царевича. Особенно хорошо было говорить с Алексеем в тихой беседе после вечерни, когда душа отрока открывалась миру.

— Батюшка твой всё спешит и торопится, Алёша. И посему учреждения его почитаю поспешными и непрочными. А ты пример бери с деда, Алексей Михайловича. Недаром его Тишайшим прозвали. Глаголет бо летописец: «И бысть сей государь кроток, в делах разсудителен, премудростью и разумом подобен Соломону[4]. При его же царстве, повелением его, верховные святыя божии церкви украшася предивным благолепием...» А что отец твой сотворил? На посрамление всему православию приказал многие колокола на пушки перелить! А учредив Монастырский приказ, на бедную казну божьих людей свою тяжёлую длань наложил! В иных же городах заставил святую братию на земляных работах беспрестанно трудиться и яко последним колодникам царские бастионы и болверки возводить! Какой укор твоему деду! Должно быть, в гробе своём стонет!

Эти беседы глубоко западали в сердце царевича, потому как он, подобно деду, до слёз любил православную службу с её благолепием, сам тонко разбирался в церковных уставах, многократно перечитывал Библию и Евангелие. Притом для лучшего сравнения молодой царевич читал Библию и на славянском, и на немецком языках и многие места знал наизусть.

Отец Яков как опытный ловец человеческих душ быстро разобрался в характере царевича и умел играть на его слабых и сильных струнах, словно на волшебной арфе. Он давно понял, что мирный, семейный нрав царевича больше сближает его с матерью, нежели с отцом. В отличие от Петра, который уже в пять лет бил в барабан, его сын не любил воинских упражнений, может, и потому, что они силой навязывались ему батюшкой. Алексей неважно стрелял из фузеи и столь неумело бился на шпагах, что приставленный к нему для обучения гвардейский офицер, не выдержав, как-то сердито буркнул Меншикову: царевич-де в воинском деле соплив!

— А зачем царю самому саблей-то махать! — утешал отец Яков плачущего Алексея, которого заявившийся в Москву Пётр самолично оттаскал за волосы по представленному Меншиковым рапорту. — Сядешь на царство, так для войны у тебя воеводы будут! Сумей только самых толковых выбрать, да немцев на верхи не бери!

— Воинские забавы мне и впрямь, отче, ни к чему! Не лежит у меня к ним сердце! — вытирая рукавом слёзы, жаловался царевич. — Да что делать! Батюшка грозился побить, ежели я все воинские артикулы не вызубрю!

Алексей дрожал перед отцом с раннего детства, когда в радужном тереме матушки всё затихало, как перед грозой, стоило застучать на крыльце тяжёлым петровским ботфортам. Разбегались по углам няньки и мамки, прятались в чуланы деды-бахири и калики перехожие, и сама матушка, такая ласковая и приветливая, сразу как-то тускнела, а после ухода отца часто горько плакала. .

Затем матушка совсем исчезла, а восьмилетнего Алёшу перевели в хоромы тётки Натальи, батюшкиной сестрицы. Царевич её невзлюбил уже за то, что тётка всячески поносила матушку, возводила на неё напраслину. Алексей хотя и был малолеток, но много плакал, узнав, что мать насильно постригли в монастырь. Он и отца Якова сразу приметил и отличал уже за то, что тот с порога возгласил: постриженная царица Евдокия — прямая жертва коварной немки Монсихи.

— Ни в чём она перед отцом твоим не повинна! — как ножом отрезал новый духовный наставник царевича. — Это всё Монсиха с дебошаном французским Лефортом[5] свет государю застили, вот он и озверел — постриг законную жену в монастырь! А тётку и Меншикова ты не слушай — слушай, что в народе говорят! Простой же люд и по сей час мать твою, Евдокию, законной царицей именует! И ты смотри не забывай матушку, пиши почаще страдалице. Ну а я возьму грех на душу, не убоюсь царского гнева и всегда перешлю письмецо — у меня к тому узилищу открытый доступ есть!

Отец Яков, сам суздальский уроженец, и впрямь имел сильную руку в Поскровском женском монастыре в Суздале, в коий была пострижена Евдокия, ставшая там старицей Еленой. Дружен Яков был с самой матерью игуменьей этого монастыря и через другого своего знакомца, лихого владимирского ямщика Тезикова, частенько пересылал постриженной царице весточки от её сына и переносил обратные приветы. Так явилась та тонкая ниточка, которая продержалась на удивление долго — вплоть до 1718 года. А ведь уже кричали во всех углах России страшное «Слово и Дело!» и тысячи людей попадали в застенок за гораздо меньший проступок. Но люди, державшие связь между Алексеем и его матерью, были столь верными и честными, что многие годы всесильный Преображенский приказ во главе с грозным Фёдором Юрьевичем Ромодановским[6] ни о чём так и не ведал. Алексей настолько уверился в этих людях, что на Рождество 1707 года решился с их помощью прямо нарушить строгий царский запрет и свидеться с матушкой. Отец Яков с радостью устроил ему эту поездку, хотя и знал, какой она может обернуться для него лютой казнью.

— Не боись, Алёша! — Хотя хитрый протопоп говорил о разбойниках, оба понимали, что речь идёт кое о ком повыше, нежели лесные братья.

— А я и не боюсь, отче! С тобой мне всегда спокойно! — доверчиво улыбнулся царевич, которому и впрямь было всегда спокойно со своим властным и сильным пастырем. Недаром он называл отца Якова своим судьёй, ангелом и прямым заступником перед Богом! И кто знает, погибни в те годы Пётр и взойди Алексей на престол, может, и быть бы отцу Якову Игнатьеву по своей силе и влиянию на царя вторым Никоном[7]. А царский престол мог ведь тогда опустеть в любой час! Всем ведомо было, что царь Пётр в баталиях лихим пулькам не кланялся, лез в самое пекло. Да и на больших дорогах куда, как легко мог сгинуть! Все знали, что государь летает из конца в конец по всей России в простой двуколке с одним денщиком. На все уговоры придворных взять крепкий конвой Пётр только отмахивался — то ли верил в свою звезду, то ли просто чувствовал себя единым хозяином на Руси!

А ведь многие желали царю скорой смерти: не только раскольники, но и самые кроткие мужики и посадские людишки, задавленные жестокими поборами! Средь недовольных были и казаки, утерявшие свои вольности, и благочестивые монахи, лишённые своих доходов! Даже среди дворян ширился круг недовольных поголовной военной службой. Роптала и родовитая знать, теснимая при дворе немцами и выскочками из новиков. И наконец, не было согласия и в самой царской фамилии: хотя давно были пострижены в монахини царевна Софья Алексеевна[8] и царица Евдокия Лопухина, а отзвуки этих семейных дел по-прежнему аукались в доме Романовых. Открыто роптали сёстры царевны Софьи, особливо царевна Мавра Алексеевна, тайно ведшая с Софьей переписку; не имел царь особой помощи и от чад покойного брата Ивана. Ну да то — всё проклятое, злое семя. Милославских[9]! А теперь беда подбиралась к Петру тем ближе, чем дальше от отца становился его первородный сын.

«Дай срок, накажет ужо тебя Господь за гордыню твою, будешь знать, как объявлять себя самовластцем! — Отец Яков и в мыслях вёл свой старый спор с царём. — А может, и правы раскольники, когда вещают, вслед за своим неистовым протопопом Аввакумом: выпросил у Бога себе светлую Россию Сатана да исчервляет её кровью мученической!» И как знать, нет ли правды в их речах, что царь Пётр ежели и не антихрист, то предтеча его на Руси?»

Эти сомнения отец Яков доводил до царевича не сразу, а боле напирал поначалу в духовных беседах с отроком на общее неустройство российской жизни.

— Россия ныне — корабль, носимый штормом, в то время как капитан пьянствует, а команда спит! — Как бы посмеивался протопоп, но его слова западали в душу царевича, который не только часто видел батюшку пьяным, но бывал по пьянке иногда и битым. А однажды пьяный отец оскорбил его наособицу: заставил встать на колени перед Сашкой Меншиковым, отличившимся при взятии очередной фортеции. И слова отца Якова показались после той великой обиды ещё более правильными и справедливыми. Так умело, год за годом, внушал духовник не только неуважение, но и презрение сына к отцу. И вот она, первая победа: нарушив волю отца, царевич поспешает встретиться с невинной страдалицей!

Возок вылетел из дремучего леса, и по обе стороны дороги замигали огоньки в избах — приближался Владимир.

На постоялом дворе порешили не останавливаться — вдруг кто-нибудь узнает царевича в лицо, передаст воеводе. Быть беде! Лошадей завернули на подворье Тезикова в пригородном посаде. Здесь и переночевали в душной избе. У Тезикова ребятни сам-шест, так и зыркают с печки любопытными глазёнками. Царевич посмотрел на них, улыбнулся, приказал Михалычу одарить ребятишек вяземскими печатными пряниками — вёз их в подарок матушке. С тоской посмотрел на слюдяное окошечко: в своём Отечестве царский наследник должен таиться, яко тать! Но поутру тоски как не бывало: отдохнувшие лошади вихрем неслись по крепкому снежному насту, утро стояло весёлое, морозное, солнечное. Отлетела, растаяла тоска-кручина, и окатила вдруг приближавшаяся радость: через час-другой сбудется заветное и после восьмилетней разлуки увидит он самого близкого человека на земле — матушку родимую и любимую! В морозном солнечном блеске засияли многочисленные купола соборов и церквей. Суздаль, будто сказочный град Китеж, выплывал навстречу.

А синь-то, синь-то в небе какая! На суздальском подворье протопопа царевич выскочил из возка и даже зажмурился — и от солнечного яркого света, и от бездонной небесной сини.

— Такое голубое и глубокое небо токмо на Руси и бывает! — весело откликнулся Яков, поспешая в просторную пятистенную избу, где на крылечке его поджидала мать-старушка.

После обеда царевич прилёг отдохнуть в чистой спаленке, а протопоп поспешил в Покровский монастырь спроведать мать игуменью, узнать, безопасен ли монастырский двор?

— И вечно Яков замышляет, вечно ему покоя нет! — ворчала старушка, собирая со стола. — Чует моё сердце, быть беде! — Она тоже была мать и тревожилась сейчас за своего сорокалетнего Якова, как за какого-то малолетку.

— И, полно, матушка, ничего с братцем не случится! — успокаивала её младшая дочь, помогавшая убирать посуду. Ольга верила в старшего брата и его деяния, пожалуй, поболе всех на свете и всегда ждала от него чуда. И вот чудо постучало в их скромный дом: явился гость нежданный, царевич — красавец писаный. Как всякая засидевшаяся в девках невеста, Ольга тотчас влюбилась в заезжего гостя и во время обеда глаз не могла оторвать от царевича, пока братец не фыркнул гневно. «А чего фыркать-то! Сам, чать, привёз!» — сердилась Ольга даже на брата и нет-нет да и забегала в спаленку царевича — то взвар медовый на стол поставит, то ноги пуховым одеяльцем прикроет, а на деле просто на притомившегося с дороги сказочного гостя полюбоваться.

— Путь свободен, царевич! — растолкал уснувшего Алексея отец Яков. — Матушка игуменья прикажет после вечерни ворота тотчас не закрывать. Так что едем! — Алексей вскочил как встрёпанный, прислушался. Долетал тихий вечерний перезвон. И снова охватила нечаянная радость: он впервой не убоялся отца, поступил по своей воле и сейчас вот увидит матушку!

Монастырские ворота и впрямь не были закрыты, возок, проскрипев по широкому подворью, остановился у маленькой отдельной кельи-избушки, где проживала старица Елена, в миру царица Евдокия Лопухина. На крыльце к царевичу бросилась женщина в тёмном монашеском одеянии (в густых сумерках сразу и не разобрать!), и шею царевича обвили тонкие нежные руки. И тут на Алёшу дохнуло чем-то таким знакомым и, казалось, навеки забытым с детства, что царевич понял — матушка! Наклонился поцеловать её заплаканное лицо и сам вдруг заплакал.

— Ну что ты, Алёша, что ты! — Евдокия забыла про свои радостные слёзы и провела сына в скромную келью. Отец Яков остался сторожить на крыльце, дабы кто не помешал долгожданной встрече.

— Большой-то какой ты у меня вырос! — Вытирая слёзы сына, Евдокия внимательно рассматривала такое дорогое и любимое лицо и одновременно отмечала: а на отца, слава Богу, почти и не похож! Разве что глаза?

— Рад-то я как, матушка! — Алёшка хлюпнул носом совсем по-детски. Так он всхлипывал (она это хорошо помнила) после страшной сказки аль от плохого сна.

Меж тем в дверь постучали, и вошёл Михайлыч, таща дорожный сундучок.

— Глянь, матушка, какие я тебе подарки привёз! — Алексей окончательно пришёл в себя: оживился, доставая московские гостинцы: изюм и орехи, заморские цитроны и восточные сладости.

— Спасибо, сыночек, спасибо! — Евдокия не могла налюбоваться на своё чадушко: в груди широк и талия тонкая — хорош молодец! Только вот на лице желтизна — уж не печень ли больная?

— А вот и бутылочка заветная! Вино фряжское, Александр Данилович намедни из своих погребов прислал! — Царевич хотел было уже открыть бутылку, но увидел, что матушка вдруг побледнела.

— Это какой же Данилыч? Не Меншиков ли? — спросила она каким-то другим, горловым голосом. И так как царевич молчал, продолжала уже спокойней: — Ты вот что запомни, Алёша! Сей гнус — во всём око царское! И не токмо за царя бдит, но и себя не забывает! Для него ты был и есть первый недруг и потому николи не приемли даров злочестивца. Они отрава, яко яблоки с брегов Мёртвого моря! Отдай-ка эту бутылку фряжскую хотя бы своему Михайлычу, а мы выпьем своей — русской наливочки. У меня к празднику светлому давно заветная бутылочка на разных ягодах и травах целебных настояна.

— Горькая, а сласть! — пошутил царевич, выпив чарочку. — Должно, рябиновая?

— Э, какой знаток! Да скажи, Алёша, не балуешься ли ты винцом? Последнее то дело! Окромя Меншикова да той бабёнки, которую царю-государю он подставил, никто твоему пьянству рад не будет. Кстати, как звать-то метреску новую?

Это упоминание о царе и его полюбовнице спустило царевича с небес на грешную землю. Он внимательно посмотрел на раскрасневшуюся, то ли от волнения, то ли от рябиновки матушку и вдруг подумал, что она в общем-то ещё совсем молодая женщина (всего за тридцать) и куда интересней новой батюшкиной метрески: у той нос пуговкой, толстые груди из-за корсажа сами вываливаются, не ноги, а лапищи — батюшкины ботфорты ей впору. Рассказал о том матушке и с радостью увидел, как та развеселилась, глаза словно огнём вспыхнули.

— Так ты говоришь, Катька-чухонка батюшкины ботфорты свободно носит? Ну и бабища! — Всё боярское презрение Лопухиных выплеснулось у Евдокии в этом слове. Впрочем, к Екатерине у неё не было той особой ненависти, какую она испытывала к другой ненавистнице, Анне Моне. — И слава Богу, что Монсиха перед царём с полюбовником попалась, наставила Петруше рога! Так ему и надо, богохульнику! — Евдокия строптиво поджала губы. Хотя давно и не жила с Петром, а поди вот — всё ещё переживала его измены.

— Катька-то брюхата, чадо ждёт! — Голос у Алексея стал ломким, грубым.

— Чадо!! — Евдокия вздрогнула и с тоской посмотрела на сына. — А ты ведаешь, — спросила она тихо, — что с тобой, Алёша, будет, ежели эта лифляндская корова отцу твоему в подоле сыночка принесёт?

И по тому, как Алексей пугливо опустил глаза, поняла: ведает! Эвон ведь какой большой уже вымахал! И родился в материнской душе великий страх за судьбу сына, словно узрела она некое предначертание на небесах. И сказала единое, чем могла утешить:

— Не боись, Алёша! Я за тебя нашему святому Евстафию еженощно молиться буду!

— А я, матушка, и по сию пору помню, как мы с тобой отмечали день того святого мученика. И ныне, во имя святого Евстафия, я в церкви, что у Боровицкого моста, повелел новый придел устроить! — Лицо Алексея просияло при одном этом приятном воспоминании.

«Эх ты, Алексей. — божий человек!» — ласково подумала про себя Евдокия, и снова душу её поразил страх: каково-то будет сыну сражаться со злобным миром, в какой он брошен ныне совсем один? Но страх тот, впрочем, она ничем не выдала, дабы Алексей уезжал от неё спокойным и счастливым.

— Хорошо, что ты бесовское табачное зелье не куришь, Алёша. И не кури, здоровый будешь! — наставляла она на дорогу сына. И, расставаясь, не заплакала, только потом не удержалась — выбежала к воротам и долго махала платком вслед одинокому возку, удалявшемуся по ночной дороге. И всю эту ночь царица простояла в соборе на ледяных каменных плитах: молилась, била поклоны, дабы отогнать от своего любимого чада всех бесов и недругов.

Но один мелкий бесёнок всё же не был отогнан материнской молитвой и залез в ту самую бутылку фряжского вина, которую царевич подарил своему верному Михайлычу. По возвращении в Первопрестольную, в ночь на Рождество, дядька царевича обрядился в нарядный цветной кафтан, накинул лисью шубу и, поскрипывая по снегу пёстрыми сапожками, бодро отправился в гости на подворье царевны Натальи Алексеевны. Ещё в ту пору, когда Алексей проживал у царской сестрицы, жил вместе с ним и дядька. В те времена и вступил Михайлыч в любовную связь с ключницей Матрёной, ведавшей всеми погребами в богатом хозяйстве царевны. И чего токмо в тех погребах не водилось; варенья и взвары разных сортов, балтийские угри и астраханские балыки, дичина и копчёные языки, наливные яблочки и заморские цитроны — всё нежило глаз и всё перепробовал Михайлыч в ту праздничную ночь. Но фряжское вино оказалось столь забористым, что у Михайлыча развязался язык. И на лукавые расспросы гостеприимной Матрёны, где пропадал такой-сякой ненаглядный все последние, дни, он не сдержался и брякнул; возил-де царевича в Суздаль повидаться с матушкой-царицей. Утром он, само собой, просил Матрёну забыть про вчерашнее признание, да куда там: разве могла Матрёна, которая передавала царевне все самые мелкие сплетни на кухне, удержаться перед таким искушением. Нет, не под силу оказалось окаянной бабе держать тайну, и выболтала она её при первом обходе царевной своих погребов. В тот же вечер полетела в городок Жолкву, что под Львовом, царю Петру Алексеевичу скорая весточка от сестрицы Натальи. Ибо никого на всём белом свете Наталья Алексеевна так не любила, как своего брата Петрушу, и его интересы блюла свято.

Потому все гонцы от царевны Натальи имели царскую подорожную и получали на всех постоялых дворах лошадей не в черёд. Царь своей сестре верил крепко! Получив заветную весточку, Пётр немедля вызвал царевича в главную квартиру русской армии, стоявшей в Жолкве.

ВОЕННЫЙ СОВЕТ В ЖОЛКВЕ

Вскоре по возвращении с Бальной Рады во Львове Пётр созвал новый военный совет; Первый сходился ещё в декабре 1706 года. Но на нём присутствовала только самая верхушка армии: фельдмаршал Шереметев, командующий кавалерией Меншиков и глава артиллерии Яков Брюс. Ныне же Пётр пригласил на совет и всех командиров дивизий, а из Москвы прибыл правитель Монастырского приказа боярин Мусин-Пушкин и главный фортификатор инженер Василий Корчмин.

Первым в рыцарскую залу Жолковского замка, где и собрался совет, вошёл крепкий черноусый тридцатилетний генерал, командующий гвардией князь Михайло Голицын. Прихрамывая на одну ногу (памятка о татарской стреле, полученной ещё в первом Азовском походе), он быстро подошёл к царю и, слегка заикаясь, доложил о своём прибытии.

— Готовься к походу, князь Михайло! — Пётр снял круглые очки (с годами стал дальнозорок) и положил их на большую карту, застилавшую огромный овальный стол.

— Лошади, государь, справны, люди накормлены, провиант и фураж приготовлены... Гвардия — хоть завтра в поход! — Вот за эту быстроту, а также за отменную отвагу и мужество Пётр и продвигал сего гвардионца, хотя вообще-то к фамилии Голицыных (после своих стычек с фаворитом царевны Софьи, Василием Голицыным) относился осторожно.

Меж тем в залу важно, брюхом вперёд, вплыл дородный, полный военный, с Андреевской лентой через плечо. Хотя Борис Петрович Шереметев и был первым фельдмаршалом новой русской армии, но как шествовал в оны годы со старобоярской неспешностью, так и в новом войске оставил за собой эту привычку. Да и поздно ему, родовитому боярину из знатного рода Кобылы-Шеремета, в пятьдесят пять лет привычки менять. Его предки ещё при Дмитрии Донском на Куликовом поле бились, когда о Романовых никто на Москве и не слыхивал. И как ни старался Пётр выбить эту боярскую гордыню, ничего переменить в Борисе Петровиче не мог: даже когда Шереметев кланялся царю, чувствовалась в нём твёрдая основа и независимость, за которой стоял древний род. Но в то же время фельдмаршал был удачлив в воинских делах, не чуждался новшеств. Пётр своего первого фельдмаршала уважал и, даже попрекая, не знакомил его с царской дубинкой. Другое дело друг сердешный Александр Данилович Меншиков. С ним царь мог обращаться по поговорке: я тебя породил, я тебя и наказую! Зато светлейший князь Римской империи немецкой нации, герцог Ижорский, генерал-губернатор Санкт-Петербурга и Ингерманландии и пожизненный комендант пленённой шведской фортеции Шлютельбурга Александр Данилович Меншиков мог как царский фаворит и запоздать на совет, прибыть последним. Он вошёл, опираясь на знаменитую калишскую трость, украшенную алмазами, крупными изумрудами и сочинённым им самим гербом рода Меншиковых. Пётр хорошо знал эту трость, поелику выполнена она была по собственному царскому чертежу и подарена Данилычу за славную викторию под Калишем. Он даже помнил цену сего презента: 3064 рубля, 16 алтын и 4 деньги. Но виктория и впрямь была немалая: Меншиков разбил под Калишем целый шведский корпус генерала Мардефельда и польскую конницу, так что Данилыч трость заслужил. Пётр усмехнулся, подумал, что не случайно захватил светлейший ту трость: хотел напомнить всем собравшимся господам генералам о своей прошлогодней виктории. Но это невинное хвастовство светлейшего он простил, понеже оно могло пробудить боевой задор у прочих российских Тюренней[10]. Видел, как сияние алмазов и изумрудов на калишской трости зажгло взоры и у неудачливого соперника Меншикова по воинской славе князя Аникиты Ивановича Репнина, и у длинноногого пруссака генерала Алларта, и, конечно же, у честолюбивого Михайлы Голицына. Даже в голубых глазах Шереметева зажёгся огонёк: при всём своём богачестве фельдмаршал был куда как неравнодушен к наградам и округлению поместий.

— Прости, мин херц, задержался в полках, принимал рекрут, которых царевич ныне из Москвы доставил!

Пётр кивнул, весть о появлении сына его порадовала. Меншиков свободно уселся за стол супротив Шереметева, и военный совет открылся.

Собственно, ещё на предыдущем совете выявились два мнения. Осторожный Шереметев предлагал при нашествии шведов ни в коем случае не давать генеральной баталии в пределах Речи Посполитой, а отступать к русским рубежам, ведя малую скифскую войну и оголяя перед шведами всю местность от провианта и фуража.

Воинственный Меншиков, вдохновлённый своей калишской викторией, напротив, готов был дать генеральную баталию уже на Висле, где стояли его передовые драгунские полки.

Сам Пётр тогда ещё колебался и потому решил созвать повторный совет. Первое мнение подавал младший по воинскому званию генерал-майор Михайло Голицын (младшим всегда давали на советах первое слово, дабы не оглядывались на старших). Александр Данилович рассчитывал, что князь Михайло по своей природной горячности подаст голос за скорейшее сражение. В армии всем памятен был случай, когда во время штурма Нотебурга Голицын воспротивился приказу самого царя — прекратить штурм. «Скажи государю, что я подвластен ныне токмо Богу!» — заявил князь Михайло царскому адъютанту. И дабы отрезать все пути для ретирады, отогнал лодки от берега (крепость стояла на острове), продолжал штурм и ворвался-таки в фортецию.

Но нынешний расчёт светлейшего на всегдашнюю горячность Голицына не оправдался. Князь Михайло за годы, прошедшие после штурма Нотебурга, много раз сам водил войска и давно усвоил: дабы выиграть большую кампанию, одной отваги мало и, кроме лихих штурмов, бывают и трудные ретирады. У него постепенно выработался свой взгляд на войну со шведом, своё понимание неприятеля, которое и ставило его выше обычного среднего генерала.

— Такого супротивника, яко шведский король, надобно бить пространством и временем! — убеждённо доказывал теперь князь Михайло на совете. — Вспомним, сколько лет Каролус бегал за королём Августом и не мог его поймать. А всё потому, что на просторах Речи Посполитой Август мог переходить из Курляндии в Литву, из Литвы в Белоруссию, из Белоруссии в Мазовшу и Великую Польшу, оттуда в Малую Польшу и Галицию, из Галиции на Волынь и дале по кругу. А стоило королю Карлу изменить направление и ударить в людную, но малую по пространству Саксонию, захватить наследственные земли беглеца, как он тотчас поразил Августа в сердце и вынудил к позорному миру. Так что, мы, имея на руках все просторы Речи Посполитой, используем их хуже короля Августа? Моё мнение — поначалу отступать, оголяя местность перед неприятелем: с Вислы на Буг, с Буга на Березину, с Березины на Днепр! И токмо в российских пределах, изготовившись, контратаковать и дать генеральную баталию.

«А ведь дело говорит молодшенький Голицын!» — подумал Пётр, поймав себя на том, что невольно одобрительно кивал головой.

Тот одобрительный царский кивок тотчас уловил генерал-поручик Алларт и хотя сухо, но поддержал голицынский план. В глубине души наёмный пруссак не любил этого удачливого русского генерала, который опрокидывал ходячие немецкие представления, что все русские в военном деле глупцы и неучи.

Выступил за ретираду и генерал-аншеф князь Репнин, хотя и по иным соображениям, нежели Алларт. Боле, чем на царя, Аникита Иванович оглядывался на старинного друга и знакомца Шереметева. От Бориса Петровича он уже знал о разномыслии на первом совете между ним и Меншиковым и ретираду поддерживал, прежде всего считаясь с мнением своего фельдмаршала.

— А что его бояться, шведа-то? — как бы в изумлении округлил глаза Меншиков. — В бою, не спорю, швед упорен, но побежит — сразу длинные ноги вырастут! Сам под Калишем шведские спины видел!

— Мы с главной-то королевской армией только под первой Нарвой ещё и бились, Александр Данилович. И сам ведаешь, чем та баталия завершилась. Вода-то в Нарове ледяная, ух и ледяная! — Борис Петрович зябко поёжился, вспомнив, как, несомый многотысячной ревущей толпой беглецов, он оказался в холодной Нарове. Ну да, Бог простил, а добрый конь вынес, переплыл реку и ушёл от шведского плена. И второй раз ледяную купель он принимать не желает. И Шереметев молвил со всей решимостью: — Негоже нам, господа совет, генеральную баталию в чужой земле давать. Тогда за Наровой хотя бы родимые Палестины лежали, а за Вислой ещё незнамо, как нас примут!

— Ну ежели фельдмаршал нам вторую Нарву пророчит, о чём и рассуждать! — вспыхнул Меншиков.

— А ты не горячись, Александр Данилович, не горячись! — Борис Петрович по своему природному обыкновению опять стал рассудителен и спокоен. — Ты, конник, так подумай о фураже. Ведь пока мы через Польшу и Литву ретираду иметь будем, сенцо-то у нас будет, а не у шведа. То же и с провиантом. Вот швед саксонский-то свой жирок на этих тысячевёрстных дорогах и порастрясёт. А у родного рубежа солдатушки стеной супротив ворога встанут. Да и биться здесь куда сподручней: в родном доме и стены в помощь! — Доводы фельдмаршала, казалось, убедили весь совет. И главное — убедили самого царя, за ним всегда было последнее слово.

Царь поднялся во весь свой огромный рост, обозрел своих генералов, словно примеряя к каждому нелёгкую воинскую славу, и веско заключил:

— Согласен! Генеральную баталию нам ещё рано давать. В оной за час можно потерять всё, что собирали годами. Скакать и шпагой махать — невелика доблесть! — Пётр покосился на Меншикова. — Но и простую ретираду проводить — в войсках боевой дух подрывать! Смотрите на карту, — он постучал пальцем по расстеленной на столе подробной голландской карте, выписанной из Амстердама, — сколь великое множество переправ перед шведом на его пути на Москву встанет: через Вислу, Нарев, Буг, Неман, Березину, Друть, Днепр. А сколько лесных дефиле, где удобно нам засеки делать? Посчитайте-ка. И ежели мы будем удерживать неприятеля на каждом пассе, уверен, что швед не токмо отощает, но и числом помельчает!

— А сколько ныне сил у неприятеля числится? — осведомился осторожный Репнин.

В ответ Гаврила Иванович Головкин, который после недавней кончины канцлера Головина ведал не только Иноземным приказом, но и всей разведкой, тяжко вздохнул и сказал не без горечи:

— Только у самого короля Карла в Саксонии войска под пятьдесят тысяч, у Левенгаупта под Ригой тысяч шестнадцать, столько же и у Либекера в Финляндии наберётся. К тому же в своих шведских фортециях в Померании швед держит ещё десять тысяч солдат, да и в самой Швеции двадцать тысяч рекрут обучается. Добавьте к сему, что у шведов самый мощный линейный флот на Балтике...

— Что там на Балтике! — вздохнул Пётр. — У шведа флот ныне, после того как французские эскадры разгромлены в войне за испанское наследство, почитай, третий в мире, после английского и голландского!

— Вот и я о том думаю, государь! — поддержал Петра Шереметев. — Ведь сей флот на Балтике любой сикурс королю доставит. Навалится тогда швед всей своей мощью в сто двадцать — сто тридцать тысяч солдат — что делать будем?

— В полевом войске у него сил куда меньше! — не согласился Меншиков.

— Пусть так, но и в поле у неприятеля явное преимущество! — Пруссак Алларт почитал арифметику главной наукой в военном искусстве.

— Да о чём спор! — Аникита Иванович Репнин даже ручками замахал. — Разве забыли, что под командой короля, идут ветераны, а у меня в дивизии половина солдат — зелёные рекруты. Одна надежда — отступим без потерь к Смоленску! А там у старой смоленской фортеции авось и задержим шведа, как в Смутное время воевода Шеин поляков Сигизмунда задержал.

— Что и говорить, арифметика не в нашу пользу! — попечалился Гаврила Иванович.

Впрочем, Головкин, как человек штатский, понимал, что его слово не много значит на военном совете, и повернул голову к фельдмаршалу и светлейшему.

Оба знаменитых воина сидели, уставившись друг на друга, как сычи.

— Что арифметика! Кто, как не государь, говаривал нам, что воевать потребно не числом, а умением! — Александр Данилович важно оглядел совет. И добавил: — Я своим драгунам верю! Солдат ныне не тот, что под Нарвой, знает уже, яко бить шведа! А цифирь на войне разводить — дело пустое! Думаю, и Борису Петровичу известно, сколь важен боевой дух в войсках! — Все собравшиеся обернулись на фельдмаршала.

Борис Петрович вздохнул тяжко, вспомнил, как в позапрошлом году пришлось ему отступать от шведов в Курляндию. Крепко побил тогда его шведский генерал Левенгаупт. Потому взглянул на Меншикова строго, сказал напрямик:

— Ты на своих драгун не очень-то полагайся, Александр Данилович! Бежали они у меня под Мурмызой, от одного Левенгаупта бежали. А ныне у шведов готово к походу восемьдесят тысяч отборного войска, а у нас в главной армии и шестидесяти не наскрести! Да и те разделены на две половины! — Фельдмаршал был решительным противником того, что большая часть кавалерии была под начальством Меншикова, который держал своих драгун подале от пехоты.

— Где уж нам тут генеральные баталии разыгрывать! — сразу поддержал своего фельдмаршала князь Репнин. — Оно, конечно, конница в случае конфузии первой улепетнёт, а пехотушке каково?

— Полно скулить, господа генералы! — Пётр грозно оглядел свой совет. — На нашей стороне есть два союзника — вёрсты и время. Согласен — будем вести поначалу скифскую войну. Помните, яко древние скифы заманили персидского царя в степи, опустошая всё при отходе. И одержали викторию! Но отступать надобно с толком, а не бежать сломя голову. Биться на каждой переправе, в каждом дефиле. Чаю, наш солдат уже не тот, что под первой Нарвой, — пообвык на штурмах фортеций. А отступим на русский рубеж, там и дадим генеральную баталию шведу. И не где неприятель захочет, а где мы пожелаем! Но не забывайте: ныне вся война на одних наших плечах осталась! Посему раз-два оконфузитесь — глянь — швед уже на Москву с Поклонной горы взирать будет!

— Граница-то, государь, почитай, ныне совсем голая! — неожиданно вмешался тихий и мирный глава Монастырского приказа боярин Мусин-Пушкин. — Осмотрели мы с Корчминым по пути смоленскую фортецию — тамо башни со времён твоего батюшки покойного не чинены!

Пётр хмыкнул, ответил не без лукавства:

— Для чего же я тебя, боярин, с инженером Корчминым на совет из Москвы вызвал? Вам и велю Смоленск, Новгород и Псков крепить! А в пограничье от Пскова через Смоленск к Брянску надобно сделать засечную линию, слышь, Василий! — Пётр обращался уже не к боярину, а к Василию Корчмину.

Несмотря на свою молодость и невеликий чин, Корчмин прошёл добрую школу фортификации в Пруссии, и Пётр знал его как умного и толкового инженера.

— Надобно и Москву крепить, государь! — подал он голос.

— Не токмо Москву, но и подмосковные города: Можайск, Звенигород! — согласился Пётр. — Как управишься в Новгороде, отправляйся в Москву, я тебе в сотоварищи дам самого государя-наследника!

— А где же денег и людишек взять? — не выдержал Мусин-Пушкин, и Пётр опять глянул на него с лукавством.

— Затем тебя, боярин, и звал. Придётся, видно, ещё раз монастырскую казну потрясти!

— Да и так монастыри вконец обнищали! — заикнулся было степенный боярин, но Пётр вдруг весь переменился — зыркнул гневно:

— Сейчас война, боярин. Дворянство и мужики-рекруты налоги кровью платят, а вы токмо подаяниями! Что касаемо людишек, принудьте всех обывателей московских: свои дома, чать, защищают. И ещё. — Царь снова обратился к Корчмину. — На пограничной засеке все дороги прикрой люнетами с палисадами и рогатками. И поставь заставы из мужиков самых добрых, с ружьями и самопалами, дабы неприятель отдельными конными отрядами лукавым обманством в границы наши не впал!

— Государь, а вот я, когда ставлю себя на место неприятеля, никак не думаю, что швед на Москву пойдёт! — подал вдруг голос Шереметев. — Король Карл — опытный воин, и двинется, на мой взгляд, опрежь всего в При» балтику, где соединится с Левенгауптом, восстановит морем свои коммуникации со Швецией и, имея на своём левом плече могучий шведский флот, пойдёт на Петербург» где и Либекера к себе подтянет! Возьмёт Петербург — тогда и Москве угроза!

— А я полагаю, пойдёт швед прямо на Первопрестольную! — заикаясь, загорячился Михайло Голицын. — Саксонский урок король Карл, думаю, крепко усвоил. Сколько лет гонялся за Августом по Польше — и всё без толку, а ударил в сердце его владений — и полная капитуляция нашего союзничка. Посему уверен, после Саксонии король Карл ударит в сердце России — на Москву.

— Не горячись, князь Михайло, не горячись! — улыбнулся Пётр. — Хотя, — тут царь весело оглядел совет, — шведский Каролус такая же горячая голова, как и наш князюшка. И по известной нам его горячности, тоже полагаю — к Москве швед марш свой воспримет. Да вот и пани Сенявская на днях из Саксонии передала мне, что шведский король в Москву уже и своего коменданта определил — генерала Шпарра. — Собрание возмущённо загудело, а Пётр продолжал не без насмешки: — Всем ведомо, что король Карл мечтает о лаврах Александра Македонского! Но он не найдёт во мне второго Дария! Ну а что касаемо неприятельских оборотов, то тут я согласен с Борис Петровичем. Король может и своих генералов послушать — и тогда точно пойдёт на Москву через Прибалтику, где соединится с Левенгауптом и Любекером. Ему, чаю, ведома аксиома европейской стратегии и тактики — бить неприятеля, собрав силы в один кулак. Но, зная горячность Каролуса, думаю, он может и пренебречь аксиомами и двинуться прямо на Москву. Но для нас же главное — и в том и в другом случае швед пойдёт севернее Припяти. Посему, Борис Петрович, переводи пехоту в Беларусь и Литву, а ты, светлейший, прикрой переправы на Висле. И помни: главное сейчас — томить неприятеля на переправах!

Так был принят знаменитый Жолковский план, приведший со временем к славной Полтавской виктории.

ОТЦОВСКИЕ ПОУЧЕНИЯ

Царевич прибыл в Жолкву к вечеру. Вошёл в маленькую горницу, превращённую Петром в кабинет, подумал, что батюшка опять чудит: в огромном Жолковском замке разместил штаб, а сам поселился в маленьком домишке садовника. Впрочем, всем было известно, что Пётр не любил спать под высокими сводами, а как какой-нибудь скромный столяр и плотник мог спать и в шкафу (так спал, говорят, в Саар даме). Алексею за царское имя было зело обидно — ему-то высокие королевские своды не давили на грудь. Но попробуй переупрямь батюшку! Алексей вспомнил отцовскую дубинку и переступил через порог, не радуясь встрече, жалкий и потерянный. Послушно, как рядовой офицер, отрапортовал, что привёл, из Москвы команду рекрутов для пополнения. Пётр оглядел сына, вспомнил письмо сестрицы Натальи и фыркнул сердито:

— То, что рекрут доставил, хвалю! Но ты вот скажи, Алексей, зачем в Суздаль ездил, через мой запрет переступил?! — Он подошёл к сыну и дыхнул на него табачным дымком. Алексей склонил голову — по всему видать, хотел отмолчаться. Боле всего это затаённое упрямство в сыне и гневило царя. Оно сквозило во всём: и в упрямо наклонённой голове, и в выступающем вперёд подбородке, и в ускользающем взгляде.

«И откуда сие в нём? — Пётр внимательно оглядел сутулую фигуру сына. — Что даёт ему силу упрямиться отцовской воле? А ведь когда-то он мечтал, что вот подрастёт Алёшка и будет ему прямым помощником во всех делах и начинаниях. Но вот вырос и стал, похоже, не помощником, а супротивником». Петру не раз уже передавали, что нет-нет да и сорвётся у царевича в кругу подгулявших юнцов недоброе слово о деяниях отца. (Доносить было кому: обер-гофмейстер Меншиков всегда держал близ царевича верных людей). Умом Пётр и мог простить сыну недоброе слово, яко идущее от мальчишеского зазнайства и невежества, но отцовское сердце злые наветы царапали больно.

— Что молчишь, Алексей? — Он возложил на сутулые плечи сына свои тяжёлые мастеровые руки. Царевич в ответ вдруг затрясся, ещё боле ссутулился, казалось, сейчас заплачет.

«Дубинки отцовской, что ль, боится? — мелькнуло у Петра. — А я ведь и не помню, когда его поколачивал. За делами всё было недосуг! Да и не переупрямишь его уже палкой — эвон какой вырос! Правда, до меня не дотянется, но вот Данилыча догнал. А может, и перегнал, ежели бы не сутулился».

И он попытался расправить плечи сына, спросил:

— Ты чего сутулишься-то, Алёшка? Чаю, всё в молитвах поклоны бьёшь?

Алексей глянул на него как-то жалобно. Пётр заглянул в его карие глаза навыкате и в какой раз поразился их сходству со своими. Но сейчас в этих глазах таился такой животный страх, что Петру стало даже неловко и он отступил от сына. Устало опустился в полураздавленное кресло, указал и Алексею на стул — садись!

И тут Алёшка вдруг рухнул на колени и зарыдал:

— Прости, батюшка, что твой запрет нарушил! По мамке родной соскучился! — И он пополз на коленях к отцу.

Здесь вдруг Петру и пришла в голову та простая мысль, которую он ране и во внимание не брал: а ведь это он отстранил Алёшку от матери. И с девяти лет лишил его материнской ласки и заботы. А ведь он и сейчас ещё зелёный юноша, в феврале токмо семнадцать годков стукнуло! И Пётр с нежданной для себя лаской погладил тёмно-русые волосы сына, вспомнил, как любил он когда-то подкидывать маленького Алёшку. И мягко молвил:

— Встань, Алёша, да слёзы утри! Ты ведь теперь взрослый, офицерский чин имеешь!

Пётр когда-то мечтал, чтобы Алёшка прошёл тот же солдатский путь, что и он, — бил в барабан, стрелял из фузеи, наводил пушку. Но Алексей всё делал с ленцой, из-под палки, больше ходил в церковь, чем на солдатский плац.

«Да ведь он совсем другой, чем я, растёт! — Пётр с отстранённым любопытством посмотрел на сына, вытирающего слёзы платком. — Я не помню, когда и плакал. Хотя через страх великий как раз в семнадцать лет и прошёл, когда бежал из Преображенского в Троицкую лавру в одной ночной рубашке. Но там иное, там стрельцы грозились зарезать, а здесь ведь он меня, родного отца, убоялся! Нет, с ним лаской надо! И делом занять, дабы не ленился!»

Пётр сказал коротко:

— Будет о том, Алёша! Раз съездил в Суздаль, в другой раз не поедешь. Теперь не до того, глянь-ко сюда! — Он показал царевичу на закрывавшую стол военную карту, прочерченную красными стрелами. — Гроза, Алёша, великая гроза над нашей Россией подымается. Швед идёт на наши рубежи яко тёмная туча — и с запада, из Саксонии, и с северо-запада, от Риги, и с севера, из Финляндии! — Карандаш Петра летал по карте, показывая стрелы возможных ударов. — А внутри меж тем неспокойно: на Дону вор Булавин смуту затеял, Запорожье шумит, башкирцы наши городки палят. Может, и правы раскольники: грядёт новая великая смута! Сто лет назад у нас уже было такое — и тоже супротив России швед и поляк вместе пошли[11]! — Пётр выговаривал сейчас своё, потайное, о чём часто думал в бессонные ночи. Об этом он не говорил своим генералам и министрам, но тут перед ним была его кровь, единственный наследник! И молвил не таясь: — Почём знать, Алёша, может, история российская такова есть — как начало века, так грядёт к нам великая война и новая великая смута?! И может, наступит скорый конец и нашему дому — дому Романовых? — Он взглянул на побледневшего Алёшку, дёрнул бровью, усмехнулся жёстко: — Да ты не боись, Алёша! Ведь я не Бориска Годунов и не Васька Шуйский — я Пётр! И смутьянов, коим бы только кровушки русской попить да перед неприятелем подсуетиться, я вот где зажму! — Он сжал в кулак тяжёлую мозолистую ладонь, хрустнул пальцами.

Царевич вздрогнул и внезапно подумал: «А хорошо, что батюшка столь силён! Такой не даст пасть дому Романовых!»

Пётр, заметив оживление на лице сына, заключил грозно:

— Попомни, Алексей: ради счастия России я сына родного не пощажу! У меня один бог — Отечество! Посему скажи, как на исповеди: со мной ты аль против?

— С тобой, батюшка! — Алексей впервые за весь разговор посмотрел отцу прямо в глаза и попросил: — Поручи мне дело какое, дай полк иль роту! Всё исполню, меня Гюйссен на шпагах биться-то обучил!

— Эх ты, на шпагах биться! — рассмеялся Пётр, хотя по всему было видно, что обрадовался боевому задору наследника. Сказал мягко: — Сядь, Аника-воин, и слушай: на войне скакать со шпагой для царей последнее дело. Отчего, мнишь, я войска редко вожу, генералам своим доверяю, а сам больше по тылам о хлебе да башмаках солдатских пекусь? Да потому, что без сухарей нет ни армии, ни флота. А собрать те сухари и не своровать — не всякий может! Но нам-то, Романовым, не у себя же красть? Вот и поручаю я тебе царскую ношу — поедешь в приграничные крепости, самолично проверишь — заготовлен ли хлеб для войска. А оттуда в Москву поспеши — крепить надобно и Первопрестольную. С Василием Корякиным вместе то дело свершите. Корчмин — фортификатор дельный, учен в Пруссии, живо всю Москву болверками и люнетами прикроет.

— Батюшка, да неужто швед из Саксонии до Москвы дойдёт? Даль-то какая! — Алексей склонился над картой.

— Дойдёт иль нет, не ведаю, Алёша, но что Каролус уже генерала Шпарра комендантом в Москву определил, знаю наверное. Только ведь и я в Москву своего нового коменданта назначил! — В глазах Петра сверкнула искорка смеха.

— Кого же, батюшка? — с видимым неудовольствием спросил Алексей, думая, что батюшка опять заставит его ходить под одним из своих любимцев.

— Тебя и назначил, Алёша! — сказал Пётр твёрдо. — И помни, я тебе крепко верю, ежели в столь трудный час доверяю тебе столицу.

— Спасибо, батюшка! — Алексей вскочил, вытянулся по-офицерски. — Когда ехать прикажешь?

— А когда готов?

— Да хоть сейчас, отец.

— Ну, спешить так не надо! Швед ещё в Саксонии сидит. А вот завтра следуй в Смоленск, оттуда загляни в Псков и Новгород, а будешь в Москве — прижми любимцев своих, бояр знатных. Дай каждому по болверку соорудить — глядишь, и деньги найдутся! Помнишь, как я в Санкт-Петербурге Петропавловскую фортецию за несколько недель закончил? Дал каждому генералу по бастиону — вот и захлопотали, заспешили. Словом, действуй, Алёша! А как отобьём шведа, я тебе и невесту приищу!

— Что ты, батюшка, рано! — покраснел Алексей.

— Э, дурень! У меня-то в твои годы уже ты был! — рассмеялся Пётр. И, провожая сына, порадовался, что не вспылил, не прибил Алёшку за непослушание. Может, добром с Алексеем поступать-то и лучше?

ПИВНАЯ ДУЭЛЬ

Пока фельдмаршал Борис Петрович Шереметев совещался в Жолкве, несколько его офицеров решили, пользуясь свободным часом, совершить поездку в соседний Львов, осмотреть один из славных городов Речи Посполитой. Люди все молодые, незаматерелые в старых обычаях, они, само собой, мечтали не столько полюбоваться на старинные соборы и роскошные палаццо столицы Галиции, сколько при случае познакомиться с какой-нибудь хорошенькой паненкой, подмигнуть какой-нибудь гарной молодице. Возглавлял весёлую компанию старший не только по чину а званию, но и известный по своим общепризнанным достоинствам Лука Степанович Чириков. Отважный ротмистр начал свою воинскую службу ещё с первого Азовского похода, учился затем «искусству метании бомб» в Пруссии и, служа под началом Шереметева, г отличился при осаде Мариенбурга и Орешка, Яма и Копорья, Ниеншанца и Дерпта. К тому же он показал себя и отменным конником в баталиях при Эрестфере и Гумуловой мызе, где Шереметев одержал первые полевые победы над шведом. У Луки Степановича, кипело любое дело и, казалось, само шло ему в руки. Он мог одинаково легко сделать глубокий подкоп под неприятельскую фортецию и смелым приступом овладеть сердцем гордой пани, окружить ватагу головорезов-станиславчиков и договориться о добром постое на постоялом дворе. Учитывая эти разнообразные достоинства предприимчивого ротмистра, фельдмаршал Шереметев недавно взял его вторым адъютантом в свой штаб. Там белозубый и статный хохотун-ротмистр своим радушием и счастливым характером приобрёл такое же доверие и уважение сотоварищей, каким пользовался и на своей прежней службе, в конногренадерском астраханском полку; Полк сей сопровождал фельдмаршала как его личный конвой и был полком введённой Петром конной пехоты, как и полк ингерманландцев, составлявший конвой Меншикова. Не только офицеры, но и солдаты полка шли обычно в походах «о конь» и умели сражаться как в пешем, так и в конном строю. Это роднило конногренадер с петровской гвардией — преображениями и семёновцами — и придавало офицерам этих полков некое чувство избранности, И если Пётр I считал, что гвардеец всё может, то тоже самое Шереметев думал о своих астраханцах, а Меншиков о своих ингерманландцах. Несколько офицеров-астраханцев и составляли всегдашнюю компанию Чирикова. Были, правда, сейчас среди них и несколько офицеров, приписанных к штабу. Весёлая кавалькада беспечно неслась по обсаженной цветущими каштанами дороге, весенний ветерок весело волновал, сердца, и вот впереди показались тянущиеся к небу лапы католических костёлов и купола православных соборов — Львов!

— Послушай, Корнев, ты по прежней службе бывал, должно быть, в сём вертограде? — добродушно прогудел Лука Степанович, обращаясь к молодому поручику, скакавшему рядом с ним стремя в стремя. Впрочем, хотя офицеру было не более двадцати, выглядел он куда старше, прежде всего из-за жёсткого сабельного шрама, пересекавшего правую половину лица.

— Во Львове я бывал дважды, ротмистр! Когда наш корпус шёл на соединение с войском короля Августа. И второй раз, мимоходом, когда Август через Львов бежал в Саксонию. Зато потом в Дрездене и Франкфурте-на-Майне прожил несколько месяцев! — Голос у молодого офицера был с хрипотцой, обветренное лицо выдавало участника долгих и трудных походов.

Роман Корнев, а это был он, ушёл с дедовского подворья в Новгороде, когда ему было шестнадцать лет, записавшись вместе со старшим братом Никитой в драгуны, и разделил всю жестокую судьбу новгородского драгунского полка. Сей славный полк оказался зачислен в русский вспомогательный корпус, отправленный во вспоможение союзнику Петра королю польскому и курфюрсту саксонскому Августу. Саксонское командование бросало русский корпус в самое пекло: корпус бился под Варшавой, Пуницем и Тюллендорфом, испытал полуголодную стоянку в Силезии. Под Фрауштадтом, где была разгромлена вся саксонская армия, русский корпус прикрывал её отход, большей частью был окружён и перебит шведами. При этом по приказу фельдмаршала Рёншильда шведские гренадеры обнаготили русских пленников, связали по двое и перекололи штыками под завывание февральской вьюги.

В Саксонии остатки корпуса по дошедшему приказу Петра I объединили в сводный полк, который отважно бился под Ильменау и сумел-таки прорвать железное шведское кольцо. Оттуда славный полк ушёл на запад, во Франкфурт-на-Майне. В обозе полка спасся и саксонский командующий, фельдмаршал Шуленбург. Русский полк, волей переменчивой военной фортуны заброшенный в Западную Германию, казалось, был обречён на верную гибель, но по весне 1707 года совершил тысячевёрстный переход и, пройдя через Германию, Австрию, Моравию и Польшу, сумел соединиться с армией Шереметева. Неудивительно, что на офицеров этого полка все взирали с особым почтением, как на закалённых ветеранов.

Поскольку полк был наименован теперь пехотным, то офицеры-драгуны, желавшие служить по кавалерии, были оставлены пока при штабе Шереметева, ожидая нового назначения. Был среди них и Роман Корнев, прославившийся ещё среди новгородских драгун своей удалью.

Даже Лука Степанович обращался с молодым поручиком с особой предупредительностью, тем более что жестокий шрам на лице офицера лучше всего свидетельствовал о его участии в самых жарких схватках, а крепкая плотная фигура, как влитая сидевшая в седле, говорила о нём как о добром коннике. Молодцевато повернувшись в седле, Корнев бросил с насмешкой:

— Поляки почитали Львов неприступной фортецией, но шведский Каролус показал им, что на свете нет неприступных фортеций! — И добавил со злостью: — А король польский Август, стоявший со всем войском у Варшавы, палец о палец не ударил, чтобы помочь осаждённому Львову! У нас в полку тогда много о том толку было! — Роман замолк и мрачно задумался, вспомнив, что большинства тех молодых и задорных офицеров, толковавших с ним о предательстве Августа, уже нет в живых.

— Говорят, шведы вывезли из Лемберга четыреста телег золота и серебра только в королевском обозе! А сколько было припрятано добра в солдатских ранцах и офицерской поклаже?! — восхищённо причмокнул языком толстый майор из немцев-наёмников.

— Что, Фриц, завидуешь, что в срок не переметнулся на шведскую сторону?! — оглушительно захохотал Лука Степанович. — Так погоди, швед ещё к нам заявится!

— А сколько, должно быть, в таком славном городе славных сударушек! — преважно бросил юноша-прапорщик, осмелившийся подскакать к Чирикову.

— Ах ты, старый амантёр! — Железная длань Луки Степановича отвесила такой мощный шлепок по спине прапора, что тот едва не вылетел из седла.

— Да я что? Я так, к слову! — сконфуженно пробормотал прапорщик под общий смех господ офицеров.

— Ничего, воробышек, не стесняйся! Я ныне же тебе славную кралю подберу! — продолжал насмешничать черноусый ротмистр.

— Лучше вам, прапорщик, нового конька подобрать — не то эта кляча, что под вами, не вынесет дальнего похода! Уже сейчас с одышкой! — как бы нехотя процедил Роман.

— И то верно! — уже деловито поддержал его Чириков. — Глянь, воробышек! Да, никак, у городских ворот конная ярмарка? Вот и выберем тебе там кобылу вместо бабы! Вперёд, господа!

И офицерская кавалькада с шумом помчалась к городским воротам.

На Бальную Раду во Львов съехалось тысячное панство. А где панство — там и непременная конная ярмарками каким разнообразным конным составом блистала она! Поражали своей силой и мощью здоровенные першероны и брандербуржцы, способные тянуть многопудовые пушки и тяжёлые фуры; красовались стройные арабские аргамаки самых разных кровей; табунками носились по кругу выносливые татарские лошадки-степняки, которые легко могли отмахать без отдыха полсотни вёрст, мужицкие коняги-трудяги стояли по соседству с холёными жеребцами для шляхетского выезда; а подобранных по мастям вороных, гнедых и белых в яблоках красавцев для полковых смотров явилось столько, что у наших офицеров от такого конного парада глаза разбежались! Были там и диковины! Целая толпа стояла, к примеру, вокруг полосатого жеребца. Еврей-фактор, продававший лошадь, устал всем объяснять, что порода сия гишпанская, именуемая тарант.

— Поверьте, Панове, этот тарант не уступит татарской лошадке по выносливости, а по резвости даст фору любому «мадьяру», — уверял фактор покупателей.

— Врёшь, собака! — Толстый багроволицый пан, выставив вперёд брюхо, обтянутое золочёным поясом, весело оглядел собравшихся и подмигнул. — И как ещё складно врёшь!

— Ваша воля, ясновельможный пан, не покупайте таранта! Никто и не заставляет пана покупать. Да только, я думаю, у пана в карманах и таких грошей нема! — насмешливо бросил фактор, оглядываясь на настоящего хозяина полосатика, высоченного жолнера с иссечённым жестокими Шрамами лицом. Шпага у жолнера была столь длинной, стальные латы на груди так зловеще поблескивали, что вряд ли кто решился бы с ним сейчас связываться.

Глянув на брюхо толстяка, жолнер бросил с презрением:

— Перестань, Яцек, лаяться с этим дураком! Сразу же видно, что у пана язык такой же длинный, как и рукава на жупане!

Дружки жолнера, толпившиеся за его спиной, разразились хохотом от удачной, на их взгляд, шутки своего главаря.

— Да как ты посмел, молокосос, оскорблять меня, пана Ильховского! Сейчас я покажу тебе, как бьются золотые гусары короля Яна!

Толпа не успела опомниться, как багроволицый пан выхватил из ножен прадедовскую саблю и бросился на жолнера. Однако в гневе пан не разглядел грязной весенней лужицы и грохнулся в неё как раз перед тем холмиком, на котором красовался жолнер. Толпа захохотала.

— А не пощекотать ли мне этого самозваного гусара? — Жолнер потянулся уже было за своей страшной шпагой, когда руку его перехватила тяжёлая длань Луки Степановича.

— Негоже обижать старика! — Чириков говорил на польском с таким акцентом, который сразу выдавал в нём московита.

— Ах ты, проклятый москаль! — Жолнер хотел вырвать шпагу.

Но про ротмистра недаром говорили, что при одном штурме он взошёл на вал с пушкой на своей широкой спине. Лука Степанович с такой силой сдавил руку жолнера, что тот побелел и шпага осталась в ножнах. Дружки бросились было на выручку своему главарю, но, встретив строй русских офицеров, отступили.

— Ты ещё у меня заплатишь, москаль! — прошипел жолнер, громоздясь на своего таранта.

— Валяй, валяй, Хвостатый! — Роман узнал в жолнере одного из ватажников-станиславчиков, которые шлялись по всем дорогам Речи Посполитой и, якобы защищая дело короля Станислава, грабили всех проезжих. — Чай, помнишь, как к нам в прошлом году в полон попал!

Жолнер не стал отвечать Роману, потому как тоже узнал полонившего его офицера. Хорошо ещё, что сдали его тогда в польскую тюрьму, бежать из которой плёвое дело.

— А лошадка-то под паном растаяла как вешний снег! — удивился прапор-воробышек.

Тут и вся толпа заметила, что дивные полосы на боках таранта стали таять и краска, нанесённая смелой кистью деревенского маляра, стала стекать по крупу лошади. В толпе дружно захохотали: «Ай да тарант! У какого цыгана купил ты эту лошадь?»

Жолнер словно уселся на живой мольберт: не только его сапоги, но и платье перемазалось краской. Бессильно погрозив всем плёткой, он ускакал, а толпа накинулась на торгаша-фактора, чтобы вывалять его за обман в грязной луже.

— Благодарю, Панове офицеры, за выручку! — Пан Ильховский поклонился Луке Степановичу. — Ну а с этим наглецом, Рыбинским, я ещё посчитаюсь!

— Так Хвостатый и есть Рыбинский?! — вырвалось у Романа.

— А что, пан о нём слышал? — Ильховский с видимым уважением посмотрел на шрам русского офицера.

— Да так, брат рассказывал об одном поединке! — Роман обращался не столько к поляку, сколько к Чирикову. — Жаль, не знал я, что Хвостатый и Рыбинский — одно лицо. Я под Краковом его в руках держал!

— Никита-то твой ныне в зарубежной поездке обретается? — Хотя Лука Степанович как бы и спрашивал, но как адъютант Шереметева знал наверное, что Корнев-старший приставлен в охрану к князю Сонцеву и вместе с оным убыл с тайным посольством в Дрезден.

Роман согласно кивнул и замолк, вспомнив горячую, но недолгую встречу с братом. Переговорили братья тогда о многом: помянули и покойных родителей, и своего первого наставника по искусству красок, иконописца дедушку Изота, и новгородское житьё-бытьё, которое как-то совсем подзабылось за кочевой военной жизнью. Хотя и грех жаловаться — за три года трудов и походов оба пробились в люди, оба мужеством и отвагой заслужили офицерское звание, хотя и были самых простых посадских кровей. Да ещё и стрелецкой крови вдобавку! Царский указ запрещал после стрелецкого бунта сыновей казнённых стрельцов брать в воинскую службу. И братьям пришлось схитрить: взять материнскую фамилию Корневых, потому как головушка их кровного бати — отважного стрелецкого десятника Дементьева — осталась лежать срубленной на Лобном месте.

После казни отца братья долгие годы воспитывались у деда Изота в Новгороде — матушка-то недолго пережила любимого мужа. Дед Изот, почитай, и заменил им и отца и мать. Ведал дед тонкую науку красок, умел писать и подновлять старые иконы, обучал тому и внуков. Да не успел во всём — помер. И пришлось братьям после смерти деда идти в поход махать сабелькой. Роман делал сие в охотку — бурлила, должно быть, в нём горячая стрелецкая кровушка. А вот Никитка в последнюю встречу сознался, что по-прежнему тянет его от шпаги к краскам и кисти.

— Ну да всё это у него дурь, пройдёт яко сон! — говаривал их верный дядька Кирилыч, уведший братьев в драгуны.

В одном Роман был благодарен дедушкиной науке: обучил их дед Изот и славянской грамоте, и немецкой речи, которую сам усвоил в Риге и Ревеле, где плотничал в оные годы с новгородской артелью. На саксонской службе это крепко помогло Роману, и последний командир новгородского полка майор Ренцель дал ему офицерский чин не только за удаль и отвагу (мало ли было в полку отважных сержантов!), но и за толковость и способность к языкам. Вот и сейчас, к примеру, Роман лучше всех понимал витиеватую речь пана Ильховского и поневоле стал его переводчиком для других офицеров.

— Этому разбойнику Рыбинскому, да поразит его матка-бозка, всё одно кому служить — Господу Богу иль самому сатане, лишь бы народ раздевать! Поверит ли ясновельможный пан ротмистр (Ильховский уже успел выспросить у Романа звание Чирикова), но сей разбойник четырежды перебегал от круля Августа к крулю Станиславу и обратно! И всё для того, чтобы грабить: встретит людей короля Августа — режет их во имя короля Станислава, встретит на большой дороге знатного пана, станиславчика — ограбит его во славу короля Августа! — Пан Ильховский всё ещё не мог успокоиться при одной мысли о разбойнике.

— Жаль, не ведал я, что Рыбинский и Хвостатый одно лицо! Не ушёл бы он тогда от меня, не сдал бы я его комиссару короля Августа! — сожалел Роман.

Меж тем офицеры стали подбирать конька прапору-воробышку, и здесь пан Ильховский проявил и знатный нюх, и великое искусство. Он заглянул в зубы доброму десятку лошадей, пока не остановил свой выбор на крепком трёхлетке из буджакских степей.

— Добрый конь! И пан прапорщик не пожалеет тех талеров, что за него просят! — Пан Ильховский даже языком прищёлкнул. А после удачной покупки чистосердечно предложил Чирикову и его компании обмыть покупку и угоститься в его погребке.

— Я должник перед господином ротмистром и потому угощаю его и его друзей! — Пан гордо выставил вперёд толстое брюхо.

Чирикову ничего не оставалось, как благодарно склонить голову. Ему памятен был царский указ о вежливом обращении с поляками из Сандомирской конфедерации, стоявшей на стороне Петра.

Приглашение толстого пана приняли сразу и прапор» воробышек, и немец-майор, успевший шепнуть Роману:

— Пойдёмте с нами, поручик, не пожалеете! У этого Ильховского — лучшее пиво в Лемберге!

Роман колебался, но тут его сгрёб своей тяжёлой дланью Лука Степанович:

— Идём с нами, Корнев! За пивом и о твоих делах потолкуем! Я случаем недавно спроведал в штабе, в какой ты ныне полк определён!

Романа, уставшего ждать новое назначение, эта новость сразу заинтересовала, и он зашагал рядом с ротмистром. Остальные офицеры двинулись осматривать город.

Шагая за толстым паном Ильховским, который уверенно петлял по узким улочкам и закоулкам старого Львова, Лука Степанович успел сообщить Роману, что ныне в Петербурге формируется полк невских драгун и ему, Корневу, быть при оном.

— И знаешь, кто командует сим полком? — лукаво спросил Чириков. И, глянув на Романа, подмигнул. — Да твой старый покровитель Ренцель, тот самый, что вас из Германии вывел! Он-то тебя в полк и затребовал!

— Здорово! — обрадовался Роман.

Но Лука Степанович обнял его за плечи и прошептал на ухо:

— Это ещё не всё, Корнев. Ты со своей командой драгун отправишься поначалу в Новгород набирать рекрут, а по дороге ведаешь, кого охранять будете? — Чириков округлил глаза и выдохнул: — Самого государя-наследника, царевича Алексея!

Но Романа последнее известие поразило меньше, чем то, что он опять повидает Новгород, увидит родных и близких. «Жаль, брата Никитки нет рядом — радовался бы вместе со мной!» С такой мыслью и шагнул он в знаменитый пивной погребок пана Ильховского. Здесь, у себя дома, пан командовал, как генерал. По первому же его знаку им накрыли большой стол, и тотчас перед гостями выросли кухоли с пенящимся пивом.

— Пью, Панове, за союз России и Речи Посполитой! Пока мы вместе, никакие схизматики-шведы и продажные станиславчики нам не страшны! — Пан Ильховский поднял свою большую кружку. — Прозит! — Пиво было отменное, но пан Ильховский тут же поведал, что всё лучшее пиво в Белзе.

— Пиво белзко, Панове, варят на самой доброй воде, оттого в нём никакой горечи... — Хозяин со знанием дела объяснял секреты пивоварения. За беседой выяснилось, что у Ильховского есть своя пивоварня и во Львове, и в Белзе, а вот его пивоварню под Краковом сожгли схизматики-шведы по приказу своего короля.

— Этот шведский молокосос не понимает вкус доброго пива, Панове! — Ильховский так стукнул дюжим кулаком по дубовому столу, что кружки подпрыгнули. — Только подумайте, когда он полонил меня, пивного короля Речи Посполитой, то потребовал выкуп не добрым пивом, а мадьярским лёгким винцом для баб! — негодовал хозяин, — И взял с меня столько бочек, негодник, сколько я выпил на пивной дуэли с его противником Августом!

Об этой знаменитой дуэли были наслышаны и русские офицеры — и не только Лука Степанович и Роман, но даже прапор-воробышек.

— Позволю спросить, сколько же выпили тогда с королём Августом, пан Ильховский? — открыто спросил изрядно уже захмелевший «воробышек». Роман перевёл его слова хозяину.

— Много, молодой человек, очень много! — Пан Ильховский хитро подмигнул, как один многоопытный человек другому, Луке Степановичу.

— А хочет пан, я тоже перепью короля Августа! — вскочил вдруг захмелевший прапорщик и гордо оглядел молоденьких и хорошеньких подавальщиц пива.

— Брось дурить! Нам ещё вечером в Жолкву скакать! — попытался было унять расходившегося прапора Чириков.

Но тот упёрся:

— Вызываю пана хозяина на пивную дуэль! Ставлю сто талеров! — И «воробышек» широким жестом высыпал из увесистого кошеля золотые монеты.

Пан Ильховский и без перевода понял, на что его вызывают.

— Славно! Выходит, пивная дуэль? Ну и я ставлю сто талеров!

— Какая куча денег! — У толстяка Фрица зажглись глаза. — А что, пожалуй, и я приму в сей дуэли участие! — И немец аккуратно отсчитал свою долю.

«Да это же моё годовое жалованье! — мелькнуло сомнение у ротмистра. — А у меня нет ни богатого поместья, как у прапора, ни пивоварен пана Ильховского. Да и на дорогах войны я не набрал золота, как умудрился сделать этот старый ландскнехт Фриц».

Но поскольку Лука Степанович был человек горячий, то и он вспыхнул:

— Ну что ж, господа, дуэль так дуэль, найду и я свои сто талеров! — И он кликнул своего верного денщика Афоню, который служил у него и коноводом, и банкиром, бережно хранившим господскую казну. Деньги, правда, денщик дал барину неохотно, поскольку то были последние деньги.

— Позвольте, Панове, и мне свою долю поставить! — Угрюмый высоченный запорожец выступил из тёмного угла и высыпал на стол свои талеры.

— Итого пятьсот талеров?! О! Это серьёзно! — Данцигские купцы, сидевшие напротив, встали из-за своих столов и окружили пивных дуэлянтов.

Пан Ильховский важно велел слугам выкатить в залу три огромные пивные бочки, и весёлая дуэль началась.

Скоро пивная, на радость хозяина, набилась толпой любопытных. Каждый заказывал кружку пива за здоровье могучего пана Ильховского, в чьей виктории мало кто сомневался. В любом шинке было известно, как пан Ильховский перепил самого Августа, а перепить того круля было ох как нелегко!

Роман общим мнением весельчаков дуэлянтов был избран секундантом и стал считать выпитые кружки. Впрочем, надобности в том особой, может, и не было, поскольку толпа, окружившая дуэлянтов, возглашала хором: «Шестая кухоль пану Ильховскому! Седьмая кухоль пану запорожцу! Восьмая кухоль отважному молодцу! Девятая кухоль нашему Фрицу! Десятая кухоль русскому медведю!»

Мартовское пиво было крепким, забористым, и первым сдался задорный вызывала! Прапорщик уронил на стол свою буйную голову и горько заплакал.

— Эх ты, горе-воробышек! — пожалел юношу Лука Степанович и приказал своему Афоне, возникшему у дверей: — Возьми нашего красавца и уложи в телегу. Овёс-то закупил? Вот на овёс и возложи!

— У меня до пана ротмистра есть тайный разговор! — на пятнадцатой кухоли прошептал запорожец на ухо Чирикову. Но в чём разговор, сказать не успел — так брякнулся головой об стол, что даже лихой оселедец на затылке подпрыгнул.

— Афоня! Погрузи на телегу и этот труп! — приказал ротмистр, всё ещё сохранявший ясную голову.

— Держись, Фриц, мы на тебя поставили! — кричали данцигские купцы, но толстяк майор вдруг вылупил глаза и едва не грохнулся на скамьи. Пришлось купцам оттащить и Фрица на свою широкую фуру.

На двадцатой кухоли пан Ильховский, к разочарованию многих, поставивших на него немалые гроши, погрузил свои седые усы в пиво и, оглядев общество, сознался:

— Старею, Панове! Не та ныне сила у золотого гусара!

Подскочившие подавальщицы подхватили хозяина под руки и повели на покой.

Один Лука Степанович сидел ещё твёрдо и помнил, как осушил двадцать первую кухоль (хотя вкуса пива уже не чувствовал), сам поднялся, сгрёб талеры в широкие карманы кафтана и вдруг зашатался. Какие-то грязные молодцы хотели обнять ротмистра и проводить его на воздух, а заодно и пошарить в его карманах. Но верный Афоня и Роман, как секунданты, оградили победителя. Щёлкнули курки взведённых пистолей, и лихие молодцы брызнули в стороны. Роман и Афоня отвели ротмистра к телеге с овсом и уложили его рядом с уже спавшим прапором-воробышком и запорожцем.

Очнулся Лука Степанович уже за городом от лёгкого вечернего ветерка, приятно обдувавшего лицо.

Афоня мирно погонял лошадей и, обернувшись к ротмистру, участливо осведомился: чай, головушка-то болит?

— А ты угости его пивком, Афоня! — насмешливо заметил Роман, неспешно трусивший верхом рядом с телегой. — Пусть опохмелится из бочки, которую пан Ильховский тебе в телегу поставил.

Лука Степанович глотнул пивка, поднесённого заботливым Афоней. В голове прояснилось, и ротмистр, словно спохватившись, спросил Романа:

— А где же запорожец?

— Здесь я, пан ротмистр! — подъехал к телеге запорожец и, нагнувшись с коня, спросил: — Может, отъедем с паном для тайного разговора?

Лука Степанович отметил, что запорожец словно и не был пьян — так лихо сидел на своём аргамаке.

«А ведь притворялся, что пьян в стельку, шельмец!. Надобно бы поостеречься сего молодца!» — подумал про себя Лука Степанович, но какая-то сила уже вознесла его в седло, и, поотстав от Романа и Афони, ротмистр стал слушать рассказ запорожца.

Стемнело. Растворилась впереди в тревожной темноте вечерней ночи телега с Афоней, но вот выглянул из-за туч месяц и осветил дорогу, белые мазанки какого-то хутора, мельницу-ветряк, со скрипом вращающую свои крылья.

Надобно было бы и поспешать в Жолкву, но ротмистр не торопил коня и словно заколдованный внимал речам запорожца — и верил и не верил.

— Выходит, ты сам слышал тот тайный разговор в Бендерах? — в какой раз переспрашивал Лука Степанович казака.

— Слышал поневоле! Ведь и грек Згура, и посланец Мазепы[12], монах-чернец, думали, что в шинке никого нет. А я притомился и завалился отдохнуть в тёмном углу на скамью — вот и слышал их речи! — Голос запорожца был слаб и печален.

«Ведь знает, наверное, правило, что доносчику первый кнут, и сам своей волей на дыбу идёт! — мелькнула мысль у Луки Степановича. — Оттого и печален!» И ему захотелось спасти казака от пытки.

— А может, тебе тот тайный разговор и пригрезился от пьяной слабости?

Ежели бы запорожец сказал сейчас «да», прогнал бы Лука Степанович шельмеца в ночь, и делу конец!

Но казак твёрдо стоял на своём:

— Своими ушами слышал я, пан ротмистр. У меня с дороги тогда одни ноги притомились, а не голова! И слышал явственно, как тот чернец молвил толмачу-греку, что хозяин его, гетман Мазепа, просит кланяться королю Станиславу. И ещё добавил: ждёт пан гетман условного часа, чтоб вскочить в седло и вместе со шведами и поляками идти бить москалей!

— А ты не боишься, что запытают тебя? — Лука Степанович не выдержал и спросил запорожца открыто.

Но тот токмо головой покачал:

— Не хочу, чтобы от гетманской измены запылала моя Украина, как хата с сухой соломенной крышей от одного уголька. И поспешать, пан ротмистр, нам треба! Вчера я того Згуру со всем турецким посольством во Львове бачив! Пробираются, думаю, в Данциг, к крулю Станиславу!

— Что?! — Весь хмель разом выветрился из головы Луки Степановича. — Тогда вперёд, в Жолкву! — Ротмистр пришпорил коня и стремя в стремя с запорожцем помчался в царскую ставку.

МАЗЕПА И ЦАРЕВИЧ

Последние дни пребывания в Жолкве были тяжкими для Ивана Степановича Мазепы наособицу. Мало того, что он опоздал на важный военный совет, так ещё нежданно повздорил с Меншиковым. Правда, сие — дело обычное (кто не ссорился со спесивым царским любимцем), но впервые за многие годы учуял он враждебный холодок и в голосе самого царя.

Вообще с Петром I старый гетман с первых лет его правления сразу нашёл верное обращение: на словах первым бросался исполнять царские указы, а затем не спешил, ожидая нового указа. Прикажет, скажем, государь прислать двадцать тысяч казаков к Нарве, он не спешит, дождётся указа слать казаков уже к Пскову, да и тех пошлёт десять тысяч; укажет царь держать всё казацкое войско на стройке Печорской фортеции подле Киева до ноября, а гетман отпустит их по домам уже в августе, потому как урожай собирать некому. И то, что иному российскому воеводе никогда бы не сошло с рук, хитрецу гетману всегда прощалось: так толково умел Иван Степанович объяснить царю всю безвыходность своего положения и невыполнимость указа на Украине, с её особым устройством. К тому же гетман, старый ловец человеческих душ, сразу уловил одну черту в характере Петра: открытость и способность понять и чужое мнение. С новым царём лучше было говорить напрямую, не опасаясь великого царского гнева. И старый интриган, недавно подсидевший своего прямого начальника, гетмана Самойловича, и купивший место гетмана у фаворита царевны Софьи Василия Голицына за бочонок золотых, искусна играл перед Петром I роль правдолюбца и невинной жертвы своих недругов. И ему, второму в России, после канцлера Головина, Пётр даровал высший орден Андрея Первозванного, наградил этого богатейшего помещика Украины новыми богатыми землями, выдавал ему же на расправу всех его «обличителей».

Пётр настолько слепо верил своему мудрому гетману, что, когда тот поссорился с любимцем всего украинского казачества полковником Палеем, не посчитался с общим недовольством на Украине, а угодил Мазепе и, по одному его слову, сослал отважного Палея в Сибирь.

Многие удивлялись той слепой вере, забывая, что Мазепа уже три десятка лет верой и правдой служил Москве и, что ещё важнее, явил себя первым на Украйне сторонником всех петровских реформ и начинаний.

Вера та Петра в гетмана шла и оттого, что Мазепа присягал ещё его отцу, царю Алексею, отличился в чигирских походах, сразу перешёл на сторону Петра в его борьбе с Софьей. Но вот сейчас, когда гетман стал, по своему обыкновению, плакаться на тяготы казацкого войска, которое никак сейчас не может идти в дальний поход, потому как надобно землю пахать, Пётр глянул на него не без насмешки и небрежно бросил Меншикову:

— А ты как мнишь? Может, поможем гетману, облегчим его казаков, яко на Слободской Украйне сделали? Пусть в поход выступают одни молодые казаки, а остальные твои рыцари, гетман, пускай себе землю пашут. Токмо будут, как и все простые мужики, в казну налоги и подати платить.

— Верно, государь! — вскинулся Меншиков. — Всё одно: от домовитых казаков польза, что от старых козлов. Они и в Польшу идут не со шведом воевать, а в хуторах и панских усадьбах травку пощипать! А набьют свои телеги панским добром, так ночью за Днепр и тикают!

«Вот откуда ветер дует! — озлобился Мазепа. — Такое сокращение казацкого войска ведь пятикратно уменьшит и мою силу. А взявшись за плуг, казаки о походах совсем забудут! И кто я буду без войска? Пустая игрушка в руках царя и Меншикова!»

И хотя Иван Степанович и вида не подал, что не согласен (да и как он мог сразу не согласиться, ежели только что жаловался царю, что казаков от землицы в походы отрывают), но про себя порешил, что никак царёв указ не исполнит.

«И откуда в царе ко мне такая холодность — не иначе как новый какой донос обо мне в Москву дошёл!» — размышлял Иван Степанович в течение всего совета, нет-нет да и поглядывая на Петра.

После совета гетман дождался, пока выйдет от царя первый комнатный Гаврила Иванович Головкин и подъюлил к вельможе, который был ныне в явном фаворе.

Иван Степанович прекрасно ведал через своих верных людишек при царском дворе, кто из вельмож идёт в гору, а кто в болото катится. По всему видно сейчас, что Головкин, хотя ещё и не занял место покойного канцлера и был подканцлером, подмял уже под себя весь Посольский приказ. А Посольский приказ ведал в Москве сношениями с Украиной и был для Мазепы наиважнейшим, поскольку через него шли все доносы на гетмана.

Посему ни с одним из царских вельмож, даже с самым светлейшим, Мазепа не был так льстив и учтив, как о Гаврилой Ивановичем. Он рассыпался перед ним в таких высокопарных комплиментах, словно вновь стал покоевым польского короля Яна Казимира, при котором Мазепа начинал свою службу. Был он тогда молод, хорош собой и подписывался Ян, а не Иван Мазепа, и по успеху у придворных дам тягался с самими Потоцкими и Вишневецкими.

Но затем судьба зло подшутила: из-за дамы он жестоко и пострадал. Один знатный пан застал его со своей молодой жёнкой и повелел своим холопам вывалять его в дерьме, привязать к лошади, головой к хвосту, и пустить в Открытое поле. После того случая Мазепу с позором удалили, от королевского двора и оказался он в Запорожской Сечи, где скоро превратился из Яна в Ивана.

Но прошлое наложило свой отпечаток на характер Мазепы: ему ничего не стоило в нужный час превратиться из заслуженного грозного гетмана в самого льстивого царедворца.

— Господин канцлер, осмелюсь занять у вас минутку вашего бесценного времени! — Гетман первый поклонился Головкину и приложил руку к сердцу.

Гаврила Иванович, который по своему характеру в общем-то был человек простодушный, несколько смутился от такого приветствия: с одной стороны, приятно, когда тебя величают канцлером, но с другой — он всё же пока управляющий делами, а не правитель Посольского приказа и посему подканцлер, а не канцлер.

Но сколь приятно звучит из уст такого могучего и заслуженного вельможи это сладкое слово — канцлер!

И, поддавшись дружескому чувству к старому гетману, Головкин вдруг ляпнул в простоте душевной:

— Ах, Иван Степанович, Иван Степанович! Не бережёшься ты, батюшка! Снова на твою голову донос свалился!

— Кто же сей злодей доносчик, знаю ли я его? — Мазепа решительно подступил к подканцлеру. Но тот уже сообразил, что сказал лишнее, и роток на замок!

Впрочем, к каждому замку можно подобрать золотой ключик, и гетман разыграл горькую обиду:

— Что же, Гаврила Иванович! — переменился он на глазах. — Коли ты по старой дружбе боишься поведать мне самую малость, явлюсь сейчас к самому государю, упаду ему в ноги и попрошу казнить или миловать. Думаю, надёжа-государь меня, невинного, простит, а злодея доносчика с головой мне выдаст!

«А старый лис прав-таки, — подумал Гаврила Иванович. — Государь из-за одного почтения к преклонным годам гетмана опять милует, а я в прямых дураках окажусь! Да и злого недруга при дворе заимею!» И подканцлер решился, взял Ивана Степановича под локоток и отвёл в оконную нишу. Там прошептал на ухо:

— Запорожец один к нам пожаловал. Байки сказывает, что видел какого-то твоего посланца, монаха-чернеца, в турецких Бендерах и сам слышал, как он с греком Згурой шептался весьма громко. И имя твоё, Иван Степанович, там летало. А в конце той беседы вручил сей монах от твоего имени Згуре некое письмецо. Понимаешь?

Мазепа изобразил недоумение, и Головкин, жалея простодушного гетмана, стал ему растолковывать, яко младенцу:

— Грек сей человек не простой, служит оный Згура толмачом в турецком посольстве, что едет сейчас через Речь Посполитую к Станиславу Лещинскому, которого шведы польским королём кликнули! Теперь понимаешь, кому он твоё письмецо передаст?

— Какое письмо? Не писал я никаких писем и никаких чернецов и греков в Бендерах не ведаю! — замахал руками Мазепа. — Опомнись, Гаврила Иванович, опомнись! Разве я своему государю изменник?! А что запорожцы злобу на меня таят, так за то, что я их воровские обычаи вывожу и заставляю их жить по-христиански, а не по-язычески! О том вся Украина знает! — Гетман даже старческую слезу пустил.

— Так и я государю доложил и думаю, Пётр Алексеевич мне поверил! — не без тщеславного самодовольства сказал Головкин, который, попав в ближайшее окружение Петра, мог теперь называть царя по имени-отчеству.

— Спасибо за правду, Гаврила Иванович, ободрил старика! Бардзо дзенкую! — Мазепа, забывшись, даже по-польски заговорил. Впрочем, оба они покоевые (один — бывший, другой — нынешний) и могут всегда понять друг друга как равные придворные чины.

— То-то я всем твержу, что по своему придворному уму новый русский канцлер — второй Соломон! У какого государя есть такой канцлер? Разве что у великого короля Генриха IV, говорят, Сюлли был. Так всё то в прошлом! — Гетман всё норовил прильнуть к ручке своего благодетеля.

— Полно тебе, Иван Степанович, полно! — окончательно смешался простодушный Головкин. — Да и не канцлер я ещё, а подканцлер, куда мне до покойного Фёдора Алексеевича!

— Быть, непременно быть тебе вскорости полным канцлером, Гаврила Иванович! И я тебе в том отныне прямой помощник! — Мазепа говорил так убеждённо, словно и не пускал слезу минуту назад! Снова перед Головкиным стоял могущественный вельможа, верящий в свою силу. Только вот при расставании Мазепа не сдержал тревогу и, как бы невзначай, переспросил:

— А где ныне тот клятый запорожец обретается?

— В Москву отправлен, там с него и допрос на дыбе снимем, дабы не завирался! — И, глядя на изменившееся лицо гетмана, Головкин утешил: — Да тебе-то бояться нечего, Иван Степанович, коли ты сердцем пред царём чист, яко голубь. Дай срок, снимем допрос в Преображенском и выдадим тебе болтуна с головой!

«Выдать-то выдадите, а вдруг что и спознаете? Тогда не запорожцу, а мне на дыбе висеть!» — Мазепа хмуро поглядел в спину поспешившего на царский зов Головкина. И ежели бы Гаврила Иванович на миг обернулся, он поразился бы лютой злобе, которая таилась в старческих глазах с густыми красными прожилками.

«Что же, по всему видно, нет у царя ко мне прежнего доверия! — размышлял старый гетман, возвращаясь из замка. — Потому и на военный совет пригласили с запозданием, чтоб свою стратагему мне не выдать. И что ещё может наболтать тот запорожец, что напал на след Згуры? Ну да посланца моего у москалей в руках точно нет, а что казак болтал, всегда легко представить простым оговором!» — сам себя убеждал Мазепа.

И всё же тяжело было у него на сердце, когда он воротился в свою резиденцию, расположенную в богатом шляхетском доме. Даже цветущий вишнёвый сад не порадовал сегодня гетмана.

А здесь ещё генеральный писарь Орлик огорчил его нежданной и смутной новиной: светлейший князь Меншиков, помимо его, Мазепы, воли, приказал компанейскому полковнику Танскому выступить в поход и соединиться с русскими драгунами, стоящими на Висле. Компанейцы меж тем числились гвардией казацкого войска, и распоряжался ими только сам Мазепа.

— Может ли быть большего поругания, осмеяния и унижения моей особе! — сразу вскипел гетман. — Князь Александр Данилович всякий день со мною видится, всегда со мной конверсует и не сказал мне о том ни единого слова! А сейчас без моего ведома и-согласия рассылает ордонансы людям моего регимента!

Мазепа подошёл к побледневшему Орлику и зашипел на своего генерального писаря так зло, словно перед ним стоял сам Меншиков:

— Кто же, помимо моего указа, выдаст Танскому месячные деньги и провиант? И как Танский может идти в поход без моей воли с полком, которому я плачу из своей казны? Да если бы он пошёл в поход, я бы самолично повелел его, как пса, расстрелять!

Изворотливый Орлик, однако, нашёлся, чем унять гетманский гнев.

Хитро улыбаясь, он пробормотал:

— Ваша экселенция, а у нас гость! Там в задних комнатах ваш старый знакомец, пан Зеленский!

— Что же ты сразу мне не сказал, дурень? — Лицо Мазепы просияло, и даже старческие морщины на лбу несколько разгладились. — Ведь эта новость наипервейшая!

В задних покоях Мазепу и впрямь поджидал маленький и вёрткий человечек в дорожном платье. Он ничем бы не выделялся, если бы не жалящий острый взгляд, который, казалось, был острее, чем кинжал-презентур, которым добивают лежачих. То был ректор школы отцов иезуитов в Виннице, пан Зеленский.

Верный слуга ордена Игнация Лойолы и старый гетман давно были знакомы по многим делам, но все те дела меркли перед тем великим делом, которое затевал сейчас Мазепа.

— Видел ли ты короля Станислава? — Гетман говорил по-польски несколько старомодно, точно отлетал на полвека назад, во времена короля Яна Казимира.

— Пан гетман! Его величество король Станислав принял меня как вашего посланца со всем достодолжным уважением и шлёт вам пожелания удачи и успехов в общей борьбе с москалями! — уверенно отвечал Зеленский, а затем хитро глянул на гетмана и добавил: — Я видел не только короля Речи Посполитой, ваша экселенца, но и канцлера Швеции, самого графа Пипера! И это важнее, много важнее! Потому как будем откровенны, ваша экселенца: круль Станислав — простая игрушка в руках шведов! Хотя сам шведский Каролус, по-моему, игрушка в руках графа Пипера. Граф позволяет своему королю воевать, но все нити большой политики держит в своих руках!

— И что же граф Пипер велел мне передать? — глухо спросил Мазепа.

— Граф просил узнать, чего вы сами желаете и что вы сможете! Тогда они заключат с вами прямой договор! — Зеленский утаил усмешку в глазах и, конечно, не передал слова Карла XII, который, по слухам, насмешливо бросил Станиславу и Пиперу: «Я заметил по опыту, что казаки способны оказать услуги, когда приходится преследовать бегущего неприятеля, но вообще во время войны на них нельзя полагаться!»

— Что ж, спасибо, пан Зеленский, за великую услугу! — Мазепа просиял — столь сладкой музыкой прозвучали для него слова: «Прямой договор с двумя королями!»

Он, бывший покоевый, как равный монарх заключает прямой договор с королями Швеции и Речи Посполитой! Вот когда он, Ян Мазепа, обогнал всех этих спесивых Потоцких, Любомирских и Радзивиллов! В глубине души Мазепа, как многие из украинской старшины, до сих пор завидовал великим привилегиям польских вельмож и мечтал ежели не сравняться, то хотя бы дотянуться до оных. И вот он, Ян Мазепа, взял и обогнал всю эту спесивую польскую знать и волен ныне просить себе по договору любое княжество в Речи Посполитой. И что ж, он попросит! Нет, не вечно мятежную Украйну — он попросит в свою личную маетность Полоцк, Витебск и Оршу. И круль Станислав отдаст ему на кормление эти воеводства, потому как он положит под его ноги всю Украйну. Вот тогда он и заживёт знатным паном, как граф Потоцкий или князь Вишневецкий.

«Но о чём там болтает Зеленский?» Гетман оторвался от своих сладких мечтаний.

— Так, говоришь, шведы пойдут прямо на Москву? Славно, славно! — И признался своему конфиденту: — Пока король Карл и царь Пётр таскают себя за чуприны в Беларуси и под Смоленском, я стяну под Батурин своё войско и в нужный час ударю москалям в спину! Дольхштосс! Так именуют этот удар немецкие ландскнехты. Кинжал в спину! Тогда я и посмотрю, какими жалкими червяками будут извиваться предо мной и царь Пётр, и этот спесивец Меншиков!

Отпустив Зеленского, всю ночь просидел Ян Мазепа над картой Речи Посполитой, выкраивая себе города и воеводства. А наутро нежданно был вызван к царю и увидел на столе Петра ту же карту — только вся она была покрыта засечными линиями по дорогам на Москву.

— Уходит наша армия с Украйны! — Пётр кивнул на карту и сказал гетману доверительно, словно и не было вчерашней размолвки. — По всему сходится, Иван Степанович, что пойдёт швед прямо на Москву через Минск и Смоленск.

— Государь, оставь мне хотя бы пять полков регулярного войска, дабы прикрыть Киев! — громко взмолился Мазепа, а в душе ликовал — вот оно, свершилось! С уходом москалей у него развязаны руки и договоры его с королями из простых мечтаний становятся жизнью.

— Не тужи, гетман, я Украйну не брошу! — В словах Петра промелькнула некая угроза. — В Киеве я у князя Дмитрия Голицына в Печорской фортеции не пять, а десять полков оставлю. Да и ты со своими казаками ему на выручку поспешишь. А первый натиск шведа отобьёте, тут и я со всей армией вам сикурс подам!

«Как же, поспешу я подпирать этого гордеца Голицына в Киеве! Пусть туда круль Станислав войдёт!» — злорадствовал про себя гетман. А вслух сказал:

— Десяти полков мало, государь, а вдруг на Украйну не токмо король Станислав со своей шляхтой, но и сам Карл XII марш предпримет?

— Не предпримет, на Москву пойдёт! Все лазутчики о том дружно толкуют, да и коменданта швед уже на Москву определил! — Пётр усмехнулся. — Так что не до Украйны ему — попрёт по прямой дороге! — И, оторвавшись от карты, пытливо глянул на гетмана: — Разве что ты его сам позовёшь, а, Иван Степанович?

— Что я, Иуда какой? Чем упрёк такой заслужил? — вскинулся гетман с гордостью верного старого служаки.

— Знаю, знаю! И верю тебе, Иван Степанович! Ведь ты у меня после кончины Головина первый андреевский кавалер! И с войском своим поступай как знаешь. А светлейшему за то, что он твой регимент умыкнуть хотел, мною уже сказано. Так что поспешай к себе в Батурин, Иван Степанович, и присматривай, чтобы крымцы набег какой не свершили! — И когда гетман был уже у порога, царь вдруг попросил его: — И вот ещё что, Иван Степанович, поедешь в Киев — попутчиком тебе мой Алёшка будет, так ты уж, будь добр, присмотри за ним!

От царя гетман вышел с высоко поднятой головой.

Когда выехали из Жолквы, гетман предложил царевичу пересесть в свою удобную открытую коляску. Алексей охотно согласился: куда приятней быть на воздухе, нежели трястись в древнем дорожном дормезе. Сколько раз он просил батюшку закупить в Вене или Голландии вот такую коляску, да у Петра то ли руки не доходили, то ли казна была пуста. Вообще на двор Пётр отпускал куда меньше денег, чем все его предшественники. Царские дворцы в Москве и в подмосковных вотчинах пришли в полное расстройство и запустение, а батюшке и горя мало: все деньги, которые он нещадно выколачивал из страны, шли на новые полки, пушки, флот и Санкт-Петербург. Впрочем, и на себя лично отец тратит очень мало: ходит в штопаных носках и старом кафтане, а всем каретам и коляскам предпочитает одноколку, на которой и летает из одного конца России в другой. А вот гетман Мазепа совсем иной человек: любит жить по-пански, в роскошах и удобствах. Интересно, сколько золотых червонцев упрятано у него в кубышке? Иные говорят — десятки тысяч, а Александр Данилович намедни твердил, что у старика в Батурине и Белой Церкви припрятаны целые миллионы... Царевич с любопытством покосился на гетмана и поразился, какой у старика сильный и крепкий подбородок.

«А ведь когда перед батюшкой кланяется, совсем кажется развалиной. Стоит же самому себе хозяином стать — эвон каким орлом на мир взирает!» — удивился царевич.

«У мальчонки-то глаз вострый! — думал в свой черёд гетман. — Зря при дворе болтают, что Бог, мол, лишил царевича разума. Уже и по-немецки болтает, говорят, что и французский учит. Но всё же главный язык учёного мира — латынь! А латынь Алексей и не ведает... — Мазепа за дружеской беседой незаметно проэкзаменовал царевича. — Да и откуда мальцу основы основ знать, ежели у него в главных наставниках такой невежа, как господин Меншиков, обретается. Водку пить да на лошади скакать — вот и вся наука этого воспитателя!» — пренебрежительно подумал Мазепа, который при одной мысли о светлейшем морщился, как от зубной боли.

Впрочем, как скоро выяснилось, так же морщился при упоминании о своём обер-гофмейстере и царевич.

— Каким наукам меня светлейший князь обучил? — изумился Алексей вопросу гетмана. И впервые вдруг расхохотался звонко, по-мальчишески: — Да вы что, Иван Степанович, и впрямь не знаете, что наш Данилыч и писать-то толком сам не обучен. За него всю корреспонденцию секретарь ведёт! А вы его в учёные произвели, ха-ха-ха!

— Да ведь это не я, царевич, это твой батюшка тебе его в менторы пожаловал! — быстренько укусил гетман.

Царевич сразу склонил голову, загрустил.

— А вот поди ж, сей неуч царской милостью так обласкан, что из пирожников в светлейшие князья Римской империи германской нации махнул! — продолжал подзуживать Мазепа Алексея.

— Ну, он всё ж баталию под Калишем выиграл, да и в других делах батюшке помогал! — Царевич не столько вступался за Меншикова, сколько пытался оправдать привязанность отца к своему фавориту.

— Под Калишем светлейший точно был победителем. А точнее сказать, русские драгуны опрокинули бы и без него польскую шляхту. Это воинство и мои казаки бьют. А як у него после виктории ум за разум зашёл: выдал королю Августу, который уже со шведом мир подписал, всех своих пленных! И, чаю, за то немалый презент от короля получил! — насмешничал гетман.

— Это Данилыч любит — презенты брать! — вырвалось у царевича. — И куда батюшка смотрит — ведь тот у него под самым носом ворует? Сяду я царём, пирожник у меня попомнит, яко казну грабить!

— Не горячись, царевич, не горячись, успеешь своё взять! — В старческих глазах Мазепы мелькнула нехорошая усмешка. — А сейчас выждать надо. Знаешь, что древние греки про одного младого честолюбца сказывали?

— Гюйссен мне говаривал...

— Вот и хорошо. Помнишь, смастерил Икар крылья из воска и полетел к самому солнцу, да крылышки-то и обжёг — упал камнем! А наш Данилыч, конечно, не Икар! — Гетман опять зло усмехнулся. — Это он ныне быстрым соколом в небесах шпыняет! Однако, чует моё сердце, обожжёт и он себе крылышки подле трона, как Икар подле солнца, ещё как обожжёт!

— Дай-то Бог! — снова не сдержал себя царевич.

— Бог всё видит! — согласился гетман и предложил: — А не закусить ли нам чем Бог послал, а, царевич? Вон в том леску и родничок есть, и дубовые пни вокруг него поставлены. Всё в той колыбе для путников приготовлено.

Расположились на той полянке весомо. Недаром в гетманском обозе шли великие фуры с добрым запасом. На чистых рушниках, настеленных хлопцами, появилась розовая ветчина, нежное сало, домашние колбасы и холодные взвары. А сколько было наливок! У царевича после десятой рюмки голова кругом пошла: настойка анисовая, вишнёвая, смородиновая, рябиновая...

Гетман же почти не пил, ссылаясь на рези в боку, зато Алексея угощал щедро. После полевого обеда сам подвёл Алексея к его рыдвану и здесь стал вдруг прощаться:

— Позволь, царевич, я сверну на пару часов с прямого пути. Надобно навестить в замке одну мою старинную знакомую, а ты тем временем в Луцке отдохнёшь.

— Э, да ты, пан гетман, старый амантёр! — Полупьяный Алексей погрозил пальцем.

«Ишь, царский щенок, закобелил!» — рассмеялся про себя гетман, но сам даже руки воздел:

— Что ты, царевич, что ты! В мои ли годы в амуры играть? У нас с той дамой совсем деловой разговор. Оная пани под залог своих бриллиантов деньжат у меня занять хочет. Ты же знаешь, я деньги в долг даю, я добрый!

— Ну коли добрый, может, и мне в долг дашь? — с пьяной решимостью попросил Алексей. — Только в залог мне тебе дать нечего!

— А я тебя, царевич, и без залога ссужу! — серьёзно сказал Мазепа. — Порукой твоей — царское имя! Сколько надобно-то?

— Да тысяч десять! — Царевич, похоже, даже протрезвел, посмотрел недоверчиво.

— Хорошо, дождись меня в Луцке — и считай, что десять тысяч ефимков у тебя в кармане. — И гетман опять усмехнулся нехорошо. — Да ты не стесняйся, царевич, — добавил он. — Ведь я и твоего батюшку сколько раз казной выручал!

На том и расстались. Гетманская коляска, окружённая сердюками, запылила по просёлочной дороге, а служки царевича погрузили своего весёлого полупьяного хозяина в рыдван.

«И откуда в нём такая перемена? — размышлял Роман, который с командой драгун назначен был сопровождать царевича в Смоленск и Новгород. — С утра ещё глядел паинькой, а от гетмана ишь какой смелости набрался. Хотя, правда, и выпил наследник изрядно!»

— В Луцке переночуем, поручик! — Бледное лицо царевича выглянуло из окошка дормеза. Роман послушно склонил голову.

Тем временем гетман въезжал в широко распахнутые перед ним ворота княжеского замка.

— А вдовица-то моя и впрямь в деньжатах нужду имеет! — Цепким хозяйским глазом Мазепа отметил и порушившуюся местами черепицу на крыше, и полуразрушенную цветочную теплицу во дворе. Княгиня Дольская вышла встречать своего старого кума на крыльцо. Они звучно чмокнулись, не как кум с кумой, а как прежние полюбовники. Впрочем, амур у них был давний, ещё в ту пору, когда княгиня в первый раз овдовела, потеряв своего мужа, князя Вишневецкого, и ещё не прибрала к рукам другого князя, Дольского.

Теперь и Дольский помер, но дебелая вдовушка с бульдожьей челюстью, с усиками на верхней губе не внушала боле гетману никаких сладких чувств. По правде сказать, ему теперь нравились молоденькие девчата, вроде Мотри Кочубей. С пани же Дольской гетмана связывали только общие великие прожекты большой политики.

— Готов ли гонец? — спросил гетман едва ли не с порога.

— А что обещает ясновельможный пан гетман моим королям — Каролусу и Станиславу? — Княгиня впилась цепким взором в глаза Мазепы. Но взгляд полюбовника сокрыла слеза.

И ответил он уклончиво:

— Прежде чем обещать что-то королям, княгиня, я хочу знать, согласен ли круль Станислав отдать Полоцк, Витебск и Оршу в моё прямое владение?

— Ты уйдёшь с Украйны? — удивилась Дольская.

— Эта страна слишком беспокойна для старика! — Гетман подошёл к камину, протянул старческие узловатые руки к огню. Несмотря на жаркий майский день, во дворе под сумеречными сводами замка было сыро и прохладно. — Да, да! Я мечтаю остаток своей жизни прожить в покое, большим паном, вроде твоего незабвенного Вишневецкого.

— Что же, тогда на Украйне будут править мои сыновья: Януш и Михаил. Ведь почти всё Левобережье по польским законам — наследственные местности рода Вишневецких. И если бы не проклятый Богдан Хмельницкий, мы и сейчас бы правили тем краем!

— Мне всё равно, кто воцарится на Украйне, моя королева! — усмехнулся Мазепа. — Мне будет хорошо и в тех трёх моих воеводствах. Пусть только круль Станислав вышлет о том прямой договор. Тогда я приведу ему столько казаков, сколько песку на берегах Чёрного моря!

— Славные речи, мой рыцарь! — Княгиня дёрнула за шнуровку звонка, и тотчас из потайной двери неслышно выступила фигура в монашеском одеянии ордена тринитаров.

— Пан Юзеф — верный слуга круля Станислава и первопрестольной церкви. Ему, гетман, ты можешь доверять, как самому себе! — с чувством молвила Дольская.

— Если бы я знал, доверяю ли я сам себе, княгиня? — насмешливо пожал плечами гетман. Но всё же вручил монаху-тринитару заветное послание королю Станиславу, написанное тайной цифирью.

— Передай на словах моему королю, что московиты ныне крепят свои рубежи. Царь послал для того в Смоленск и Новгород своего сына-наследника. Думаю, крулю Карлу и крулю Станиславу треба с походом поспешать! — С этим напутствием Мазепа и отпустил посланца.

Затем обернулся к княгине и осведомился: так ли хороши её бриллианты? Политика политикой, а финансы финансами. Без доброго залога старый гетман деньгами редко кого ссужал.

НОВГОРОДСКИЕ РЕКРУТЫ

Тем, кто на войне, кажется, что война всё меняет, но сама война не может изменить общее течение природы. И хотя Великая Северная война бушевала невдалеке от стен древнего Новгорода, всё в природе шло своим чередом. Прозрачная тишина и осеннее благоденствие ниспустились на купола многочисленных новгородских церквей и отмытые сентябрьским дождём городские кровли. Осень 1707 года принесла богатый урожай хлебов и плодов земных: в полях стояла высокая добрая рожь, на огородах, спускающихся к реке, зеленели тугие кочаны капусты, в садах наливались соками краснощёкие яблоки.

Царевич проснулся от басовитого гудения колоколов, собирающих прихожан к заутрене, одним махом выскочил из постели и подбежал к окну.

За это жаркое лето Алексей не столько вытянулся, сколько окреп в кости и загорел лицом до черноты. Пока сооружали с Корчминым засечную линию по шестисотвёрстному рубежу, крепили Смоленск и Псков, царевичу пришлось много быть на воздухе под жарким солнцем — не оттого ль посвежел и окреп? Алексей распахнул многостворчатое окно, набрал полную грудь бодрящего сентябрьского воздуха и замер от восхищения: перед ним, яко сказочное диво, заблистали под высокими синими небесами золочёные купола Святой Софии.

«Хорошо, что я остановился в патриарших покоях, а не у здешнего воеводы... — подумал царевич. — Спозаранку могу любоваться Святой Софией, а не таращиться на грязную поварню на воеводском подворье!» Алексей весело одевался, собирался к заутрене, представляя, как он войдёт сейчас в прохладную полутьму собора, увидит святые лики на большом и малом новгородских иконостасах, вдохнёт запах благовоний и ладана.

Но, увы! В приёмных покоях его уже поджидали этот несносный офицеришка Роман Корнев с докладом о сборе провианта и доставке рекрутов и Васька Корчмин со своими чертежами и циркулем.

«А я-то рассчитывал хотя бы в Новгороде отдохнуть от воинских забот! Нет, батюшка недаром приставил ко мне этих ретивых офицеров. Целое лето гоняют меня, словно какого-то рекрута по службе! — Царевич брезгливо морщился, пока Корнев докладывал о нехватке кулей с мукой. — Ему ли, царевичу, какие-то кули и бочки с квашеной капустой считать? Но батюшкин наказ строг: сухари для войска — наиважнейшее дело!»

— Выходит, и новый воевода — вор? — Алексей глянул вопросительно.

— Выходит! — нехотя ответил Роман, который ведал, что воевода назначен по великой протекции светлейшего. Но знал об этом и царевич, посему внутренне возликовал и сказал строго:

— Хорошо, напишу о том батюшке!

Затем повернулся к Корчмину и приказал ему оглядеть бастионы вокруг детинца. На берегу Волхова сам инспектировал рекрутов. Сержанты Корнева построили три сотни дюжих парней. Царевич шёл, внимательно вглядываясь в людей — не попались бы с червоточиной! — ведал, что батюшка за негодных рекрутов взыскивает строго.

— А откуда сей одноглазый циклоп? Кто его поставил? — напустился царевич на оробевшего воеводского подьячего. — Аль не ведаешь, что в государевом рескрипте сказано?! Рекрутов поставлять здоровых, одетых и обутых за счёт помещика справно: полушубок на плечах, сапоги на ногах! А у этого циклопа мало того, что глаз выбит, так на нём драный зипун вместо овчины и лапти взамен сапог. Да и с одним глазом куда он будет целить?

— Откуда родом-то? — спокойно спросил рекрута Роман.

— Из села Выбити мы, князя Васильчикова люди, — густо и как бы простуженно пробасил великан-рекрут. — А что господин офицер шумит, что я не туда с одним глазом целить буду, так может не сомневаться — я и сейчас на охоте белке в глаз попаду!

— Дурак, перед тобой не простой офицер, а сам государь-наследник! — лениво сказал Роман.

Рекрут вдруг перекрестился на крест Святой Софии и бухнулся перед царевичем на колени:

— Прости, государь-царевич, что не спознал царскую кровь, не вели казнить, вели миловать!

— Встань, циклоп! — Царевич, по всему, был доволен старинным обращением, гнев его улетучился. — Лучше скажи, за что тебя, такого силача, барин в рекруты отпустил? И где глаз потерял?

— Да на охоте и потерял, государь-царевич! Я у нашего барина первым доезжачим был. Вот и взял в прошлом году волка вперёд князюшки! Ушёл иначе бы волк! А барин у нас горячий — полоснул меня плёткой, глаз и вытек. Ну а ныне в рекруты определил: не могу, говорит, я на твой глаз спокойно взирать, Пров, совесть мучает!

— Выходит, ты чужую совесть будешь в солдатчине отмаливать? — удивился Роман и спросил громко: — А сапоги и полушубок почему тебе князюшка не справил?

Великан печально опустил голову, ответил честно:

— Справить-то барин всё мне справил — и сапоги, и полушубок, и шапку! — И тут вдруг Пров поднял голову, сверкнул озорно одним своим глазом. — Да токмо, господин офицер, не мила мне одежда с барского плеча — дороже жалованное царём солдатское платье!

— Пропил, значит, всё и надел опорки! — рассудил Роман — А не подумал, кто тебя, циклопа, в солдаты возьмёт! Ты ведь вместо шведа стрельнёшь ещё в другую сторону!

— Позвольте я эвон того коршуна собью? — попросил вдруг Пров.

— А что, поручик, дайте ему ружьё, пусть выстрелит! — приказал заинтересованный царевич.

Высоко в небе и впрямь парил коршун, высматривал добычу. Пров взял новенькую фузею, привычно приладил её к плечу, навёл — и грянул выстрел!

— Готов! — изумился царевич.

— Готов! — выдохнули вместе сотни людей.

— Стрелок отменный! — Роман хлопнул Прова по плечу. Попросил царевича: — Дозволь, государь-наследник, я этого циклопа в свой эскадрон запишу. Коли он доезжачим у Васильчикова служил, то, поди, из него и конник добрый?!

— Сызмальства при лошадях обретался! — откликнулся Пров.

— Но глаз-то у него один. Как бы батюшка кривого молодца на смотру не приметил? — Царевич отвёл Романа подале от строя и ушей подьячего.

— Не сомневайся, государь-наследник. Я на царский смотр его в коноводах оставлю. А после первой баталии на шведа, в случае чего, выбитый глаз и свалим!

— Ох и шельма ты, Корнев! — Царевич погрозил Роману пальцем. — Да ладно, согласен. Сам заканчивай смотр, не то я с вами и на обедню запоздаю! — Алексей поспешил на призыв новгородских колоколов.

«Ах ты, Алексей, божий человек! — Роман с нежданной жалостью глянул на сутулую спину царевича. — Недаром вокруг Меншикова открыто твердят, что царевичу монахом бы быть, а не на троне сидеть. Хотя по-своему он человек добрый».

Царевичу, однако, не удалось попасть и на обедню — по дороге в собор перехватил его злой как чёрт Васька Корчмин.

— Что делают?! Что делают?! Только глянь, государь-наследник! — Корчмин чуть ли не силой увлёк царевича смотреть пролом — рухнувший от грунтовых вод участок стены древнего новгородского кремля-детинца. — Нет, чтобы отвести грунтовые воды и крепить фундамент, так эти дьяволы — воевода и комендант — надумали брёвнами крепость подпирать — вот стена без всяких шведских пушек и обвалилась! — Гневливый инженер показывал царевичу на подмытую стену с такой яростью, словно тот сам учинил этот подкоп.

— И таким дуракам, как сей воевода, светлейший князь Меншиков протежирует! — громко возмутился царевич и твёрдо пообещал Корчмину: — О воеводиной глупости и ротозействе тотчас отпишу батюшке!

Но Корчмин вдруг замахал на него руками:

— Ни-ни! Ведь батюшку-государя я не хуже тебя, царевич, знаю! Взбесится и сам сюда за сотни вёрст прискачет — и пошла гулять дубинка по спинам! И добро бы дубинкой всё кончилось! Глянь, и виселицу у пролома поставит! На одной верёвке воевода будет болтаться, на другой — комендант! А ведь люди почтенные. Они не из злого умысла, а из невежества своего вздумали брёвнами стену подпереть. Так что, будь добр, государь-царевич, отца не огорчай, а прикажи, дабы из Санкт-Петербурга прислали водяные насосы. Мне ведомо, что генерал-адмирал Апраксин из Голландии их получил, дабы воду из трюмов судов откачивать!

Алексей хотя и недолюбливал Апраксина, но обещал всё же в Петербург отписать. А Корчмин потянул его дальше, взглянуть, как ставят пушки на подновлённых болверках и бастионах, которыми новгородский кремль-детинец, по приказу Петра, был окружён сразу после нарвской конфузии, когда ждали в Новгород шведов. Из-за частых дождей многие болверки и бастионы ныне осели, и нужно было поднять их, а иные и возродить заново. Работы здесь было непочатый край, в чём оба и убедились, обойдя всю фортецию.

Лишь к вечеру, перепачканный землёй и болотной жижей, что скопилась во рву (смотрели там дренажные работы), царевич явился в патриаршие палаты.

Архиепископ Иов, маленький сухонький старичок, встретил его ласково, как честного труженика:

— Заработался, чай, государь-царевич, сил своих не щадишь! — Он истово перекрестил склонённую голову Алексея. И заметил с лаской: — Ишь как бес Васька тебя по земляным работам затаскал! Ну да ничего, пойдём сейчас в баньку — отдохнём от трудов праведных!

Банька архиепископа у Мячинских озёр была уже натоплена: густо пахло квасом (его плескали на раскалённые камни) и липовыми досками, из которых были сбиты скамьи и полоки.

Дюжий монах не жалел ни кваса, ни веников, а сухонькому Иову и пар нипочём, всё взывал с верхнего полока:

— Поддай ещё парку, любезный, да кваску, кваску плесни.

Царевич уже отдыхал в прохладе чистого предбанника, попивая крепкий монастырский мёд, а старец всё ещё нежился в мыльне.

Вышел наконец, сияющий, довольный, лысина весело розовела меж седых кудрей. Сел рядом с Алексеем, отпил медку, спросил сочувственно:

— Полегчало, чать?

— Полегчало, отче! — Алексей признательно улыбнулся старцу.

— Вот и хорошо, после трудового дня-то! — ласково заметил Иов и добавил: — Вот и батюшку твоего, великого труженика, я в эту баньку водил. Как раз это после нарвской конфузии было. У государя щека дёргалась, руки тряслись. А после баньки сразу полегчало — отошёл государь, помягчел. Самое это лучшее лекарство у нашего народа — крепкая банька!

— А о чём вы толковали тогда с батюшкой, после Нарвы? — полюбопытствовал царевич.

— Да о разном! Я даже речь о мире с Каролусом шведским повёл, но куда там! Есть в твоём отце сила великая и дух отважный — идёт своим путём и не сворачивает. Таких мужей Бог редко России посылает! — Иов снова глянул на царевича и спросил тихо: — Ну а ты-то сам как с ним ладишь?

— Да вот впервой важное дело доверил: провиант собирать, рекрутов смотреть, фортеции приграничные крепить! — с невольной гордостью ответил царевич.

— Вот и славно, что с отцом ладишь! — успокоился Иов. — Пока наверху согласие — и смута не страшна! А приграничье крепить — самое нужное дело, когда опять шведа ждём-поджидаем!

— Да мне батюшка не токмо приграничье, он мне и Москву крепить доверил! — вырвалось у Алексея.

Иов встал, ещё раз перекрестил юношу, сказал просто:

— Сие — добрый знак! Значит, в самую страшную годину доверяет монарх сыну блюсти столицу! Верит в тебя! Единством силён род Романовых!

Через день, осмотрев устроенный Иовом первый в России гошпиталь для увечных воинов и недавно открытую парусную мануфактуру и оставив Корчмина чинить стену детинца, а Корнева поставлять в армию рекрутов, царевич поспешил в Москву. «Доверяет столицу — сие добрый знак!» — вспоминал он по дороге слова Иова, на душе было светло.

Отправив большую часть рекрутов в войска, Роман с двумя сотнями новобранцев, которых отобрал сам, и десятком старослужилых сержантов, перешедших вместе с ним из сводного новгородского полка, остался в Новгороде, ожидая, когда Ренцель приведёт из Санкт-Петербурга полк невских драгун.

Роман и его дядька-пестун, старый вахмистр Кирилыч, разместили новый эскадрон на широком подворье Юрьева монастыря. Отец игумен был рад такому соседству, поелику полевые работы были в полном разгаре, а ратники — мужики, труженики добрые, да и стоила их работа копейки, — за харчи работали.

Роман не возражал, когда Кирилыч и монастырский отец эконом договорились посылать каждый день по половине команды рекрутов собирать урожай на монастырских полях, да и как он мог возражать, ежели казённый провиант ещё где-то шёл в эскадрон из Петербурга. А здесь монахи кров дали и кормили солдат отменно.

Роман рекрутами был доволен. Отобрал он в Новгороде крепких молодцов, да из ямщицких сел под Валдаем Кирилыч привёл добрых конников, привычных к лошадям сызмальства. К тому же парни были сметливые — ведь на землях бывшего Господина Великого Новгорода не одни горожане, но и многие простые мужики грамоту ведали. Обучать их «сену-соломе» было ни к чему. Уже через неделю все маршировали исправно. Так что у Романа и у его верного вахмистра Кирилыча скоро оказалось немало свободного времени. Можно было навестить и своих родичей в Новгороде. У Кирилыча, правда, там никого не осталось, но он так долго жил с мальцами Ромкой и Никиткой у покойного деда Изота, что семью Корневых почитал родной семьёй, а самого себя как бы дядькой для молодых офицеров-братцев. Потому и обрадовался, когда Роман как-то бросил:

— А что, Кирилыч, не навестить ли нам тётку Глафиру, не повидать ли дедушкин дом?

Сказано — сделано, и через час уже и Роман, и его наперсник сидели в лодке.

— Благодать-то какая, простор дивный! — не удержал Роман своё восхищение, показывая на бескрайние заливные луга на другой стороне Волхова, протянувшиеся до самого Ильменя.

— Простор наш, новгородский, эвон и Спас на Нередице уже выглядывает! — кивнул головой Кирилыч и, обращаясь к гребцам-рекрутам, приказал: — Греби, Циклоп, прямо греби! Вниз-то по реке легко идти!

А Роман вспоминал, как сидели они три года назад с братом Никиткой и всё тем же Кирилычем, после нечаянной смерти деда Изота, у той же самой Нередицы, варили уху и обдумывали свою дальнейшую судьбу. И позвала их тогда кавалерийская труба, прозвучавшая с Синего луга, где остановился драгунский полк, в дальний поход.

— Слава те Господи, вот и Святая София глянула! — перекрестился Кирилыч на крест собора, купола которого заблестели из-за поворота реки.

— Новгородцы в старину говаривали: где Святая София, там и Господин Великий Новгород! — заметил Роман Прову, оглянувшемуся на новгородское диво. А затем подмигнул Кирилычу: — Что, старый греховодник, потянуло взглянуть на родные места, новгородской медовухи хлебнуть, красных девок пощупать?!

— А что ж, можно и пощупать! Мужчина я, почитай, в полном соку: всего тридцать шесть годков стукнуло! Отчего бы и любу не завести?! — гордо ответствовал Кирилыч.

— Тю, дяденька, да ты уж совсем старик! — весело оскалился второй рекрут, сидевший на вёслах рядом с одноглазым Провом.

«Для румянощёкого осьмнадцатилетнего Тимофея, взятого в рекруты из ямщицкого валдайского села Яжелбицы, Кирилыч и впрямь, должно быть, кажется стариком, хотя силушки-то у этого «старца» поболе, нежели у этого мальца», — насмешливо отметил про себя Роман. Впрочем, и для него Кирилыч, с тех пор как три года назад вот отсюда, из Новгорода подались они втроём в драгуны, как-то привычно и незаметно стал верным и преданным дядькой — вахмистром, и даже не верилось, что у него может быть какая-то своя жизнь, отличная от жизни эскадрона.

— Тихо, старый ты чёрт! — строго прикрикнул он на Кирилыча, вздумавшего здесь же на месте проучить наглеца рекрута. — Ещё лодку опрокинешь!

Кирилыч отпустил юношу, пообещав напоследок:

— Подожди, начнутся настоящие ученья, будем биться на палашах, я тебе ещё покажу, кто из нас старик!

Лодка клюнула носом у Гарольдова вымола. Здесь было сейчас многолюдно: рыбаки с Ильменя доставали утренний улов и бойко торговались с новгородскими молодками.

— Коль ужо к твоей тётке-скупердяйке шастаем, то без гостинца никак нельзя? — Кирилыч по-хозяйски выбрал у рыбака двух здоровенных, рвущихся из рук судаков.

И в эту минуту базар потряс высокий женский вопль:

— Племянничек, родный! Никак, с войны целый вернулся! — И тётка Глафира, заявившаяся закупить своим мужикам рыбки на уху, уже сжимала Романа в железных родственных объятиях. Ежели Дотоле Роман, по чести говоря, ещё колебался, идти ль ему к тётушке, так ловко, после кончины деда Изота, выставившей их с братом, сирот, с наследственного подворья, то теперь все сомнения отпали.

— Какая ни есть, а всё родня! — Он махнул рукой и, приказав рекрутам сторожить лодку, поправил офицерский шарф и бодро зашагал рядом с тёткой. А та горделиво оглядывалась и сообщала всем встречным уличанским кумушкам, что нынче вернулся Ромка, её племяш, и вернулся не простым солдатом, а в офицерском чине-звании.

Кирилыч маршировал сзади. Тётка было оглянулась на него сердито (само собой, она признала в этом здоровенном краснорожем ёрнике бывшего подручного деда Изота), но, увидев двух здоровенных судаков в лапищах вахмистра, милостиво кивнула и даже предоставила для рыбы добрый мешок.

За обеденным столом до позднего вечера засиделись. Из кузни к обеду заявился муж тётки Глафиры Евдоким с двумя старшими сыновьями.

— Ну и молодцы у тебя вымахали — нашему Никитке по росту да стати не уступят! — восхитился Роман, принявший уже наливочки домашнего изготовления.

— Хоть сейчас в гренадеры записывай! — усмехнулся Кирилыч.

— Ты что, седой чёрт! — запричитала тётка. — И так, говорят, по Новгороду офицер с целой командой шастает. Кудрявым юношам лбы бреет и в солдатчину верстает!

— Так я и есть тот офицер! — Роман откинулся на спинку и глянул на тётку с важностью.

— А я из его команды! — покрутил Кирилыч длинный ус, который он отпустил на запорожский манер.

Тётка ахнула. «Вот назвала иродов на свою душу! — можно было прочитать на её лице.

Роман рассмеялся:

— Да ты не боись, тётка Глаша! Твоё счастие, отослал я уже рекрут в войска, так что ныне не возьму твоих соколов! Пусть и дале помогают Евдокиму кузнечные меха раздувать — дело в наш век нужное!

— И впрямь ныне по большому тракту, как стал Питербурх строиться, народу едет видимо-невидимо! И офицеры, и купцы, и приказные! И многим во мне нужда: кому коня подковать, кому дормез дорожный поправить. Так что без работы не сидим и помощники мне всегда нужны! — прогудел Евдоким. — А мои ребятки, хоть и грех отцу их нахваливать, сами скоро добрыми мастерами станут! Ванюха эвон как ловко железо на колёса ставит, а Василий, тот и пистоль аль ружьё починить может! — От гордости за старших сынов дядька Евдоким так и светился. И, обернувшись к жене, грозно приказал: — А ну, баба, хватит языком воду молоть — мечи на стол что ни есть самого доброго!

— Вот это по-нашему, кузня! — дружелюбно хлопнул Кирилыч по широкой спине кузнеца. С Евдокимом они ещё сверстниками голубей гоняли да за яблоками в чужие сады лазили. Вместе и за Глашкой бегали, да только та девка сметливая, враз разглядела, что Кирилыч хоть и купецкий сын, а лишь остатки отцовского наследства по кабакам проматывает, а Евдоким в кузне своё счастие куёт.

Глафира меж тем поняла, что грозу пронесло, никто за её сынами не гонится, и проворно заметалась меж кухней и погребом. Помогали ей голенастая шестилетняя девчонка и десятилетний белоголовый паренёк.

«Да, никак, это младшие у Евдокии — Марьянка да Алексашка!» — подумал Роман.

Евдоким перехватил его взгляд и пробасил не без гордости:

— Мой младший-то в гошпитале, что наш Иов открыл, у немца-лекаря науку уже проходит. Ты с ним и по-немецки поболтать можешь — знает!

Роман тут же учинил экзамен и убедился, что мальчонка и впрямь не только понимает немецкий, но и разбирает иные латинские надписи.

— То добре, ведь латынь для медицины — первейшая грамота! — порадовался Роман за мальчонку. И, перехватив радостный и благодарный взгляд Алексашки, поворотил белокурые волосы на голове, рассмеялся: — А ведь сей малец, тётка Глафира, вылитый наш Никитка!

— И точно, подрастёт — и точь-в-точь второй Никитка! — оторвался от поросёнка, набитого гречневой кашей, Кирилыч.

— А где он сейчас, наш Никитка, обретается? — спросил Евдоким, разливая дорогим гостям пахучую анисовую.

— В последний раз я встречал его в корчме на большой бреславской дороге! И поспешал наш Никитка в дальние страны! — Роман покрутил чёрный ус и стал рассказывать о схватке в корчме, где он нежданно-негаданно выручил старшего брата. Марьянка, обносившая дорогих гостей квасом, даже рот раскрыла, слушая о сказочных подвигах своего родича.

— Закрой рот, ворона залетит! — Кирилыч, раскуривший трубку, дунул табаком.

Девчонка закашлялась до слёз.

— Вышел бы во двор зелье-то курить! — напустилась на своего незадачливого бывшего женишка осмелевшая тётка Глафира.

— Вышел бы я с тобой, баба, во двор, да муженёк у тебя под боком! — благодушно ответствовал Кирилыч.

Так под мирную, совсем родственную перебранку и завершилась семейная встреча.

А на набережной Романа и его вахмистра ожидал нечаянный случай: Тимохи в лодке не было — за вёслами одиноко сидел один Пров.

— Где напарник-то твой? — подскочил к нему Роман.

— А сбёг! — равнодушно ответствовал одноглазый.

— Ах ты, циклоп! Да как же ты его упустил? — разозлился Роман.

— Откуда я знал, что у него на уме? — пожал плечами великан. — Наказали бы держать, так удержал бы. А коль нет — крикнул он мне с берега, что надоела ему уже царёва служба, и взял ноги в руки! Только, думаю, дальше дома родимого никуда не уйдёт! Там у него девка любая да матушка родная! — вслух рассуждал одноглазый.

— Ну а ты что следом за ним в бега не подался? — уже спокойно спросил Роман, понимая, что в сём деле он и сам оплошку дал: ведал, что рекруты бегут при первом же удобном случае, а оставил Тимоху без надзора.

— А куда мне податься? К князюшке на поварню?! У меня в Выбитях ни кола ни двора, а из всей родни одни собачки! — Пров покачал головой, словно убеждая в чём-то самого себя. И закончил твёрдо: — Нет, господин поручик, у меня ныне одна дорога — в полк! Авось и поймаю фортуну за хвост, как вот вы поймали!

— Возьми в караульне солдат — и чтоб к утру беглого доставить! — строго наказал Роман Кирилычу и в лодке буркнул циклопу: — Греби в монастырь!

А утром по петербургской дороге в Новгород вступили невцы-драгуны. Реяло полковое знамя, весело играли трубы — полк через весь город прошёл на Синий луг.

Полковнику Роману представляться было без надобности. Ренцель его помнил и сам вызвал в свой полк.

— Принимай эскадрон, Корнев, а к чину ротмистра я тебя представлю после первой баталии! — добродушно напутствовал его старый ландскнехт.

— Да скоро ли баталия, господин полковник? — У Романа загорелись глаза.

— Как это у вас, русских, говорят: «Не за горами!» — пояснил Ренцель. — Вчера был гонец от светлейшего. Сообщил — швед вышел из Саксонии и марширует к Висле. Так что и мы скоро будем править путь в те же края!

К вечеру, когда весь эскадрон примерял новую форму, прискакал злой как чёрт Кирилыч.

— Всю деревушку обыскал, нет Тимохи! — И добавил: — Скорей всего в раскольничий скит подался!

«Иль на Дон ушёл! — подумал Роман. — Таких вот Тимох и собирает под своё знамя мятежный атаман Кондратий Булавин».

Впрочем, на другой день Роману было не до поиска пропавшего рекрута. По новому приказу Меншикова полк был поднят по тревоге и двинулся в Речь Посполитую. Роман даже не успел попрощаться с роднёй, не ведая, что на много лет покидает тихий и благолепный Новгород.

МОСКВУ КРЕПЯТ

После принятия жолковского плана по указу государя началась великая работа по укреплению Москвы. Вокруг Кремля и Китай-города углубляли и чистили рвы, подновляли стены и башни, перед воротами возводили болверки и ставили на них тяжёлые пушки. С приездом царевича тяжесть работ возросла многократно. Алексей выполнял поручения батюшки с таким великим рвением, что старые бояре руками разводили: наследник-то куда как крутенек, сказывается, должно, отцовская порода!

Помня батюшкин совет, для скорости работ царевич закрепил за каждым боярином по болверку и бастиону. Бояре не токмо возводили бастионы за свой кошт, но и отвечали, чтоб работа была закончена отменно и уложилась в срок. Не хочешь, чтобы царевич отписал отцу о твоей нерадивости, — изволь поторапливаться! И потянулись мужики из боярских вотчин в столицу, так что к концу 1707 года Москву крепили боле тридцати тысяч работников. Крепили и подмосковные города: Можайск, Вязьму, Серпухов. И за всеми работами необходимо было бодрое око. Хорошо ещё, что вернулся скоро Василий Корчмин из Новгорода и взял стройку в столице на свои плечи. Ведь царевичу надобно было ещё и провиант для войска собирать, и рекрутов в Преображенском смотреть, и слать в армию обозы и пополнения. Война достигала своей вершины и, как воронка на стремнине реки, втягивала в себя новые тысячи и миллионы людей.

Трудности и тяготы для народа были превеликие. Алексей видел всё это, но когда сам намотаешься за день по стройкам и бесконечным смотрам рекрутских команд, перематеришься с нерадивыми подрядчиками и приказными крысами, то, кажется, и жалости ни к кому не ведаешь! Правда, после великих работ ног под собой не чуешь, засыпаешь вечером мгновенно, с чувством исполненного долга.

Великое чувство долга перед царём и Отечеством поддерживало в годы шведского нашествия тысячи молодых петровских офицеров, верящих в неминуемую викторию над шведом. Верил в неё, чем выше росли болверки и бастионы в Москве, и Алексей.

Однако размах военных приготовлений в самом сердце столицы московских обывателей не столько успокаивал, сколько пугал. На памяти народной было ещё Смутное время, когда так же вот крепили и Москву, и Новгород, и всё понапрасну: поляки вступили в Кремль, а шведы в новгородский детинец. Помнили и о боях, которые велись тогда прямо на улицах столицы. И ещё бы не помнить, ежели из-за них Земляной и Китай-город в один час выгорели!

И нынче, перебираясь через перекопанные улицы и с трудом объезжая болверки и бастионы, многие спрашивали себя: а не к новой ли великой смуте и сейчас дело идёт? И не потому ли крепят Москву, что царь Пётр не надеется остановить шведов на дальних рубежах?

— Да и нам ли победить шведского короля! — шептались тайно. — Каролус наголову разгромил уже всех своих неприятелей: и датчан, и поляков, и саксонцев. Остались мы одни, грешные. И куда нам супротив шведа! Как бежало царское войско перед Каролусом из-под Нарвы, так и сейчас побежит! Никакие болверки тогда не помогут — войдут шведы в Москву, а царя Петра увезут в полон, как увезли когда-то ляхи Ваську Шуйского[13].

Такие толки шли не только среди обывателей, но и на самом верху, среди старых бояр. Там, наверху, и стали первыми поговаривать о царевиче как скором преемнике Петра. Толки эти росли и ширились кругами, так что дошли в виде неопределённых слухов даже до шведского лагеря и король Карл стал подумывать: а не посадить ли ему, взяв Москву, на царский трон наследника Алексея, как посадил он на польский престол послушного ему во всём Станислава Лещинского? Слухи о разномыслии между царевичем и государем широкими кругами катились не только по Москве, но и по всей России и долетели до мятежного булавинского Дона. А оттуда быстро вернулись в Москву. Вскоре в Преображенский приказ, к страшному князю-кесарю Фёдору Юрьевичу Ромодановскому лазутчики доставили подмётные письма булавинцев, разбросанные по всей Москве. Чушь в подмётной грамотке написана была несусветная, но страшная: царевич, мол, по Москве с нами, донскими казаками, гуляет, и как увидит которого боярина, мигнёт казакам, и казаки, ухватя того боярина за руки и за ноги, бросают в ров. У нас же государя нет, это не государь, что ныне владеет, да и царевич говорит, что сам Пётр мне не батюшка и не царь!

«Так, так! Поклёп, конечно, великий, но всё одно надобно переслать грамотку государю, да и царевича известить! — По-стариковски князь-кесарь даже жалел юношу, невольно, одним своим пребыванием в Москве давшим повод для разных нелепых толков. — Но никуда не денешься: царь-то далеко от столицы, а Москву наследник крепит — отсель и ползут слухи о скором преемнике! Так что придётся навестить царевича, благо живёт по соседству, тут же, в Преображенском!»

Ромодановский, покряхтывая, залез в шубу, уселся в старомодный рыдван и отправился к Алексею с нежданным и страшным визитом. Ехать всего ничего, через два дома, но Фёдор Юрьевич строго соблюдал старомосковскую учтивость, и для почёта рыдван влекла целая шестёрка лошадей, запряжённых цугом. В дом к царевичу князь-кесарь вступил важно, как привык вступать в дома опальных вельмож, для которых его приезд был страшный и грозный знак. Но, к удивлению Ромодановского, Алексей не испугался, а, напротив, закричал с юношеской горячностью:

— Недосуг мне, Фёдор Юрьевич, сей казацкий поклёп разбирать! Сам ведаешь, что я ныне батюшкин указ исполняю, Москву креплю!

— Ведать-то я ведаю, государь-наследник... — Ромодановский прищурился из-под тяжёлых век, — да токмо напугал ты, царевич, вместе с Васькой Корчминым всю Москву своими болверками. Я вечор из Спасских ворот едва выехал, — такой перед ними ров выкопали, — а мостки-то через ров на живой нитке держатся!

— Скажу Корчмину, поправим! — пообещал Алексей.

— А может, не спешить с ними, болверками!.. — Ромодановский проговорил сие как бы в некоторой задумчивости; за Фёдором Юрьевичем тоже был закреплён болверк у Боровицких ворот, но со стройкой он не спешил.

Нынешний намёк князя-кесаря был куда как прозрачен, но царевич упёрся:

— Я батюшкин указ исполняю, Фёдор Юрьевич! И весь план, как Москву крепить, не мной и Корчминым, а самим государем утверждён! Посему и тебя прошу — поспеши, ради Бога, со своим болверком!

В ответ князь-кесарь зыркнул страшно и тем же вечером не токмо переслал Петру подмётную грамотку, но и некие свои размышления присовокупил: не напрасно ли ране времени болверки вокруг Кремля и Китай-города строим и тем людишек пугаем!

Царский ответ был скорым и не без насмешки: «Известно нам здесь учинилось, — писал Пётр, — что у вас на Москве немалый страх произошёл оттого, что стали крепить московские города. И то нам зело дивно и смеху достойно, что мы час от часу от Москвы дале, а вы в страх приходите...

А что крепят у вас города, и то мочно разсудить, что лучше: осторожность или оплошность? Хотя и простая, но верная русская старая пословица: «Осторожного коня и зверь не вредит!» И Корчмина не останавливайте. А о том сего строителя просите, чтоб скорее свершил и чтобы к нашему приезду поспел...»

Однако к приезду царя в декабре 1707 года царевич в Корчмин укрепления вокруг Москвы завершить так и не успели. Пётр сам объехал стройки, осмотрел бастионы опытным взглядом фортификатора, дал несколько полезных советов Корчмину, но в гнев не пришёл и общим усердием Алексея и его инженеров остался доволен.

— Молодец, Алёшка, сумел сдвинуть толщу боярскую! Почитаю, к лету, когда начнётся кампания, ты с Корчминым все болверки и бастионы уже сполна завершишь! — Алексей весь так и просиял — редко он слышал от отца доброе слово, а ведь доброе слово может и горы свернуть!

Но, неожиданно для Петра и его генералов, кампания 1708 года началась не летом, а зимой. Карл XII под самый новый год перешёл по льду скованную морозом Вислу и с севера обошёл драгунские полки Меншикова, прикрывавшие переправы у Варшавы. Один водный рубеж был потерян, и драгуны светлейшего начали отступать к Неману. Однако шведы не остановили кампанию, а, пройдя через Мазовшу и прокравшись лесами вдоль прусского рубежа, внезапно перешли Неман и ворвались в Гродно. Впереди во главе своих драбантов скакал сам король. Генерал Мюленфельс, один из любимцев светлейшего, уступил крепость без боя, а затем и сам переметнулся к шведам. Русская армия из-за такого неприятельского оборота оказалась разрезана надвое: драгуны южнее, а пехота севернее Гродно.

Горькая новость достигла Москвы в разгар новогодних праздников и быстро распространилась по городу. На машкераде в Головинском дворце всех гостей охватило внезапное волнение.

— Видите, как перешёптываются русские вельможи и генералы, сэр Чарльз? — намеренно громко спросил подвыпивший голландский посланник сэра Чарльза Витворта. — Говорят, шведский король на Висле обманул Меншикова и перешёл уже реку у Торна?

Багроволицый голландец, как насмешливо отметил стоявший неподалёку Алексей, под арабским машкерадным тюрбаном был похож на толстую тыкву. Напротив, английский посол в своём тёмном бархатном костюме испанского гранда казался ещё более костлявым и сухопарым. Алексей явственно слышал, как он небрежно бросил голландцу:

— Я знаю новость и посвежее, господин посланник: шведы перешли уже не только Вислу, но и Неман, а драгуны Меншикова всюду бегут, не принимая сражения! Даже генерал Мюленфельс изменил и перебежал к шведам! Впрочем, — здесь англичанин усмехнулся, — что ждать от войска, состоящего из рекрут и не имеющего ни одного доброго генерала?

— Говорят, все драгунские полки Меншикова уничтожены? — К дипломатам подошёл один из богатейших английских купцов Стейлс, торгующий пушниной через Архангельск. Он был явно взволнован, поскольку победа шведов была бы прямой победой его конкурентов.

— Ну, это преувеличение — у светлейшего из тридцати тысяч драгун осталось ещё целых шестнадцать! — насмешливо бросил сэр Витворт соотечественнику.

— Да пусть у царя будет даже восемьдесят тысяч войска — они побегут от восьми тысяч шведов до самой Москвы! Вспомните Нарву, господа! — Подвыпивший голландец даже хлопнул себя по жирным ляжкам, настолько ему надоели эти спесивые московиты.

— Бедный царь! — Сэр Витворт перехватил взгляд Алексея, но нимало не смутился. — Скоро ему придётся молить шведов о мире, и, боюсь, быть мне посредником в тех переговорах!

— Похоже, сам государь нимало не смущён полученной вестью! — Купец показал на Петра, который, подхватив свою новую фаворитку, черноволосую красавицу Екатерину, выделывал в танце замысловатые каприолы.

Иноземцы насмешливо переглянулись, и те взгляды резанули царевича ножом по сердцу: нашёл батюшка время танцевать со своей метреской! С открытой досадой царевич покинул машкерад.

Но Пётр знал, что делал, когда беспечно стучал в танце ботфортами перед изумлёнными послами.

«Что толку плакаться и посыпать голову пеплом? Возможно, господа послы меня бы и пожалели, но наверняка потребовали бы новых привилегий для своих купцов. И так уже ныне утром сэр Чарльз подступал с требованием понизить таможенные пошлины в Архангельске. Думал, поди, что царь после сдачи Гродно испугался? Ан нет, друг любезный, я не из пугливых!» Пётр наотрез отказал англичанину, хотя и заключил с должной вежливостью: он, конечно, понимает, что обязанность сэра Чарльза говорить за своих соотечественников, но и у него, царя, есть обязанность беспокоиться за интересы своих подданных!

И дабы успокоить не только послов, но и своих подданных, Пётр как ни в чём не бывало весело стучал в танце ботфортами, показывая всем, что ничего страшного ни на Висле, ни на Немане не случилось и русские войска просто отходят по заране приготовленному плану. И только на другой день Пётр сорвался, яко вихор, и помчался к войскам.

Перед отъездом заскочил к сыну — дать указы и наставления! И Алексей увидел не беспечного новогоднего танцора, а делового, собранного и жёсткого властелина. В такие вот минуты, знал уже Алексей батюшкин норов, царь Пётр готов был горы свернуть. От него исходили такие мощные флюиды власти, что передавались и близким к нему людям.

— Что собака Мюленфельс в Гродно наделал, батюшка? Неужто перебег к шведам? — невольно вырвался у царевича вопрос, который волновал тогда всю Москву. Пётр, против своего обыкновения, не вспылил, не грохнул кулаком по столу, сказал со сдержанной силой:

— Мюленфельс один погоды не сделает, Алёша! Главное — армия цела! А изменников средь наёмников ещё много будет! На то и война! — Он прошёлся по малой горнице царевича, глянул в зарешеченное окно на стоящий над Москвой кровавый морозный рассвет. Затем обернулся и молвил доверительно: — Не измены я боюсь, Алёша. Изменников я вот как повыведу! — хрустнул сильными пальцами. — Боле, сын, глупости своих господ генералов опасаюсь. Эвон мне светлейший доносит: «Мы здесь никакого страха не ведаем и всегда пребываем в веселии!» Швед его на Висле обманул, на Немане в тыл заходит, а он знай с паненками веселится. Вот и поспешаю ныне в войска, пока швед по частям не расколошматил моих Тюренней. Словом, еду, Алёша, замаливать грехи ленивцев и ротозеев! — И вдруг не выдержал и сорвался на крик: — Весь жолковский план рушат, головотяпы! Дали шведу расколоть войска на две части, а ныне ко мне взывают, помоги, царь-батюшка! Как будто сами не могут сделать добрый манёвр! — Пётр махнул рукой, устало сел в кресло и нежданно признался сыну: — Тяжело одному воз-то в гору тащить, Алёша. Особливо такой тяжкий, яко Россия. Вот и поджидаю, когда ты мне прямым наследником будешь!

— Да я, батюшка, служить тебе всегда готов! — Алексей бросился на колени.

— Встань, Алёша! — Пётр поднял его и сказал тихо, с чувством: — Вот сейчас верю тебе, Алёша. Потому и оставляю на тебя столицу. Крепи Москву!

Через минуту царь был уже у дверей, опять сильный, могучий. С порога бросил:

— А московским жителям объяви напрямую, чтоб в случае нашей конфузив готовились дать отпор неприятелю. Хотя, — усмехнулся недобро, — новой конфузив не быть!

И впрямь конфузив на Немане не получилось. Пётр вовремя успел отвести войска из-под удара шведов и соединить северную и южную части армии. После этого пехоту Шереметева поставили за рекой Уллой, что возле Витебска, а драгун Меншикова за Березиной. На том зимняя кампания и кончилась — началась весенняя распутица.

А Алексей заканчивал той весной вместе с Корчминым укрепления вокруг Кремля и Китай-города, провожал в армию тысячи рекрутов, направлял провиант. Учиться с бароном Гюйссеном, вернувшимся в тот час в Москву, было царевичу недосуг.

Барон Генрих Гюйссен был действительным магистром Страсбургского университета и имел свои земли в Эльзасе. Но в 1683 году французский король Людовик XIV согласился с решением созданной им самим же в Париже печально известной Палаты присоединений, Что Страсбург должен принадлежать Франции, и внезапно, без объявления войны Римской империи германской нации, в то самое время когда весь имперский гарнизон молился в соборе, ввёл свои войска в столицу Эльзаса. Молодой Гюйссен не смирился с французским владычеством и отправился скитаться по Германии. Имение его было конфисковано французскими властями, и барону пришлось зарабатывать хлеб насущный частными уроками и статейками в многочисленных журнальчиках, которые расплодились тогда в Гамбурге и Лейпциге, Франкфурте-на-Майне и Нюрнберге.

Когда началась Северная война, барон горячо поддержал главных вдохновителей антишведской коалиции — курфюрста Саксонии и короля Польши Августа и его союзника царя Петра. Ибо для барона шведы были такими же притеснителями Германии на севере, какими французы выступали на западе. К тому же Швеция и Франция были прямыми союзниками и потому, воюя против шведского короля Карла XII, барон одновременно воевал и против Людовика XIV.

В период двух больших войн начала XVIII столетия — Северной войны на Балтике и войны за испанское наследство в Западной Европе — наряду с военными действиями на полях сражений развернулась и война в печати. Шведы и здесь опередили союзников, и занимательные статьи борзописцев о славных викториях Карла XII над московитами и датчанами, саксонцами и поляками заполнили страницы западных газет и журналов. Из них явствовало, что непобедимый северный викинг, сокрушивший Данию, Речь Посполитую и Саксонию, так же легко сокрушит и варварскую Московию и приобретёт там лавры второго Александра Македонского. И тотчас открыли широкий кредит для шведского короля банки Амстердама и Лондона, Парижа и Цюриха. И хотя Англия и Голландия воевали с Францией, они все вместе субсидировали восточный поход Карла XII.

Пётр I и молодая русская дипломатия скоро уловили эту взаимосвязь между печатью и банковскими кредитами и стали искать свои острые журнальные перья. Так барон Гюйссен и попал на русскую службу. Он побывал в Москве, понравился царю, а вскоре после того как первый иноземный наставник царевича Нейгебауэр получил отставку, Гюйссен и был определён обер-гофмейстером и воспитателем наследника.

Барон горячо взялся за занятия с царевичем, составил для него широкую программу, включающую математику и фортификацию, иностранные языки и Библию, географию и историю.

Библию царевич, впрочем, уже знал чуть ли не наизусть, географию и историю изучал охотно, из иностранных языков усвоил латынь, немецкий и голландский, а вот к математике оказался малоспособен. Впрочем, время и настойчивость и тут могли многое поправить, но Гюйссена царь в 1705 году вдруг послал за границу с некоторыми поручениями. Одно из них было весьма деликатного свойства — барон должен был «высмотреть» для царевича невесту из знатного германского рода. До того ни один из Романовых не был женат на иноземной принцессе. У Михаила Фёдоровича жёнами были Долгорукая и Стрешнева, у Алексея Михайловича — Милославская и Нарышкина, у Фёдора Алексеевича — Апраксина, у Ивана Алексеевича — Салтыкова, у самого Петра — Евдокия Лопухина. Впрочем, и у предшествующей Романовым на московском престоле династии Рюриковичей самой великой матримониальной удачей была женитьба царя Ивана III на цесаревне из рода последних византийских императоров, Софье Палеолог.

Посему решение Петра найти для своего наследника Иноземную невесту королевских кровей прямо говорило о нынешнем возвеличении России. Но дело было деликатное и тонкое. Романовы ведь ещё хорошо помнили, какой афронт потерпели советники Михаила Фёдоровича, мечтавшие женить его на датской принцессе.

Потому Пётр, отправляя Гюйссена с таким секретным делом, советовал ему не спешить и сперва оглядеться. Конечно, самым знатным родом в Германии была императорская фамилия Габсбургов. Гюйссен и русский посол в Вене барон Урбих подступали здесь осторожно, но, к своему немалому удивлению, на прямой отказ не натолкнулись. Габсбурги были в тот час в очень тяжёлом положении. На западе, где велась переменчивая война за испанское наследство, претендент на испанскую корону Карл Габсбург был Изгнан из Мадрида французами, на востоке владений Габсбургов восстание Ракоци охватило всю Венгрию, а с севера, из занятой шведами Саксонии в любой час можно было ждать нападения Карла XII. Россия, оттягивая на себя силы шведов, тем самым помогала и Габсбургам. Боле всего в Вене опасались, как бы царь Пётр не пошёл на мир с Швецией, вернув ей все отвоёванные земли. Посему было решено с Романовыми пофлиртовать, и имперский вице-канцлер Кауниц не отверг с порога возможной женитьбы царевича на австрийской эрцгерцогине, хотя и поставил одно непременное условие — прислать пятнадцатилетнего царевича в Вену для завершения образования. «Если оправдаются слухи о посылке царевича в Вену для образования, — заявил вице-канцлер, — и императорская фамилия познакомится ближе с характером царевича, то брак будет не невозможен». Но Пётр хорошо ведал, что всё воспитание при императорском дворе находится в руках отцов иезуитов, которые постараются обратить сына в католичество. И Алексей не отправился кончать курс наук в Вену. Да и опасно было в те годы, когда ждали прямого нашествия шведов, отправлять единственного царского наследника За границу: ведь неприятель мог перехватить его на дороге, взять в полон и использовать в своих целях. Посему царевич остался в Москве и переговоры с Габсбургами Прекратились, хотя венский двор не сразу отступил от сего прожекта.

Впрочем, скоро нашёлся другой путь породниться с германской императорской фамилией, и путь тот открыл барон Гюйссен. По старинному германскому праву наследником императора мог быть только представитель мужской ветви Габсбургов. Поэтому у не имевшего сыновей императора Иосифа I наследником являлся его младший брат Карл, незадачливый претендент на испанский престол. Как верно рассчитал Гюйссен, ежели Карл и не добьётся трона в Мадриде, то трон в Вене ему обеспечен, и быть ему императором Карлом VI. Невестой Карла была принцесса из знатного рода саксонских Вельфов, занимавших в древности императорский престол, А её младшая сестра София-Шарлотта Брауншвейг-Вольфенбюттельская пока ещё не дала согласия ни одному из претендентов. «Вот она, невеста!» — порешил Гюйссен и поспешил в Брауншвейг.

Правда, старший в роде Вельфов, родной дядя невесты, герцог Антон-Ульрих на переговорах дал своё согласие только условно — ведь ещё не было известно, чем кончится поход Карла XII на Москву, но в принципе вопрос был решён (помог тут и король Август саксонский, мечтавший в случае победы Петра снова вернуть себе польскую корону). Обрадованный Гюйссен помчался в Москву. Пётр встретил это известие не без усмешки.

— Выходит, разгромим мы шведа — быть Алексею свояком императора, разгромят нас шведы — Вельфы тут же нам кукиш покажут! — невесело рассмеялся он рассказу Гюйссена. — Токмо, чаю, сам-то Алёшка спит и видит невестой не рябую немку, а некую Иринку. Девка видная, кровь с молоком, да и родом Рюриковна, подревнее твоих Вельфов! Я тебя ныне снова к царевичу обер-гофмейстером определю, так что ты за Алёшкой присматривай. А Иринку его скоро оженим!

Алексей и впрямь воспринял намёки своего наставника о некоей иноземной знатной принцессе с великой прохладцей. А как узнал, что принцесса Софья-Шарлотта в детстве перенесла оспу и рябовата, то даже руками замахал: «Мы, Романовы-де, николи на иноземках не женились, у нас и своих знатных родов хватает!»

Мысли Алексея и впрямь всё более занимала видная красавица Рюриковна.

— Девонька степенная, ни одной церковной службы не пропускает! — нашёптывал ему духовный пастырь отец Яков. Он и указал Иринку в храме божьем. Миловидная девица столь истово клала поклоны, что казалось, думает лишь о Боге, но как встретила горячий взгляд царевича, вся зарделась яко маков цвет. Однако взор свой тоже не отвела. И когда царевич ворочался ныне ночами в жаркой постели, всё стояли перед ним те девичьи жемчужные глаза с поволокой.

А вскоре нежданно, на ассамблее у Мусина-Пушкина, куда он явился с отцом Яковом, у него а первый разговор с Ириной вышел.

На этих вечерах у главы Монастырского приказа Алексей любил бывать: столь они были не похожи на батюшкины ассамблеи или жестокие пьянки у князя-кесаря Ромодановского.

У Мусина-Пушкина на вечерах не было ни заезжих петербургских корабелов, ни лихих гвардейских сержантов. Народ здесь собирался степенный, книжный. Удостаивал иногда своим посещением и местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский, бывали и заезжие иерархи — Иов Новгородский и Дмитрий Ростовский. Заходили и учёные люди: переводчик Бужинский, доктор Бидлоо из Аптекарского приказа, профессора Фарварсон и Магницкий из Навигацкой школы. И дело тут не только в том, что Мусин-Пушкин по должности своей ведал всеми монастырями и печатанием светских и духовных книг. Просто сам боярин был великий книжник и любил собирать вокруг себя книжников. Он очень одобрял немалую страсть царевича к книжному собирательству и ласково говаривал:

— Прав отец Яков, ты, Алёша, весь в деда пошёл. Алексей Михайлович за то и прозван был Тишайшим, что боле всего любил в тиши и покое умные книги читать.

В тот вечер, когда Алексей познакомился с Иринкой, внимание у всех к царевичу было особое. Отец Яков подвёл к нему своего друга, черниговского епископа Иоанна Максимовича. А тот, в свой черёд, преподнёс царевичу самолично рифмами сложенный Алфавит. Книга была дорогая, с редкими гравюрами.

На первой гравюре высоко в облаках восседал Господь Бог в окружении ангелов, а внизу красовались портреты-медальоны лиц царской фамилии. На другой гравюре изображён был орёл российский, а под ним собственные вирши преосвященного:

Превысокий в дивный орёл двоеглавый

От конец в конец земли победами славный…

В книге поражали даже не столько искусные гравюры, сколько небывалое дотоле посвящение: не государю, а наследнику престола! Под портретом Алексея при этом тоже красовались вирши черниговского гостя:

Пётр есть камень, Алексей с каменя родился.

Дабы им всяк супостат вконец сокрушился...

Алексей принял книгу в дар от Иоанна Максимовича с явным удовольствием, хотя несколько и растерялся: шутка ли, целая книга ему посвящена!

И тут вдруг услышал певучий голос Иринки:

— Государь-царевич, будь добр, покажи и нам чудную книжицу!

Иринка гордо выступала впереди целого роя красных девиц, коих родители, следуя царскому указу, привозили ныне из теремов на петровские ассамблеи, учиться танцам и политесу.

К боярину Мусину-Пушкину отцы и мамаши везли своих дщерей наособицу охотно: знали, что здесь девушки не наткнутся ни на пьяного голландского купца иль матроса, ни на гвардейца-сквернослова и табакура.

— Я сам покажу вам гравюры! — сказал царевич, преодолевая свою врождённую робость и стеснительность и оттого ещё мучительнее краснея.

— Благодарим вас, ваше высочество! — дружно прощебетали девицы и, склонив головы согласно политесу, присели в заученном книксене. И только Ирина смотрела на царевича гордо и смело и, протянув белоснежную руку, взяла книгу и показала на диванчик в соседней зале: укроемся там от суеты!

— Государю царевичу Алексею многая лета! — громко прочла Ирина посвящение епископа и благосклонно кивнула хорошенькой головкой подошедшему седобородому автору. Отец Иоанн уселся за маленький столик, стоявший перед диваном, и, к огорчению Алексея, сам стал давать учёные пояснения к своему труду.

— Каждая буква в моём Алфавите начинается с жития святого, и житие сие изложено виршами. Вот, к примеру, «Житие Алексея, человека божия», — ужасно самодовольно, как казалось царевичу, толковал автор.

— А нет ли в житии Алексея какого-либо намёка на нашего царевича? — лукаво вопросила Ирина.

Теперь пришёл черёд покраснеть автору.

— Не то чтобы прямо, но касательно... — забормотал Максимович.

— Так ли уж касательно... — Ирина обернулась к сидевшему рядком с ней царевичу, и тот ощутил вдруг, как его ноги коснулась её горячая ножка. — Вы токмо послушайте сего льстеца, ваше высочество! — Иринка вроде бы и не замечала смущения царевича. — Ведь вы, государь-наследник, как тут писано, «в возрасте и разуме преуспевающи, в юных летах велики успехи являющи, природными царскими дарованиями всей вселенной явны».

«Надо мной она смеётся иль над автором?» — мучительно размышлял в эти минуты Алексей, но так как горячая ножка всё сильней давила на его ногу, то царевич решил: все насмешки относятся, пожалуй, к бедному Максимовичу. Он даже пожалел преосвященного и сказал громко:

— Зато признайте, сударыня, что гравюры в сей книге отменные!

И все принялись рассматривать гравюры. А когда начались танцы, царевич, к немалому удовольствию отца Якова, наблюдавшего за ним из соседней залы, не пропустил, вопреки своим привычкам, ни одного танца, и как-то само собой получалось, что в каждой фигуре он оказывался рядом с Ириной.

С тех пор царевич сделался завсегдатаем на ассамблеях у Мусина-Пушкина. Не пропускала в свой черёд этих вечеров и Иринка. И вдруг явился Гюйссен, и яко гром среди ясного неба грянуло: есть уже невеста, какая-то Софья Шарлотта с длинным титлом «Брауншвейг-Вольфенбюттельская».

— Не собираюсь я свататься ни за каких немок! — тем же вечером заявил царевич в своём «весёлом соборе». Так он прозвал небольшую компанию близких людей, которые собирались у него по вечерам, когда он возвращался с царской службы.

— Да не слушай ты этого прихвостня Гюйссена! Бери за себя Иринку, а немку отставь! — Никифор Вяземский, когда выпивал лишку, становился отчаянным смельчаком.

— Слушай не слушай, а думаю, Гюйссен не по своей воле невесту тебе высматривал. Не иначе как твой батька его на сие сподобил! — произнёс задумчиво отец Яков. — Мыслю, хочет царь и тебя окружить немцами!

Царевич опрокинул в рот налитую до краёв чарку перцовки, услужливо налитую Вяземским, сказал твёрдо:

— Не быть немке русской царицей! Вот вернусь я из Вязьмы и посватаю Иринку. Думаю, отдадут!

— Отдадут, обязательно отдадут! — горячо поддержал отец Яков. А пьяный Никифор даже в некоторый восторг пришёл и закричал:

— Давайте, други, пить по-русски, по первой и второй не закусывая! За красавиц российских!

Однако из Вязьмы, где царевич осмотрел магазины с провиантом, Алексею пришлось, по батюшкиному указу, отправиться дале в Смоленск, поторопить воевод с отправкой рекрутов. Потому вернулся он в Москву не через неделю, а через месяц и встретил возле Кремля свадебный поезд.

«Постой, да это же Иринка!» — удивился он и выпрыгнул из саней в мартовскую грязь. Но свадебный поезд пролетел уже мимо, и только мелькнул знакомый горячий взор да сверкнули заплаканные глаза с поволокой.

— Опоздал, царевич! — угрюмо встретил его дома в Преображенском отец Яков. — Увели твою голубку под венец по царскому указу!

А вечно пьяный Вяземский поддакнул из-за стола:

— Да, царевич! Видать, твоему батьке крепко та Гизенова немка в голову запала — вот погоди, женят тебя на рябой!

Царевич его разглагольствований, впрочем, не слушал. Прошёл в свою горницу и долго смотрел через зарешеченное окно (все окна в царском дворце в Преображенском, выходящие на Главную улицу, были зарешечены), как над мокрыми берёзами кружится чёрное несметное московское воронье.

ШВЕДЫ ИДУТ

Борис Петрович Шереметев в мае 1708 года пребывал в тяжёлом раздумье. Он знал, конечно, что швед стоит в Сморгони и Радошковичах, на минской дороге. Но куда Карл XII двинется далее? От коварного короля-воина можно было ждать самых неожиданных поворотов!

Борис Петрович пытался поставить себя на место неприятеля, и тогда ему виделся один путь для главной шведской армии. Ни за что он не повёл бы её через Минск на Москву, а сначала завернул бы из Сморгони на Ригу, соединился там с корпусом Левенгаупта, восстановил прямые морские коммуникации со Швецией, получил оттуда рекрутов и провиант, а затем, прикрывшись с фланга мощным шведским флотом, двинулся на Петербург и на Неве встретился бы с финляндским корпусом своего генерала Либекера. Так учили все законы европейской военной тактики и стратегии, которую Борис Петрович изучил не токмо по книгам, нон по своей тридцатилетней военной практике. Он наблюдал действия таких крупных военачальников, иноземцев на русской службе, как генералы Менезий, Патрик Гордон и Огильви. Да и самому Борису Петровичу довелось биться с переменным успехом не с одними турками и татарами, но и с самим королём Карлом XII и его лучшими генералами: Реншильдом, Левенгауптом и Шлиппенбахом. Так что военного опыта Борису Петровичу было не занимать, а что до науки, то учиться военному искусству Шереметев ездил в свой час даже к мальтийским рыцарям на остров Мальту, что в Средиземном море. В свои пятьдесят пять лет фельдмаршал имел за своими плечами и такие блестящие викторин, как Эрестфер и Гуммельсгоф, и успешные штурмы неприятельских фортеций: турецкого Кизекермана, шведских — Мариенбурга и Нотебурга, Ниеншанца и Дерпта. Была, правда, в его служебной копилке и поспешная ретирада из-под первой Нарвы, и неудача при Мурмызе. Словом, Борис Петрович был генералом не только победоносным, но и битым, и это удваивало его природную осторожность. И пока Меншиков со своей кавалерией сторожил минскую дорогу, Борис Петрович, имея три пехотные дивизии и бригаду конных гренадер, нет-нет да и оглядывался на Западную Двину, опасаясь неприятельских оборотов к Риге. Неизвестность томила его тем боле, что драгуны Меншикова за несколько месяцев, начиная с февраля, не могли достать ни одного неприятельского языка, и то, что происходило в шведском лагере, оставалось для фельдмаршала полной тайной.

— Вижу, Александр Данилович в той же безвестности пребывает, что и мы, грешные. А сегодня уже последний майский денёк. Думаю, двинется швед в поход по первой траве. Ведь для Каролуса главное, чтобы кони были сыты, о солдатиках-то он небольшую заботу имеет, — поделился Борис Петрович своими раздумьями с доверенным адъютантом Чириковым. И приказал: — Вот что, Лука Степанович, коли фон дер Гольц, что у Меншикова в переднем ряду обретается, до сих пор ни одного языка в полон не взял, бери-ка ты роту конногренадер-астраханцев и сотню казачков и отправляйся сам на минскую дорогу. Может, тебе повезёт более, нежели фельдмаршалу лейтенанту фон дер Гольцу!

Этого Гольца Борис Петрович не любил больше всех других конных генералов, набранных Меншиковым в основном из немцев, уже оттого, что тот принёс из имперской армии, где служил ранее, странный чин: фельдмаршал-лейтенант. Конечно, Гольц не был полным фельдмаршалом, как Борис Петрович, но всё же это звание как-то смущало и резало ухо — ведь после отъезда Огильви из России Шереметев оставался единственным фельдмаршалом в русской армии, и вдруг — на тебе! — явился какой-то фельдмаршал-лейтенант!

Лука Степанович на приказ фельдмаршала браво щёлкнул шпорами и уже через час, сопровождаемый командой конногренадер и казаков-донцов, запылил по минской дороге. Бравому майору (производство было недавнее), признаться, и самому надоела грязь и вонь большого армейского лагеря, а в лихом поиске всегда есть простор, в лицо дует свежий ветер, и главное, в отдельном поиске ты сам себе голова!

Возле Борисова встретили первых драгун из полков фон дер Гольца, а за Борисовом натолкнулись и на самого фельдмаршала-лейтенанта.

На пригорке, возле переправы был поставлен зачем-то, словно у подьячего в Московском приказе, большой стол, укрытый красным сукном, на котором красовалась чернильница. Вокруг стола восседал весь штаб учёного немца. Правда, сам фон дер Гольц стоял на пригорке, яко памятник, и через подзорную трубу внимательно изучал пустынную Минскую дорогу на другой стороне широко разлившейся в половодье Березины.

— Странно, что полковник Кампбель не шлёт мне ни одного донесения! — Оторвавшись от трубы, фельдмаршал-лейтенант принялся выговаривать своему начальнику штаба, розовому и улыбчивому швабу Вейсбаху. — Ведь Кампбель со своими немцами уже неделю как стоит за Минском!

— Да вот к нам майор Чириков пожаловал. Ныне он со своей командой поспешает как раз в Минск по поручению фельдмаршала Шереметева. Может, ему и поручим отыскать не токмо шведов, но и пропавших невских драгун! — с мнимым простодушием предложил Вейсбах. Он рассчитывал, что фельдмаршал-лейтенант непременно взорвётся, и не ошибся.

— Зачем к нам суётся команда пехотного фельдмаршала?! Разве здесь не мой участок?

Гольц прекрасно знал, что между Шереметевым и его, Гольца, прямым начальником, светлейшим князем Меншиковым, давно пробежала чёрная кошка и что светлейший упрямо не признает первенства Бориса Петровича. Пока при армии находился царь, то оба военачальника — и фельдмаршал Шереметев, и генерал от кавалерии Меншиков — само собой беспрекословно подчинялись царской воле. Но стоило Петру отбыть в Санкт-Петербург, как единое командование тотчас распалось: и ежели пехота подчинялась Шереметеву, то кавалерия признавала только команду Меншикова. Но если об этом знал фон дер Гольц, то не менее о том знал и штабной адъютант Шереметева майор Чириков.

Посему, хотя Лука Степанович и отдал честь фельдмаршалу-лейтенанту и снял перед ним треуголку, но на громкий крик кавалерийского начальника, зачем он суётся не в своё дело и на чужой участок, он глянул с удивительным хладнокровием.

— У меня есть прямой приказ моего фельдмаршала выступить к Минску и выяснить диспозицию неприятеля!

— Но к Минску уже пошёл полковник Кампбель, с невскими драгунами, и я с минуты на минуту жду его с донесением! Переведите это русскому медведю! — сердито приказал фон дер Гольц Вейсбаху.

Сам фельдмаршал-лейтенант знал по-русски только несколько слов (матюгов) и общался со своими подчинёнными или через начальника штаба, или через своего секретаря-переводчика. Зато Лука Степанович за долгие годы Северной войны, когда ему приходилось мотаться и по Прибалтике, и по Речи Посполитой, и по Саксонии, выучился бегло говорить по-немецки и прекрасно понимал речь фон дер Гольца. Но он намеренно говорил со спесивым фельдмаршалом-лейтенантом только по-русски. Это давало ему большое преимущество: во-первых, он-то сам превосходно разбирался, о чём толковали немецкие генералы, а во-вторых, мог обдумать все свои ответы, пока этот толстяк Вейсбах занимался переводом!

— Я уже знаю, что от вашего Кампбеля несколько суток нет ни одного донесения! — насмешливо ответил Чириков на упрёки немца. И с высоты своего роста (он был выше фельдмаршада-лейтенанта на целую голову) бросил небрежно: — Я тотчас выступаю со своей командой на Минск, и никто мне не волен препятствовать, потому как у меня приказ от своего фельдмаршала!

Пергаментное личико фон дер Гольца от негодования налилось желтизной.

— Какая свинья вам сказала, что от Кампбеля неделю как нет донесений?! — заорал немец, забыв о своей учёности.

— Да вы сами и сказали! — ответил Чириков по-немецки, заставив фельдмаршала-лейтенанта раскрыть рот от удивления.

Опомнившись, фон дер Гольц бросился к чернильнице и закричал:

— О вашем самовольстве, майор, я напишу сейчас не только светлейшему, но и самому царю!

«Пиши, пиши!» Лука Степанович улыбнулся про себя, отдал учтивый прощальный поклон штабу и стал спускаться к переправе.

По пути его нагнал Вейсбах и, запыхавшись, сказал:

— Увидите этого чёртова Кампбеля, майор, передайте ему, что он обещал нам взять языка. И пусть остережётся и скорей шлёт свои донесения в штаб! — И, переведя дух, добавил спокойно: — Ступайте, майор. Вы не в нашей команде, и потому мы вас не задерживаем!

Борис Петрович Шереметев явно утешился бы в своих тревогах и сомнениях, ежели бы знал, что его давнишний и удачливый противник, генерал Левенгаупт, одержавший в 1705 году над ним викторию при Мурмызе, тоже не ведает стратегических замыслов короля. Боле месяца гостил генерал в королевском лагере в Сморгони и Радошковичах, но так и не был ознакомлен с планом предстоящей кампании 1708 года.

— Отправляйтесь к своему корпусу в Ригу, генерал, и собирайте провиант в Лифляндии, Курляндии и Литве, Когда соберёте большой обоз, я извещу вас о нашем дальнейшем движении, — холодно приказал король, прощаясь со своим генералом. Карл XII недолюбливал удачливого Левенгаупта и упорно не давал ему звание фельдмаршала, хотя тот уже третий год действовал в Прибалтике самостоятельно, в отрыве от главной армии.

— У меня одна армия и потому один фельдмаршал — Рёншильд! — отвечал король на все представления своего начальника штаба Акселя Гилленкрока о производстве Левенгаупта за победу при Мурмызе в фельдмаршалы.

— Я по-прежнему не знаю, куда же двинется король в предстоящей кампании! — Кипящий от гнева Левенгаупт перед отъездом зашёл в штабную палатку.

— Увы, мой генерал! Хотел бы и я знать планы его величества! — Гилленкрок только развёл руками.

— Как так? Генерал-квартирмейстер, начальник штаба, не знает плана новой кампании? — Левенгаупт с недоверием посмотрел на своего давнишнего друга.

— Сказать тебе честно... — Гилленкрок подошёл к генералу, — не знаю! И не только я, но и Рёншильд, и канцлер граф Пипер — все понятия не имеем, куда поведёт нас король. Видишь ли, его величество, по-моему, ждёт прямых указаний от Всевышнего: он тут как-то намекал нам, что стоит с ним накоротке!

— Он что? — Левенгаупт красноречиво повертел у виска пальцем.

— Да нет, в обычной жизни король нормальный человек, но стоит коснуться его стратегии, как он тотчас умолкает и ждёт божественных озарений. Одно тебе скажу: я предлагал идти в Прибалтику на соединение с твоим корпусом, но король с порога отверг мой план.

— Неужели мы двинемся через Минск на Москву? — удивился Левенгаупт. — Ведь на том пути у нас нет ни одной базы, а все крепости в руках неприятеля!

— А вот этого, мой друг, никто не знает. И куда мы повернём после Минска — великая военная тайна его величества! — Гилленкрок криво усмехнулся. Конечно, начштаба был недоволен, что король как командующий не делится с ним своими замыслами.

— У тебя, Аксель, здесь не штаб, а сумасшедший дом! — напрямик отрубил Левенгаупт своему другу на прощание и ускакал в Ригу.

А через день король вышел из палатки, посмотрел на солнечное июньское небо, на зелёную, густо поднявшуюся траву и приказал Гилленкроку трубить поход. Отдохнувшая за зиму и весну шведская армия по первой траве двинулась на Минск.

И только здесь его величество соизволил кратко поделиться с начальником штаба своими планами.

— Куда идёт эта дорога, Аксель? — спросил он Гилленкрока самым дружелюбным образом.

— На Минск, ваше величество! — сухо ответствовал начштаба.

— А далее? — Король лукаво посмотрел на ехавшего с ним стремя в стремя генерал-квартирмейстера.

— Далее на Москву, ваше величество!

— Вот мы и пойдём по этой прямой дороге, мой Гилленкрок! — Лицо короля словно озарилось.

— А русские? — вырвалось у Гилленкрока.

— Что «русские»?! — рассмеялся Карл. — Они побегут перед нами, как бегут сейчас драгуны Меншикова. — Плетью он показал на уходивший по косогору в сторону Минска разъезд невских драгун, преследуемых рейтарами Рёншильда. — К большой победе ведут самые прямые дороги, мой Гилленкрок! Я это понял, когда вошёл в Саксонию и сразу отобрал у кузена Августа его польскую корону. Точно так же я подберу в Москве царскую корону, которая свалится с головы Петра.

— Но Прибалтика, ваше величество... — пробовал было возразить Гилленкрок.

— В Москве я отберу у царя не только корону, но и Петербург, и верну себе и Нарву, и Дерпт, и Нотебург. Так что вперёд, только вперёд! — Король огрел лошадь плетью и понёсся во главе своих драбантов преследовать русских драгун.

«А может, король прав и к победе ведут самые прямые дороги?» Гилленкрок повернул лошадь и направился с огромному обозу с трёхмесячным запасом провианта, что на многие мили растянулся за шведской армией. Этот обоз, по мнению короля, и был подвижной базой шведов. Другой такой обоз должен был привести Левенгаупт.

Роман со своим эскадроном с трудом уходил от шведских рейтар. Кони у шведов добрые — наелись вдоволь овса, отдохнули за длительную стоянку. У его же драгун лошади притомились за долгий поход, и было ясно, что ещё до Минска рейтары догонят русских и пойдёт рубка в преследовании.

— Где же этот чёртов Кампбель! — проклинал Роман нового полковника немцев. К несчастию для полка, старину Ренцеля произвели в бригадиры и перевели командовать бригадой, а новый полковник, немец Кампбель, по-русски не говорил ни слова и обращался к офицерам и солдатам только через толмача. Правда, к Роману Кампбель благоволил уже за то, что тот умел бегло говорить по-немецки — выучил за три года службы у короля Августа. Собственно, он и в разведку отправил именно Романа, потому как отличал его от других эскадронных. Притом полковник обещал оказать своей разведке скорый сикурс, и вот сейчас шведы летят за спиной, — а где Же Кампбель?

Роман не знал, конечно, что, отправив разведку по дороге на Сморгонь, полковник занялся в Минске самым полезным для наёмного ландскнехта делом: засадил в Подвалы богатейших минских купцов и вымогал у них нотные суммы денег. Это было вековым правом наёмников, и, Кампбель не находил в этих вымогательствах ничего зазорного. «На войне как на войне!» — говаривали ещё маршалы великого Людовика. Словом, сикурса от Кампбеля не было, а Роман уже собирался завернуть свой эскадрон навстречу рейтарам (лучше погибнуть в открытой сече, чем быть зарубленным в бегстве), когда из городского предместья Минска вылетела конная команда.

«Наши! Конногренадеры! Эти-то тут как оказались?» — мелькнуло у Романа, но обдумывать было некогда. Он велел трубачу трубить сбор и строить эскадрон к бою.

Конногренадеры-астраханцы, развернувшись по приказу Чирикова в три линии, встретили меж тем шведов дружными залпами, а когда те стали заворачивать коней, бросились на них в палаши и смяли рейтар. С одного фланга в тыл к шведам заходили казаки-донцы, с другого — перестроенные Романом драгуны. И теперь уже шведы бросились наутёк. Одноглазый Пров догнал прикрывавшего отход своих кирасир шведского ротмистра, уклонился от пистолетной пули, а затем так огрел рейтара плашмя палашом, что швед кулём свалился с лошади. Так был взят наконец столь нужный русскому штабу язык.

Лука Степанович тем временем, преследуя шведов, со своими астраханцами взлетел на высокий холм и ахнул, потрясённый раскрывшейся картиной. Отсюда как на ладони была видна бескрайняя долина и марширующее по ней огромное войско, растянувшееся до горизонта. Видно было, как от его авангарда поспешали на выручку рейтар королевские драбанты.

— Гляньте, там сам король! — Подскакавший Роман показал плёткой на мчавшегося впереди драбантов всадника с непокрытой головой.

— Ба, да и ты здесь, старый знакомец! — Лука Степанович так хлопнул Романа по плечу, что тот сразу вспомнил прошлогоднюю встречу во Львове.

— А откуда ты шведского Каролуса-то видел? — допытывался тем временем Чириков. — Ты что, с ним вместе водку пил, коли в лицо знаешь?

— Супротив его войска пулькам не кланялся — и под Варшавой, и в Саксонии. А под Ильменау я со своими драгунами сего горячего короля чуть в полон не взял! — не удержался и похвастал Роман.

— А что, может, сейчас фортуна к нам лицом обернётся и возьмём мы с тобой короля в полон?! — В глазах Луки Степановича загорелся хищный охотничий огонёк.

Но в это время подскакавший вахмистр закричал отчаянным голосом:

— Господин майор, швед в тыл зашёл, его рейтары уже в Минск вступили!

И действительно, пока Чириков разыгрывал свою баталию, генерал Шпарр лесом обошёл город с севера и ворвался в Минск с четырьмя полками рейтар. Обрушившись на рассеянных по городу драгун Кампбеля, шведы легко выбили их из города и теперь заходили в тыл конногренадерам.

— Жаль, упустим и на сей раз королька! Ничего не поделаешь, поручик, нам сейчас самим дай Бог живым ноги унести! — И Чириков повёл свою команду на юг. Потому и к Березине он вышел уже не у Борисова, а южнее, у Берёзы Сапежинской. Моста здесь не имелось, но поселяне-белорусы показали брод, через который и переправилась команда Чирикова.

* * *

— Этот дурак фон дер Гольц недаром был изгнан из прусской службы! Разведка доносит, что он всё ещё поджидает меня у Борисова! — скупо улыбнулся король Гилленкроку.

Тому ничего не оставалось, как признать, что план его величества оказался превосходен: пока Шпарр своей ложной демонстрацией приковал всё внимание генералов Меншикова к Борисову, шведская главная армия спустилась на тридцать вёрст вниз по реке и форсировала Березину у Берёзы Сапежинской. У русских здесь никого, кроме небольшой команды, и не оказалось.

От захваченных пленных король и его начштаба уже знали, что русским отрядом командует здесь майор Чириков, тот самый, что гнал шведских рейтар под Минском.

— А ну, задайте этому наглецу майоришке! — приказал король, и тяжёлые шведские пушки принялись обстреливать противный берег.

Однако конногренадеры, драгуны и казаки Чирикова, засевшие в прибрежных кустах, выдержали обстрел, и когда первые лодки и плоты со шведской пехотой двинулись через реку, над кустами поднялись белые дымки и затрещали ружейные выстрелы. Когда всё же рота ниландцев достигла песчаной отмели, Лука Степанович атаковал их со своим резервом в конном строю и опрокинул шведов в реку.

— Какой-то Чириков преграждает мне путь! — бушевал король. — Гилленкрок, выдвиньте против них все орудия!

Теперь уже десять шведских батарей вели огонь по русскому отряду, а на берегу фрунтом разворачивалось несколько полков шведов.

Чириков слал к фон дер Гольцу гонца за гонцом с просьбой о скором сикурсе, написал и самому светлейшему, что здесь, у Берёзы, реку переходит вся шведская армия, но никакой помощи так и не дождался. Вечером, когда уже сотни лодок, плотов и понтонов, набитых шведскими солдатами, двинулись через реку, Лука Степанович приказал своей команде отступать.

К немалому удивлению Романа, Чириков при том был весел и беспечен, хотя потери были изрядные.

— Что, поручик, сражаться — это тебе, чай, не пиво пить! — лукаво подмигнул он Роману. — А что радуюсь я, так по делу. На целые сутки, почитай, задержали мы неприятеля! А ныне, когда по белыничской дороге засеки устроим, глядишь, и на неделю шведа задержим. За то время, надеюсь, наши господа генералы великий консилиум соберут и всю армию к баталии изготовят!

Лука Степанович оказался провидцем: шведы три дня провозились на переправе через Березину, и когда двинулись по белыничской дороге, то встретились с засекали, устроенными командой Чирикова.

— С кем я воюю, с каким-то Чириковым! — Король с раздражением наблюдал, как его драбанты, цвет шведской армии (в королевском конвое служили одни офицеры), словно работники на лесопильне, растаскивают тяжёлые деревья, поваленные поперёк дороги. Шведы, привыкшие за день проходить по тридцать — сорок вёрст, двигались из-за засек черепашьим шагом, делая шесть — восемь вёрст за день. И если в Минске они были уже седьмого июня, то следующую после Березины реку Друть они перешли только через три недели. И на этой переправе путь им преграждала одна команда Чирикова, солдаты и офицеры которой за эти дни превратились в заправских лесорубов.

— Вот что, поручик, отправляйся-ка немедля к своему, фон дер Гольцу или к самому светлейшему и доложи им, что шведы уже через Друть переправу имеют. И удержать я их один более не в силах. Куда же, чёрт возьми, девались четыре дивизии нашей доблестной конницы?! Потерялись они, что ли, яко иголка в сене?! не без злости спросил Чириков драгуна, но, понимая, что вины младшего офицера в том нет, только рукой махнул. Через час Роман с конвоем драгун уже запылил по могилёвской дороге. К вечеру он разыскал в замке-резиденции знатного польского пана, князя Радзивилла, штаб самого светлейшего.

Александр Данилович пребывал в самом тяжёлом расположении духа, когда ему доложили о прибытии офицера из команды Чирикова.

Сегодня утром он получил письмо от государя из Санкт-Петербурга, где разгневанный Пётр вопрошал: «Отчего знатную переправу на Березине неприятелю без баталии уступили?» И от этого жестокого вопроса больно ныла спина, памятуя о царской дубинке.

В самом же замке собирался сейчас великий консилиум, на коий прибыли уже царские министры — Головкин и Шафиров и фельдмаршал Шереметев со всем своим штабом. Видеть фельдмаршала светлейший не хотел наособицу, помня последние коварные его вопросы: каким образом неприятель через Березину столь легко прошёл и отчего один пехотный майор с малою своею партиек) всё войско неприятельское должен держать, пока спят господа кавалерийские генералы?

И самое обидное, что фельдмаршал был прав и все нанятые за великие деньги кавалерийские генералы-немцы: и Гольц, и Пфлуг, и Инфланд, и Генскин, и принц Дармштадтский сначала потеряли шведов, сгрудившихся в кучу у Борисова, а затем уже не могли их перехватить и пугливо бросились прямо к днепровским переправам. Но от правоты фельдмаршала Александру Даниловичу было не легче, и особливо обидно, что на пути шведов оказались не его драгуны, а команда шереметевского адъютанта. Бравого майора Чирикова светлейший клял сейчас не меньше, чем шведского короля. Однако прибывшего офицера Меншиков велел вести прямо к себе, дабы не перехватили царские министры и фельдмаршал.

Дотоле Роман видел светлейшего только однажды, когда тот велел ему сопровождать царевича в Смоленск и Новгород. Он думал, что Меншиков не узнает его, но у «Александра Даниловича была крепкая память на нужных людей.

— Здорово, Корнев! — сразу признал он драгуна. — Ты-то как к этому свистоплясу Чирикову под команду попал?

Роман честно сказал, что Чириков выручил его драчун под Минском, и потому как они оказались отрезаны От своего полка, то пришлось стать под команду Луки Степановича как старшего командира.

— Ты вот что, это забудь! — неожиданно для Романа мелким бесом засуетился светлейший. — Коли спросят, отвечай, что я сам приказал тебе с Чириковым к Берёзе Сапежинской идти. Понял? — Он строго воззрился на офицерика.

— Понял! — преданно округлил глаза Роман, хотя, по правде говоря, ничего не понял. А Меншиков довольно потирал руки после ухода офицера. Теперь он мог сказать, что и его драгуны бились в рядах команды Чирикова.

Тем же вечером на большой консилии господ министров и генералов фельдмаршал Шереметев важно спросил светлейшего:

— Ведаешь ли ты, Александр Данилович, что шведы после Березины и другим знатным пасом, через реку Друть, овладели? Чириков мне о том доносит...

— Да что чирикает твой Чириков! — взорвался вдруг Александр Данилович огненной петардой. — Ко мне только мой офицер прискакал, поручик Корнев, и о том же Донёс. Его драгуны, господин фельдмаршал, всё время твоему Чирикову подмогу оказывали! Хотите, я его на совет позову? — И светлейший махнул рукой своему адъютанту.

Так впервые в жизни Роман оказался на совете столь знатных господ. Он поведал генералам, как бились они на Березине, делали затем засеки на белыничской дороге, удерживали переправу на Друти.

— Чаю, на добрых три недели Лука Степанович задержал шведа! — закончил он свой рассказ.

— Не Чириков задержал шведов, а Корнев с Чириковым! — резко вмешался здесь Александр Данилович. И, обращаясь к членам совета, улыбнулся: — Конечно, Корнев ещё молод, но офицер отважный, прошёл через Польшу и Саксонию, да и на Берёзе добро сотворил. Думаю, достоин быть ротмистром!

От этой нежданной похвалы светлейшего Роман даже покраснел — он-то думал, что его ждёт жестокий разнос за отрыв от полка.

— Ежели ты, Александр Данилович, фитюльку-поручика в ротмистры производишь, то я своего Луку Степановича попрошу государя через чин представить прямо в полковники! Его заслуга в том, что задержал он шведа на три недели и нам на обороты неприятельские очи открыл! — шумно вздохнул грудью дородный и представительный военный, в коем Роман узнал фельдмаршала Шереметева.

— Полно вам, господа, ссориться! — сердито вмешался в начавшуюся было перебранку подканцлер Головкин, — Швед-то ныне прямо к днепровским переправам идёт. И где мы его остановим?

— За речкою Бабич, у сельца Головчино! — сердито показал на карте фельдмаршал. — После того, как учёные немцы Александра Даниловича проморгали все знатные переправы на Березине и Друти, перед Днепром единая речонка и осталась — Бабич!

Меншиков кивком согласился с фельдмаршалом. Да и что можно было возразить, коли до Днепра и впрямь не осталось боле ни одной крепкой позиции. И генеральский консилиум порешил задержать шведа на переправе у Головчина.

Меншиков после совета подошёл к Роману с великой лаской, полуобнял, сказал по-отечески:

— Побольше бы мне таких драгунов, как ты, Корнев! Поздравляю тебя с ротмистром! Сегодня же отпишу о тебе государю!

Так Роман увидел, что получать чины можно не только за подвиги в баталиях. Главное — оказаться в нужном месте в нужный момент, или, как любил говаривать сам светлейший, «улучить час и поймать фортуну за хвост». Впрочем, самому Роману как честному солдату присказка светлейшего не очень понравилась. Он-то знал истинную цену солдатского пота и крови. И на таких честных офицерах, как Роман и майор Чириков, и держалась петровская армия. Без них не было бы славных викторий под Лесной и Полтавой.

ЗАМЯТИЯ НА УКРАИНЕ

Когда иные современные историки Украины пишут о начале XVIII века «украинская старшина», то пишут намеренно ошибочно. Точно следует писать «гетманская старина», поскольку Украины как единого целого в то время не было. Была «гетманщина»: небольшой край, включающий Киевщину, Полтавщину, Сумщину и Черниговщину; была Слободская Украйна — нынешние Харьковская и Луганская области — русские земли, переданные ещё в XVII веке московским правительством для расселения украинских мужиков, бежавших из-под злого панского ига и от татарских набегов; была Правобережная Украйна, Галиция и Волынь, входившие в состав Речи Посполитой, и были, наконец, южные степи, по которым кочевали татарские орды, подчинявшиеся крымскому хану, вассалу Османской империи. Между гетманщиной и южными степями у днепровских порогов лежала Запорожская Сечь, в которую собиралась вольница со всех частей Украйны. Словом, всё в этом огромном крае ещё не отстоялось, не определилось, не вылилось в единые государственные формы. Неудивительно, что Украйной управляли тогда и из Москвы, и из Варшавы, и из Бахчисарая, и из Стамбула. Была, правда, своя малая власть и в гетманском Батурине, вокруг которого и кормилась гетманская старшина.

Сама старшина не была чем-то однородным. Рядом с сотниками и полковниками, коренными украинцами, такими, как невинные страдальцы Кочубей и Искра, мы видим выбившихся наверх людей самого разного роду-племени, выходцев из самых разных стран и весей. Особенно много в Батурине их объявилось при мелкопоместном шляхтиче Яне Мазепе, когда он стал гетманом.

Мазепа охотно принимал, наделял знатными именьями и зачислял в свой двор и беглых шляхтичей из Речи Посполитой, и наёмных немецких ландскнехтов, и людей самого тёмного происхождения из Молдавии и Валахии. Так появились в окружении Мазепы все эти Герцики, Чечели, Кенигсеки. За хорошие деньги они всегда готовы были служить самому сильному. Осенью 1708 года многие из них сочли, что ныне всех сильней и удачливей шведский король Карл XII, и потому охотно пошли за Мазепой, перебежавшим на сторону короля. Однако когда уже зимой 1708/09 года выяснилось, что весь украинский народ поднялся против шведов и изменника-гетмана, то один за другим знатные паны полковники и старшина помельче стали отходить от Мазепы и перебегать к новому гетману, Скоропадскому. Выделенные самим Петром I передовые конные команды Чирикова и Ушакова должны были перенимать этих беглых, снимать с них допрос и переправлять в царскую ставку.

Среди первых перебежчиков явились миргородский полковник Даниил Апостол и полковник компанейцев Кгалаган. Оба они передали царю устное предложение Мазепы: улучить час, внезапно захватить короля Карла и доставить его в русский лагерь. Пётр рассмеялся на это предложение и спросил, почему Мазепа не написал об этом открыто. Впрочем, от коварного изменника всего можно было ждать. Вскоре двойная и даже тройная игра старого гетмана подтвердилась.

Передовой разъезд Корнева доставил на хутор, где стояла команда Луки Степановича, жителя местечка Ромны, в коем располагалась шведская ставка, Феську Хлюса.

— Ну чем ты меня ныне порадуешь, ротмистр? — весело спросил Романа Чириков, корпевший над картой вместе с командиром соседнего отряда Андреем Ивановичем Ушаковым. Съехались оба для того, чтобы обсудить смелый план Чирикова: атаковать Гадяч и выманить тем самым шведов из Ромен.

— Ежели мои драгуны и генерал Рен ворвутся в Гадяч, король тотчас поспешит им на подмогу из Ромен. А идти ему без малого двенадцать вёрст. По такому лютому морозу, чаю, король много солдат обморозит. А ты, Андрей Иванович, тем часом с бригадиром Фастманом ударишь ему в тыл и возьмёшь Ромны! — излагал свой план Чириков.

План был смелый и хитрый, и по всему видно было, понравился Ушакову. Выходец из мелкопоместных новгородских дворян, Андрей Иванович Ушаков пробился в гвардию и заслужил свой майорский чин не только своей храбростью, но и какой-то особенной собачьей преданностью царю. И за то был отмечен Петром наособицу. Чириков, сообщая ему свой план, прекрасно ведал, что Андрей Иванович имеет право лично писать государю, так что ежели примет сей план, то непременно передаст его самому Петру. Посему ласковых слов Лука Степанович в разговоре с Ушаковым не жалел.

— Ловко придумано! — наконец, как бы нехотя, согласился гвардеец. — Так и быть, передам о нашем плане государю!

Чириков отметил это словечко «нашем», но возражать не стал: главным дли него был не служебный карьер, а общее дело.

— Ну а я уговорю принять план фельдмаршала Шереметева! — пообещал он твёрдо. — А там выманим тверда в поле и малость поморозим горячего королька! — Оба «дружно рассмеялись.

Роман Корнев застал командиров в полном согласии, иногда ввалился в маленькую, жарко протопленную хату, где размещался Чириков.

— Языка взяли, господин полковник! Пытался уйти, да мой сержант Пров догнал беглеца и заарканил!

По сигналу Романа драгуны втолкнули в горницу невзрачного мужичонку в старом тулупчике и сдвинутой на самые уши драной шапке, которую он услужливо сорвал перед важными панами офицерами.

— Кто таков? — Чириков поднялся во весь свой огромный рост.

Мужичонка бухнулся на колени:

— Так что, пан полковник, купчишка роменский, Феська Хлюс, торгую по мелочишке...

— Отчего же ты, купчик, пытался уйти от моих драгунов? — В голосе полковника угадывался львиный рык.

Роман во время допроса подошёл к жарко натопленной печке и наслаждался теплом. Морозы стояли столь лютые, что недавно он самолично видел, как падают с придорожных деревьев окоченевшие вороны.

Драгуны тем временем стали обыскивать Хлюса, но ничего не нашли, кроме запрятанного в глубокий карман мешочка, где позвякивали медяки.

— Да разве так ищут? — досадливо остановил драгунов Ушаков. — А ну-ка, снимай зипун! — Андрей Иванович с поразительной ловкостью ощупал старенький зипун и распорол подкладку.

Чириков невольно вспомнил ходившие в армии слухи, что сей гвардии майор был одним из первых царских сыщиков.

— Вот и заветное письмецо сыскалось! — Ушаков торжествующе извлёк запечатанный конверт. — Из-за сего письма наш Хлюст и бежать кинулся от твоих драгунов! — Он бросил конверт на стол. Затем резко повернулся к Хлюсу и поднёс ему под нос свинцовый кулак: — А ну, признавайся, вражья сила, кто тебя и к кому послал!

То ли голос у гвардии майора отличался свирепостью, то ли письмо само за себя обо всём говорило, но Феська Хлюс упорствовать боле не стал, снова повалился в ножки и признался, что послал его с тем письмом сам гетман Мазепа и обещал ему в случае удачи маетности и щедрые милости.

— О, да ты важная птица! Эй, драгуны, не спускать с него глаз! — распорядился Чириков и предложил Ушакову прочитать послание Мазепы.

— Да оно по-польски, видать, написано, а я не разумею польскую речь... — Андрей Иванович смущённо вертел распечатанный конверт.

— Не велика беда! Наш ротмистр и по-польски, и по-немецки читает! — Чириков протянул письмо Роману.

— «...Смиренно просим Вашу королевскую милость, — хриплым и грубым с мороза голосом читал Роман, — дабы для избавления дедизны свою крепкую руку к нам простереть изволил... Чекаю счастливого Вашей королевской милости к нам прибытия да возможно соединённым оружием неприятельскую московскую силу в способное время победити...»

— Вот гадина! — от души вырвалось в этом месте у Чирикова.

— «Того ради... ожидаем пришествия Вашей королевской милости аки избавителя и, прося о том покорно, лобзаю тысячинократно непобедимую десницу Вашей королевской милости. Моего милостивого пана верный подданный и слуга нижайший Ян Мазепа, гетман», — закончил Роман письмо при всеобщем молчании.

— Нужное нам письмо! — задумчиво молвил наконец Ушаков, — Пожалуй, я сам доставлю его государю. А ты, ротмистр, возьми с собой десяток добрых драгун — отвезёшь со мной Феську Хлюса прямо в Лебедин, в царскую ставку! — Ушаков тотчас хотел было отправиться в путь, да, на счастье Романа, вмешался Лука Степанович, не отпустил без обеда.

За наваристым борщом и галушками выпили по доброй чарке горилки на дорожку.

— Ты откуда языки-то ведаешь? — полюбопытствовал за столом Ушаков.

— Я, господин майор, три года служил в русском корпусе у короля Августа. Прошёл всю Польшу и половину Германии. Как тут без языков! — весело ответил Роман. Он был рад и поимке Феськи, за что явно будет ему царская милость, да и просто обрадован поездке в ближайший тыл, где можно отогреться и передохнуть от трудной службы в постоянных разъездах при таких лютых морозах.

— А ведь Корнев, как и ты, новгородец, Андрей Иванович! — вмешался Лука Степанович. Чириков раскраснелся от горячего борща и от пропущенной чарочки и был очень доволен, что Ушаков сам отправляется к государю, а значит, убедит царя и господ генералов принять его хитрый план — как выманить свейского короля из Ромен.

Ушаков тотчас принялся расспрашивать Романа о Новгороде, и скоро они нашли сродственников и знаковых. Впрочем, разговор был недолгий. Андрей Иванович спешил к государю и потому предложил Роману договорить обо всём в своей кибитке. Когда денщики укутали их в тулупы и набросили поверх медвежью полость, тройка лошадей рванула и понесла кибитку с такой скоростью, что снежная пыль полетела из-под полозьев.

Позади, в окружении десятка драгун, следовали сани, где лежал связанный по рукам и ногам Феська Хлюс, а рядом восседал, поблескивая своим единственным глазом, могучий Пров, чей татарский аркан и помог поймать Мазепиного гонца. В Лебедин прибыли к вечеру, но государя там не оказалось.

— Выехал в Сумы встречать царевича! — сообщил дежурный офицер, гвардии майор Бартенев.

— Откуда такая любовь отцовская? — не без удивления вопросил Ушаков. Оба гвардейца были лицами, приближёнными к Петру, и хорошо ведали, что между отцом и сыном пробежала чёрная кошка.

— Ныне всё то забыто! — Бартенев сказал как отрезал. — Государь-царевич привёл из Москвы в сикурс пять новых полков пехоты. Да по дороге, должно, простудился. У него сейчас сильный жар! А ты сам, Андрей, ведаешь, что иных наследников мужска пола у государя пока нет. Вот он и помчался к сыну! Ведаешь самое тяжкое?

— Ведаю... — мрачно ответил Андрей Иванович. — Ведь ежели наследник скончается, государь останется один яко перст. А на войне пульки-то не разбирают!

— То-то и оно! С болезнью царевича вся династия шатается! — Бартеневу тоже было не до улыбок.

— Эх, надобно Петру Алексеевичу заново жениться да ещё пару сынов заиметь! Тогда у нас никакой новой смуты не выйдет! — сумрачно размышлял Андрей Иванович, ворочаясь в кибитке, как медведь в берлоге.

На рассвете примчались в Сумы. Пётр тотчас принял Ушакова. Глаза у царя были красные: то ли от бессонной ночи у постели сына, то ли от слёз.

«Неужто он за сына так плакал?» — мелькнуло у Ушакова, который не раз слышал, сколь резко отзывается государь о наследнике.

— Лучше нашему молодому человеку, гораздо лучше! — радостно сообщил Пётр.

Видать, за бессонные ночи у постели сына он многое передумал. «А может, и зря я так принуждаю Алёшку к ратному делу? Он же совсем другой человек, чем я, и то, что нравится мне, может не нравиться ему!» — впервые Пётр так думал о сыне. Дотоле он просто не отделял Алексея от себя, почитая своей прямой частицей. «А вдруг не выдюжит?» Ночью он гладил Алёшку, как дитё, по горячей головёнке, и в душе просыпалась, казалось, давно ушедшая отцовская нежность.

И царевич обрадовал — выдюжил. Сегодня поутру отошёл от бреда и произнёс слабо, но явственно:

— Батюшка, ты здесь?!

— Здесь я, Алёша, здесь! — Пётр нагнулся и поцеловал царевича в лоб, с радостью отмечая, что жар спал, а Алексей в ответ улыбнулся ему, как когда-то в детстве — широко и открыто. И в душе Петра дрогнуло: «Непременно поставлю я ныне церковку Алексею Божьему угоднику, коль дал зарок нашему Господу! Быть по сему!» — Выздоравливай, Алёша, и гляди веселей. Помни, весёлость, она любую хворь прогонит! — Пётр и сам вышел от царевича с радостью и чувствовал, как к нему возвращаются силы и он опять может работать и действовать.

— А ну представь мне этого Феську Хлюса! — громко приказал он Ушакову.

Роман ввёл Хлюса в царскую горницу.

— Ба, Корнев, опять ты отличился! — весело приветствовал его государь.

— Не я, а сержант Пров языка того заарканил! — честно признался Роман.

— Позвать молодца-сержанта! — распорядился Пётр.

Великан-драгун ввалился в горницу из сеней, окутанный облаком морозного пара. Когда облако растаяло, Пётр сразу разглядел повязку на одном глазу великана и спросил с участием:

— Где глаз-то, сержант, потерял?

Пока Пров мялся, на выручку ему поспешил ротмистр и бодро отрапортовал:

— Ещё под. Лесной Прова швед угостил!

— Да, крепкая там была баталия! — Пётр всегда вспоминал викторию под Лесной с удовольствием и почитал её впоследствии матерью Полтавской победы.

— Сержант и там отличился наособицу, взял неприятельский штандарт! За сей подвиг и первый чин полупил! — бодро продолжал Роман.

— Это хорошо, что о солдатах своих не забываешь, Корнев! Сегодня же представь сержанта в вахмистры. Ну а теперь переведи нам сию грамотку.

По мере того как Роман читал послание Мазепы, лицо царя всё более и более хмурилось. В измене Мазепы он видел и свою личную вину. Так доверял оборотню, что рыдал ему невинных страдальцев — Кочубея и Искру!

— Сколь высока мерзость предателя! — У Петра заходили скулы на лице, когда Роман закончил читать гетманское послание. — Верите ли, други, ведь ещё на днях сей Иуда предлагал мне выдать самого свейского короля со знатнейшими его генералами, напав воровским способом на шведскую штаб-квартиру. А ныне опять переметнулся и прямо зовёт королька Станислава на Украйну. Да на сем клятвопреступнике и клейма ставить негде! — И, обернувшись к вошедшему Головкину, приказал грозно: — Ты, Гаврила Иванович, отпечатай немедля Мазепино послание и пусти по всей Украйне. Пусть казаки сами видят, какую им злую участь готовит Ян Мазепа, как он снова хочет отдать их под панскую власть. Думаю, тогда многие из казаков Богдана Хмельницкого вспомнят и к нам сами придут!

— Что е этим-то делать, государь? — Головкин показал на Феську Хлюса.

— Поднять на дыбу, пусть правду скажет! — гневно кинул Пётр.

— Не треба, не треба! — возопил Хлюс, падая в ноги царю. — Я и сам всё расскажу.

— Хорошо, встань! Я сегодня добрый! — Лицо Петра В впрямь озарила улыбка — вспомнил о выздоровлении царевича. — Говори, как поживает Иуда, которого я велю во всех церквах проклинать.

— Живёт та клята Мазепа в Ромнах, во всяких роскошах: на стенах ковры дивные, убраны дорогим оружием, — скороговоркой тараторил Хлюс. — Однако шведы следят за Мазепой зорко. В сенях и в доме стоят крепкие караулы — солдат полная рота! — не утаивал Феська, зная, что чем больше он скажет, тем дальше от него будет страшная дыба.

— Значит, и шведы сторожат нового Иуду! — усмехнулся Пётр. — Не доверяют?!

— Боятся, должно быть, как бы не сбег! У Мазепы ведь и крымский хан, и турок-сераскир в Бендерах в приятелях ходят! — вмешался Головкин.

— Наш Иуда, ежели изловчится, и в самом деле к туркам сбежать может! — поддержал канцлера Ушаков и добавил: — А отчего это Мазепа на днях медку просил ему принести, Хлюс? Что, ему шведы провианта уже не дают?

— Отчего же не дают? — даже как бы обиделся за Мазепу Феська Хлюс. — Да ежели рассудить, то не шведы пана гетмана, а пан гетман шведов кормит. При мне приказал сотникам Дубенского полка собрать для короля и его войска двадцать четыре тысячи волов, сорок тысяч свиней, шестьдесят тысяч осмачек ржаной и сорок тысяч пшеничной муки!

— Э, да ты и впрямь, хлопец, многое знаешь! Гаврила Иванович, ступай и допроси его хорошенько! — распорядился Пётр.

Драгуны потащили упиравшегося Хлюса в канцелярию. Головкин вышел за ними.

А Пётр подманил к себе Ушакова и спросил недоверчиво:

— А откуда тебе-то о медке гетманском известно?

— Да есть у меня один священник, отец Гавриил из Будищ. Ходит из села в село, собирает гроши на погоревший храм. Он у меня ныне первый лазутчик. К самому Мазепе батюшка вхож. Его-то и просил Иуда медку достать! Ведь мало ли что Мазепа сотникам своим приказывает: не слушают мужики гетманских универсалов, не везут шведам провиант и скот к ним не гонят. Чаю, ежели выгнать шведа из Ромен, великий у них голод и холод объявится! — И Андрей Иванович изложил, пользуясь удобным случаем, план Чирикова, как, взяв Гадяч, выманить шведа из Ромен.

— Добрая затея! Сам придумал? — спросил Пётр. (И здесь Чириков огорчился бы — на царский вопрос Андрей Иванович скромно потупил голову). — Молодец! Едем в Лебедин, в штаб. Там фельдмаршалу и господам генералам обо всём и поведаешь.

В тот же день царь и Ушаков мчались уже в Лебедин. Роман и драгуны, кляня мороз и царскую службу, сопровождали кибитки. А зарок свой Пётр в том же году выполнил, построив в тверском Желтоковом монастыре церковь во имя Святого Алексия, человека Божия.

ПОБЕДНЫЕ КОЛОКОЛА

В начале лета 1709 года в Москве с нетерпением ждали известий из-под Полтавы. Московские обыватели ведали, что неприятель второй месяц осаждает дотоле безвестный городок, и уже откуда-то знали, что ежели падёт та южная фортеция, шведы оседлают широкий Муравский шлях, по которому запылит союзная им крымская орда. Все помнили, что сей шлях — самая короткая дорога на Москву, по коей обычно и совершала набеги татарская конница.

Посему особливо осторожные бояре стали потихоньку перевозить своё имущество в заволжские вотчины, невзирая на жестокие запреты князя-кесаря Ромодановского. Но как тут запретишь, ежели у бояр и московских дворян имелась вековая привычка — проводить лето в своих усадьбах.

Царевич в дела князя-кесаря не мешался. У него с Корчминым была иная забота — спешно крепить Москву, замкнуть кольцо болверков и бастионов вокруг Кремля V Китай-города. По-прежнему на земляных работах были заняты тысячи людей, и за всем был потребен глаз да глаз. А ведь Алексей отвечал ещё за пополнение и снабжение войск. Из Москвы, Тулы, Воронежа, с далёкого Урала в армию везли провиант, пушки и ружья, порох и ядра, с суконного московского двора шло мундирное платье, с кожевенных заводов добрые сапоги. Царевичу иногда казалось, что вся страна тачает добрые сапоги для армии. А тут ещё новая головная боль — отправка рекрутов для пополнения. В одном Преображенском обучались тысячи новобранцев, и, почитай, каждый день из Москвы уходили рекрутские команды. И все рекруты должны быть не только обучены, но и справно одеты и обуты, снабжены провиантом. Опять приходилось Алексею матерно лаяться с подрядчиками-лиходеями. И сколь ни удивительно, снабжение наладилось.

Так что имелась и прямая заслуга царевича Алексея в том, что под Полтавой русская армия была как никогда хорошо устроена, одета, обута и вооружена. Все полки были пополнены и щеголяли новеньким мундирным платьем (хотя один-другой новобранческий полк и носил пока мужицкие сермяги), у солдат сияли начищенные тульские ружья, не уступающие люттихским, и вместо багинетов засверкали над русскими колоннами трёхгранные штыки.

Алексей за своими беспрестанными заботами вытянулся, похудел лицом, но впервой был так спокоен, твёрд и ровен. Батюшка не только был доволен им, но нуждался в его помощи, и царевич весь день метался с воинских строек на солдатский плац, из казармы рекрутов в купецкие амбары. Научился разносить нерадивых офицеров, собирающих рекрутов, выговаривать спесивым боярам и драть за дело, не хуже батюшки, воров-приказчиков. За многими хлопотами позабылась и недавняя любовь — Иринка, и Гюйссен со своими французскими вокабулами. Спал царевич крепко и с чистой совестью.

Батюшка в письмах если и выговаривал, то по делу, коли прислал плохих рекрутов иль подмоченный порох. Царевич, чувствуя себя нужным, осмеливался иногда и перечить отцу, но опять же по делу. А главное, он ещё в Сумах, во время болезни, вдруг осознал, что ведь отец-то по-своему любит его. Эвон как встревожился его здравием, две ночи у постели сына не спал!

После болезни царевич сам отвёл рекрутские полки в Богодухов, и привёл вовремя, в час, когда шведский король двинулся было на Слободскую Украйну. Правда, поход тот у шведов не задался: началась оттепель и дороги так раскисли, что шведы повернули на юг, к Полтаве.

Меж тем Пётр уже звал царевича в Воронеж, где спускали новые корабли. По весне царь собирался отплыть к Азову, где предстояли трудные переговоры с турками.

— Ежели, Алёша, султан турецкий этим летом вместе с крымцами супротив нас пойдёт, трудно нам придётся! — Пётр ещё никогда не говорил с сыном столь доверительно. Алексея он поселил в Воронеже рядом с собою, и виделись они каждый день.

— А зачем свейские лекари-то, батюшка, в Воронеж пожаловали? Уж не добрый ли то знак, что король мира желает? — напрямую спросил он отца, узнав о внезапном визите каких-то докторов.

В Воронеж и впрямь по весне заявились два лекаря из неприятельского лагеря: просили продать лекарства для раненых, повели речь и о размене пленных. Пётр распорядился лекарства выдать шведам бесплатно и на размен пленных дал своё полное согласие. Но на вопрос царевича тяжело вздохнул:

— Эх, Алёшка, Алёшка! Это не король у меня мира просит, а я через тех докторов ему мир предлагаю! Но боюсь, сей король-воин мои мирные препозиции вновь отвергнет!

(Что ж, батюшка тогда как в воду глядел. Каролус ни на какой мир весной 1709 года не согласился).

Там, в Воронеже, Алексей был так близок к отцу уже потому, что прямо участвовал в его трудах и заботах. Когда Пётр отплыл к Азову, царевич сопровождал его до Таирова, но оттуда отец возвернул его в Москву.

— В столице мне всегда потребно доброе око, Алёша. И потом, мало ли что со мной может случиться. На войне пульки-то не разбирают! И всегда должен быть законный наследник у трона, дабы не выскочил из тёмного угла какой-нибудь новый Гришка Отрепьев[14]! — прямо сказал ему отец на прощанье, и Алексей подумал, что в этом весь батюшка: печётся не столько о себе, а о государственном благе. Сам служит, но и других служить заставляет. И никакого снисхождения, даже для родного сына, не делает! И хотя мысль эта показалась сперва горькой, в Москве, за многими трудами и государевыми заботами, она предстала царевичу как совершенно справедливая. Трудился ведь Алексей, как и отец, для общего государственного блага, и в трудах этих жизнь частная отступала в дальний угол. Даже со своими ближними друзьями из весёлого собрания царевич перестал встречаться в те дни, когда под Полтавой решались судьбы страны[15]. Всем было ведь ясно, что, победи швед под Полтавой, через неделю под стенами Кремля и Китай-города объявится крымская орда и побредёт по степным дорогам в Крым великий ясырь и десятки тысяч русских и украинских жёнок, девчат и детишек проданы будут в рабство на невольничьих рынках Кафы и Сурожа.

Потому так дрогнуло сердце царевича, когда в утренний час постучался в его дом в Преображенском царский гонец. Вошедший высоченный офицер с правой рукой на перевязан отрекомендовался Лукой Чириковым. Царевич, прежде чем распечатать письмо, глянул тревожно и вопросительно, но по широкой улыбке, игравшей на лице бравого полковника, сразу понял, что виктория вышла полная. И отлегло на сердце.

А Чириков уже читал, как боевой приказ, царское послание:

— «Объявляю вам о зело великой и нечаямой виктории, которую Господь Бог нам чрез неописанную храбрость наших солдат даровати изволил, с малою войск наших кровию таковым образом...»

Тут царевич перебил Чирикова, тревожно спросил:

— Был ли сам государь в деле?

— В первых рядах обретался... — пробасил Лука Степанович. — И когда шведы прорвали первую линию Новгородского полка, государь сам повёл в атаку второй батальон новгородцев и восстановил фронт!

— Не ранен ли батюшка? — Царевич-то думал о своём.

— Бог миловал! — Чириков искренне помолился на висевшие в святом углу образа. — А ведь три пульки в Петра Алексеевича угодили. Но обошлось: одна застряла в седле, другая сорвала треуголку, а третья в грудь было ударилась, да Пресвятая Богородица заступилась, и пулька расплющилась о Константинов крест, который государь повесил на себя перед баталией.

Царевич, успокоенный рассказом Чирикова, кивнул и велел продолжать чтение.

— «...Сего дня на самом утре, — снова забасил Чириков, — жаркий неприятель нашу конницу со всею армиею конною и пешею атаковал, которая хотя зело по достоинству держалась, однако принуждена была уступить, тако ж с великим убытком неприятелю...»

Здесь уже Чириков не выдержал — видать, всё ещё стояли у него перед глазами затянутые пороховым дымом полтавские равнины.

— Швед о наши передовые редуты сразу лоб-то и расшиб. Я сам со своими белгородцами в том деле был! — не без хвастовства принялся Лука Степанович растолковывать царевичу утренний бой. — И две свои колонны — пешую генерала Рооса и конную Шлиппенбаха швед сразу потерял. Армия-то королевская подалась влево, а те колонны шведов вправо. Тут-то, по приказу государя, Александр Данилович Меншиков с драгунами и генерал Ренцель с гренадерами на Рооса и Шлиппенбаха ударили, загнали шведа в лес и после жаркого боя в полон взяли. Здесь-то меня, — Чириков простодушно улыбнулся, — пулькой в руку и задело!

Но царевич о подвигах Меншикова слушать дале не пожелал, взял батюшкино письмо и сам вслух продолжал чтение:

— «Потом неприятель стал во фрунт против нашего лагеря, против которого тотчас всю пехоту из транжамента вывели и пред очи неприятеля поставили на обоих флангах. Что неприятель, увидя тотчас, пошёл атаковать нас. И тако о девятом часу перед полуднем генеральная баталия началась. В которой хотя и зело жестоко в огне оба войска бились, однако же долее двух часов не продолжалось, ибо непобедимые господа шведы скоро хребет показали...» — Царевич в сём месте хмыкнул — по всему видно, что батюшка очень доволен, коль над неприятелем посмеивается. — «...наши встречно пошли и тако оного встретили, что тотчас с поля сбили и знамён и пушек множество взяли... Також и генерал-фельдмаршал Рёншильд с четырьмя генералами, а именно: с Шлиппенбахом, Штакельберхом, Гамильтоном и Розеном, також первый министр граф Пипер с секретарём Цедергельмом в полон взяты, при которых несколько тысяч офицеров и рядовых взято. О чём подробно вскоре писать будем, а ныне за скоростью невозможно...»

«Батюшка, видать, сильно торопился с письмом, писал, когда ещё не сосчитали всех пленных», — отметил про себя царевич. — «И единым словом сказать, вся неприятельская армия Фаэтонов конец восприняла. А о короле ещё не можем ведать, с нами или со отцы нашими обретаются. А за остальными разбитыми неприятельскими войсками посланы генерал-поручики Голицын и Боур с конницею. И о сей у нас неслыханной новине воздаём мы должное благодарение победодателю Богу, а вас и господ министров и всех наших с сею викториею поздравляем. Приведён ещё князь виртембергский, сродственник самого короля шведского».

— А сам Каролус где ж, по-твоему, обретается? — закончив читать письмо, царевич снова обратился к Чирикову.

— Полагаю, князь Михайло Михайлович Голицын настигнет короля со всею его побитой армиею у Переволочны, что на Днепре.

— А сможет ли Каролус через Днепр переправиться? — спросил царевич задумчиво.

— Всю Переволочну бригадир Яковлев в походе своём к Запорожью ещё по весне разорил, и переправа там зело трудная. Так что уйдёт король или нет, один Господь ведает! — Лука Степанович ещё раз перекрестился и затем сказал по-государственному: — Письмо государя велено нынче же напечатать яко победную реляцию и в листах по всем церквам разослать, дабы их с амвонов святые отцы зачитали. Пусть весь народ русский услышит о сей нечаянной и неслыханной виктории.

Ив тот же день над Москвой, а вскоре и над всей Россией грянули победные колокола, возвещая о великой Полтавской виктории. И вся страна поняла, что вступает в новые для себя времена.

У царевича же в Преображенском был устроен изрядный праздничный банкет. В своих апартаментах царевич принимал русских и иностранных министров, знатных вельмож и офицеров. Среди женского полу на сем трактовании была царевна Наталья Алексеевна и царская метреска Марта Самуиловна Скавронская[16], коя ныне, после перехода в православие, приняла новое имя Екатерины Алексеевны Василевской. Крёстным отцом её по воле Петра выступал царевич, отчего она и стала Алексеевной. Чернобровая красавица веселилась от всей души. Для неё виктория Петра означала и собственную викторию. Одно жаль: не могла пить, опять была на сносях, а царевна Наталья следила за ней зорко, зная, от кого зачат тот ребёнок.

«А вдруг эта сучка подарит царю мальчонку? У меня сразу соперник объявится». Алексей встревоженно глянул на раскрасневшуюся Екатерину и вспомнил отчего-то, как ещё пять лет тому назад, после взятия Нарвы, батюшка объявил ему: если мои советы разнесёт ветер и ты не захочешь делать то, чего я желаю, я не признаю тебя своим сыном; я буду тогда молить Бога, чтобы он наказал тебя в сей и будущей жизни!

Екатерина перехватила встревоженный взгляд царевича и в ответ приветливо улыбнулась. «Помнит, должно, чья крестница!» — успокоился Алексей. И поднял ещё одну заздравную чашу за Полтавскую викторию.

А на другой день из армии прискакал ещё один офицер: лейб-гвардии подполковник князь Василий Владимирович Долгорукий с известием о новой виктории. Под Переволочной Меншикову и князю Михайле Голицыну сдалась вся шведская армия — шестнадцать тысяч солдат и офицеров с генералами Левенгауптом и Крейцем.

«Сам же король с Иудой Мазепой успели скрыться за Днепр. А куда он, Мазепа, ушёл — того ещё не ведомо, однако же уповаем, что он от своего заслуженного наказания не уйдёт!» — писал Пётр.

— Каким же образом светлейший-то перед Переволочной очутился? — удивился царевич, для которого успех Меншикова был явно неприятен. — Ведь из первого батюшкина письма явствует, что в погоню за шведом пошли Голицын и Боур?

Василий Владимирович в ответ плечами пожал; светлейшего он недолюбливал не меньше чем царевич.

— Под Переволочной-то поначалу и впрямь князь Михайло Голицын всем войском и командовал. У него, почитай, всего девять тысяч супротив шестнадцати у Левенгаупта и было, — разъяснял Долгорукий царевичу. — Но князь Михайло не убоялся, а чтобы напугать шведов, во второй линии подале выставил лошадей с конвойцами. Вот Левенгаупт и порешил, что на него идёт тьма русского войска, и предложил повести переговоры. Ну а светлейший тут как тут. Как узнал, что швед сдаётся, яко вихор сорвался со стоянки, проскакал тридцать вёрст и успел поставить свою подпись, как старший по званию, под договором о капитуляции шведов. Словом, украл у Миши Голицына викторию из-под носа!

— Узнаю своего обер-гофмейстера! — насмешливо заметил царевич. И хотя о виктории под Переволочной на Москве было объявлено, но трактовать её царевич не стал.

А скоро от батюшки, уже из Польши, пришло к Алексею царское повеление, переменившее всю его жизнь. «Зоон! — писал Пётр. — Объявляем вам, скоро поспешать в Дрезден. Между тем приказываем, чтобы вы, будучи там, честно жили и прилежали больше учению, а именно языкам, которые уже учили, немецкий и французский, также геометрии и фортификации, также отчасти и политических дел. А когда геометрию и фортификацию окончишь, отпиши нам. За сим Бог да управит путь вам!»

Осенью 1709 года царевич отправился в Дрезден. Спутников для него — молодого князька Юрия Юрьевича Трубецкого и сынка канцлера Александра Гавриловича Головкина — отобрал обер-гофмейстер светлейший князь Меншиков. Молодым вельможам было приказано находиться в Дрездене инкогнито и зорко следить, чтобы царевич «сверх того, что ему обучаться велено, на флоретах забавляться и танцевать по-французски учиться изволил». Из государственного мужа, правителя Москвы, каким царевич был до Полтавы, Алексей вновь превратился волей отца в великовозрастного школяра. Неудивительно, что отправился с ним в Дрезден и учёный наставник — барон Генрих Гюйссен.

Ехал на свою последнюю учёбу царевич неспешно и неохотно: трудно ведь отвыкать от власти, единожды уже получив и отведав её сладость.

Часть вторая

ЦАРЕВИЧ

БРАКИ СОВЕРШАЮТСЯ НА НЕБЕСАХ

Для русских путешественников знакомство с Европой начиналось обычно с Польши, и царевич не составил исключения. Более трёх месяцев, с декабря 1709 по март 1710 года, Алексей провёл в Кракове. Гюйссен хотел его познакомить со знаменитым Ягеллоновым университетом, и царевич действительно бывал и на лекциях, и на учёных диспутах. Кроме того, опытный наставник просто желал приучить царевича к загранице, начиная со славянской страны, язык которой был ближе русскому уху.

Но самого царевича особливо привлекла огромная библиотека Ягеллонова университета, откуда он брал много книг и читал запоем. Латынь — тогдашний международный язык учёных и дипломатов — была доступна Алексею (он разбирался в ней лучше отца), и на столе у него на почётном месте стояли многотомные «Annales ecclesiastici» — «Анналы» прославленного Барония.

Читая книги, царевич приучил себя делать пространные выписки, которые, впрочем, не показывал никому, даже Гюйссену. Ведь из тех выписок следовало, что царевич серьёзно готовится к роли правителя, когда записывал «Изрядную речь Иоанна Квестора-ритора к Маврикию-цесарю»: «Умей своевольство владения разумом обуздывать... Любовь себе, а не страх у подданных ходатайствуй. Правда да спит с тобою».

За окном по узким улочкам Кракова неслась жестокая позёмка, западный ветер отстукивал барабанную дробь по стылым черепичным крышам, бросая ледяную крупу на трупы неопознанных убитых, выставленных по повелению городского магистрата в нишах костёла иезуитов. А перед глазами царевича стояла иная зима: наперегонки летящие по Москве-реке разудалые тройки, убранные коврами, малиновый перезвон сорока сороков московских церквей и церквушек, гостеприимные дымки, поднимающиеся столбом к ясному синему небу над укрытыми пуховыми снежными шапками боярскими усадьбами и девичьими теремами. В Москве-то скоро грядёт масленица!

Царевич отставлял книгу, сидел тихо и задумчиво. И подступала жгучая тоска — так хотелось домой, в Россию. Он крестился на образа и, укладываясь в постель, v шептал: «Правда да спит с тобою».

А в четыре часа утра была обычная солдатская побудка. В четыре часа в далёком Санкт-Петербурге вставал царь, а с ним просыпалась и вся империя Российская. Для наследника исключения не делалось, и барон Гюйссен за порядком следил строго. После утренних омовений и холодного завтрака начинались первые занятия. Правда, уже в половине десятого царевич обедал, а затем читал. В полдень приходил инженер-саксонец и давал уроки фортификации и математики. Затем царевич гулял вместе с Гюйссеном и молодыми кавалерами Юрием Трубецким и Александром Головкиным по Кракову: осматривали древний Вавель — Ягеллонов замок — королевский арсенал, заходили в городские костёлы. Гюйссен следил, чтобы разговор между молодыми людьми из свиты шёл по-немецки или по-французски: ведь скоро предстояло ехать дале, в Германию.

Царевич ещё читал Барония р Кракове, а им самим уже интересовались в Вене и Дрездене, в блестящей Варшаве и захолустном Брауншвейге.

Теперь, после великой Полтавской виктории, значение персоны царевича в запутанном мирке европейских правящих династий и их матримониальных дел совершенно переменилось. Ежели до Полтавы во многих европейских столицах полагали, что Москвой скоро будет править шведский комендант (знали даже его фамилию — генерал Шпарр) и, само собой, Алексей числился женишком ненадёжным и призрачным, то ныне он был сыном грозного полтавского героя, чьи войска победно шли по Польше, Прибалтике, Финляндии и стояли уже на границах Германии. И тотчас множество мелких курфюрстов и князьков засуетились, мечтая породниться с домом Романовых. Так Полтавская виктория обернулась возвышением царского рода. Без труда Пётр выдаёт одну свою племянницу, Анну Иоанновну, за герцога курляндского, а другую, Екатерину, за герцога мекленбургского.

Но с Алексеем было особо. Он был единственным наследником, и, как знать, его жене, может, доведётся сесть и на царский престол. И вот уже сами Габсбурги снимают свой запрет и в Краков поспешает из Вены граф Вильчек, коему поручено выяснить, что же из себя представляет наследник огромной Российской державы.

Барон Гюйссен, давно знавший Вильчека по Вене, охотно допускает графа в окружение царевича. Венский старожил был щедр и весел и привёз Алексею немалые презенты: роскошный венский экипаж, тщательно подобранные венскими иезуитами редкие книги и бочку доброго токая. В письмах императрице и невестам-эрцгерцогиням граф доверительно сообщает, что царевич роста выше среднего, хотя и пониже великана отца, широк в груди и плечах, но тонок в талии, цвет лица смуглый, глаза красивые, карие, лоб высокий, волосы каштановые, голос грубый.

В одном Алексей весь в отца: не ходит, а бегает, так что придворные едва за ним поспевают. Как и царь, он несколько сутулится. Вильчек объясняет это тем, что царевич слишком много, читает, сидя на стуле и держа книгу на коленях. Опытный дипломат заметил также, что Алексей в обществе часто сидит задумавшись, с отсутствующим видом и в отличие от отца характер имеет не энергичный, а меланхолический. К воинским и тем паче морским делам наследник не охоч и по натуре скорее мыслитель, а не деятель. К тому же он человек скрытный и, похоже, всё время опасается внезапного покушения.

Донесения Вильчека отнюдь не смутили императорскую Вену. Там рассуждали, что ежели царевича женить на эрцгерцогине-католичке, то отцы иезуиты, которым царь уже разрешил открыть свою миссию в Москве, сразу получат немалое влияние при русском дворе. Потому Габсбурги после Полтавы не прочь были напрямую породниться с Романовыми, полагая, что царь может помочь им в затянувшейся войне с Францией за испанское наследство. Иначе мыслил, однако, король Август, после Полтавской виктории снова вернувший себе с помощью Петра польскую корону.

Август и его супруга принимают самое горячее участие в судьбе своей молодой родственницы Софии-Шарлотты, происходившей из знатных саксонских Вельфов. Её старшая сестра Елизавета вышла замуж за эрцгерцога Карла, который в случае кончины бездетного императора Иосифа должен был занять императорский трон. Так что Алексей в случае женитьбы на Софии-Шарлотте станет и свояком императора, и родственником самого короля Августа. К тому же София-Шарлотта была не католической, а лютеранской веры, к которой, как хорошо ведал Август, царь Пётр относился куда благосклонней, нежели к папистам. Потому в Варшаве король встретил царевича как скорого жениха своей родственницы.

Из многочисленных намёков — и от отца, и от Меншикова, и от Гюйссена Алексей уже знал, что без него его женили. Сам Август, шутливый и говорливый, ростом и силой не уступающий Петру, и не думал скрывать свои материальные расчёты.

— Молодая принцесса из самого знатного германского рода, мой друг! — увещевал он Алексея, — Саксонская династия сидела на императорском троне, когда ещё у Габсбургов только и было владений что три горных округа в Швейцарии. Но судьбы знатных фамилий переменчивы! — Август развёл руками. Завтракали они с царевичем вдвоём в королевском дворце в Варшаве. В огромней зале, где был накрыт пышный стол, было пустынно — только два напудренных лакея бесшумно возникали за спиной, наливали вино, предлагали яства. — Отведайте седло косули, мой друг! Пальчики оближете! — Август заработал крепкими челюстями. Затем запил мясо бокалом бургонского, расслабился и мечтательно закатил глаза: — Вы ещё увидите, как она танцует, наша Шарлотта. У неё божественная фигурка, царевич! — Август поцеловал кончики пальцев. — И умна, училась у самого Лейбница! А язычок, — здесь король даже поёжился, — остёр как бритва! Знаете, что ответила она моему камергеру фон Витцуму, который как-то спьяну вздумал сорвать её поцелуй? «Это яблочко висит слишком высоко для вас, Витцум, и вам до него, даже если вы подставите лесенку, не дотянуться!» И мой негодник должен был трубить отступление! Ведь принцесса и впрямь выше его на целую голову. А вот вам она достанет до подбородка, как раз по стати!

Царевич поморщился: похоже, Август сводит их, как породистых собак на псарне! И, не удержавшись, заметил:

— А вдруг яблочко то кислое1 Я слышал, что принцесса рябовата?

— Подумаешь, несколько оспинок на хорошеньком личике! Это только горячит кровь и воображение! — Август рассмеялся так раскатисто, как всегда смеялся сам своим лучшим шуткам.

Вернувшись от короля, Алексей тем же вечером, в компании своего камердинера, Ивана Большого, впервые напился как никогда. Пили не какой-то там токай — русскую горькую, извлечённую Иваном из дорожного поставца.

— Навязывают мне немку рябую, да все и радуются: и батюшка, и круль Август, и баронишка этот учёный Гюйссен. А я не хочу на ней жениться! — спьяну кричал царевич.

— Куда же ты против воли царской пойдёшь? — хитро подмигивал Иван Большой. — Лучше выпей стаканчик, окати сердце ретивое!

И Алексей окатил сердце так, что на другой день едва душу Богу не отдал. Потом отписал своему наставнику отцу Якову, которого не забыл и в чужой земле: «Мы здесь по-московски пьём, веселимся духовно и телесно не по-немецки, но по-русски». И приказал распродать в Москве некоторые ценные свои вещи и отпустить, как и договаривались они с отцом Яковом ранее, некоторых ближних людей на волю. Преданные-то людишки в Москве всегда нужны: ведь кто знает, когда он вернётся? Впервые пришла к нему мысль, что пока он за границей, то перед ним батюшка бессилен. И выходит, здесь он может найти укрытие и от отцовского великого гнева. Но всё же восстать в тот час против отцовской воли царевич не посмел и послушно отправился в Дрезден, а оттуда в Карлсбад, где отдыхала на водах высмотренная Гюйссеном и королём Августом невеста София-Шарлотта. Увидел её он, впрочем, лишь мельком — на постоялом дворе возле Карлсбада. Случилось так, что они разминулись: принцесса вместе с королевой польской уже возвращалась после отдыха с вод, а ему ещё предстояло лечение. Жена Августа познакомила их в общей зале, пока ждали, когда запрягут лошадей. У Алексея несколько отлегло от сердца: у принцессы и впрямь было на лице лишь несколько оспинок. Всё не рябая девка Палашка, что стирала ему портки в Преображенском. Значит, батюшка не на шутихе его женит. Да и не дура: голубенький глаз куда как востёр, лоб открытый, высокий, свободно болтает не только по-немецки, но и по-французски и по-итальянски. Куда ему, Алексею!

Он дичился и больше молчал среди разговора.

— Говорят, Рига уже у ног его царского величества? — спросила королева.

А он и не знал: батюшка ему о взятии Риги не писал, и господа министры не баловали его корреспонденцией.

— Все газеты о том пишут! — весело защебетала между тем София-Шарлотта. — Утверждают, что русские войска теперь двинутся к Ревелю и Пернову, так что вся Лифляндия и Эстляндия будут скоро вашими.

Хотел ответить: не моими, а батюшкиными, но вовремя прикусил язык, сказал, как бы через силу:

— Вот о взятии Выборга отец мне писал. Он сам там был на осаде и приступе.

— О, об этом тоже писали гамбургские газеты... — Принцесса пила кофе из маленькой чашечки и явно пыталась вызвать его на доверительную беседу.

«И чего это к газетам она привязалась, никак, бойка больно!» — подумал царевич с осторожностью, но неожиданно для самого себя ляпнул:

— А ведь в прошлом году я и сам как-то газету правил. Батюшкино послание о виктории Полтавской повелел в «Московских ведомостях» красной краской отпечатать, дабы в Москве все о Полтаве ведали.

— Известие о Полтавской виктории несказанно порадовало тогда и меня, и моего мужа, — вежливо заметила польская королева и дипломатично удалилась: надобно дать простор молодым!

Но манёвр был напрасен. Оказавшись наедине со своей суженой, Алексей стал нем как рыба и отвечал только «да» и «нет».

— Прекрасное лето...

— Да, сударыня.

— Вы долго пробудете на водах?

— Нет, сударыня.

— Может, он и имеет природный ум, но так неотёсан! — пожаловалась София-Шарлотта своей спутнице уже в карете.

— Вот вы и обтешите его! — весело рассмеялась королева. А потом сказала уже серьёзно: — Царевич ещё умеет краснеть, моя дорогая. И это куда лучше, чем жених, который слишком ловок в амурах! — Жена Августа знала, что говорила. Ведь у неё перед глазами был её неувядаемый супруг, имевший, по слухам, полтысячи метресок.

Алексей трясся по горной дороге и тоже размышлял: похоже, что девица-то добрая, без насмешки. И совсем забылось лицо Иринки и её голос.

Уже из Карлсбада он отписал об этой нечаянной дорожной встрече сперва отцу, а затем, цифирью, и духовнику Якову: «И на этой княжне давно уже меня сватали, однако ж мне от батюшки не вполне было открыто, и я её видел, и сие батюшке известно стало, и он писал ко мне ныне, как она мне понравилась и есть ли моя воля с нею в супружество, а я уже извещён, что он меня не хочет женить на русской, но на здешней, какой я хочу: и я писал, когда его воля есть, что мне быть на иноземке женатому, и я на его волю согласен, чтоб меня женить на вышеписаной княжне, которую я уже видел, и мне показалось, что она человек добр, и лучше её мне здесь не сыскать...»

В мае 1711 года Пётр с Екатериной неделю уже как сидел в Яворове, поджидая решения польских сенаторов. Выступит ли Польша совместно с ним супротив турок, было неведомо, а ждать было недосуг. Одно хорошо — места вокруг были знакомые и счастливые для него. В здешних краях Пётр когда-то обдумал и принял на совете в Жолкве знаменитый план войны со шведом, и план тот оказался счастливым и привёл к Полтавской виктории. Как знать, может, и нынешний поход на Прут сулит ему столь же великую удачу!

Остановилась царская чета в Яворской резиденции коронного гетмана Сенявского, и Екатерина, тотчас попала в крепкие ручки весёлой пани гетманши. Пани Елена-Ельжбета пересмотрела весь её гардероб, что-то одобрила, что-то отставила, что-то подарила, что-то взяла себе и повезла свою новую подругу на день-другой во Львов, где у неё были свои мастера и закройщики, галантерейщики и оптовики, доставляющие товары из самого Парижа.

Пётр был доволен, оставшись один. Бумажных дел накопилось невпроворот, и он велел вынести стол прямо в сад и поставить под цветущей вишней. Останься здесь острая на язычок пани гетманша, она бы непременно хмыкнула: «Господин бомбардир-то стареет и становится сентиментальным!» А Петру просто хотелось после недавней долгой болезни, когда он три недели провалялся в Луцке, сражённый тяжёлой скорбуткой, пройти по утренней росе, уловить ароматы цветущего сада, услышать пение птиц. Он сидел сейчас расслабившись и не мог заставить себя взяться за деловые бумаги: смотрел, запрокинув голову, как солнечный луч пробивается сквозь цветущие вишни и, отражаясь, вспыхивает в каплях росы. Одна из капель росы упала ему прямо на тонкие губы, Пётр слизнул её и беспричинно рассмеялся. Давно он так беспричинно не смеялся, и вдруг всем телом почувствовал, что полностью выздоровел, победил проклятую скорбутку.

И здесь зашуршали по гравию дорожки чьи-то шаги. Пётр открыл прищуренные глаза и увидел князя Сонцева. Только несколько человек имели право приближаться к царю вот так, вольно и свободно, и среди них был Сонцев.

Говорили, само собой, не о красоте мира, а о делах, но радостное утреннее ощущение долго ещё не покидало Петра. И так не хотелось в этот час идти в тяжёлый поход на Прут. Но обстоятельства вынуждали, и коль султан объявил России войну, надобно идти, и лучше идти самым коротким путём: через Дунай на Балканы.

Сонцев примчался из Венеции и привёз добрые вести: черногорцы и сербы дружно поднялись против османского ига. Правда, была и дурная весть: Венеция не собиралась выступить против турок до решительной царской виктории. Хитрецы венециане, викторию им на блюдечке подавай. «Виктория, она солдатским потом и кровью великой достаётся, а не переменой фигур на карнавале», — сердито хмыкнул Пётр. Впрочем, на вспоможение венецианской республики он не очень-то и рассчитывал. Хорошо ещё, что в Венеции не помешали посылке русских офицеров в Черногорию через Адриатику.

— Словом, ныне все Балканы готовы подняться против османов и надобно только опередить турок на подходе, первым выйти к Дунаю! А Борис Петрович Шереметев всё медлит в походе, ссылаясь на силы природы и генеральские обозы! — с досадой бросил Пётр Сонцеву.

И когда князь-дипломат откланялся, отписал грозный наказ фельдмаршалу: «Буле не всю армию, то хотя бы знатную часть оной послать в Волошскую землю и немедля сближаться к Дунаю».

Приказ сей Пётр вручил не рядовому гонцу, а гвардии подполковнику князю Василию Долгорукому, назначенному новым начальником штаба к фельдмаршалу. Василий Владимирович Долгорукий — офицер жёсткий, а порой просто жестокий. Всем было ведомо, в какой великой крови потопил он булавинский бунт. Такому только прикажи — жилы из людишек вытащит, но приказ исполнит. И Пётр напутствовал властно:

— На словах передашь Борису Петровичу — поспешность в сём походе нам как воздух потребна. Упредит фельдмаршал турок на Дунае, верю — все Балканы восстанут против османского ига. Не успеет — съест нас саранча в молдаванских степях! Так что торопи старика, сейчас не только недели, но даже дни, даже единый час всё решить может! И держи за походом зоркое око!

Долгорукий принял царскую грамоту, привычно по-военному вытянулся. Пётр хотел было его обнять, но что-то остановило его в холодном взоре князя Василия. Вспомнил: Долгорукий — старого строптивого боярского рода, почитающего себя ничуть не ниже Романовых. Но ведал и иное: князь Василий — верный служака. Да и фельдмаршал будет доволен, что прислали его погонять не залётного новика, а знатную персону, Рюриковых кровей... Потому после как бы раздумья Пётр махнул рукой, сказал просто: «Ступай!» Решительно сел за стол. Взялся за ответное письмо к бею Алжира. Ведь и до правителя алжирского, оказывается, дошёл слух о великом государе, собирающемся в поход супротив самого падишаха! А так как стамбульского султана его дальний вассал не слишком, видно, любил, то и счёл сей поход удобным поводом для переговоров с московским царём. Конечно, Алжир далеко от Стамбула, но ежели бей выступит против своего повелителя, то и в Средиземном море можно будет поджечь один из концов Османской империи. Так под сенью цветущих вишен в Яворове вырисовывалась стратегия Прутского похода.

От государственных дел нежданно отвлёк шум женских платьев, смеющиеся голоса. В сад, весело переговариваясь, вошли Екатерина и хозяйка загородной резиденции — чаровница-гетманша.

— Ах, свет мой ясный, ты всё в трудах праведных! — смеясь пропела Екатерина. — А к нам меж тем, пока я с пани Еленой по Львовским модным лавкам бегала, знатный сват заявился, Алёшино счастье устроить.

Екатерина той весной расцвела пышно, женской зрелой красой, что твой розан. Ещё бы, Пётр дал слово, что женится на ней сразу после похода. И в Польше представлял её уже не метреской, а законной женой. Впервые Екатерину принимали как царицу. Польская знать льстиво заискивала, и по дороге во многих замках давали в её честь пышные балы, обеды и ужины. Даже здесь, в маленьком Яворе, пани гетманша устраивала музыкальные вечера, partq de plaisure, спектакли в домашнем театре. Екатерине было весело, голова её кружилась от счастья. А счастливый человек поневоле дарит радость и окружающим. Пётр с видимым удовольствием оторвался от бумаг, встал навстречу жене и, не стесняясь гетманши, поцеловал жёнку в смеющиеся уста.

— Что ты, что ты, сударь! — Екатерина шутливо оттолкнула его, поправила причёску. — Сам же политесу обучал! Пани гетманша Бог знает, что подумает о московских варварах!

Но Елена-Ельжбета не случайно слыла большим дипломатом. Нимало не смущаясь, она подошла к царской чете, пропела лукаво:

— Сегодня Купидон всюду бросает свои стрелы, ваше величество. Одна из них прилетела из далёкого Вольфенбюттеля. Владетельный герцог Антон Ульрих Брауншвейгский и Вольфенбюттельский с нетерпением ждёт вашей аудиенции...

— Да зови свата сюда! — весело махнул рукой Пётр. — К чему чиниться с будущим свойственником?

От Сонцева Пётр уже знал, что герцог поспешил в Яворов, дабы подписать брачный договор царевича Алексея с Шарлоттой-Христиной-Софией Вольфенбюттельской. Ведал он и о том, что этому брачному договору многочисленные дворы Священной Римской империи германской нации придавали великое значение. Ведь Елизавета, старшая сестра Шарлотты, счастливо вышла замуж за самого императора Карла VI.

— Через сей брак ваше царское величество прямо породнится с императорским домом Габсбургов и поимеет великий авантаж при всех европейских дворах! — пели в два голоса канцлер Головкин и пани Сенявская.

— Хотел бы я взглянуть на этот авантаж, победи под Полтавой брат мой Каролус! — смеялся Пётр; про себя же намечавшимся браком сына был доволен; Романовы и впрямь становились родственниками Габсбургам и султану о сём родстве сразу будет известно! Придётся туркам удлинить свои военные линии по Дунаю на случай выступления Австрии.

Владетельный герцог не замедлил явиться в сад в окружении пышной свиты. Антон Ульрих был заране подготовлен к тому, что будущий великий родственник не без причуд, и потому не удивился этой аудиенции в вишнёвом саду, но герцогский гофмаршал пришёл в ужас, узнав, что долговязый детина в белой рубашке с засученными рукавами, в матросских штанах и есть московский царь.

«Впрочем, браки совершаются на небесах!» — подумал гофмаршал и послушно снял покрывало с драгоценного портрета невесты. Лёгонькая, воздушная девушка на портрете словно хотела выскочить из тяжёлого и жёсткого парадного платья. Лёгкие следы оспы (правдиво отмеченные художником) ничуть не портили общего счастливого выражения юного лица. Особенно подкупали глаза: честные и правдивые.

— А ведь повезло моему дурню, ежели невеста и впрямь столь хороша и умна, как на сём портрете! — весело заметил Пётр Екатерине, глядевшей на портрет с особым вниманием: ведь дети, рождённые от этой немки, станут прямыми соперниками её детей от Петра. Но она скрыла свою тревогу и простодушно (сколь многих обманывала её мнимая простота) воскликнула:

— Да где же её Алёша нашёл?!

— Прельстился, видишь ли, на водах в Карлсбаде природными дарованиями сей девицы... — со степенной важностью разъяснил Пётр, перехватив взгляд, брошенный гофмаршалом на портрет. — И, чаю, состоялось-то их знакомство не без лукавства королевы польской и её давней конфидентки, пани Елены-Ельжбеты.

И здесь Пётр не ошибался, как не ошибался и в том, что до Полтавской виктории брак сей был бы невозможен. Ведь Романовым дотоле не удавалось прельстить ни одну иноземную принцессу, столь долго московских царей почитали в Европе варварами. Ныне же сей брачный союз выводил на союз с Габсбургами, и Пётр подписал договор здесь же, в саду, нимало не чинясь и не упрямясь. Алексея при подписании брачного контракта не было, отсутствовала и наречённая невеста.

В тот же вечер у Сенявских был дан шумный бал в честь нового брачного союза. Пани Елена-Ельжбета постаралась, все залы были убраны по последнему парижскому вкусу. Нежно и сладко пели на хорах скрипки и гобои музыкантов-итальянцев, а через открытые окна плыли ароматы цветущей сирени, белая и синяя кипень которой словно морскими волнами плескалась вокруг гетманского дворца.

Придворные герцога, кучкой собравшиеся около установленного на постаменте портрета невесты, тихо про себя ахнули, когда парадная дверь распахнулась и в залу торжественно вошла царская чета. Ахнули не появлению царя и царицы, а тем знаменитым бриллиантам и алмазам, что украшали наряд Екатерины. Да, за один сапфир в её диадеме можно было купить полкняжества Вольфенбюттельского! Даже сам владетельный герцог Антон Ульрих был покорен сиянием драгоценных камней. И ежели ране ещё сомневался, отправлять или нет востроглазую и милую его сердцу Шарлотту в дикую Московию, то ныне твёрдо решил, что его племянница на верном пути.

А что уж говорить о дамском обществе! На протяжении всего бала у дам только и разговору было, что о блеске царских бриллиантов. Блеск камней завораживал боле, нежели взгляды бальных щёголей.

И только пани Елена отмалчивалась. Но Боже! Какая буря поднялась в душе гетманши при виде этих драгоценностей! Ведь все эти камни могли бы, только она пожелай, когда-то принадлежать ей! Ельжбета прекрасно помнила царские намёки. И ей одно время казалось, что при желании она легко отодвинет ничтожную лифляндку и сядет на царский престол. В то время во Львове Пётр подавал ей верные знаки внимания. Но тогда понадеялась, что её толстый Адам Сенявский поймает-таки польскую корону и будет она королевой Речи Посполитой. А Варшава, само собой, блистательнее Москвы. И здесь пани Елена крепко просчиталась. Сразу после Полтавы в Польшу вернулся Август со своим саксонским войском и большинство шляхты переметнулось к нему. О королевской короне для Адама никто боле не говорил. Так Сенявские оказались в тени.

«Отмахнулись от нас, как от надоедливых пчёл! — сердилась гетманша, глядя, как Пётр торжественно ведёт в менуэте сверкающую Екатерину, напоминающую разукрашенную новогоднюю ёлку. — Ну да если я и надоедливая пчёлка, то — золотая. И ещё найду способ больно ужалить тебя, мой бомбардир!» Пани Елена любезно улыбнулась Петру при перемене фигур в менуэте и лукаво напомнила, что герр Питер обещал ей как добрый мастер построить лодку своими руками. Пани прекрасно изучила царские привычки. О чём другом, а дважды напоминать о корабельных делах Петру было никогда не потребно.

На другое утро Пётр со всеми плотницкими инструментами был уже в саду. Елена-Ельжбета не без насмешки разглядывала через широкое окно веранды царя-плотника. «Подумать только! Великий визирь с двухсоттысячным войском подходит к Дунаю, в Швеции набирает силу новая восходящая звезда среди шведских генералов Магнус Стенбок, в Варшаве ведутся сложнейшие переговоры, решается вопрос, вступит или нет Речь Посполитая в войну с турками, — а его царское величество как ни в чём не бывало занят своим любимым корабельным делом! — Гетманша улыбнулась, налила себе ещё одну чашечку кофе. — Сейчас золотая пчёлка больно ужалит этого непробиваемого мужлана!» У неё были верные сведения, доставленные самим гетманом, что паны сенаторы после долгих дебатов твёрдо порешили: Речь Посполитая Карловицкого мирного трактамента с султаном не нарушит и воевать с турком не будет. Более того, сенат требует, чтобы русские немедля вывели свои войска за пределы республики!

— Я был против: ведь русские защищают на Днестре и наши южные воеводства. Но какое дело большинству сенаторов до Украины, и я остался один. Да ещё мне же и поручили передать царю решение сената... — жаловался той ночью Адам Сенявский своей жене. — Не знаю, как и сделать поделикатней, чтобы не огорчить своего высокого гостя? — стонал гетман.

— Зато я это знаю, мой дорогой. Улучу час, так что тебе и рта открыть не придётся... — пообещала пани Елена своему толстяку гетману и закрыла ему рот поцелуем.

Нужную минуту для передачи неприятного известия гетманша выбрала с чисто женской ловкостью, когда Пётр на другой день обратился в заядлого корабела. Лодку строили в дальнем углу сада, спускавшегося к ручью. Пётр строгал мачту, а пани гетманша и Екатерина в простых рабочих платьях, подсмеиваясь над своим неумением, смолили лодочное днище. В такой час Пётр пребывал обычно в наилучшем расположении духа. И посему даже неожиданную весть о решении польских сенаторов не нарушать Карловицкий мир Речи Посполитой с Портой воспринял внешне спокойно: великого гнева не было! Он только сердито дёрнул плечом и сказал гетманше не без насмешки:

А ты передай мужу и другим панам сенаторам, что горячие сторонники короля Карла польские генералы Понятовский и Йозеф Потоцкий даже обещали визирю в Стамбуле отдать ему всю Подолию с крепостью Каменец и платить туркам ежегодную дань с республики в четыре миллиона талеров, лишь бы разогнать сенат в Варшаве и снова посадить на польский престол королька Станислава. Так что на сей войне я буду не токмо за Россию воевать, но и за польский сенат и Речь Посполитую. И о том панам сенаторам не мешало бы крепко поразмыслить!

Пётр приподнял корму, поднатужился и сдвинул лодку в ручей.

— Ещё один корабль спущен на воду! И чаю, он доплывёт до Чёрного моря и без панов-сенаторов! — Царь весело подмигнул разочарованной Сенявской. «Золотая пчёлка» ужалила, но укус не был смертельным.

В Карлсбаде из газет (после памятной встречи с Софией-Шарлоттой царевич стал внимательно читать газеты) Алексей, к своему изумлению, вдруг узнал, что брак с принцессой Вольфенбюттельской уже предрешён.

— Мне батюшка дал свободу выбора, а вы уже поспешили о моём мнимом сватовстве растрезвонить на всю Европу. Вы грязный и старый сводник, суётесь не в своё дело! — грозно кричал Алексей на Гюйссена.

Барон в ответ только пожал плечами и холодно сообщил, что действительно государь подписал недавно в Яворове брачный контракт за царевича. Отныне Алексей и принцесса София-Шарлотта официально помолвлены. Алексей опять напился в тот вечер с Большим Иваном. Пили по-чёрному два дня, закрыв двери и опустив шторы. Пока пили, вроде бы и легчало, можно было выговориться.

— Без меня меня женили и все меня продали: и батюшка, и Катька, и круль Август, и королева польская! А ныне ещё и газетёнки моё грязное бельишко перемывают! — жаловался пьяный Алексей Большому Ивану.

— Не иначе как этот немчура Гюйссен в газеты письмо настрочил. Он пашквилянт известный! — Камердинер не любил барона и рад был, что царевич на него гневается.

Все эти дни барон у царевича не показывался, но на третье утро требовательно постучал и передал новую команду от батюшки: немедля возвращаться в Дрезден и приступать к учёным занятиям.

Помятый от пьянки царевич дохнул на наставника перегаром, но отцовской воле опять подчинился. На другой же день отправились в Саксонию. Правда, проезжая Богемские горы, Алексей задержался: сам лазил в глубокие рудные ямы, смотрел, как копают руду, и записывал для себя, а точнее, для своего будущего царствования. Хотя и меньше, чем у отца, но и у него был интерес к полезным ремёслам. В Дрездене он остался надолго. Началась война России с турком. Батюшка отправился с войсками в Прутский поход, и Алексею было зело обидно, что его с собой он опять не взял, а вот чухонку свою Катьку прихватить не забыл. Меж тем царевичу до чёртиков надоела даже такая новина, как Ньютонова механика, тем более что разобраться в оной он всё одно не мог.

С языками было легче: Алексей свободно читал по-латыни и по-немецки, охотно учил французский. Чтобы облегчить учение, Гюйссен, который сам обожал театр, надумал два раза в неделю посещать с царевичем спектакли, которые давали заезжие французские актёры. Царевич увидел пьесы Расина, Корнеля.

— А ведь в семье нашей правительница Софья до того комедии Мольера любила, что сама и переводила их по-русски! — ляпнул он как-то Гюйссену на спектакле и тут же спохватился: а вдруг барон отпишет о тех словах батюшке? Произносить вслух имя постриженной в монахини царевны Софьи Петром строжайше запрещалось.

Но лицо Гюйссена, наслаждающегося комедией, по-прежнему было весёлым: кем-кем, а доносчиком барон не был.

Летом 1711 года в Дрездене вообще было весело. Вместе с Августом с берегов Балтики, где стояли датские и саксонские войска, в столицу Саксонии прибыл желанный гость — датский король Фредерик. Их величества были веселы и довольны: страшная гроза, шведский фельдмаршал Стенбок, в прошлом году так жестоко добивший датчан при Гельзингере, узнав, что к саксонцам и датчанам присоединился в Померании корпус русских драгун Боура, так и не решился высадиться в Штральзунде и явиться в Германию.

Посему, бросив свои армии, короли примчались на дрезденский карнавал. На карнавале король Август ехал в роскошной колеснице, небрежно накинув на могучий обнажённый торс, как Геркулес, львиную шкуру, белокурый же скандинав Фредерик венчал себя венком бога Аполлона.

— Ему не хватает токмо вашей лютни! — любезно заметил Алексей Софии-Шарлотте.

Жена Августа улучила-таки момент и поставила молодых рядышком среди гостей, наблюдавших карнавальное шествие.

— Откуда вы знаете, что я играю на лютне? — удивилась принцесса.

— Так, сказывали... — туманно ответил Алексей невесте.

Сказывала ему всё та же королева польская. И Август, и его жена как никогда были милостивы к царевичу. Ведь с берегов далёкого Прута в Дрезден доходили самые разные известия. Сначала толковали, что русские идут к Дунаю, затем гонцы принесли весть, что царь со всем войском окружён на Пруте несметными полчищами турок и татар, и сразу же поползли зловещие слухи, что Пётр и всё его войско попало в плен.

«Если царь в плену, то кому, как не Алексею, сидеть на московском троне?» И королева поспешила сама подвести невесту к царевичу.

— Какие новости с Прута? — с видимым сочувствием спросила принцесса-умница, и Алексей благодарно наклонил голову.

— Ах, если бы я знал! — вырвалось у него.

— Ни Меншиков, оставленный Петром в Петербурге, ни господа министры ни о чём не извещали Алексея. По-прежнему царевича держали подальше от государственных дел. И только через неделю в Дрезден прискакал старый друг царевича, правитель Адмиралтейского приказа, Александр Кикин и привёз верные вести: русское войско на Пруте хотя и было окружено турками, дало неприятелю такой жестокий отпор в четырёхдневной баталии, что визирь принял предложенный царём мир.

— Возвратили туркам Азов, но зато увели с Прута войска с честью: при знамёнах и при всей артиллерии, — сообщил Кикин королю Августу. А оставшись наедине с Алексеем, сказал дружески, напрямик: — Ныне, Алёша, государь своё слово метреске сдержит и открыто объявит её царицей. Екатерина, по слухам, знатно на Пруте отличилась: последние свои драгоценности готова была в бакшиш визирю отдать. И царь той заслуги её никогда не забудет. А тебе оттого плохо!

— Отчего ж так? — удивился царевич.

— А чья она допрежь того была любовница? — «хихикнул Кикин. — Из-под кого её отец твой взял? Да из-под Голиафа нашего, Александра Даниловича. И раба она его верная. Ну а что Меншиков о тебе вещает, чай, ведаешь? Не дай Бог, родит она царю сына, тебя сразу наследства лишат.

Перед глазами царевича всё поплыло, закружилось. Вспомнилось, как после взятия Нарвы в лагере пьяный Меншиков схватил его за волосы, бросил в лужу и стал возить лицом по грязи. А батька, тоже хмельной, стоял рядом и токмо смеялся, глядя, как унижают сына.

— Да ты не пужайся! — Кикин заметил бледность царевича. — Коли ты уж просватан, то и женись на принцессе. Станешь свояком у самого цесаря — ни Меншиков, ни Катька тебя и пальцем тронуть не посмеют!

«Сашка Кикин — друг верный! — подумалось царевичу. — И потом, всем известно, что Сашка светлейшему — первый при дворе недоброжелатель». И Алексей успокоился, сказал важно, низким голосом, как и полагалось свояку императора:

— А пожалуй, ты прав, Александр. Коли батюшка с Прута целёхонек вернулся, чего боле тянуть е моей свадьбой?

— Оно и лучше! — весело заметил Кикин.

И, чокнувшись с царевичем бокалом из богемского стекла, доверху налитого русской горькой, заметил с ехидной улыбкой:

— Недаром сказывают, царевич: браки простых людишек совершаются на небесах, а государей и царевичей — во дворцах!

СУЗДАЛЬСКИЙ МАЛИННИК

В тот жаркий летний день старица Елена присоединилась к весёлой стайке молоденьких послушниц, отправившихся в ближайший к монастырю лес за малиной.

Вообще-то она мало с кем общалась в монастыре, да и старые монашки неохотно вели с ней беседы; всегда помнили, что не Елена она, а опальная царица Евдокия Лопухина. И было боязно говорить с опальной, как бы и самой не угодить за пустой разговор под страшный царский гнев. Правда, матушка игуменья смело отпускала её за монастырские ворота. В царском наказе ведь прямо говорилось, что опальную царицу можно было пускать и в город, и в огород.

— Значит, за грибами и малиной ходить ей можно! Не то за тринадцать лет монастырской жизни совсем извелась, сердешная, личико белое яко плат! — пожалела мать игуменья Евдокию и отпустила её по малину.

Доброта игуменьи объяснялась во многом и щедротами, шедшими в её монастырь от рода Лопухиных. Особенно великие пожертвования совершал старший брат Евдокии Авраам Лопухин, не угодивший под опалу и служивший в Санкт-Петербурге. Единственный среди родственников он не боялся, хотя и изредка, присылать опальной царице весточку. Правда, недавно отец Яков Игнатьев передал Евдокии вдруг письмо от давней подруги царевны Мавры Алексеевны, сестры другой страдалицы, царевны Софьи, что заточена была в Новодевичьем монастыре.

— Что это она вспомнила вдруг обо мне? — удивилась Евдокия, принимая от отца Якова письмецо и презенты: конфекты заморские, вяземские печатные пряники да фляжку домашней настоечки.

— Да царь-то ныне в поход на турка пошёл, а в баталиях, сама ведаешь, с ним всяко случиться может! И кто тогда ему наследник? Да сынок твой, Алексей! Вот и засуетилась царевна Мавра... — растолковал отец Яков. И усмехнулся: — Она тебе не токмо презенты, она тебе и триста рублей прислала. Бери, все пригодятся, ежели в Москву поспешать надобно будет! Времена-то нынче переменчивые.

— Так, думаешь, Алексей мой тогда царём станет? — Голос у Евдокии даже задрожал от великой надежды.

— Кому ж кроме него! У метрески-то, Катьки, хоть царь с ней перед походом и обвенчался, одни девки пока. Так что молись за удачу! — весело улыбнулся отец Яков. Перед отъездом из Москвы он услышал от самого местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского нежданную весть: царь-де окружён со всем войском турками на реке Прут и ещё неведомо, уйдёт ли он оттуда живым.

«Так ему и надо — разрушителю московских обычаев!» — едва не вырвалось вслух у отца Якова при этом известии, но Яворский взглянул на него строго, и пришлось прикусить язык.

«Всё таишься, владыко, но напрасно. Всем ведомо, что мечтаешь ты об одном: стать из местоблюстителя патриархом всея Руси, — усмехнулся отец Яков, покидая патриарший двор. — И весточку с берегов Прута ты мне недаром перед моим отъездом в Суздаль передал — хочешь, чтобы я довёл её до ушей опальной царицы!»

Отец Яков и в самом деле порадовал Царицу, передал, что её бывший муженёк едва ли живым с Прута ноги унесёт.

Впрочем, на Евдокию это известие произвело, казалось, малое впечатление. Гораздо больше волновало её, почему Алексей с памятного свидания ни разу за четыре года не написал ей, шлёт только устные приветы через отца Якова.

— Так надобно и то понять, что и за границей Алёша окружён соглядатаями и лазутчиками и писать ему открыто — значит вызвать жестокий царский гнев и на тебя, и на себя самого. И кому оттого выгода? — Отец Яков говорил резко, прямо.

— Но тебе-то он пишет?! — ревниво вздохнула Евдокия.

— На мне царской опалы нет, и к тому же я ему духовный наставник. Да и пишет он мне тайной цифирью, — сознался Яков.

— За эту цифирь и ты ведь можешь, отче, в Сибирь загреметь? — ужаснулась Евдокия. Ведь отец Яков был её единственной ниточкой, связывавшей её с сыном. От него она узнавала и о заграничной учёбе Алексея, и о его путешествии по Польше и Германии.

— Что ж, за нашего отрока можно и потерпеть царский гнев! — хладнокровно ответствовал Яков и вдруг улыбнулся: — А ведь я тебе, царица, ещё одну хорошую новость привёз! Нашли Алёшке невесту в Германии. Барон Гюйссен и выбрал, из знатного рода Вельфов!

— Немку, значит, сосватали! — Евдокия чуть не задохнулась от гнева: — женят её единственного сына, а ей даже вести о том не дали!

— Ну и как Алёша, доволен этой Софьей-Шарлоттой! — спросила она отрывисто, глухо.

Отец Яков взглянул участливо, сказал, что царевич повинуется воле родителя. Затем добавил, что, может, от того брака и польза какая выйдет — ведь Алёша-то будет после женитьбы на этой принцессе свояком самого императора.

Барон Гюйссен далеко не дурак, хочет породнить царевича с самими Габсбургами, и Алёша всегда может найти у оных защиту и поддержку! — объяснил Яков царице всю: выгоду предстоящего брака. Но хотя умом понимал, а сердцем чуял, что теперь Алексей ещё дале отдалится не только от матери, но и от него, своего духовного пастыря. Невеста-то — лютеранка, заведёт при дворе царевича свои обычаи.

Поняла это материнским чутьём и Евдокия и грустно простилась с отцом Яковом.

Целый месяц после того разговора провела она в смутной тоске и печали, как бы издали прощаясь с сыном, у которого будет теперь своя семейная жизнь и ей там не будет места.

Потом и до Суздаля дошло известие, что царь Пётр благополучно выбрался с берегов Прута, заключив с турками скорый мир.

— И, говорят, метреска царская Екатерина много тому миру способствовала. Не иначе как теперь царь с ней открыто повенчается! — злорадно передали ей слухи старухи монашенки.

Но Евдокия это известие восприняла спокойно: знала, что, как ни колдуй, возврата ей к Петру нет.

...А в это солнечное августовское утро проснулась вдруг с ясной и свежей головой.

«Что ж с того, что рядом нет ни сына, ни мужа, сама-то она, слава Богу, жива, и жить дале потребно!» И впервые этим летом решила выйти за монастырские врата.

Матушка игуменья этой перемене в царице даже обрадовалась. Последнее время она уже опасаться стала! не случилась ли с Евдокией какая-то хворь.

«Не дай Бог, умрёт! Тогда и перед царём ответ держи, а всего паче — конец золотому дождю, что лился в монастырь и от Стефана Яворского, и от Авраама Лопухина!» — размышляла игуменья.

И потому разрешила царице не только прогулку по целину, но и позволила ей самой выбрать спутниц.

Старух монахинь Евдокия сразу отставила, а выбрала трёх молоденьких послушниц; с ними да ещё со своей служанкой отправилась поутру в синевший вдали заповедный лес.

Шли сперва по росистому лугу, и Евдокия по примеру девушек сбросила обувку, пошла босиком.

— Утренняя роса, Пелагея, самая полезная для здоровья! — весело отмахнулась она от служанки, вздумавшей пугать её простудой.

Росистая трава-мурава легко стлалась под ногами, высоко синело чистое небо, звенели над полями жаворонки, и всё казалось в природе таким радостным и нарядным, что и Евдокия вдруг почувствовала себя свободной от всех последних тяжких дум и забот.

«А что, коли до меня никому нет дела, я буду сама по себе жить малыми радостями!» — мелькнула весёлая мысль, когда проскакавший прямо по лугу статный офицер сорвал вдруг треуголку и почтительно поклонился ей с коня.

Послушницы все зарделись и дружно по-девически зашептались, Пелагея фыркнула, а Евдокия с нежданным Интересом посмотрела вслед красавцу.

— Степан Глебов, прибыл в Суздаль для рекрутского набора. Мне о нём намедни Оля Игнатьева сказывала. Он ведь у неё на подворье и остановился, — поспешила разъяснить Пелагея, которая, в отличие от хозяйки, часто отлучалась в город и знала все тамошние новости.

— Это какая Ольга? Не отца ли Якова сестра? — спросила Евдокия, чтобы не показать служанке, что она гораздо боле интересуется офицером, чем игнатьевской роднёй.

— Она самая! Всё невестится девка, никто замуж не берёт сироту. Матушка-то их ещё по весне преставилась... — болтала как сорока Пелагея. — Ольга, само собой, мечтает ныне о молодце-постояльце, да не по ней этот красавец! Говорят, барин богатый и чином майор...

От этой Палашкиной болтовни царицу вдруг что-то больно кольнуло в сердце: «Какая-то Ольга и этот красавец! Нет, несовместно!»

В малиннике она рассеянно собирала сочную спелую ягоду, боле кидала в рот, чем в лукошко. Но на другой день снова отправилась в лес со своей девичьей командой.

И опять перед ней проскакал вчерашний офицер, приветственно сорвал треуголку, поклонился с седла. Мелькнуло разгорячённое скачкой лицо, чёрные усики.

Они и снились ей той ночью. А поутру Евдокия спешила на тот росистый луг, как на свидание. Но, увы, никто не догнал и не поклонился. И стало так горько на душе, что она едва не повернула обратно в монастырь. Но всё же дошла до малинника на лесной полянке, хотя раздражали её и Палашкина болтовня, и звонкое ауканье девушек-послушниц.

Евдокия удалилась от них подале и, чтобы не одолевала грусть-тоска, принялась собирать ягоду. Увлеклась и не заметила, как вышла на край поляны к лесной чащобе. И вдруг в буреломе что-то отчаянно затрещало и нa поляну вышел вперевалку бурый зверь, уставился на Евдокию красными глазками. Медведь на неё не охотился, сам пришёл полакомиться ягодами, но, завидев её, встал на задние лапы и зарычал. У Евдокии так ноги и отнялись.

Потом Палашка и послушницы ей сказывали, что она закричала дико и упала наземь, но сама она этого ничего не помнила. Только и услышала, как грохнул из леса выстрел, а затем очнулась уже в лесничьей сторожке.

Палашка протягивала ей кружку с водой, а вчерашний красавец офицер чарочку с водкой.

— Моя можжевеловая для твоей боярыни куда полезней, чем вода. Первейшее средство от испуга! — услышала она приветливый басок и спросила шёпотом:

— А где медведь?

— Утиной дроби моей испугался! — весело рассмеялся офицер. — Да ведь я и Федька на него и охотиться не собирались. Мы с ним через лес на озерцо шли, уточек пострелять. Вдруг слышим ваш крик — вот мы и поспели. Да выпейте моей можжевеловой водочки, сударыня, недуг тотчас снимет!

Она выпила и смеялась вместе с этим красавцем, и медведю, и своему испугу, и утиной дроби! А его карие глаза ясно говорили ей, что она нравится ему всё больше и больше.

«Ну, как он узнает моё настоящее имя! Испугается аль нет? Медведя-то он не испугался, но царский гнев куда страшнее!» — тревожно размышляла Евдокия, покачиваясь в седле денщицкой лошади. Сам денщик Федька шёл рядом, держась за стремя, в то время как черноусый майор гарцевал с другого боку и спрашивал:

— Позвольте, сударыня, завтра я буду ждать вас на дугу. В лес-то без охраны ходить опасно!

«Да ведь он называет меня не как монашку, зовёт сударыней! — сообразила вдруг Евдокия и поняла: — Знает он, всё обо мне знает. Но и самого царя не боится!»

И впрямь Глебов давно уже ведал о страдалице-царице от отца Якова, на подворье которого разместил его суздальский воевода. А бояться! Что ж, волков бояться — в лес не ходить! Майор и впрямь был не из трусливых. Бился под Азовом с турком, крепкой ногой стоял в строю под Лесной и Полтавой. В последней баталии был тяжело ранен, но отставку не взял. Правда, из строевых офицеров был по ранению отчислен и направлялся в основном для рекрутских наборов. Так что в тридцать пять лет с его военным карьером было покончено и он так и не получил полк.

Но, как все петровские новики, он всегда был готов поймать случай. И такой случай, судя по всему, выпал ему в Суздале.

«Надо же этому лесному бродяге мишке под мой выстрел угодить? — весело размышлял майор в тот же вечер, когда Евдокия долго не могла заснуть в своей келье. — Да ведь в её очах я ныне знатным витязем выгляжу! И здесь не зевай — лови фортуну за хвост!»

Поутру, когда седлал коня, мелькнула, правда, трусливая мыслишка: «А вдруг царь спроведает?» Но он тут же отогнал её. «Царь далеко, да и забыл давно жёнку-монашку! Дуняша же, вот она, спешит к нему по траве-мураве! Принарядилась, разрумянилась, такой красавице и тридцати не дашь!» Бравый офицер лихо соскочил с коня и, к ужасу Пелагеи, ловко подхватил царицу, посадил её в седло и направился прямёхонько к давешней забытой сторожке.

Денщику же наказал сопровождать Пелагею и послушницу в малинник.

— У меня всё одно в седле сидит самая сладкая ягода! — сказал он своей царице, беря её с седла на руки. И крепко поцеловал в спелые зовущие губы.

Так закрутилась эта поздняя, но от того не менее горячая любовь.

Летом встречались в лесничей сторожке, а по осени, с ведома отца Якова, Евдокия стала заглядывать и на игнатьевское подворье. Ольга не супротивничала — угодила брату. И сладкая связь затянулась надолго.

Каждый год, к немалому удивлению своего начальства, Степан Глебов просился в затрапезный городишко Суздаль, хотя как заслуженный майор мог ехать для рекрутского набора и в тёплый Киев, и в жаркую рыбную Астрахань, и в богатый Нижний Новгород. Да и на Москве мог всегда остаться.

Но нет, с весны до осени сиднем сидел Глебов в Суздале, где скоро заимел и свой домишко. И с Евдокией жил почти по-семейному, и чем дале, тем ближе были они Друг другу.

И странно, хотя в маленьком городке все знали об этой связи, никто не крикнул «Слово и Дело», не погнался за царской наградой, не перебежал дорогу любящим. А в заветный малинник Степан и Дуняша-царица наведывались каждое лето.

СВАДЬБА ЦАРЕВИЧА

После неудачного Прутского похода ещё долгое время в ночных сновидениях у Петра скрипела на зубах горькая полынь. Над всем Прутом неделями висела в том тяжёлом походе степная пыль, поднятая бесчисленной русской и турецкой конницей, сотнями пушек, огромными обозами с арбами, повозками и верблюдами. Жаркая пыль забивалась за воротник рубахи, белой маской залепляла лицо; багровое знойное солнце прыгало в её облаках перезрелым подсолнухом. Пыль мешалась с густым пороховым дымом, укрывавшим поля четырёхдневной битвы на Пруте, и словно в аду чертили в небе свои молнии тяжёлые пушки, в ушах стоял надсадный рёв мортир, страшные стоны раненых, ржание перепуганных лошадей, скрежет орудий и дикие вопли янычар.

Дабы забыть эти страшные картины, отогнать дурные сны и снова слышать человеческий голос, Пётр, по совету своего медикуса, осенью 1711 года отправился в небольшой чешский городок Карловы Вары, принадлежавший в те годы австрийскому цесарю и бывший уже тогда модным европейским курортом, Карлсбадом.

После знойных молдавских дорог зелёные прохладные улочки Карлсбада, красные черепичные крыши которого были омыты осенним дождём, показались сказкой из другого мира. Кружилась золотая и багряная листва, беззвучно падая на узорчатую мостовую, наступала пора покоя и зрелых осенних размышлений. То ли лечебные воды согнали привкус горькой пыли, то ли здешний горный воздух очистил лёгкие, но Пётр снова стал дышать полной грудью и без обычной спешки спокойно разгуливал по улочкам и садам Карлсбада, наблюдая, как добрый вест-зюйд несёт по небу дождливые облака с любимой Балтики. Здесь царь окончательно и решил: старозаветную мечту — немедля пробиваться к тёплым южным морям — надобно пока отложить, Балтика нужнее И хотя зело обидно, но придётся забыть на время и Азов, и Таганрог, и первый флот, стоивший столько труда и пота. И он не отказался от подтверждения вынужденного Прутского договора, а отписал Апраксину трудное повеление: флот сжечь, Азов отдать туркам, взорвать все укрепления. Пётр рассудил в те дни трезво и здраво, что войны сразу за два моря России не выдюжить! Надобно жертвовать одним морем, дабы получить другое!

В те погожие осенние дни в Карлсбаде, приняв окончательное решение, Пётр впервые за последние месяцы заснул так крепко, словно нырнул в реку забвения. И вышел из этой реки прежним Петром I — крепким, скорым, точно ведающим главную цель. Он снова вернул себе силы и уверенность. В местном курзале, где одна курортная дама не без ехидства поздравила его со счастливым возвращением с берегов Прута, он ответил с невозмутимой улыбкой:

— Моё прутское счастье, мадам, Заключается лишь в том, что вместо ста ударов палками я получил лишь пятьдесят. Зато сохранил мою армию...

И венские знатные дамы, лечившие на водах свои недуги, сразу увяли в замороженных комплиментах. Вена прекрасно знала, что Прутский поход не ослабил русскую мощь и русские войска уже вошли в Северную Германию, направляясь к крепостям шведской Померании.

Туда же после краткого курса лечения на водах в Карлсбаде поспешил и сам Пётр. Правда, по пути его ждала остановка. В небольшом саксонском городке Торгау его первенец, царевич Алексей, венчался в те дни с принцессой Шарлоттой-Христиной-Софией Вольфенбюттельской. Прутская неудача не оказала на готовящуюся свадьбу никакого влияния.

«Да и что это за неудача, ежели царь увёл с Прута целой и сохранной всю армию!» — здраво рассудили в Вене. И согласие на венчание Софии, свояченицы Карла Габсбурга, с царевичем Алексеем было охотно дано императорским венским кабинетом.

«Подумать только, Алёшка мой — отныне свояк императора!» — довольно улыбался Пётр в щёточку усов, с видимым удовольствием разглядывая прямую как стрела дорогу, усаженную по сторонам багряными клёнами, пылающими на октябрьском ласковом солнышке. В маленьких саксонских городках и деревушках жизнь била ключом: урожай с полей был вовремя убран и полностью свезён в закрома; во всех, дворах опаливали свиней, делали добрые окорока и колбасы, варили крепкое октябрьское пиво. Суетились хозяйки в белоснежных чепцах, заготавливая на зиму соленья, маринады и прочие разносолы.

— Сколь скоро оправилась Саксония от шведского разору, государь! — задумчиво молвил Гаврила Иванович Головкин, встретивший Петра ещё в Дрездене. — Четыре года, как швед ушёл, и глянь-ко, как всё возродилось! Вот что значит жить без войны!

— Не скучай, Гаврила Иванович! Ныне, когда турок вам руки развязал, со шведом-то мы, дай Бог, управимся быстро! — весело ответил Пётр и, показывая на белоголовых малолеток, бегущих за коляской, рассмеялся: — А шведская рать, когда здесь, почитай, целый год стояла, славно поработала!

— Сдались на полный аккорд, получили добрый приплод! — поддержал Головкин доброе настроение царя.

А Пётр вдруг вспомнил своего Алёшку, не того скучного и постного жениха, что дожидается его в Торгау, а такого же вот малолетку, что с кнутиком бежит сейчас за коляской. Был Алёшка тогда толстенький и важненький и всё задавался вопросами: а что сие? и почему так? Однажды в Преображенском, в такой же вот погожий осенний день с высоким прозрачным небом, он даже и отца поразил: остановился на поляне, устланной павшей золотой листвой, задрал головёнку в звонкую осеннюю синь и крикнул: «Непонятно-то как всё сие!» — «Что, Алёша, сынок мой, непонятно-то?» — Петру вдруг так захотелось защитить своё маленькое чадо, что он поднял его как щепочку на своих могучих руках и прижал к сердцу. «Всё, батюшка, непонятно», — доверчиво прошептал Алёшка, спрятавшись у него на груди. И он понял, что этот малолетка впервые вдруг задумался об окружающем его мире, сказал, успокаивая сына: «Что же тут непонятного, Алёша? Всё здесь от Бога!»

И не было, пожалуй, никогда большей близости между отцом и сыном, чем в эти минуты.

А потом он всё спешил и спешил в горячке государственных дел, а Алёшка чем дальше рос, тем всё больше удалялся и удалялся от него. И в Торгау его поджидает уже не Алёшка, а Алексей Романов, недоверчивый, озлобленный: то ли за мать, посаженную в монастырь за дурость и вздорный нрав, то ли за то, что ни в чём не способен дотянуться до отца.

«Он и всю византийскую старину, и старомосковское боголепие назло мне любит! Тоже мне, ревнитель православия и древностей!» — подумал Пётр со вспыхнувшим вдруг ожесточением. Но тут же поймал себя на том ожесточении и осудил его.

«Алексей ещё молод, и дурь его идёт от многого пьянства и дурных советников, — спокойно рассуждал про себя Пётр. — Дай Бог, женится на принцессе, она его политесу европейскому выучит; девица она с умом, все твердят, книжница, с самим Лейбницем учёные разговоры ведёт. Вот и мой дурень, глядишь, у неё уму-разуму наберётся. Ну а с политической стороны брак сей — прямой авантаж нашему государству!»

Хотя и говорят, что «браки заключаются на небесах», но боги, соединившие руки царевича Алексея и принцессы Шарлотты, наверняка поглядывали на грешную землю и дым Полтавской виктории явственно вплетался в церковный ладан. Брачный союз был прежде всего союзом политическим, а без Полтавы имперские Габсбурги никогда не дали бы своего согласия. Ведь в Торгау царевича Алексея привенчивали к самой надменной династии Европы и он становился прямым свояком императора Священной Римской империи германской нации Карла VI. И было ясно, что Прутскую конфузию Габсбурги почитают пустым эпизодом: за многие столетия собственных войн с турками они прекрасно ведали все превратности Балканских походов.

Зато Полтавская виктория открывала новую страницу европейской политики, в которую вошла ныне новая великая держава — Россия, и Габсбурги всё значение Полтавы прекрасно поняли. Да и как было не понять, когда русские войска стояли уже в пределах империи, а в союзе с Россией были Саксония и Польша, Ганновер и Дания. Опять же и вечный противни» Габсбургов, прусский король, всячески заискивал в царе Петре, рассчитывая через него получить крепость Штеттин в устье Одера.

Вот отчего в Вене сказали «да» и столь сладко улыбался герцог Антон Ульрих, ведя свою племянницу к жениху.

Для самого же Петра эта минута была приятна не только по соображениям большой политики, но и но интересам политики малой, династической. Давно ли европейские государи нос воротили от варваров Романовых? Датский король в своё время даже на порог не пустил послов-сватов от деда Михайла Фёдоровича. А теперь Романовы — свойственники самих Габсбургов. И Пётр Довольно улыбался, поглядывая на молодых. Ведь он был не только государь всея Руси, но и старший, после кончины брата Ивана, в роде Романовых. И матримониальные заботы его не ограничивались царевичем: пора было пристраивать и трёх толстых нескладных дур — дочек брата Ивана, а там, глядишь, сороки-воровки подрастут, Анна и Елизавета.

Некая заминка перед свадьбой вышла из-за упрямого Нежелания принцессы Шарлотты переменить веру и принять православие. Здесь герцог Антон Ульрих должен был отдать должное московитам.

Царь не стал мелочиться и согласился принять в царский дом невестку-лютеранку. Слишком много у Петра Служило в армии и флоте выходцев из лютеранских Стран, и, как смеялись придворные, царь, должно быть, рассматривал принцессу Шарлотту как ещё одного доброго иноземного мастера, которым разрешалось в петровской России свободно держать свою веру.

Посему венчались молодые не в православной церкви, а в королевском дворце в Торгау, любезно предоставленном Петру супругой дражайшего друга и союзника Августа.

Большая зала дворца была освещена тысячью свечей из белого воску, украшена новыми богатыми обоями, зеркалами, люстрами и жирандолями. В центре залы, на возвышении, стояло Распятие Христово и лежали две Короны, сверкающие драгоценными камнями, У этого дворцового алтаря Пётр самолично принял из рук русского священника брачные венцы и возложил их на головы Молодых. Поглядывая на невесту, смущённую сим поступком, весело хохотнул:

— Привыкай, невестушка, к московским обычаям. У вас в России по древнему закону императоров византийских, прямыми наследниками коих московские государи являются, я не токмо царь, но и голова всей церкви православной. В своём роде — наместник Бога на Земле!

«Ишь, батюшка опять расхвастался! — едва вслух не фыркнул царевич. — После кончины патриарха Андриана никого не поставил на патриарший престол, вот и воображает себя наместником Божьим! Погодь, стану я царём, сразу восстановлю патриаршество. Да и отец мой духовный, отец Яков, чем не патриарх? Ох и не хватает мне тебя, отче!»

Царевич сидел за пышным свадебным столом холодно и безучастно, словно и не на своей свадьбе.

— Что, Алёша, не рад? — заметил ту холодность Пётр.

Сын почтительно ответил:

— Как же, очень рад! — А про себя ехидно подумал, что ныне батюшка непременно напьётся и расшумится словно князь-папа Никитка Зотов на Всешутейном соборе.

— Кушайте, mein liber, — ласково толковала ему Шарлотта, с заботливостью молодой жены подкладывая страсбургскую печёнку на тарелку.

Он же едва сдержался, фыркнув про себя злобно: «И эта дура рябая туда же лезет! Рада, что батюшка купил её, как породистую кобылу, да и меня захомутал на всю жизнь! И венчаемся не по-путному, не в кремлёвском соборе, а перед походным алтарём! Да и что она мне за невеста, коли веру не переменила... — горько размышлял царевич. — И страна вокруг чужая, и люди — эвон с какой насмешкой поглядывают! Нет, не такой виделась мне моя свадьба». Царевич даже глаза прикрыл от волнения: вспомнилась вдруг тихая церковка в его подмосковной вотчине. Торжественно сияет богатый иконостас, в церкви тишина и благолепие, а за оградой краснеет заповедный рябинник. Ягоды рябины сейчас спелые, сочные, горьковатые. А вокруг церкви великий покой, словно рай небесный, токмо деревья на погосте шумят. Вот туда он и хотел бы ещё боле чем в Успенский собор в Кремле ввести свою невесту — в храм божий, а не в шумную залу, где так накурили, что виски тисками сжимает!

Царевич закашлялся от табачного дыма, а батюшка опять ничего не понял, решил, что Алёша подавился рыбьей костью, и своей могучей дланью так ударил его по спине, что у царевича даже лицо перекосилось. Немцы захохотали, и батюшка туда же. Стало зело обидно. Царевич встал, поднял бокал, сказал гордо:

— За здравие моего свояка, императора Карла!

Смех немецких гостей смолк, точно оборвали тонкую струну. Так именно здесь, на свадьбе, Алексей впервые, пожалуй, осознал значение родственной связи с Габсбургами. И подумал, что в случае чего у него есть где укрыться. Мысль была, конечно, шалая, пустая, и он отбросил её за ненадобностью. Но всё же запало где-то...

К концу свадебного вечера от многих немецких тостов и русских криков «горько» царевич окончательно захмелел и не помнил толком, как его отвели в опочивальню.

Проснулся под утро и услышал рядышком ровное дыхание новобрачной. Принцесса устала ждать любовной ласки наречённого и уснула.

«А может, притворяется, что спит?» — подумал царевич. Он встал, выпил квасу, поставленного рядом с постелью услужливым камердинером Иваном Большим.

Затем нырнул под одеяло и пошёл на приступ, Принцесса послушно отдалась, но даже глаз не раскрыла, словно всё это её не касалось. Только вскрикнула один раз от боли, но и то как бы спросонья.

«Костлява... Не то что Фроська! — скучно подумал Алексей, вспомнил свою жаркую полюбовницу, чухонку Ефросинью, приведённую к нему в Петербурге как-то первым его наставником по женской части Никифором Вяземским. — Но что делать: любишь не любишь, а жена от Бога дана... Прав Кикин: у царей браки совершаются во дворцах».

Он снова нагнулся над принцессой. На сей раз она открыла свои прекрасные серо-жемчужные глаза с поволокой. И у Алексея вдруг мелькнуло: «Глаза-то, как у той Иринки!» Так он стал искать в жене совсем другую женщину, свою первую любовь.

А принцесса тем же утром сообщила матери:

— Всё в порядке, муттер, хотя, признаться, я думала, будет больней!

— Подождите, у меня скоро будут внуки, и один из них будет императором в Вене, а другой в Санкт-Петербурге! — гордо обронила за обедом старая герцогиня своим придворным дамам. Вельфы могли торжествовать:

Через день после брачных торжеств владетельный герцог Антон Ульрих впорхнул в кабинет царя и представил Петру некие пункты. Пунктов было много, но Пётр уже достаточно поднаторел в мелкой дипломатии маленьких князьков и умел находить главное, упрятанное обычно среди мелочей. И главным пунктом была предлагаемая австрийским цесарем родственная дружба через Антона Ульриха. Но дружба та была с закавыкой: прежде чем заключить династический союз с Габсбургами, царь по тем пунктам должен был вывести свои войска из Померании.

— Ловок немец! — Пётр обернулся к стоявшему у дверей Головкину. — Ныне герцог прямой сват и моего Алёшки, и цесаря. Вот он и предлагает начать родственную дипломатию. Сам собирается на поклон к цесарю в Алёшку в Вену прихватить хочет. Что на сей прожект скажешь? Там и вопрос о нашем войске в Померании, мол, обговорят?

Головкин степенно покачал головой:

— Негоже нам, государь, ныне к цесарю в Вену на поклон идти. В войне с турком Габсбурги нам всё одно не помогли, хотя и обязаны были в том по старому договору. Сейчас же, почитаю, они просто шведскую Померанию супротив нашего войска оградить хотят. Вот и собираются прикрыть шведа сватом-герцогом.

— А что, пожалуй, верно молвишь, Гаврила Иванович. — Пётр бросил на стол пункты Антона Ульриха. — Хотя и то учти, что турок по известному своему непостоянству опять может на нас войной пойти и тогда цесарь нам весьма полезен может статься. Сам ведаешь, у Вены с султаном старые счёты. Посему хотя Алёшку в Вену представляться своему светлейшему свояку я и не пущу, но и от доброй дружбы не отказываюсь. А с герцога-свата что взять? Пусть себе едет в Вену, у него там свои дела — брауншвейгско-вольфенбюттельские. Нам же и своих забот хватит, российских.

И на четвёртый день после свадьбы молодые получили царское предписание: ехать не в Вену, а поспешать в Торунь, что на Висле. Там был заведён большой магазин для русской армии, стоявшей в Померании, и Алексей должен был постараться собрать в Польше поболе провианта для войска. По всему было видно, что Пётр считал своего сына знатным ходоком по провиантмейстерской части. Впрочем, царь ведь и сам был первым интендантом своей армии. И Алексею часто говаривал; «За припасами бди. Здесь, как нигде, потребны честные люди, а кто в России честнее нас с тобой? Ведь мы-то, Романовы, сами у себя воровать николи не станем!» Так что принцесса вышла замуж за честнейшего человека в России. Вот жаль только, денег у Алексея, как вообще у честных людей бывает, всегда не хватало. И пришлось молодым в Торуни призанять у командующего померанской армией светлейшего князя Меншикова. У того-то денежки не переводились. Александр Данилович охотно удружил молодым, не забыв отписать царю: «Я, видя совершенную у них нужду, понеже её высочество принцесса едва со слезами о деньгах просила, выдал её высочеству из вычетных мундирных денег Ингерманландского полка заем в 5000 рублей. А ежели б не так, то отсюда и подняться ей нечем».

Так на мундирные деньги Ингерманландского полка и началась нелёгкая жизнь молодых.

Принцесса в свадебной карете (подарок дражайшего короля Августа) поспешила в Берлин, где встречалась и беседовала со своим учителем Лейбницем. Знаменитый учёный муж жадно расспрашивал её о Петре, нравах и обычаях русского царя, воспитании царевича.

— После Полтавы у России великое будущее, моя дорогая Шарлотта. Эта страна входит отныне в семью европейских народов, и европейская наука и культура скоро продвинется до Сибири! — воодушевился бывший учитель принцессы.

— Ах, мой старый мечтатель! — София-Шарлотта с нежностью посмотрел а. на глубокие морщины, прорезавшие высокий лоб учёного. И вдруг вспомнила, как на днях Иван Большой тащил из буфетной безжизненное тело её супруга. Она сказала жёстко: — Русские никогда не станут европейцами, мой профессор. У них слишком широкие натуры!

— Натурполитик обуздает любую натуру! — Лейбниц не хотел расстаться со своим энтузиазмом. — Возьмите кипучую натуру великого государя. Разве он не открыл всю страну для науки, искусств и ремёсел? И всё ещё впереди. Россия представляется мне чистым листом бумаги, на котором великий Пётр может начертать великие законы и по тем законам завести в стране университеты и академии. Вы, наверное, слышали, что сам Ньютон поели Полтавской виктории избрал в королевское общество естествоиспытателей царского сподвижника Меншикова? — Александр Данилович — действительный член учёного-общества?! — По молодости лет принцесса так и прыснула. И только отсмеявшись, спросила: — Да знаете ли вы, мой дорогой профессор, что наш славный фельдмаршал с трудом выводит свою подпись и все письма за него сочиняет его секретарь? И вы говорите, что Россия уже в семье европейских народов?

— Ну, может, фельдмаршалу и не обязательно быть сочинителем? И я не утверждаю, что Россия уже образованна. Её преимущество как раз в том и состоит, что русским ещё не забили головы нашей схоластикой. И я верю, что с таким царём, как великий Пётр, у неё всё впереди! — упорствовал Лейбниц.

— Что ж! Вы скоро узнаете царя, а я уже знаю его наследника. И не скажу, что он желает поставить на чистых листах России европейские письмена!

Тем и закончился тот разговор Софии-Шарлотты со своим старым учителем.

Царевич же в тот час заготавливал на складах в Торуни брюкву и сухари.

ПОСЛЕДНИЕ БОЯРЕ

Август 1714 года в Киеве был жарким, душным. В городских садах листья желтели не от приближающихся осенних заморозков, а от горячего зноя. Дул знойный ветер из ковыльных черноморских степей, и киевляне нет-нет да с тревогой поглядывали на юг: не несётся ли оттуда разбойная татарская конница? Хотя с султаном турецким в прошлом году и был заключён мир, но кто знает, как поведёт себя его могущественный вассал — крымский хан Девлет-Гирей? Посему, хотя после подписания мирного договора дивизия генерала Вейде из армии Бориса Петровича Шереметева и была отправлена на север в Финляндию, остальные части во главе с самим фельдмаршалом остались стоять под Киевом и Белой Церковью. В тот последний день августа, когда колокола всех церквей звонили к обедне, на небольшом кладбище Киево-Печерской лавры перед недавно отстроенным на польский манер семейным склепом стояли два важных вельможи в шитых золотом кафтанах и длинных париках.

«Жаль мне твоего Мишу, Борис Петрович, от всей души жаль!» — проговорил тот, что стоял несколько поодаль от усыпальницы. Сухощавый, костистый, с породистым носом с горбинкой на загорелом лице, он был бодр, подвижен; по всему чувствовалось — находился в том счастливом единении физической и умственной силы, что наступает у некоторых мужчин к пятидесяти годам.

Голубые глаза другого вельможи вдруг как-то выцвели от появившихся слёз, голова бессильно склонилась на грудь, слышно было, как он бормотал; «Эх, Миша, Миша! Не уберёг я тебя, чадо любимое!»

На кладбище под развесистыми берёзками и рябинами было тихо, сумрачно и даже несколько прохладно, хотя над городом висело знойное марево.

«Что за нелепая кончина у Миши Шереметева? Три года после незадачливого Прутского похода был заложником у турок, сидел в темнице, но даже не болел ни разу, а по дороге на родину подхватил злой недуг и умер в Киеве на глазах у отца-фельдмаршала...» — размышлял горбоносый вельможа, киевский генерал-губернатор князь Дмитрий Михайлович Голицын, глядя, как старый Шереметев, став на колени, крестится перед могилой. Меж тем фельдмаршал крестился механически, а сам, закрыв глаза, вспоминал первый Мишкин военный триумф. Тогда, после злополучной Нарвской конфузив, в Прибалтике разгорелась малая война, и первую викторию в сей войне одержал не кто иной, как Михаил Шереметев. Он разгромил у Ряпниной мызы шведов, взял две пушки, знамёна и фузеи, захватил в полон три сотни шведов, а сам потерял при том всего девять человек!

Перед глазами фельдмаршала снова стоял светлый солнечный сентябрьский день (был тогда разгар бабьего лета), блестящие, смытые ночным дождём голубые купола Печерского монастыря, в ушах слышался гомон тысячи голосов и гром приветственного пушечного салюта. То был Мишин триумф, который он, фельдмаршал, устроил своему сыну: впереди шли пленные, за ними везли взятые знамёна и пушки, ехали полки ратных людей, а за ними на резвом аргамаке гарцевал и сам он, Михаил Шереметев, одетый ещё не в форменное драгунское платье (в 1701 году и полки-то драгунские только ещё набирались), а по старине, в дорогую позолоченную ферязь, перепоясанную шёлковым поясом. Как был он хорош!. В седле сидел как влитой — голубоглазый, радостный, с лихо сдвинутой набок собольей шапочкой, с развевающимся за широкими плечами алым плащом.

«Сын твой — что Георгий Победоносец, поразивший змия», — молвил ему тогда настоятель монастыря, и Борис Петрович горделиво подумал, что и впрямь есть сходство у Миши со святым на иконе.

«А теперь вот он перебрался навечно из подземелья Семибашенного замка, где томили его турки, в сей сырой склеп, и я ничем не могу ему помочь!» — горестно подумал Борис Петрович, и скупая слеза снова покатилась по его щеке.

— Эх, Миша, Миша! Спи спокойно! — Фельдмаршал смахнул слезу и подумал, что скоро они с сыном будут лежать рядом. Для сего он и соорудил просторную семейную усыпальницу.

Сразу после кончины сына Борис Петрович вообще хотел было постричься в монахи в Киево-Печерскую лавру. Но куда там! Царь Пётр на дыбы встал: ещё война со шведом не завершилась, а первый фельдмаршал уже в монастырь просится! Не бывать сему! И распорядился: женить вдовца-фельдмаршала на молодой вдовице Анне Салтыковой! Брак был почётен — Салтыковы приходились роднёй самому царю — и через сей брак Борис Петрович роднился как бы с царской фамилией. И брак был не бездетен, хотя Борис Петрович И был боле чем на три десятка годков старше второй жены. В прошлом году Анна родила ему сынка Петрушу, на днях же разродилась дочкой. Новорождённую именовали Натальей. Надобно было теперь и дале жить ради сей молодой поросли. И фельдмаршал отказался от мысли уйти в монастырь, снова вернулся в армию и ныне грозил отсель и туркам, и татарам, ежели оные снова проявят своё извечное непостоянство и вторгнутся на Украйну. Именно благодаря армии Шереметева турки, хотя ещё дважды после Прутского мира объявляли войну России, вдругорядь напасть на неё не решились, и вот в прошлом году был заключён новый мирный трактамент. Теперь войска Шереметева стояли у Киева, выжидая, пока султан не подтвердит новый договор. Ждать осталось недолго. Фельдмаршал уже чувствовал по всем депешам из Петербурга, что стоянка у Киева подходит к концу и армию его ждёт новое назначение. Посему и пришёл на кладбище проститься с сыном. Борис Петрович медленно, совсем по-стариковски, поднялся с земли.

«Ишь как поразило его тяжкое горе, — отметил про себя Голицын. — И лицо, и ноги опухли. Недаром на водянку старик жалуется...»

— Ну и парит] Никак, Борис Петрович, гроза будет?

— И то правда! — ответствовал фельдмаршал. — «Дюже жарко», как говорят мои казаки-конвойцы!

Голицын меж тем оглядел небосклон своим холодным ястребиным взором и отметил небольшое тёмное облачко, которое словно зацепилось за позолоченные кресты собора.

— А вот и первая примета явилась. Быть ливню. Так что поспешаем, Борис Петрович, в город.

И хотя подошедший отец-ключарь настойчиво просил вельмож пожаловать в трапезную, те со старинной учтивостью поблагодарили монаха за приглашение, отпили по жаре на дорогу вишнёвого ледяного взвара и поспешили сесть в открытую коляску. Сидели рядом, дружно как могли сидеть только люди равного Положения и звания.

Хотя о боярской Думе ныне старались и не вспоминать (её заменил назначенный Петром I Сенат), тем не менее оба прекрасно помнили, что они члены оной думы. Шереметев был пожалован в бояре ещё при царе Фёдоре Алексеевиче, Голицын — в правление царевны Софьи. Оба представляли в боярской Думе знатнейшие фамилии России. Шереметы вели свою родословную с XIV столетия, Голицыны были потомками великого князя литовского Гедимина. Словом, их предки водили дружины ещё в те времена, когда о Романовых никто и не слышал. И тем не менее оба пошли за Петром, поддержали его преобразования.

— Но доколе будет длиться эта бесконечная война? — Вырвалось вдруг у Бориса Петровича.

Голицын пожал плечами:

— А вот сие и от вас зависит, господин фельдмаршал. Возьми вы в час Полтавы в полон не токмо шведскую армию, но и её короля, чаю, давно бы война со шведом закончилась.

— Со шведом закончилась бы, началась бы с турком! Дал Бог нам царя-воина! — угрюмо ответил Борис Петрович, по-прежнему переживавший, что тогда, на Пруте, он пожертвовал царю своим сыном.

Как знать, не пойди Миша заложником туркам, не наведай сырого подземелья Семибашенного замка на Босфоре, может, поныне был бы жив. Дмитрий Михайлович воззрился на фельдмаршала не без тайного любопытства, впервые за многие годы их знакомства Шереметев проявил такую несдержанность: Впрочем, конечно, Борис Петрович ведал, что на такого старого знакомца, как князь Дмитрий, всегда можно положиться] Да что фельдмаршал, даже царевич Алексей как-то жаловался ему на отца — столь высокое понятие о чести старшего Голицына составило общество.

А впрочем, есть ли у нас в России общество? Дмитрий Михайлович достаточно начитался трудов Гуго Гроция и Локка, чтобы понимать разницу меж государством и обществом. Но вот имелось ли в России гражданское общество? В этом он не был уверен. При Петре всё настолько слилось с государством, что человек, казалось, перестал существовать сам по себе и стал простой государственной единицей. И это касалось не только крепостных крестьян, несущих обременительные подати и поставляющих в армию рекрутов, но и высшего сословия — дворянства, всю жизнь обязанного тянуть военную лямку. Неудивительно, что даже у самых терпеливых, таких, как Борис Петрович, временами иссякало терпение.

Голицын уже знал о желании фельдмаршала постричься в монахи и о том, что царь воспрепятствовал оному. «При нынешнем царе все мы не принадлежим даже Всевышнему, токмо государству! Россия — вот наше божество! Правда, и сам царь подаёт личный пример в служении отчизне!» Голицын вспомнил, как однажды в Воронеже видел Петра у кузнечного горна. «Да разве можно за сим занятием представить царя-батюшку Алексея Михайловича Тишайшего? Или Михаила и Фёдора Романовых? Да и из нынешних монархов кто был способен на сие? Великий король Людовик XIV ищет сейчас спасение души у отцов иезуитов, султан Ахмет утешает свою плоть в серале, прусский новый король играет в солдатиков в Потсдаме... Даже ежели иные монархи и идут в военный поход, то озирают поле баталии издалека, сидя на стульчике в безопасном удалении от ядер и пуль, как король Август или Фредерик Датский. Токмо наш чёртушка да его достойный соперник король Каролус лезут в самое пекло. Хотя наш и здесь опередил Каролуса — самолично воюет не только на суше, но и на море. Вот брат Михаил пишет из Финляндии, что царь ныне сам вывел флот на Балтику. Нет, такого монарха, как царь Пётр, свет ещё не видывал!» — задумался Голицын. И закралась крамольная мысль: «А может, в самом деле правы старцы раскольники, когда в ярой злобе нашёптывают: Петра-де во времена Великого посольства за границу подменили и посадили нам царём матроса-голландца? Впрочем, что это я!» Дмитрий Михайлович подивился на собственное окаянство. «Ведь я великого государя ещё и до Великого посольства самолично многократно и близко видел и с ним говорил: и когда в походы под Азов ходил, и когда с ним корабли в Воронеже строил. Всё это пустое! Царь тот же, а вот дела его для, России неслыханные», Дмитрий Михайлович оглянулся назад — и ахнул: маленькое тёмное облачко превратилось в тёмно-синюю зловещую грозовую тучу, закрывшую полнеба.

— Не успеем возвернуться до грозы, Борис Петрович! — озаботился Голицын. И предложил: — Свернём-ка на мою пригородную дачу, вон она, за виноградником белеет!

Виноградник сей был заложен Дмитрием Михайловичем сразу после того, как он был назначен генерал-губернатором в Киев. Такие виноградники видел он ещё в Венецианской республике, где в славном граде Рагузе проходил навигаторскую науку. Впрочем, июле Голицын изучал в том славянском граде не искусство кораблевождения, а искусство вождения государств через штормы высокой политики. Князь Дмитрий учился тогда философии в политичным наукам у знаменитого славянского учёного Мартиновича в далматинской Рагузе (далматинские земли принадлежали Венеции). И подобно древнегреческим философам, славный Мартинович обучал своих учеников, Прогуливаясь с ними по саду и виноградникам. И учение то дало отменные всходы.

— Отведай, Борис Петрович, — ягода в сём году на славу уродилась! — угощал князь Дмитрий своего гостя.

Сидели на закрытой террасе, сделанной на стамбульский манер — до того как стать губернатором в Киеве, хозяин был чрезвычайным послом в Османской империи.

— Ягода отменная! — Борис Петрович не без удовольствия обозревал стол, уставленный чашами из богемского стекла, полными винограда всех цветов: зелёного, фиолетового, красного. Сладкий виноград запивали лёгким молодым вином.

— Благодать-то какая! — Борис Петрович обвёл взглядом широкую пойму серебристого бескрайнего Днепра, дремотную пышную августовскую зелень, распустившуюся в киевских садах — Жить бы и жить в сём зелёном краю яко в раю, тем более что век человеческий недолог! Так нет, дал нам Бог царя-воина, всё б ему кровь человеческую лить! — снова с неожиданной горечью вырвалось у Шереметева.

Князь Дмитрий отхлебнул из бокала, подумал, что не зря фельдмаршал вернулся к тому разговору.

— А я вот так рассуждаю, Борис Петрович: ежели б Мы токмо ради своего интереса воевали, то давно бы на руках добрый мир имели. Думаю, уступил бы нам Каролус земли отчич и дедич, Ингрию и Карелию. Так ведь мы ныне не ради себя, мы и ради своих союзников иноземных, королей Августа саксонского, Фредерика датского, Фридриха-Вильгельма прусского и курфюрста ганноверского Георга, войну ведём!

— Ох, не надобно было нам влезать в немецкую кашу! — охотно согласился Шереметев и, наклонившись в Дмитрию Михайловичу, доверительно прошептал (хотя были они на увитой виноградником террасе одни, сидел без слуг): — Я вот что тебе скажу, княже! Получил я из Петербурга верную весточку. Скоро всю мою армию пошлют в шведскую Померанию воевать ради чужого интереса!

— Снова «таскать каштаны» для прусского короля? — удивился Голицын. — Так ведь Александр Данилович в прошлом году уже сделал тому королю отменный презент, уступил взятую им фортецию Штеттин.

— И получил за сие, как говорят, великий бакшиш! — сердито проворчал фельдмаршал.

— Ну, по части бакшиша наш пирожник ни одному турку не уступит! — рассмеялся князь Дмитрий. В своей ненависти ко всесильному безродному Голиафу были едины оба вельможи.

— Но я-то не Меншиков! — вспылил Шереметев. — Слово даю тебе, княже! Поспешать к Штральзунду, коий осаждают датчане, и саксонцы, я не буду! Пусть союзнички сами сию фортецию берут! А я своих солдат всегда жалею...

И то была правда: Борис Петрович всегда пёкся о солдатском желудке и предпочитал воевать малой кровью. В армии это знали, и потому фельдмаршал пользовался среди солдат и офицеров особой любовью.

— Лезть в немецкую кашу нам и впрямь ни к чему! — Голицын самолично разлил вино по бокалам. — Оттого только война затягивается! А кто в первую очередь выгоду на сём имеет? — И сам себе князь Дмитрий ответил с Горячностью: — Да прежде всего военные поставщики — господин Меншиков и его иноземные прилипалы: евреин Шафиров, португалец Девьер, немец Остерман. А за ними все голландские и английские кумпанства стоят, что себе в Москве и Петербурге крепкие гнезда свили. А отсюда голод, притеснения, поборы и великая нужда русского народа! Сколько слёз и пота пролито на стройках гиблого парадиза на Неве, а деньги уходят там, как в болото. И думаю, через Меншикова и его клевретов великая часть податей уплыла в банки Амстердама и Лондона или пропита в австериях петербургских, да и на московском Кукуе! Так что прямо тебе сознаюсь, Борис Петрович, — вся моя надежда на царевича. Алексей, говорят, тоже немцев не жалует!

— Ну, это ты слишком, Дмитрий Михайлович, без иноземцев нам никак нельзя! — словно спохватился вдруг фельдмаршал.

— А я и не говорю, что нам учёные немцы не нужны. Но на каждого учёного иноземца мы имеем десять оболтусов, которые в своих странах от службы отставлены, а ныне к нам на радость заявились! — Голицын жёстко сжал рот.

— Твоя правда! — шумно вздохнул фельдмаршал. — Иной иноземный офицер не токмо стрелять, но и шпагой колоть не умеет, а всё одно — плати ему против русского двойное жалованье!

То была давняя затаённая обида боевых русских офицеров: неравная с немцами плата за царскую службу. И вот Борис Петрович впервые высказал её вслух. И вздрогнул — не кликнет ли «Слово и Дело!» его старый знакомец? Он пытливо уставился на Голицына. Дмитрий Михайлович сей подозрительный взгляд перехватил и с горечью усмехнулся.

— То-то и оно, дорогой друже, — ответил он полушёпотом. — Все мы живём в тайне, со страхом и трепетом от страшного клича: «Слово и Дело!»

И здесь, как бы соглашаясь с этими страшными голицынскими словами, грозно пророкотал первый гром. Затем ударил другой, третий, сверкнула молния и хлынул грозовой ливень.

— Глянь, Борис Петрович, даже сам Перун подтвердил мои слова! — Голицын вздохнул полной грудью.

С видимым облегчением улыбнулся и его гость. С террасы, куда залетали капли дождя, вельможи перешли в небольшую гостиную. Здесь пили крепчайший яванский кофе, пережидали грозу. И обсуждали великие надежды, которые все старые роды возлагали на царевича-наследника. Меж тем гроза ушла куда-то в сторону и разноцветная радуга перебросила величавый мост с одного берега Днепра на другой.

— Красота-то какая! — умилился, выйдя на крыльцо, Шереметев.

И в сей миг подскакал царский посланец (как только он разыскал их, шельма). Лихо соскочил с коня прямо в лужу, козырнул, передал фельдмаршалу срочный пакет. Стоял перед ними весёлый, беспечный, словно и не проскакал тысячу вёрст.

— Да это же Роман Корнев! — узнал Шереметев приятеля своего Чирикова.

— Так точно, Корнев, господин фельдмаршал! — Роман не удержался и, прежде нежели Шереметев вскрыл царское письмо, добавил: — На словах государь велел передать: на море одержана полная виктория! У мыса Гангут наши скампавеи не токмо прорвались сквозь шведский Заслон, но и пленили эскадру шведского адмирала Эреншильда. Теперь наша флотилия стоит на Аландах, всего в ста вёрстах от шведской столицы.

— Славная новость! — вырвалось у князя Дмитрия. — Чаю, теперь и в Стокгольме подумают о добром мире!

Шереметев ничего не ответил, спешно вскрывая царский пакет. Прочёл, перекрестился и сказал твёрдо:

— Быть ныне в Киеве салюту! Надеюсь, войне и впрямь скоро конец!

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТУМАНЫ

Жизнь в Санкт-Петербурге показалась молодой кронпринцессе Софии-Шарлотте настоящим адом. Весь город был сплошной неоконченной стройкой: дворцы и церкви, стоящие ещё в строительных лесах, отделялись друг от друга огромными пустырями, на коих были едва обозначены будущие перспективы; у Адмиралтейства по ночам мерцали огни десятков кузнечных горнов, ухали тяжёлые Молоты, визжали лесопилки — едва ли не каждую неделю с десяти эллингов адмиралтейской верфи сходили новые корабли и фрегаты, скампавеи и шнявы; вытянутые стрелками улицы под беспрестанным дождём становились похожи на грязные каналы, а сами каналы с множеством лодок, барж и шлюпок были похожи на шумные улицы; мерная дробь солдатских барабанов покрывалась пушечными залпами с Петропавловской фортеции, коими приветствовались первые иноземные корабли, входящие в Неву.

Всё это дышало силой и мощью, но принцессе Софии-Шарлотте так не хватало сейчас её любимого тихого парка вокруг замка в Вольфенбюттеле, где можно было посидеть у пруда с лебедями, помечтать над раскрытой книгой учёного автора. И так хотелось пройти по тихим улочкам старого города, где приветливые хозяйки поливают цветы в маленьких палисадниках.

В Петербурге же выйти пешком на улицу было безумием — можно было утонуть в грязных лужах, где застревали даже экипажи, запряжённые шестёркой цугом или подвергнуться нападению волчьей стаи на каком-нибудь пустыре. Правда, пустыри быстро застраивались, на улицах появились деревянные мостовые, однако ходить по этим мостовым было опаснее, нежели по палубе корабля в сильную качку, — доски то и дело проваливались и так скрипели даже под женской ножкой, что принцесса, сделав одну попытку зайти по соседству к Меншиковым, и провалившись в лужу, более пеших прогулок осенью не повторяла.

Дворец царевича был похож скорее на огромную мазанку, состоящую из маленьких комнатушек с низенькими потолками: летом в них можно было задохнуться от жары, зимой — окоченеть от холода.

Летние белые ночи донимали принцессу не только своим тревожным светом, но ещё более надоедливым комарьём, от которого, казалось, нигде нельзя было найти спасение.

«Вы не поверите, дорогая, но эти кровопийцы хуже самых страшных африканских мух», — жаловалась София-Шарлотта в письме к своей ближайшей подруге, принцессе Юлиане остфрисландской. Впрочем, скоро дорогая Юлиана сама испробовала жестокие укусы болотных кровососов, когда согласилась занять место обер-гофмейстерины при дворе кронпринцессы и прибыла в этот загадочный Санкт-Петербург. Правда, Софии-Шарлотте с прибытием подруги сразу стало легче — было кому пожаловаться на русскую несносную грязь, плохо оштукатуренные потолки, протекающие во дворце, на пьяницу-мужа, который ежели не вид, то молился в церкви; на завистницу-царицу. Не без помощи Юлианы скоро у подруг объявился в защитник — Новый гофмаршал малого двора, отважный лифляндский барон, Рейнгольд Левенвольд.

Когда в 1710 году пушки фельдмаршала Шереметева и чума, поспешившая в осаждённый город, сокрушили шведскую твердыню в Риге, то, по капитуляции её гарнизона, лифляндское дворянство и не подумало отправиться за море в Швецию. Потомки тевтонских рыцарей остались там, где лежали их наследственные земли, захваченные когда-то Ливонским орденом у местных жителей, ливов и эстов. Пётр I дал обещание не трогать владения остзейского дворянства и широко распахнул перед ним двери царской службы. И вот сотни бедных остзейских дворянчиков бросились в Санкт-Петербург, дабы ловить случай при царском дворе. При этом они прямо говорили, что едут служить не России, а царю, и скоро, очень скоро Романовы стали отличать их за особую верность царской семье. Правда, при Петре I, занятом в основном в Петербурге строительством флота, «случаев» для остзейцев было ещё мало: царь-плотник предпочитал брать на службу в первую очередь корабелов, механиков, рудознатцев, а таковых среди остзейского рыцарства не водилось. Но зато при дворе — и большом царском, где заправляла Екатерина Алексеевна, и при малом дворе наследника, где правила София-Шарлотта, остзейцы обосновались прочно и надолго. Пример подала здесь сама кронпринцесса, в придворном штате которой числился лишь один русский — Бестужев.

Остальные камергеры, камер-юнкеры и камер-пажи, все были немцы, и руководил этим немецким двором барон Рейнгольд Левенвольд, поймавший свой «случай».

До того красавцу и щёголю Левенвольду решительно не везло. Отцовское имение его было вконец разорено войной и неудачной карточной игрой в Риге, попытка поступить на шведскую службу была сразу оставлена, поскольку служить ему, барону Левенвольду, шведы предложили с низшей офицерской должности фендрика; выискать богатую невесту в опустошённой войной Лифляндии было предприятием совершенно невозможным.

Посему барон, с лёгкой совестью захватив остатки своего капитала и младшего брата Гергарда, поспешил из родной Лифляндии в туманный Санкт-Петербург. Правда, на царскую службу барона записали не сразу. Он тоже сперва огляделся. И понял, что тянуть армейскую лямку для него бессмысленно; в гвардии, которую Пётр бросал в самое пекло баталий, служить было опасно, на флоте же — качает. И барон начал с того, что стал играть в карты «по маленькой» и обчищать карманы доверчивых московских баричей. В игре барон оказался удачлив. А через карты попал и в дома некоторых вельмож, держась, правда, подальше от царского глаза {царь Пётр картёжников жестоко преследовал как тунеядцев и развратителей юношества). От знакомых вельмож-картёжников Левенвольд и узнал, что при дворе супруги наследника ещё нет гофмаршала. И вот как-то, сорвав крупный куш (обыграл заезжего английского купца), барон нанял пышную карету и покатил ко дворцу наследной пары.

В голубом золочёном кафтане, ярком жёлтом жилете, в коричневых штанишках из лионского бархата, шёлковых чулках и в башмаках на высоких красных каблуках (всем было ведомо, что такие носил сам великий король Людовик XIV) барон был неотразим. Софии-Шарлотте померещилось, что с приходом Левенвольда в мрачную сырую гостиную (и здесь тоже капало с потолков) ворвался слепящий солнечный луч.

То же померещилось и её подружке Юлиане.

— Ах, как он хорош, ваше величество! — Юлиана томно закатывала голубенькие глазки. — Даже не верится, что в таком захолустье может обретаться такой версальский талант!

Эти всхлипы подружки были Софии-Шарлотте особенно приятны, она ясно видела, что во время визита сей Талант смотрел только на неё, а никак не на дорогую Юлию.

— От его взгляда у меня даже мурашки по спине пробежали... — словно подслушала её мысль Юлиана. — Все твердят, Софи, что барон самый опасный обольститель в Санкт-Петербурге.

«Да не на тебя он смотрел, не на тебя!» — всё ликовало в Софии-Шарлотте. Впрочем, подруге она постаралась и вида не подать, только плечами повела:

— Не понимаю, отчего этот щёголь пожаловал в наш нищий дом? Ведь здесь он ничего не найдёт, кроме пьяного с утра царевича.

— Что вы, ваше высочество! Здесь он может сорвать две самые прекрасные розы! — Чем-чем, а скромностью Юлиана никогда не отличалась.

В отличие от этих несносных русских вельмож, которые ежели посещали кронпринцессу, так только по какой-нибудь крайней нужде (так, бывало, заезжал адмирал Апраксин, который всё не мог поделить с царевичем дачные огороды), барон ни о чём не просил, всем был доволен и визитировал дам, казалось, только затем, чтобы получить удовольствие от их общества. Более того, он сказался человеком обязательным и надёжным: обещал достать к столу свежие цитроны — и на другой же день его лакей доставил корзинку с фруктами (накануне. Вечером барон жестоко обыграл в фараон купца-португальца), поклялся найти хороших музыкантов — и в конце недели в гостиной Софии-Шарлотты играли уже музыканты голштинского посланника Басевича (имевшего очень большие и дальние интересы при русском дворе).

Но особливо поразил барон кронпринцессу и её подружку тем, что всего за неделю починил протекавшую крышу. Сколько раз кронпринцесса подступала к мужу насчёт крыши с самой решительной рекламацией, но Алексей только рукой махал: отстань, сейчас мне не до крыши. В последнее время царевич, казалось, стал безразличным ко всему на свете, замышляя какой-то свой великий прожект. Тогда она пожаловалась на протекающие потолки своему могущественному тестю. Пётр обещал прислать мастеров, но всё забывал об этой мелочи в беспрестанном круговороте государственных дел. Только Екатерине Алексеевне кронпринцесса челом не била: ведала, как насмешливо соберёт жирную складочку меж чёрных бровей новоявленная царица, наобещает, но ничего не сделает, а за спиной ещё съязвит: «Вот она, знатная бестолочь!» Глубоким женским инстинктом чувствовала София-Шарлотта ненависть к себе, разъедавшую душу царицы: ещё бы, её дети будут прямыми соперниками детей Екатерины! В прошлом году, когда она ждала ребёнка, Екатерина всё поглядывала на её живот и накануне родов прислала вдруг трёх своих фрейлин, во главе с этой злючкой, княжной Ржевской, якобы для помощи при родах государыне-царевне. Но София-Шарлотта сразу их раскусила, построив логическую цепь (недаром она была ученицей самого Лейбница!). И постулаты явились точные. Постулат первый: коли у неё родится мальчик, не видать дочкам Екатерины — Анне и Елизавете — царского трона. Постулат второй: царица боится, что ежели кронпринцесса родит девочку, то немки-фрейлины могут подменить её каким-либо мальчонкой, дабы «порадовать» Петра мужским продолжением династии.

Принцесса устроила тогда скандал Алексею, и царевич обещал поговорить с отцом, и, похоже, поговорил, потому как явился из царского дворца бледный и угрюмый и неделю после того пил водку. И ничего не переменилось — Ржевскую с товарками от неё не убрали.

Так и рожала свою Наталью пред очами надзирательниц царицы.

Впрочем, то, что кронпринцесса родила дочь, а не сына, царицу несказанно обрадовало. Екатерина даже написала собственноручное поздравление. Да вот незадача: ныне София-Шарлотта опять на сносях. Правда, и Екатерина на сей раз не отстала, тоже ходит с брюхом. И обе ждут мальчиков. Так что никому нет дела до текущей крыши!

А вот Левенвольду в починке крыши был прямой интерес. Барон быстро нанял артель кровельщиков, сам привёл их во дворец наследника, не поленился даже самолично подняться на крышу.

— Не упадите, барон! — тревожилась стоявшая во дворе Юлиана. Завидев её, барон небрежно опёрся одной рукой о печную трубу, другой сорвал шляпу, украшенную голубым фазаньим пером.

«Ох, сорвётся!» — ёкнуло сердце у Софии-Шарлотты, выбежавшей на крыльцо. Однако барон стоял крепко.

— Мартовский кот, да и только! — открыто восхищалась им Юлиана, глядя, как барон ловко прошёл по коньку крыши и скользнул на чердак.

— Не кот, а целый котище! Мур-Мур! — промурлыкала вдруг София-Шарлотта.

Крышу уже через неделю починили, а ещё через неделю барон Левенвольд был назначен обер-гофмаршалом маленького двора Софии-Шарлотты. Алексей не возражал: по брачному контракту царевна не только оставалась в лютеранской вере, но и имела право сама выбирать свой двор.

В тот зловещий 1715 год Алексей пил всё больше и больше, сам чувствовал, что много пьёт, но остановиться всё не мог. По утрам его мучило раскаяние, он пытался разобраться, отчего пьёт, и тогда честно признавался, что пьёт от страха. А страх тот разрастался тем больше, чем шире становилась пропасть между ним и отцом, и царевич чувствовал: рано или поздно сорвётся он в эту пропасть. Будь его отец, как покойный дедушка Алексей Михайлович, возможно, у него и не было бы того страха. Тишайший, говорят, и сам попивал, и потихоньку своих придворных бояр угощал. Конечно, дедушка внука за пьянство по голове не погладил бы, но не глядел бы на него зверем, не унижал бы и не уничтожал, а скорее помог бы подняться.

Но его отец был человек необычный, ради величия России Пётр мог беспощадно казнить не только чужих, но и самых близких людей. Алексею, хорошо ведающему историю отечественную, ежели с кем и приходилось сравнивать своё положение, то только с положением царевича Ивана, сына Ивана Грозного. «Грозный-то своего сына-наследника царским посохом до смерти пришиб, а вы сами ведаете, что отец-то мой — второй Грозный!» — уныло толковал царевич в кругу близких. Те молчали. И чувство безнадёжности становилось всё более и более Глубоким. И так не хватало задушевного друга, отца Якова, отставленного от двора наследника по царскому приказу.

Нельзя сказать, что Алексей не пытался найти путь к отцовскому сердцу. Он хорошо знал, что лучше всего сделать это верной службой, и после женитьбы по-прежнему исправно служил по провиантмейстерской и интендантской части; собирал провиант для войска в Торуни и Померании, наблюдал за постройкой галер а Старой Руссе и посадкой корабельных рощ под Петербургом, заводил хлебные магазины для русских войск в Финляндии. Но отцу всё это казалось ничтожным, и царевича по-прежнему держали в чине поручика, не брали в походы, а потом ещё и упрекали за мнимую трусость и неспособность к военному делу. Меншиков и его офицеры открыто смеялись и презирали царевича, который-де никогда и пороха-то не нюхал. И добро бы одни эти горластые офицерики. Нет, после женитьбы у царевича явился недоброжелатель куда более страшный и постоянный. Подколодный змеёй обернулась для него ране такая ласковая мачеха. А ведь царевич был восприемником при переходе Екатерины в православие и в его честь дали царице новое отчество — Алексеевна.

После женитьбы царевича Екатерина упорно рыла глубокую пропасть между отцом и сыном. Знала, что теперь за Алёшкой и его детьми стоят могущественные Габсбурги — древний и знатнейший в Европе род. А за ней, Екатериной, только женские чары. Правда, были ещё две козырные карты: Меншиков и гвардия.

«Что ж, посмотрим, кто кого перетянет!» — решила про себя Екатерина и крепко взялась за своего «старика» (так Пётр называл уже себя в своих письмах к ней). И скоро вышло, что непоседа-царь и шагу без неё не мог ступить.

Прутский поход был только началом. А скоро Пётр потащил за собою свою жёнку-полковницу и в Польшу, и в Пруссию, и в Данию, и в Голландские Статы. А вот без сына-наследника всюду мог обойтись и месяцами не вспоминать о нём. Но Екатерина всегда помнила, что за, широкой спиной Петра стоит его наследник. И нашёптывала, нашёптывала царю о беспутстве и ничтожестве его сына-наследника. И как вода точит камень, так и эти коварные речи подтачивали и убивали остатки отцовской любви к сыну. Алексей от свидания к свиданию чувствовал, как в отце рождается холодная безжалостность к нему. Он ничем уже не мог расположить к себе царя Петра, даже возьми на аккорд с одной шпагой целую неприятельскую фортецию. А меж тем Екатерина взялась за царевича и с другой стороны, По её просьбе Александр Данилович Меншиков, почитай, каждый день стал присылать в презент Алексею то бутыль рома, то ящик с вином.

Доброжелатели же у царевича были вообще странные. Сами к нему не ездили и о дружбе своей возвещали через третьих лиц, ведая, что за домом царевича давно следят. Пожалуй, один Сашка Кикин в дружбе своей не скрывался, заходил к царевичу открыто. Ну да он человек Отставной, выгнан со службы. Ему терять нечего, и единая его надежда: царевич-наследник. Кикин и доставлял все новины о переменах при царском дворе, порой смело рассуждая о растущем недовольстве народа. Как-то весной приехал радостный, весёлый и огорошил Алексея, с которым был давно на «ты».

— Ну, именинник, ставь на стол угощение, знатную я тебе вместо Подарка новость привёз! — весело сказал он, входя на половину царевича (дом свой Алексей поделил сразу после приезда в Петербург, уступив половину жене с её немецкими фрейлинами).

С мартовского лёгкого морозца Кикин раскраснелся, нос у него алел пуговкой. После первой же рюмки не стал чиниться, бухнул прямо:

— Слышал, как местоблюститель престола патриаршего Стефан Яворский ныне отличился? — И, достав бумаги, бросил их на стол. — Читай! Я ныне те слова митрополита в соборе по памяти записал!

Алексей стал читать. Сперва в своей проповеди преосвященный обличал фискалов. Смело, конечно, потому как учредил фискалов по всем губерниям именной царский указ. Но его, Алексея, сие в общем не касалось. Но дале! Царевич почувствовал, как у него под париком зашевелились волосы, понял: Яворский-то читал свою проповедь 17 марта, в день божьего угодника Алексея, Прямого покровителя и заступника всех земных Алексеев. Впрочем, преосвященный даже не намекал на царевича, а напрямую с амвона возгласил именно о нём:

«О угоднице Божий! Не забудь тезоименинника твоего, заповедай божиих хранителя и твоего преисправного последователя... Ты удалился от родителей: он такожде; ты лишён от рабов, слуг и подданных, другов, сродников знаемых: он такожде; ты человек божий: он такожде истинный раб Христов!» — Алексей и не заметил, как начал читать уже вслух обращение преосвященного. Читал ой высоким голосом, на срыв:

— «Могим убо, светче Божий! Покрый своего тезоименинника, нашу едину надежду, покрый его в крове крыл твоих, яко любимого птенца, яко зеницу от всякого ела соблюди невредимо!»

— Так-те, царевич! Преосвященный ныне в проповеди как в колокол ударил — Алексей, мол, наша едина надежда! — бодро хохотнул Кикин, а в ушах царевича всё ещё плыло: «...яко зеницу от всякого зла соблюди невредимо!»

И здесь Алексей встрепенулся и спросил с тревогой:

— А где митрополит сие слово вещал?

— Да не в церквушке какой захудалой, в самом Троицком соборе оглушил святой отец господ сенаторов. Иные от перепуга и конца службы не дождались: бросились по домам царю-батюшке доносы писать! — криво ухмыльнулся Кикин. И спросил быстро: — Ты-то чего там не был?

— В Печорский монастырь на богомолье ездил, вот и запоздал... — как бы оправдывался царевич.

— И хорошо, что запоздал, не то бы быть над твоей головой великому царскому гневу! — равнодушно сказал Кикин, с пьяным упорством подбирая на тарелке ускользающий солёный» рыжик. Наконец ухватил подлеца, отправил в рот, запил горькой петровской — Хорошую твой батюшка водку изобрёл, за то навек ему от всех пьяниц будет честь и хвала! — Кикин икнул, глянул на побледневшего царевича и снова весело хохотнул: — Да ты не бойсь, царевич! Пей! Говорю, твоё счастье, что тебя в тот час в соборе не было. Видать, Алексей, божий человек, и впрямь тебе великий заступник!

— А верно ведь молвил преосвященный! Окроме меня, кто на Руси сейчас надежда для всех малых и сирых? — После третьей чарки царевич отошёл от потрясения, голос его заметно окреп и он задиристо уже говорил Кикину: — Вот видишь, я, выходит, один для своего народа заступник!

— Один, один, — поддакивал раскрасневшийся Кикин.

— Погоди! Будет моё царство — сидеть на колу Меншикову и всем его клевретам! — после часового возлияния пообещал царевич Кикину.

— Правильно! На кол всесильного Голиафа, а с ним и всех его фискалов! — Кикин с восторгом внимал царевичу. Но через минуту уже переменился и страшно подмигнул: — А вдруг они ране о речах твоих спроведают и кликнут царю «Слово и Дело!» — что тогда?

Алексей словно налетел на каменную стену и стал испуганно озираться. Ведь он никогда не чувствовал себя сильным, смелым и только водка крепила его боевой дух. Вот и сейчас он широко раскрыл глаза и прошептал:

— И в самом деле — что тогда?

Над ним словно уже нависли тяжёлые мокрые своды казематов Петропавловской фортеции.

Но Кикин опять обернулся соколом. Пьяно махнул рукой:

— Пустое! От отца ты всегда уйдёшь. Есть у тебя великие заступники! Прав владыка! Токмо защиту и кров тебе, царевич, не Алексей, божий человек, даст, а родственники твои — Габсбурги. Я на днях в Карлсбад на воды еду, могу и в Вену завернуть! Хочешь, с императорским канцлером переговорю?

— Знамо, хочу! вырвалось у Алексея.

— Вот и славно! — Кикин поднялся во весь свой Преображенский рост. — Ну а теперь клич девок, царевич! Именинник ты али нет? Да и Фроську-то свою покажь...

— Ефросинью не трожь! — озлобился вдруг Алексей.

— Ну, тогда ступай к своей немке! Чаю, у неё и теперь этот рыжий Левенвольд кровать греет.

— Врёшь, собака! — Царевич вдруг вцепился в волосы Кикина.

Но тот перехватил его руки и сжал так сильно, что у Алексея вея пьяная дурь вылетела из головы.

— Не трожь меня, царевич, — угрожающе молвил Кикин, — не трожь! — И добавил не без насмешки: — Меня твой отец и тот на Плещеевом озере однажды побороть не мог, а тебе куда? Эх ты, Алексей-угодник! — Кикин пошёл к выходу, но с порога обернулся и сказал неожиданно трезво: — А насчёт Вены подумай, царевич. В следующий четверг я туда путь свой правлю. Да и то рассуди: как тебе здесь жить, ежели жёнка твоя сыночка поднесёт? Чаю, ни царь, ни царица большой радости от того приплода иметь не будут!

После ухода Кикина царевич потёр покрасневшие кисти рук: «Эка сволочь! Недаром с батюшкой на Плещеевом озере корабли мастерил Кикин-плотник!» Чтобы успокоиться, выпил ещё одну чарку, снова перечитал проповедь митрополита. «Наша едина надежда!» — сколь приятно вещал святой отец! И вдруг решил похвастаться тем утешительным словом перед женой. «Она умная, всё поймёт!» Царевич взял свечу и потащился, спотыкаясь, на женскую половину. Дежурная камер-фрау, дородная и глупая немка, привезённая Софией-Шарлоттой ещё из родного Вольфенбюттеля, сладко похрапывала в креслах. Он прошёл мимо и только у дверей замешкался.

«Что за чёрт, почему дверь закрыта?» Он стукнул несколько раз кулаком. Камер-фрау даже этот стук не раз будил, но там, за дверью, услышали. Раздался какой-то шум, потом дверь распахнулась и на пороге выросла, накинув шёлковый китайский халат (подарок царя Петра, который сам получил сей халат в презент от китайского богдыхана), София-Шарлотта. Обычно бледное лицо кронпринцессы было залито горячим румянцем, по белоснежным плечам разметались распущенные рыжие волосы. А он-то, Алексей, в последнее время видел жену не иначе как с пудерманом на голове.

— Хороша! — Он тут же обхватил её, стал целовать в лицо, ища губы.

— Вы пьяный мужик! — Кронпринцесса так резко оттолкнула Алексея, что он налетел на кресло и разбудил камер-фрау. Толстуха сразу же раскудахталась, и стала тащить его назад:

— Ваше высочество, ваше высочество, ведь кронпринцесса в положении!

— Подумаешь, на втором месяце! — пьяно отстранил Алексей навязчивую камер-фрау. Но двери, украшенные гербом Вельфов, уже захлопнулись перед царевичем.

— Тсс... Рейнгольд! Он, кажется, уходит! — София-Шарлотта приложила пальчик к губам, прислушалась, как удаляются шаги царевича.

Побледневший Левенвольд выскочил из-за ширмочки: без штанов, зато в одной руке шпага, в другой заряженный пистолет.

— Клянусь честью, я бы убил этого московита! — Барон спесиво вскинул голову.

— Оденьте лучше штаны, сударь! — насмешливо заметила кронпринцесса, оглядывая смешную позитуру своего любовника. — И потом, боюсь, смерть царевича принесла бы слишком большое удовольствие многим нашим врагам!

А царевич, шатаясь, вернулся на свою половину, бормоча под нос: «Вот чертовку-жену мне навязали! Как к ней ни приду, всё сердится, не хочет со мной говорить!» В спальне, повернувшись к камердинеру, приказал:

— Снимай сапоги! И попомни — я едина надежда у всех малых и сирых, едина надежда!

— Эх ты, Алексей, божий человек! — Камердинер Иван Большой ласково уложил царевича в постель. Он всем сердцем любил своего непутёвого хозяина, которого не жаловали ни отец, ни жена, ни мачеха, ни девка Фроська. — Один я у него и есть! — Не без натуги Иван стянул с царевича сапоги.

Алексей сразу уснул, свернувшись, калачиком. В такой позе любил спать и его батюшка, царь Пётр.

В октябре 1715 года в Санкт-Петербурге в двух дворцах поджидали прибавления семейства: на сносях были и царица Екатерина Алексеевна, и её невестка София-Шарлотта Вольфенбюттельская. И в Зимнем дворце, и в палатах царевича Алексея на женской половине стояла та торжественная тишина, что предшествует великому таинству появления на свет нового человека. Правда, Екатерина Алексеевна, в кровать, в отличие от своей невестки, ещё не легла. Выставив вперёд живот, вперевалочку ходила но комнатам, сама следила, дабы истопники топили печки исправно, без угару; чтобы в поварне были порядок и чистота; чтоб дочки Аннушка и Лизанька исправно занимались французским языком с учителем Рамбуром.

— Ой, матушка! Как я братика хочу! — Шестилетняя Лизанька о чём думала, то и ляпала.

— Да я не менее тово желаю! — Екатерина погладила Лизаньку по шёлковым волоскам. А сердце зашлось великой тревогой: а вдруг не сынок, а вдруг опять дочка объявится? А немецкая принцесса-гордячка возьмёт и разродится сыном? Думать даже о сём не хотелось, а всё одно думалось. Хозяин-то в этом году хворает часто — и что будет? Ведь тогда Алёшка — и так уже прямой наследник — ещё более в наследстве своём укрепится, и что Хорошего для неё с дочками, ежели хозяин скончается и Алёшка на царство сядет? Выгонит, само собой, из дворца, порушит всё её хозяйство... Это ещё ничего! А вдруг старые обиды припомнит? Как его принцессе должный почёт не оказывали, даже на ремонт крыши над её покоями денег не давали? Конечно, можно всё свалить на Данилыча — всё одно того при воцарении Алексея Петровича непременно ждёт дальняя дорога в Сибирь. Так и карты показывают. Ну а коли Алексей спроведает, как настраивала она Петра против сына? Нашёптывала ему по ночам, что царевич точит нож на отца, передавала ему все худые толки об Алексее? Страшно и подумать, какая её ждёт тогда участь. В лучшем случае постриг в монастырь. В худшем — ссылка в Сибирь рядком с Меншиковым.

Но нет, она сдаваться не думает! Екатерина сжала губы, и лицо её приобрело то злое и хищное выражение, которое вмиг превратило её из царицы Екатерины Алексеевны в крепкую лифляндскую девку Марту Скавронсую, которая всего в этой жизни добилась сама, щедро торгуя своими немалыми прелестями. «На-кось, выкуси! Не дамся я под Алёшкину власть, никак не дамся!» Марта Самуиловна показала кому-то невидимому в зеркале злой язычок, ухмыльнулась нехорошо, прислушалась затем к своему чреву. Почувствовала, как ребёночек заколотил там ножками, и успокоилась: «Точно, мальчонка! Ишь какой бойкий!» В эту минуту двери в гостиную отворились без стука и вошёл светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Кроме хозяина, он один имел право входить так открыто в её покои.

У Екатерины мелькнула шальная мысль: странно, что Пётр никогда не ревнует её к Алексашке? А ведь причины на то были немалые — в царскую постель она перепрыгнула прямо из постели Меншикова. Данилыч и сейчас ещё хорош: поджарый, стройный, с озорными, совсем ещё молодыми глазами! У хозяина в последнее время всё чаще, от многих государевых забот, глаза становились задумчивые, старые, а Меншиков держится молодцом. И чего бы ему печалиться: живёт в царских роскошах, думает в первый черёд не о государстве, а о себе. И отчего ему волноваться, пока Пётр Алексеевич на себе такой воз, как Россия, один тянет! Впрочем, здесь Екатерина ошибалась: светлейший хотя внешне и был спокоен, но волновался в эти дни не менее своей бывшей полюбовницы.

Екатерина пригласила его к столу. Хозяина-то черти понесли в Шлиссельбург, и всем во дворце распоряжалась она. Обедали со светлейшим вдвоём, дочек Екатерина распорядилась покормить сегодня отдельно. За столом царицу тянуло на солёное, и она ещё раз подумала: мужичка в себе ношу, не иначе; сейчас она охотно верила всем бабьим приметам.

После обеда Меншиков барином развалился в креслах и, прихлёбывая рейнское из кубка, внимательно рассматривал розовое гладкое лицо Марты-Екатерины.

— Что гляделки вылупил-то? — Наедине с ним Марта говорила, как разбитная служанка — грубо, резко. Данилычу даже нравилось: чай, и сам на Конюшне своё домашнее воспитание получил. Они потому и доверяли друг другу, что вышли из одного круга и были повязаны одной ниточкой.

— А то и гляжу, что сображаю, кого носишь-то: мальчишку аль девку! — Меншиков отрубил напрямик, по-солдатски. И добавил: — Постарайся наследника! Ой надобно!

— Отчего так? — Екатерина попыталась улыбнуться. Меншиков глянул в тёмные глаза собеседницы и вдруг перегнулся через кофейный столик, прошептал с неприкрытой злобой:

— Да ведь сегодня был у них, молодых, а там новина: принцесса чёртова поутру сынком разродилась!

— Что же ты сразу-то мне не сказал? — тоже отчего-то шёпотом ответила Екатерина.

Меншиков пожал плечами:

— Да тревожить тебя прежде чем откушаешь не хотел! Тебе ноне силы надобны! Наследничка сотворить!

У Екатерины сердце так и упало. Недаром сон сегодня дурной был. Но виду она и перед Меншиковым не подала, только заметила:

— Подожду пока их поздравлять!

— И то верно! — согласился Меншиков. — Пусть Алёшка и немочка потревожатся, отчего в Зимнем, мол, молчат, не шлют поздравления? А коли сама родишь сына, надобно у хозяина сразу добиваться, чтоб потребовал у Алёшки отречения: и за себя, и за своего малыша новорождённого. Знаю, старик в тебе души чаять не будет, ежели сынка ему в подоле принесёшь. Будь покойна, твоего сына наследником и объявит. Я мысли государя Давно ведаю! — И, усадив Екатерину на диванчик, подсел к ней и зашептал: — А мы пока от царя грозное послание к Алёшке заготовим. Ты, ежели родишь сына, и дашь его хозяину на подпись, улучив час. Согласна?

Екатерина наклонила голову.

По прибытии из Шлиссельбурга Пётр, хотя и простудился по дороге, навестил невестку, поднял внука на своих сильных руках. Мальчонка заорал на весь дом. Пётр хмыкнул довольно: внук-то, кажись, в деда, а не в тихоню Алёшку. Дал мальчонке золотой на зубок, распорядился заплатить все долги невестки. О сыне даже не спрашивал. Все мысли были там, в Зимнем дворце, где Екатерина тоже ходила на сносях. Да и что спрашивать об Алексее. Верные людишки уже доложили, что царевич неделю как пьёт горькую. Должно, чужие языки довели-таки до Алексея слухи о Левенвольде. Но вместо того, чтобы решительно объясниться с женой и выставить немца за дверь, царевич изволил загулять.

Пётр оглянул при выходе придворных принцессы. Ишь какие петиметры и щеголихы! Но Левенвольда меж ними не было, спрятался. Знал, что рука у Петра тяжёлая, не то что у сына, тотчас припечатает как муху.

Пётр закряхтел, садясь в двуколку: всю эту осень жгло в пояснице. Камни в почках, каменная болезнь. Но болезни нельзя сейчас поддаваться, никак нельзя. Умри он сейчас, Алёшка сразу на престол сядет — всему конец. Давеча вон на ассамблее капитан-лейтенант Мишуков пьяный при нём расплакался: «Умрёшь, великий государь, всё твоё дело погибнет. Потому как сын твой пьяница и дурак!»

Он сильно огрел отважного капитана по спине, сказал грозно: «Молчи, дурак! Об этом все знают, но не говорят!» Но как укроешь, ежели Алёшка как напьётся, то на весь дом кричит, что как только станет царём, так войну со шведом тотчас кончит, столицу повернёт в Москву, зимой будет тихо-мирно жить в Первопрестольной, летом в Ярославле. И ни флот, ни новая армия, ни мануфактура и торговля заморская ему ни к чему. Были бы в саду яблочки наливные да штоф с настойкой, селёдка свежего засола и солёный огурчик. И как такому пьянице царство завещать? Нет, болезнь надобно осилить и ждать, пока внук подрастёт. «Ишь, горластый!» — улыбнулся Пётр в усики.

А во дворце услыхал новину: у государыни уже первые схватки. И ёкнуло сердце: а вдруг ниспошлёт Господь радость — сыночек от Катюши явится. Тогда всё ясно: ему всё и отдам.

* * *

Разрешившись от бремени, кронпринцесса была довольна, как солдат, исполнивший свой долг. А впереди ждала своя, частная радость. На шестой день София-Шарлотта начала ходить, отдавать распоряжения по дому. Спросила, как бы невзначай:

— А где гофмаршал?

Толстая камер-фрау присела, делая книксен, залилась пунцовой краской. На требовательный взгляд хозяйки призналась, что гофмаршал сейчас в покоях принцессы остфрисландской.

— И часто он там гостит? — София-Шарлотта побледнела от гнева.

— Ныне каждый день бывает... — Камер-фрау отвела глаза, чтоб не сказать: каждую ночь. Но София-Шарлотта и так всё поняла и разгневанной фурией ворвалась в покои подруги.

Сцену она застала самую семейную: Левенвольд в роскошном персидском халате и Юлиана в лёгком парижском пеньюаре попивали кофе.

— Даже не закрылись, неверные! — вспыхнула София-Шарлотта. Но подружка не покраснела. Вскочила, бросилась навстречу:

— Ах, Шарлотточка, какая ты неосторожная! Тебе ещё недельку-другую надо баиньки!

Левенвольд поднялся, смущённо кутаясь в персидский халат, оставлявший открытыми голые ноги.

— У этого-то хоть совесть есть! Краснеет! — Кронпринцесса окинула взором могучую фигуру Левенвольда. На открытых ногах его золотом отливали рыжие волосы; София-Шарлотта поманила любимца, приказала жёстко:

— Жди сегодня у себя ночью! За всё ответишь, негодный!

Юлиану даже разговором не удостоила: повернулась и вышла. И весь день её грызла мысль: хороша же подружка! Сразу за моей спиной любовные шашни затеяла. А ещё в вечной дружбе клялась. В ту же ночь старухе камер-фрау померещилось, что кронпринцесса тенью проскользнула мимо неё. Впрочем, ребёнок на руках у кормилицы и матери нечего беспокоиться о его здоровье. И камер-фрау снова закрыла глаза.

— Ты подлый и гнусный обманщик! — София-Шарлотта не выдержала и ударила по щекам своего Рейнгольда.

Тот упал на колени, стал целовать её ноги, шептать:

— Прости! Прости!

И всё было прощено. В постели ей было жарко. София-Шарлотта отбросила толстое одеяло, сорвала с себя ночную рубашку: она вся хотела принадлежать своему любимому.

— Осторожнее, Софи! Здесь дует во все щели! — Даже в постели Рейнгольд Левенвольд был расчётлив и аккуратен.

Он хотел прикрыть её персидским халатом, тем самым, утренним.

— Под этим халатом ты лежал с Юлией! От него пахнет её духами! О негодный! — Она впилась ногтями в жирную спину Рейнгольда, потянула его на себя.

Через час была вся мокрая, волосы хоть выжимай. Вскочила и вдруг почувствовала ледяной ветер, дующий в окно. Спешно натянула рубашку и опять мышью пробежала по несносно скрипучим половицам. К сыну даже не наведалась.

Утром вдруг пришёл Алексей: трезвый, с поникшей головой. Бросился на колени, целовал руки, просил простить!

— За что простить, глупый! — Она снисходительно потрепала его волосы. Про себя улыбнулась, а вслух простила.

Когда царевич вышел, вдруг почувствовала во всём теле озноб. Вечером у неё начался сильный жар, била лихорадка. Как во сне, мелькали у постели лица придворных, и не было только того, любимого.

— Принцесса стала слишком рано выходить в свет! — услышала голос подружки Юлианы. В голосе том была неприкрытая насмешка.

София-Шарлотта хотела приказать вывести из покоев негодную, но не могла, поразила страшная слабость. А затем провалилась в какую-то черноту. Только через сутки очнулась и вдруг ясно осознала, что скоро конец, велела позвать его, единственного. Левенвольд вырос у постели как золотой мираж. И улыбнулся той смущённой улыбкой, за которую она готова была сжечь полсвета. Принцесса в ответ тоже слабо улыбнулась, приказала записывать:

— «При жизни моей много было говорено и писано обо мне коварных вымыслов. (А глаза говорили: и о тебе, мой любимый, и о тебе!). И по смерти моей найдутся злые языки, которые разнесут слух, что болезнь моя произошла более от тяжких мыслей и внутренней печали, нежели от опасного состояния здоровья!» (А как тут не печалиться, коли ты путаешься с Юлькой — снова сказали ему глаза.)

Но Левенвольд ускользнул от её взгляда, записывал только те слова Софии-Шарлотты, которые были ему выгодны. Меж тем дрожащий голосок кронпринцессы окреп:

— «Для отвращения такого зла сообщите моим родителям именем моим, что я всегда была довольна и хвалюсь любовью их величеств. Не только всё исполнено, что отмечено в брачном контракте, но и сверх того многие благодеяния мне оказаны царём-тестем, за что и приношу ему великую благодарность!»

Вошедшая камер-фрау успела предупредить!

— Идёт их высочество!

Левенвольд даже руку не осмелился поцеловать, поспешно выскользнул в заднюю дверь, дабы разминуться с Алексеем.

* * *

Царевич смотрел на покрытое желтизной лицо жены, на её большой рот с потрескавшимися от жара губами и горячо молился за больную. Дабы заступился перед Господом за неё Божий человек Алексей и отвёл десницу смерти от этой женщины. Только сейчас он понял, что часто он после женитьбы прятался за её спиной и что не трогали его прежде всего потому, что не желали ссоры с её могучей роднёй. А теперь он открыт и беззащитен перед своими недругами. Потому молитвы его были не только горячи, но и искренни. Целую ночь Алексей простоял у изголовья постели больной. Но, должно быть, святой заступник отвернулся на сей раз от раба своего и не внял его молитвам. Поутру кронпринцесса София-Шарлотта преставилась. Случилось сие на десятый день после рождения её сына. Сразу после её похорон царь вручил Алексею грозное письмо, названное «Объявление сыну моему».

— Дать ответ письмом же! — приказал царь жёстко.

Отцовское послание царевич перечёл несколько раз, словно не хотел ему поверить. «Егда обозрюсь на линию наследства, — писал Пётр, — совесть меня снедает, видя тебя, наследника, весьма на правление дел государственных непотребного... Ещё ж и сам воспомяну, какого злого нрава и упрямства ты исполнен... всё даром, всё на сторону и ничего делать не хочешь, только б дома жить и веселиться...» Злые упрёки стояли и ночью перед глазами Алексея.

«Обидно-то как, о Господи! — ворочался царевич на постели, мучимый бессонницей. — Я ли не старался во всём угодить отцу. Так сам же не пускал меня к государственным и воинским делам — заставлял трудиться всё по провианту да интендантству!» Алексей так и заснул, встал с тяжкой головной болью.

— О чём великий-то пишет? — Хорошо Кикин явился вовремя.

— А вот послушай! — Голос у Алексея дрожал от обиды: — «Лучше будь чужой добрый, неже свой непотребный!» Вот что он пишет! — Дрожащей рукой Алексей протянул царское письмо Кикину, молвил страдальчески: — Не ведаю, отчего батюшка стал столь жесток?

— Э, брат, разве ты не знаешь, что ныне всё и для царя переменилось! — Кикин отвёл письмо. — Царица-то ему нонче мальчонку родила, Петра Петровича.

— Когда же случилось? — вскинулся Алексей.

— Да поутру! — равнодушно заметил Кикин. Но продолжал уже участливо: — Ты вот что, Алёша, пиши ответ батюшке, просись в монастырь. Ведь монашеский клобук не гвоздями к голове прибит, завсегда снять можно. Как лучшему другу тебе говорю; напиши покаяние, тем на время и спасёшься!

И Алексей написал. Но Пётр той осенью на постриг его разрешения своего не дал. Но отменил отдельным указом право первородства и объявил, что государь ныне сам волен определять себе наследника.

Екатерина и Меншиков так и не смогли уговорить царя немедля отправить наследника в монастырь. Боле того, отъезжая в начале 1716 года за границу, Пётр навестил заболевшего Алексея и задумчиво сказал своей свите:

— Этому молодому человеку сейчас нелегко! — И, нагнувшись к сыну, поцеловал в горячий лоб, молвил совсем примирительно: — Одумайся, Алёша, не спеши с постригом, а как выздоровеешь, напиши ко мне, что хочешь делать! Лучше бы выйти тебе на прямую дорогу, нежели идти в чернецы. А я ещё подожду полгода.

С тем Пётр отъехал в Польшу и дале в Германию и Данию. А к царевичу снова зачастил Кикин.

ФАНТАЗИИ БАРОНА ГЕРЦА

На барона Герца, канцлера герцогства Голштиния, Гангут произвёл впечатление разорвавшейся бомбы, поскольку за год до этого неподалёку от Киля, столицы Голштинии, рванул ещё один взрыв — в мае 1713 года в голштинской крепости Тонинген капитулировала запертая там русскими и датчанами шведская армия фельдмаршала Стенбока. Причём капитуляция произошла прямо на глазах барона Герца, пытавшегося в меру малых сил небольшого герцогства помочь своей великой союзнице — Швеции. После Тонингена, где Стенбок сдался Меншикову, и Гангута, где адмирал Эреншильд сдался царю Петру, барону стало ясно, что Россия выиграла свою партию. Но хитроумный министр полагал, что, помимо армии и флота, у Швеции есть ещё одно оружие — дипломатия. Сам Герц считал, что это оружие, если его умело использовать, может дать результаты необыкновенные, причём произвести их или тотчас, или со временем. Посему ещё в 1713 году, с дальним прицелом, канцлер Голштинии отправил к царю Петру тайного советника Бассевича, наказав ему хорошенько обжиться в Санкт-Петербурге и поближе приглядеться к жизни русского двора. Особо Герца интересовала царская семья, и Бассевич, по его указке, начал подготавливать великий замысел: замену династии Романовых на династию голштинцев.

Главным оружием здесь должен был стать со временем золотоволосый мальчик, принц Карл Фридрих, чей звонкий голосок из осеннего сада долетал в распахнутые окна герцогской резиденции. Отец маленького принца, герцог голштинский, был убит в войне с Данией, мать, старшая сестра шведского короля Гедвига — София умерла незадолго до Полтавской баталии, и принц ещё мальчиком стал законным герцогом Голштинии. Но Карл Фридрих по матери мог ведь претендовать и на шведскую корону в случае, весьма вероятном, если у короля Карла XII, женатого только на воинской славе, так и не будет прямого наследника.

Одноглазый барон Герц недаром слыл опытным шахматистом и своим одним глазом заглядывал далеко вперёд. А там впереди у Карла Фридриха, ежели удастся его женить со временем на старшей дочери Петра I, принцессе Анне, маячила для него или его потомков ещё одна, на сей раз царская корона. Таков был знаменитый голштинский прожект.

И, возможно, потому, что Георг Генрих фон Герц уже примерял в Мыслях для золотоволосого мальчика то шведскую, то русскую корону, ему стало казаться, что самое разумное для Карла XII — договориться со своим самым могучим противником, Россией. При этом, полагал барон, с царём Петром можно не только заключить достойный мир, уступив ему невские и ижорские болота за изрядный «эквивалент», но и вступить с ним в союз, а затем с помощью русских отобрать у Дании Норвегию и объединить всю Скандинавию под шведским скипетром. Голштиния же присоединит к себе датский Шлезвиг. Затем, заключив не только мир, но и союз с Россией, Карл XII легко справится с германской мелочью — возвернёт от Пруссии Штеттин и шведскую Померанию, снова заберёт у Ганновера Бремен и Верден, выведет из игры Саксонию. Тот факт, что курфюрст Ганновера Георг после смерти королевы Анны стал Георгом I, королём Англии, Шотландии и Ирландии, мало смущал барона. Согласно его фантазиям, соединённая шведско-русская армия могла, само собой под предводительством Карла XII, легко высадиться в Шотландии, где в горах было много горячих якобитов — сторонников свергнутого короля Якова, и восстановить на британском престоле славную династию Стюартов. Сей план можно было бы считать сумасшедшим, — но мало ли какое из сумасшедших предприятий удавалось осуществить Карлу XII? К тому же претендент на британскую корону, которого якобиты называли Яковом III, уже в 1715 году удачно высадился в Шотландии, где все горные кланы выступили на его стороне. Правда, Лондону удалось подавить потом восстание, но что случится, если претендент явится на британские острова не с небольшим отрядом, а с тридцатитысячной армией, ведомой таким несравненным полководцем, как Карл XII?

Этот фантастический план барон Герц и представил Карлу XII, когда тот после сдачи Штральзунда бежал в декабре 1715 года на лодке-лёдорезке к берегам Швеции. В одном отношении барон рассчитывал совершенно правильно: такой отчаянный план мог понравиться только такому отчаянному королю, как Карл XII. Вернувшись после многолетнего отсутствия на родину, Карл XII и не подумал менять свою политику. Первое, что он сделал: объявил новый набор в армию. Король не отправился при этом в Стокгольм, а остался на юге, в Лунде, где собиралась новая армия и откуда по-прежнему самовластно правил Швецией.

Барона Герца король принял с великой радостью, как один фантазёр принимает другого. Герца не только взяли на шведскую службу, но и сразу предложили министерский пост. К тому же барон в некоторых случаях умел быть реалистом и практиком. Карл XII отчаянно нуждался в деньгах для создания новой армии, и барон взялся ему быстро помочь в этом. Назначенный министром финансов, Герц стал усердно чеканить на Монетном дворе порченую монету, в которой не сверкало золото и серебро, но зато меди было с избытком. Вслед за тем он слетал в Париж и добился новых французских субсидий сроком на три года. После этого успеха Карл XII совершенно уверился в необычайных способностях одноглазого барона и назначил его канцлером Швеции. Отныне барон Герц мог приступить к осуществлению своей грандиозной дипломатической комбинации. Бассевич действовал уже в Петербурге, очаровывая Екатерину и Меншикова, а к царю Петру своим посланцем барон определил сурового прямодушного генерала Ранка.

— Царь поймёт его как воин воина, — отмёл барон все сомнения шведского министерства иностранных дел.

И генерал Ранк поспешил на минеральные воды Пирмонта, что в земле Гессен.

— Главное, внушите царю, что его союзники, пользуясь его покровительством, на деле ведут уже против него подкоп. И в сём предприятии дружно работают и Август саксонский, и Фредерик датский, и особливо Георг английский, — в этом случае фантазёр Герц вещал истинную правду.

НА ЦЕЛЕБНЫХ ВОДАХ В ПИРМОНТЕ

Костлявая старуха с косой смерти одинаково нежданно заглядывает и в убогую хижину, и во дворец. Осенью 1715 года Пётр I почувствовал столь нестерпимые колики в почках, что слёг в постель и в страшных мучениях вызвал даже священника и приобщился Святых Тайн. Несколько дней вельможи в страшной тревоге даже ночевали во дворце, дабы не пропустить развязки. Иные, забегая вперёд, тайком подходили к царевичу Алексею, целовали в плечико. Все важные дела были отложены, и даже в Северной войне наступило затишье. Столь много значила в России воля одного человека: и как показала болезнь, в этом была не только сила державы, но и её слабость.

К счастью, новый царский лейб-медик Роберт Арескин (Арескиным он стал в Москве, а у себя на родине в Шотландии он был Эрскин) сумел победить тяжёлый недуг. Но взял с Петра слово укрепить здоровье, отдыхая на знаменитых лечебных водах Пирмонта. И вот в конце мая 1716 года Пётр инкогнито, с небольшой свитой последовал в Пирмонт.

Западная Германия прямо на глазах оправлялась от долгой войны за испанское наследство: в городах весело и споро работали каменщики и плотники, в полях вёл свою борозду пахарь; уверенный, что урожай не будет вытоптан буйной конницей, мир и покой опустились наконец на эту землю. В белом цвету стояли каштаны, буйствовала сирень в маленьких палисадниках, по вечерам жёлтые весёлые огоньки зажигались в окнах; гостеприимно, настежь, без страха перед солдатскими погромами, были распахнуты двери австерий. Весело было ехать в открытой коляске по омытым весенними дождями дорогам, дышать полной грудью.

Доктор Арескин был умным и внимательным собеседником: закончил знаменитый во всей Европе медицинский факультет в Эдинбургском университете, учён и просвещён, имел в своей личной библиотеке тысячи книг.

Правда, Арескин тоже человек со своими слабостями и страстями, и Пётр знал, к примеру, что его лейб-медик является горячим прозелитом партии якобитов. Пётр даже любил послушать россказни доктора о прошлогоднем восстании в Шотландии под знамёнами Стюартов, но когда Арескин намекал на участие России в святом деле, царь только отмахивался: нам бы войну со шведами поскорее кончить, а не в английские дела соваться!

В Пирмонте инкогнито царя быстро раскрылось, и граф пирмонтский спешно прибыл к знатному гостю и предложил ему свою роскошную резиденцию. Но Пётр наотрез отказался выехать из скромного дома почтмейстера, где расположился с доктором, попом Биткой и двумя министрами-дипломатами: канцлером Головкиным и отпущенным наконец на волю из Семибашенного замка в Стамбуле вице-канцлером Шафировым.

Дипломатов Пётр взял с собой не случайно: по всему чувствовал, что и в Северной войне начался медленный, но верный и долгожданный поворот к миру, когда именно дипломаты, а не фельдмаршалы и генералы будут вершить дела.

Пока что под наблюдением Арескина Пётр зажил в Пирмонте обычной курортной жизнью: принимал пилюли, пил в курзале целебную воду, много гулял в парке. Даже свой день рождения, 30 мая, отметил со своей свитой не вином, а бокалом минеральной воды.

На другой день примчался из Петербурга Сонцев, доставил письмо и презент от Екатерины Алексеевны: бутылку доброго выдержанного бургонского.

За обедом (а обед подавался прямо в комнаты) Пётр самолично распечатал бутылку, посмотрел с насмешкой на красноносого и толстобрюхого попа Битку, жадно облизывающего губы (по приказу царя свита вся пяла кислую минеральную воду), и налил всем по рюмочке. После чего снова закрыл бутылку и спрятал в шкаф.

— Вот так-то, — сказал он Битке, унылым взором проводившему бутылку, — боле нам доктор не велит!

Екатерине отписал с насмешливой лаской: «Письмо твоё получил и презент, но чаю, что дух пророческий в тебе есть, что одну бутылку прислала, ибо более одной рюмки его не велят в день пить: и так сего магазина будет у меня довольно. Впрочем, дай Бог, видеть вас вскоре: вода действует зело, только уже скучно стало!»

Однако долго скучать дела не дали. Сонцев доставил написанное тайными симпатическими чернилами письмо Петьки Кологривова. Бравый преображенец улучил случай и переправил то письмо уже из римской тюрьмы — замка святого Ангела, куда был посажен за вывоз из Рима славной статуи Венеры Таврической.

— Ангельского того страдальца давно потребно вызволить! — рассердился Пётр. И приказал Сонцеву:

— Немедля с молодым Голицыным отправляйся в Италию. Во Флоренции заберёшь спрятанную у нашего персонных дел мастера Никиты оную статую и с великим бережением доставишь в Петербург. И помни; не колодника какого — саму Венеру везёшь! Голицыну же накажи тотчас ехать в Рим и требовать у коменданта Рима, злокозненного кардинала Альгоротти, немедля выпустить нашего посланца из тюрьмы. Ежели кардинал не согласится, пусть Голицын идёт к самому папе, я письмо к его святейшеству дам! И ещё: передашь Никите пансион за целый год. Пока я болел, ему деньги из казны совсем посылать перестали, черти! И повели ехать кончать живописную науку в Париж. Сам же ты твердишь, что всё новое в искусстве является ныне с берегов Сены, куда, как знать, может, я и сам наведаюсь!

Слова о расцвете искусства на берегах Сены оказались пророческими, поскольку на другой же день прибыли нежданные гости из Парижа: тамошний русский резидент Конон Зотов и славный французский архитектор Леблон. Признаться, Конон Зотов быстро уговорил француза на поездку в Пирмонт. Ведь царь обещал ему то, о чём только может мечтать каждый большой архитектор: построить не дом отдельный и даже не дворец, не загородную резиденцию, а целый столичный город. Во Франции, да и во всей Европе о подобных великих заказах и не слышали, и Леблон здесь же на водах дал своё согласие отправиться на берега Невы. Беседа с Леблоном затянулась до позднего вечера: Пётр мог говорить о своём парадизе часами. Француз дивился знаниям Петра в тонком искусстве градостроения. Впрочем, удивлялся он совершенно напрасно: ведь ещё до Петербурга Пётр заново отстроил Азов, заложил Таганрог, строил верфи в Воронеже, крепости на Северной Двине и Украине.

Во время беседы речь зашла о развитии искусства в Италии и во Франции, и Леблон, само собой, выступил горячим защитником французской школы.

— В Италии только церкви хороши, всё остальное там теперь — в прошлом! Меж тем Версаль — новое чудо света! — восторгался француз. — Поэтому ваши мастера, государь, обязательно должны учиться в Париже, а не в Риме или Флоренции!

Пётр тут вспомнил о своём пансионере и попросил Леблона назвать самого известного живописца.

— Конечно же, Никола Ларжильер! И не только потому, что его любил великий король, но и потому, что в его живописи видна живая божья искра! — воскликнул пылкий француз.

— Вот к нему и определишь Никиту! — строго наказал Пётр Конону Зотову. — И денег на то не жалей, мне нужно, чтобы из Никиты вышел добрый мастер!

Поутру, после беседы с Леблоном Пётр строго отписал своему ингерманландскому губернатору Меншикову, Чтобы встретили знаменитого архитектора в Петербурге с любовью и лаской и отказа ему ни в чём не чинили.

Потом опять потянулись тихие курортные дни: поутру три стакана воды в курзале, где играл нежные пасторали небольшой оркестр, днём верховые прогулки, а вечерами комедия арлекинская в местном театре. Но о появлении царя на водах в Пирмонте знали уже во всех европейских столицах.

Как-то незаметно среди его спутников на прогулках в парке появился молодой австрийский граф Липский с женой-красавицей. К прекрасному полу Пётр всегда был неравнодушен и тотчас стал отличать Липских. А граф-то был, конечно, заслан из Вены, и однажды, когда, забавляясь, мужчины стреляли на лугу по мишеням, а графиня Липская стреляла в Петра глазками, Липский вдруг спросил царя, не может ли тот нарушить своё инкогнито ради двух посланцев императора, графа фон Меча и философа Лейбница. В Вене рассчитали правильно: Пётр любил беседовать со знаменитым философом и во встрече не отказал.

Цесарский посол, рослый и надменный граф фон Меч, предъявил царю решительное требование императора Карла VI: немедля вывести русские войска из Мекленбурга.

Пётр не разгневался, а самым спокойным голосом ответил, что русский корпус Репнина в Мекленбурге стоит по прямому приглашению нового царского родственника мекленбургского герцога Карла-Леопольда, оженившегося недавно на его племяннице Екатерине Ивановне. Присутствующий же при беседе вице-канцлер Шафиров не без лукавства заметил, что коль императорские войска задумают грозить русским на Балтике, им придётся пройти через земли нового русского союзника Пруссии и что вряд ли новый прусский король Фридрих-Вильгельм такой афронт допустит. Граф фон Меч свою спесь тотчас поубавил, поняв, что московиты прекрасно ведают о начавшемся посредничестве между Австрией и Пруссией за преобладание в Священной Римской империи германской нации. Известно ему было и другое: Фридрих-Вильгельм, после того как Меншиков сделал ему царский подарок (подарил мощную шведскую фортецию Штеттин, запиравшую устье Одера), только что в рот Петру не глядел, ждал других добрых презентов. У императора же, занятого новой турецкой войной, не было сил выгнать русских из Мекленбурга, ежели они не уйдут оттуда по своей доброй воле. Потому граф фон Меч ретировался и в дальнейшем для уговоров царя был выдвинут философ Лейбниц.

Однако Пётр и не думал говорить со знаменитым Лейбницем о большой политике — они говорили о механике, философии, астрономии, а боле всего — о развитии образования в России. Здесь Лейбниц сел на своего любимого конька. Снова, как и на прошлой карлсбадской встрече, он обсуждал с Петром свой прожект открытия в Санкт-Петербурге Академии наук и университетов во всех главных городах России.

— Кто же будет вести занятия в тех университетах, одни немцы? — спросил Пётр и покачал головой. — Нам то негоже: строить немецкие университеты на русской земле. Посему полагаю, господин Лейбниц, Открыть поначалу в Петербурге академию и при оной подготовить добрых учёных и преподавателей для университетов из русских. Токмо после того можем и университеты открыть.

— Но знаете ли вы, как строится академия, государь? — спросил Лейбниц.

— Прожекты на сей счёт читал, в том числе и ваш, господин Лейбниц! — задумчиво ответил Пётр. — Но как действует академия, самолично не видел. А надо бы! Был намедни здесь знаменитый французский архитектор Леблон, нахваливал Академию наук в Париже. Стоит, думаю, съездить туда, посмотреть, ознакомиться с её устройством.

Однако в Париж в том году Петру попасть не удалось: снова оторвали от мирных прожектов дела Великой Северной войны. Однажды, во время прогулки в парке, Петру церемонно представили вдруг тайного советника земли Гессен — Кассель фон Кетлера. Старичок был важный, степенный, недаром ходил у ландграфа гессен-кассельского не только в советниках, но и имел чин обер-гофмаршала этого маленького княжества. «Хотя княжество небольшое, связи у ландграфа великие!» — в один голос доложили Петру Головкин и Шафиров.

Дело в том, что сынок гессенского ландграфа Фридрих был женат на младшей сестре шведского короля Карла XII Ульрике-Элеоноре и потому зондаж о мире, который начал фон Кетлер, шёл скорее всего прямо из Стокгольма. И самому Петру показалось, что всё было нарочито подстроено: и нечаянная встреча, и кетлерские выпады против датчан и саксонцев, и объявившийся нежданно друг Кетлера, шведский генерал Ранк. Всё делалось, дабы поссорить царя с союзниками. Вон сколько ушей вокруг: тут и Липские гуляют, и граф фон Меч столбом стоит на соседней аллее. К тому же Пирмонт был модным курортом для всей европейской аристократии, одних языкастых лордов обитало здесь ныне две дюжины! Потому Пётр на предложение Кетллера и Ранка открыть сепаратные переговоры со Швецией ответил громко и внятно, дабы имеющие уши услышали:

— Я союзникам своим верен! Так и передайте свейскому королю и его новому министру барону Герцу. Чаю, это его затея: расколоть Северный союз!

На этом Пётр прервал аудиенцию и вернулся в дом почтмейстера. Вечером же Шафиров передал фон Кетлеру секретный меморандум, в коем говорилось, что «царь желает мира, но обязан принимать во внимание интересы союзников».

Переговоры на том были прерваны, и в середине июня Пётр, закончив лечение на пирмонтских водах, поспешил снова на Балтику, где союзники затеяли великий совместный десант в Сконе.

Правда, перед отъездом ещё раз принял Лейбница и предложил ему разработать план создания Российской Академии наук. А дабы знаменитый учёный не работал для России бесплатно, царь определил философа на должность своего тайного советника и положил ему соответствующее генеральское жалованье.

Так что, отправляясь в 1716 году на войну, Пётр I думал уже о мире и мысли об открытии Академии наук занимали его не меньше, чем новые баталии со шведами.

ПЕРЕГОВОРЫ В ГЕВЕЛЬБЕРГЕ

И всё же, после несостоявшейся по вине датчан совместной высадки в Сконе летом 1716 года, Петру I пришлось пересмотреть все свои отношения с союзниками. Ему давно уже было ясно, что на самого старинного союзника, короля польского и курфюрста саксонского Августа II из-за его прирождённого легкомыслия нельзя ни в чём положиться. Теперь столь же легкомысленным показал себя и король Дании Фредерик IV. Да и другой союзничек, новый король Англии Георг I (он же курфюрст Ганновера) не внушал Петру никакого доверия, хотя тогда он ещё и не знал о секретном предписании Георга адмиралу Джону Норрису, стоящему со своей эскадрой на рейде Копенгагена, внезапно атаковать и потопить русскую флотилию. По приказу Петра русские войска ушли из Дании в Мекленбург, а эскадра отплыла в Кронштадт. Петру стало ясно, что ни о какой высадке в Швеции на следующий год с этими союзниками не может быть и речи. Единственной союзной державой, которая не только не настаивала на уходе русской армии из Мекленбурга, но даже просила удвоить там русские силы, была Пруссия. Неудивительно, что Пётр после Дании отправился на встречу со своим последним союзником, прусским королём Фридрихом-Вильгельмом.

Все говорили, что молодой король совсем не похож на своего отца, Фридриха, первого прусского короля из династии Гогенцоллернов. Если последний обожал роскошь и стремился в пышности двора не уступать Версалю, то новый король сразу объявил во всём жёсткую экономию. Двор был уменьшен, королевские забавы отставлены, покровительство музам забыто. Единственным богом, которому поклонялся Фридрих-Вильгельм, был бог Марс. Именно при этом короле маленькая Бранденбург-Пруссия, сидевшая на песчаных землях, создала четвёртую сухопутную армию в Европе после армий Франции, России и Австрии. Прусский хищник готовился к борьбе за господство над всей Германией, превращая свои города в крепости, а всю страну в вооружённый лагерь в центре Европы. Мощные крепости — Магдебург, Кюстрин, Кольберг, Кёнигсберг — крепкими гвоздями прибивали Пруссию к карте Германии. Коменданты крепостей ведали при этом не только военной, но и гражданской администрацией. Так что в Пруссии не армия принадлежала государству, но государство — армии. Офицерский корпус (а все офицеры набирались из прусского юнкерства, в котором возникли целые военные династии фон Клейстов, фон Манштейнов, фон Сектов, с которыми историки встречаются вплотную до второй мировой войны) стал самым почитаемым сословием в Пруссии. Солдат же вербовали преимущественно в соседних германских (и не только германских) государствах, так что в прусскую армию стекалось всё отребье Европы. Соглашаясь служить прусскому королю, солдат мог менять свою фамилию, оставляя в прошлом все старые преступления. Неудивительно, что среди прусских солдат встречались беглые каторжники и бандиты с большой дороги, «джентельмены удачи», плававшие недавно под пиратским флагом, насильники, которых у себя на родине поджидала виселица. Держать это разноплеменное воинство в повиновении можно было только самой жестокой дисциплиной, и принцип «солдат должен бояться палки капрала более, нежели неприятеля» действовал в прусской армии задолго до того, как его провозгласил уже сын Фридриха-Вильгельма, Фридрих II. Действовал и другой незыблемый прусский закон: прикажет начальник прыгать в колодец — прыгай не раздумывая!

В Берлине нескончаемые казармы в линейку вытянулись вдоль унылых одинаковых улиц, а площади напоминали армейские плацы (да на них ежедневно и проводились вахт-парады и прочие воинские экзерциции).

— Гляньте, государь, на сих господ с длинными красными носами! — весело заметил Петру Василий Лукич Долгорукий, русский посол в Дании, прихваченный царём из Копенгагена как знаток большой европейской политики. — Это вынюхивальщики кофе... Как токмо учуют, что в каком-то берлинском доме пахнет кофе, — шасть на кухню и меряют, дабы у хозяйки всегда был запас в четыре фунта сего благодетельного напитка.

— А коли меньше? — полюбопытствовал сидящий рядом с Петром поп Битка, взятый царём в путешествие не столько для молитвы, сколько для веселия.

— А ежели меньше, то плати денежку. Половина штрафа идёт казне, взявшей себе монополию на торговлю кофе, другая же половина достаётся этим нюхачам. Так новый король Пруссии умножает свои доходы! Нюхая, богатеешь! — Василий Лукич прыснул в батистовый Платочек.

Толстяк Битка захохотал басом. Пётр, напротив, хмыкнул:

— Что ж! Сразу видать: новый король — эконом, не то что его покойный батюшка. Тот всё боле по балам порхал! — И уже серьёзно добавил: — Впрочем, нас сие не касается — пусть его обдирает своих подданных, лишь бы нас не ободрал. Получил от господина Меншикова в презент крепость Штеттин с округой, с него и довольно. Новых презентов он от меня не дождётся!

Но ни презентов, ни субсидий Пруссия и не просила. Всё, чего желали прусские министры, — это удвоения русских войск в Мекленбурге. Ибо пока петровская армия стояла на севере Германии, она надёжно прикрывала и Берлин, и Штеттин на тот случай, ежели бы в германскую империю снова пожаловал на военную прогулку шведский король Карл XII. Пруссия настолько боялась шведов, что и войну Карлу XII объявить не решилась, а шведскую крепость Штеттин взяла как бы в залог (в секвестр), пока Северная война не закончится. Но и возвращать шведам эту мощную крепость, запиравшую устье Одера, Фридрих-Вильгельм не желал, рассчитывая превратить своё временное владение в постоянное. А пока русские стояли в Мекленбурге, они были живой стеной, ограждавшей Пруссию от всех шведских посягательств. Вот почему и прусские министры в Берлине, и сам Фридрих-Вильгельм, поджидавший царя за Эльбой в замке Гевельберг, в отличие от англичан, ганноверцев, саксонцев, поляков, датчан и имперцев, не только не требовали вывода русских войск из Мекленбурга, но предлагали им оставаться на южном побережье Балтики до полного за* ми рения со Швецией.

На переправе через Эльбу Пётр и его спутники увидели конные патрули прусских драгун со сворами собак.

— Это ж на кого такая охота? — удивился Битка.

Стояли у парома на берегу тихой осенней Эльбы, где не водилось ни волков, ни зайцев.

— Да на людишек охотятся! — Долгорукий показал на драгунского вахмистра, спустившего свору собак на бедно одетую крестьянку с мальчонкой; которая договаривалась со стариком лодочником о переправе.

Завидев несущуюся по песчаной отмели собачью стаю, лодочник поспешил отчалить. Брошенные им женщина и мальчик пытались было отбиться от гончих палками, но озверевшие собаки сбили женщину и бросились на мальчика.

— Плыви, Якоб, плыви! — крикнула мать.

Мальчик, уже прижатый к реке, бросился в воду. Он, должно быть, хорошо умел плавать, потому как вынырнул уже далеко от берега. Подскакавшие драгуны подняли ружья. Ударил залп, но мальчонка успел опять нырнуть и вынырнул уже посередине реки.

— Чёрт с ним! — сердито выругался вахмистр. — Вяжите эту ведьму! Всё равно мальчишка к ней вернётся...

Драгуны споро привязали женщину к стремени коня своего начальника, с торжеством вернулись к своему посту.

— Назад в Остэльбию!.. — нехорошо усмехнулся Василий Лукич.

— А чем Остэльбия отлична от остальной Германии? — полюбопытствовал Пётр.

— А тем, что к востоку от Эльбы, в Остэльбии, все мужики — крепостные, а к западу от Эльбы — свободные, государь. Вот и бегут крепостные от своих господ, — пожав плечами, разъяснил Долгорукий.

— Вроде как у нас на Дон и Яик пробираются? — задумчиво сказал Пётр. И добавил: — А мальчонку жалко.

За Эльбой на переправе они опять увидели белоголового мальчугана. Он, должно быть, собирался вернуться в Остэльбию, к матери.

— Ты вот что! — Пётр обратился вдруг к попу Битке. — Испробуй его голос. Ежели голос славный, возьми его к певчим.

И Битка, и Василий Лукич переглянулись.

— Что ж, думают, я столь жесткосерд, что и жалости к малым сим не имею?! — Пётр перехватил эти взгляды и вспыхнул, как солома от огня. — Напрасно мните так, друга! — И, поманив Романа, ведавшего сопровождавшей царя командой драгун, приказал: — Возвращайся обратно за реку, найди тех солдат и выкупи женщину. За мной царица едет. Вот и пристрой её работницей в царскую свиту.

Вею остальную дорогу от Гевельберга царь был мрачен и суров, словно досадуя на свою жалостливость.

Прусский король поджидал Петра в своей западной резиденции — Гевельберге. Если на восток прусские земли шли широкой полосой от Магдебурга до Померании, то на западе Германии владения Гогенцоллернов лишь небольшими островками вкрапливались в Вестфалию и рейнские провинции. Тем не менее, захватив герцогство Клёве на Рейне и крепости в Вестфалии, прусские короли к тем пошлинам, которые они собирали с купцов, плывущих по Одеру и Эльбе, добавили пошлины с перевозок по Рейну и Везеру. Все крупнейшие реки Северной Германии оказались теперь под прусским контролем, и деньги с таможен широким потоком хлынули в королевскую казну.

А Фридрих-Вильгельм вербовал на эти поступления всё новых и новых наёмников. Правда, создавая мощную военную машину, этот король (прозванный впоследствии Гитлером «первым германским национал-социалистом») в ход её так и не запустил, поскольку полагал, что «война портит армию». Ведь воевать придётся на пересечённой местности, где сразу нарушится правильный строй и объявятся тысячи дезертиров. Нет, Фридрих-Вильгельм предпочитал шагистику на ровных парадных плацах, где солдаты двигаются, как заведённые механические игрушки.

— На гладком плацу солдат хорошо ногу держит! — пояснял Фридрих-Вильгельм после плац-парада офицерам-трубокурам, составлявшим его обычную компанию в Офицерском собрании. — И заметьте, господа, только на плацу солдат может железно печатать прославленный прусский гусиный шаг! Да! Да! Да!

Офицеры, собравшиеся в курительной, при одном упоминании о парадном гусином шаге сами гоготали словно гуси. Табачное сизое облако окутало курительную.

«Армия и табак — вот две вещи, которые обожает молодой король», — растолковывал по пути Василий Лукич любимые привычки нового короля. Посему, по совету хитреца дипломата, Пётр при встрече презентовал Фридриху-Вильгельму три пуда крепчайшего самосада и подарил трёх высоченных конногренадер из своего конвоя. Так что когда Роман догнал царскую свиту в Гевельберге, он недосчитался в своей команде отборных солдат.

— Мой Бог! Какие молодцы! Какие молодцы! — Прусский король только что зубы не осматривал у вытянувшихся в струнку гренадер и, обернувшись к Петру, признательно приложил руку к сердцу и попросил: — Пришлите мне из Москвы ещё сто таких гренадер, и я создам в своей гвардии роту русских великанов. Ведь вот по этой спине, — похлопал король по широкой спине Степана, — можно вкатить пушку в неприятельскую крепость!

— Ну что ж, подумаю... У меня, ежели по правде, таких молодцов в России — что песку на взморье! — Пётр не без насмешки дивился на радость венценосного собрата. С проданными гренадерами, преданно евшими царя глазами, он старался не встречаться взглядом. Да и с давнишней жалостью было покончено: вновь нахлынули мрачные заботы и государевы дела.

Ещё утром в Гевельберг Петру доставили известие, что царевич Алексей, должный прибыть в Мекленбург к русским войскам, по дороге исчез неведомо куда.

Пётр тотчас вызвал своего бывшего денщика, а ныне лихого Преображенского поручика Сашку Румянцева, угрюмо приказал:

— Поспешай сегодня же в Вену! Почитаю, токмо там, у императора Карла, и могло укрыться моё непутёвое чадо. Венский цесарь ведь Алексею по жене свояком приходится! Разыщешь Алёшкин след — быть тебе капитаном! Не отыщешь — пеняй на себя! — И, глядя в преданные Сашкины глаза навыкате, добавил: — Ступай к Шафирову, он тебе даст на дорогу и поиски секретные суммы.

Хотя Пётр и говорил спокойно, но в нём всё ходуном ходило от великого гнева. Давно ждал он от Алёшки подарочка, — но не такого! Сбежать во время войны в чужую страну! Такое токмо Курбский при Иване Грозном учудил[17]. Но то был бывший удельный князь, не царской крови. А здесь-то родная кровь бунтует! И эта нежданная измена мучила его при встрече с королём, как зубная боль.

Пётр резко отвернулся от жалобных взоров гренадер, сказал резким голосом:

— Дарю ещё сотню таких молодцов!

Фридрих-Вильгельм залебезил, стал сладок как патока. Дальше все дела с королём уладили быстро. Василий Лукич Долгорукий и прусский министр составили две декларации. В первой подтверждался прежний оборонительный союз и давались взаимные гарантии захваченных у шведов земель. Ежели шведы посягнут на Штеттин, царь обещал помочь Пруссии военной силой. Василий Лукич понимал, что от Штеттина пруссаки никогда теперь не откажутся, что они крепко связаны сим презентом. И посему настоял на взаимной поддержке. Хотя и с неохотою, Фридрих-Вильгельм в свой черёд обещал царю военный сикурс в случае новой высадки шведского короля в Прибалтике. Впрочем, накануне Фридрих-Вильгельм беседовал со своими генералами и те дружно заверили монарха, что, по всем сведениям, у Карла XII ныне и двадцати тысяч солдат не наберётся, и если он не самоубийца, то никогда не переплывёт Балтику. Ведь против его двадцати тысяч у царя Петра есть двести тысяч штыков, да и Пруссия имеет уже восемьдесят тысяч солдат. Так что можно смело подписывать любую декларацию. И Фридрих-Вильгельм подмахнул ещё одну: о возобновлении дружбы и помощи царскому родственнику, герцогу мекленбургскому женатому ныне на племяннице Петра Екатерине Иоанновне. Король знал, конечно, что сия декларация неприятна императорской Вене, требующей немедленного ухода русского войска из Мекленбурга, но Вены он не боялся: во время переговоров с Петром в задних покоях королевской резиденции в Гевельберге короля поджидал уже французский посланник, предлагавший тайный союз Франции с Пруссией. Поэтому король смело подмахнул и вторую декларацию и даже горделиво выпрямился, перехватив царский взгляд: «Каков, мол, я молодец!» На каждом шагу Фридрих-Вильгельм подчёркивал, что Пётр Великий во всём ему — лучший образец для подражания. И не только в делах армейских, но и в житейских: к примеру, в личной воздержанности и экономии. На завтрак, впрочем так же как и на обед и ужин, Фридрих-Вильгельм обряжался в донельзя обношенный старый кафтан, напяливал рваные, Грязные перчатки и заштопанные чулки, и всё время тянул старую песню, что это он подражает великому Петру, который тоже носил своё старое платье до износа. Меж тем сам Пётр, отправляясь в своё второе путешествие на Запад, как раз в Берлине сшил себе новый голубой кафтан с серебряным шитьём и парчовый камзол, купил дюжину свежих парижских перчаток и франтовскую тирольскую зелёную шляпу с фазаньим пером и почитал себя совершенным жентильомом, готовым покорить Париж. Поэтому сейчас показная экономия короля только раздражала царя. Когда же на обед, данный в честь приезда в Гевельберг Екатерины, Фридрих-Вильгельм явился в своём ханжеском наряде, Пётр не выдержал и съязвил, что отныне он понимает, почему Пруссия боится заключить с Россией против шведов союз наступательный, а не только оборонительный. Должно быть, в прусской казне нет денег даже на новые чистые перчатки для короля! Король вспыхнул, но промолчал: очень уж не хотелось ему скорого ухода русских войск из Мекленбурга. Но и нищим казаться было стыдно. И чтобы не ударить в грязь лицом и скрепить союз дарами Балтики, Фридрих-Вильгельм при расставании вручил Петру поистине королевский подарок: роскошный кабинет, инкрустированный янтарём, — знаменитую «янтарную комнату».

— Янтарь — это слёзы и улыбка Балтики! — глубокомысленно заметил при вручении презента прусский министр граф Мантейфель и пояснил Петру: — Балтика ныне плачет о кончине шведского владычества и улыбается своему новому хозяину, великому царю. Янтарная комната обретает достойного владельца!

— Уя! Я! Я! — дружно загоготали при сем офицеры-трубокуры; а на плацу, подгоняемые палкой капрала, по-гусиному задирали ноги и печатали шаг проданные за янтарь русские гренадеры, обучаясь прославленному прусскому шагу.

При расставании король проводил Петра до самой кареты, дружески обнял и расцеловал. И только находясь уже в Голландии, царь узнал, что, ведя с ним переговоры, Пруссия одновременно вступила в тайный союз с Францией, которая по-прежнему субсидировала Карла XII. Всё было столь зыбко и ненадёжно в европейской политике, что Пётр с горечью отписал в Сенат: «Дела ныне так в конфузию пришли, как облака штормом в метании бывают и которым ветром прогнаны и носимы будут, то время покажет».

В ГОЛЛАНДСКИХ ШТАТАХ

Глубокой осенью 1716 года, в густом ноябрьском тумане Пётр I второй раз в своей жизни прибыл в Голландию. Возле Девентера налетел добрый вест-зюйд и тотчас согнал с лугов и каналов густую туманную пелену. Выглянуло скупое осеннее солнышко, и на душе стало веселее. За окошком дорожной кареты замелькала столь памятная ещё по тому первому путешествию гостеприимная и благоустроенная страна. Всё в ней, даже крылечки и плитки мостовых, было отмыто до блеска, проносящиеся облака отражались в спокойной воде каналов. Над черепичными крышами мирно поднимались дымки от изразцовых печей-голландок, бодро крутились бесчисленные ветряки, вдоль нескончаемых каналов здоровенные битюги с лёгкостью тянули тяжёлые баржи, груженные шведским железом и польской пшеницей, испанской шерстью и парижской галантереей, эльзасской солью и швейцарскими сырами, лионскими шелками и бочками дешёвого итальянского вина. Всё это доставлялось могучим Рейном, в Роттердаме и Амстердаме перегружалось с речных барж на океанские тяжёлые суда, развозившие товары во все страны света. А в Голландию возвращались корабли, груженные антильским сахаром и ромом, бразильским кофе и красным деревом мегагения, виргинским табаком и каролинским хлопком. Голландия всё ещё считалась первым морским извозчиком, хотя океанские корабли больше заходили теперь не в Амстердам и Роттердам, а в Лондон и Ливерпуль. Как-то незаметно в ходе войны за испанское наследство Нидерланды из равноправного союзника Англии превратились в её второстепенного партнёра, и, заключая в 1713 году Утрехтский мир с Францией, английские министры не очень-то считались со своим союзником. В итоге от многолетней войны за испанское наследство никакого наследства Голландия не приобрела, хотя и потратила миллионы гульденов как на свою, так и на английскую армию. Ведь оборона страны зависела не столько от голландских, сколько британских войск, (не случайно и главнокомандующим союзными армиями был английский генерал сэр Джон Черчилль Мальборо). И если в первый приезд Петра I Голландские штаты ещё считались мировой державой; то ныне они оказались на вторых ролях. Голландия утратила главное в эту злополучную войну — большой капитал и господство на морях, которое надолго теперь перешло к Англии, имевшей ныне флот вдвое против голландского. И Петру, и его дипломатам (а царь взял в эту поездку целую плеяду своих лучших дипломатов: вице-канцлера Шафирова, Василия Лукича Долгорукого, Петра Андреевича Толстого, а в Гааге его поджидал блестящий русский посол князь Борис Иванович Куракин).

Многие поступки голландских властей показались мелочными, а подчас и вздорными. Так, республика наотрез отказалась взять на себя расходы по содержанию даря и его свиты. Затем голландские министры долго спорили, дарить или не дарить некую сумму на зубок царскому младенцу, которого Екатерина на днях собиралась родить, оставшись по пути в Безеле. Порешили не дарить, поскольку Безель — германский, а не голландский город. Мелочной и робкой была и большая политика гаагских министров. Петру и его советникам скоро стало ясно, что Голландия не только не хочет, но и не может быть посредником между Россией и Швецией, поскольку министры из Гааги всё время оглядываются на Лондон.

Правда, в Амстердаме, где ещё сильно было влияние друга Петра, бывшего бургомистра Якоба ван Витзена, и где проживало много купцов, торгующих с Россией, городские власти выделили деньги на содержание царя и его свиты и встретили царя с почётом: артиллерийским салютом. Однако местные газеты тотчас принялись дружно толковать о недавнем захвате русским флотом голландского судна, перевозившего в Швецию оружие и амуницию, и о недавнем повышении таможенных пошлин в Санкт-Петербурге. При этом повышение пошлин в новой русской столице газеты и политики из кофеен намеренно приписывали злой воле генерал-губернатора Санкт-Петербурга Александра Даниловича Меншикова, делая вид, будто сам царь ничего не ведает о деянии своего сановника. Расчёт был простой: оказавшись в Амстердаме, Пётр отменит распоряжение своего губернатора.

Но в этот второй приезд с ними говорил не ученик плотника, а государственный муж, прошедший через все невзгоды Северной войны. Пётр напрямик заявил Витзену:

— Прости меня, Якоб, но, пока швед царил на Балтике, приход каждого купца в Петербург был для нас светлым праздником. За смелость и риск я не только не брал с купца пошлины, но и платил за товар самую высокую цену! Ныне же, после Гангутской виктории, путь в Петербург свободен. И чистую воду для торговли на Балтике Россия добыла немалой кровью своих солдат и матросов, великими издержками. Так отчего же ропщут господа негоцианты, что мы, как водится во всех европейских государствах, установили обычные ввозные пошлины на товар? Или они всё ещё почитают нас невежественными варварами?

Витзен стал что-то бормотать об английских конкурентах, но Пётр лишь плечами пожал: пошлины для всех заморских купцов были в Петербурге равные.

«Как постарел Якоб!» — Пётр с сожалением посмотрел на маленького ссохшегося старичка, что ссутулился в кресле. А ведь двадцать лет назад перед ним предстал румянощёкий, приветливый бургомистр, внушающий почтение не только согражданам, но и самому королю Англии и штатгальтеру Голландии Вильгельму Оранскому! Сколько тогда было осушено за вечную дружбу винных чаш и кружек доброго пива! Теперь же одинокая рюмка коньяка стояла перед Якобом непочатой.

Слухи о неудачных переговорах Витзена с царём скоро разнеслись по всему Амстердаму, и газеты, словно по команде, взялись теперь ругать уже не Меншикова, а самого царя. Писали о его жадности, злорадствовали, что в Ревеле штормом разметало русский линейный флот, намекали, что в Северной войне возможны ещё разные повороты. Ретивые журналисты быстро пронюхали, что на сепаратный мир со шведами готовы пойти самые старые союзники Петра: польский король Август II и король Дании Фредерик IV, а ганноверский канцлер Бернсторф, ближайший советник курфюрста Ганновера и короля Англии Георга I, открыто сколачивает коалицию против царя, превратившись из его союзника в явного неприятеля.

Особенно газетная шумиха усилилась, когда стало известно о бегстве царевича Алексея. Сразу стали писать, что царевич бежал не иначе как к своему свояку, императору Карлу VI, который непременно даст Алексею сильное войско; что у царевича в Москве сильная партия из духовенства и старых бояр, да и в Петербурге и в армии есть свои доброжелатели; что в России возможен скорый переворот, после которого царя Петра в лучшем случае ждёт монастырь, а в худшем — Сибирь или плаха.

Напуганные всеми этими слухами, амстердамские банки наотрез отказали царю в кредитах. Посол Куракин попытался было заявить в Гааге протест по поводу газетных вымыслов, но министры ответствовали, что в Голландии существует полная свобода печати, и злорадно полюбопытствовали: а где же на самом деле обретается царевич?

Нет, не похоже было второе путешествие Петра в Голландию на первую его встречу с этой страной. Царя особенно мучил в эти дни не столько неудачный заем (золото и серебро нашли недавно русские рудознатцы на Урале и на Алтае), сколько полная безвестность в отношении пропавшего сына-наследника. Отправив в Вену для розыска царевича Александра Румянцева, Пётр наказал своему резиденту в Вене Веселовскому всячески помогать в сём поиске. В тот же, час командиру корпуса, стоявшего в Мекленбурге, генералу Вейде было приказано немедля выслать для поиска пропавшего наследника добрых офицеров, говорящих по-немецки. Известие о случившемся было отправлено также русским послам и резидентам в европейских столицах. Но только под новый год пришла наконец первая весточка: прискакавший из Вены Румянцев сообщил, что царевич точно был в Вене, виделся там с вице-канцлером Шенборном, а потом опять исчез. Куда же он делся? Пётр так жёстко взглянул на Румянцева, что у того дух захватило и мелькнула мысль: плохо придётся царевичу, ежели вернётся к отцу! Однако ответил царю бодро и обнадёживающе:

— Господин Веселовский просил на словах передать, что через одного секретаришку из канцелярии Шенборна он выведал, что царевича увезли в некий замок в Тироле.

— Молодец, Сашка, спасибо за добрую весть! Останешься пока в свите, тут для тебя дело есть! — Пётр подвёл Румянцева к окну и показал на человечка в чёрном плаще, разгуливающего перед царским домом. — Почитай, уже третью неделю сей молодец за мною следит! А кто таков — не ведаю. Вот тебе и задача: узнай, кто он и что ему надобно! В помощь себе возьми Корнева и его драгун.

Румянцев послушно щёлкнул шпорами, вышел. А Пётр сел за письменный стол и подвинул лист белой бумаги. Надобно было, ломая свою гордость, сочинять письмо цесарю. Ох как не хотелось, но куда деваться! Мало того, что бегство наследника окончательно сорвало займ у голландских банков в два миллиона гульденов, так ведь оно и добрый мир со Швецией может разрушить, внушив королю Карлу новые несбыточные мечтания. Вот и приходилось унижаться и, как ничтожному германскому князьку, просить императора: «Того ради просим, ваше величество, ежели сын мой, Алексей, в ваших областях обретается тайно или явно, повелеть его... к нам прислать, дабы мы его отечески исправить, для его же блага, могли».

Цесарь, само собой, и не подумал тотчас ответить Петру. И опять была тревожная неизвестность, и опять в английских, голландских и гамбургских газетах поползли слухи о скором возможном перевороте в Москве в пользу V беглого царевича.

Престиж царя в дипломатических кругах в эти новогодние дни упал столь низко, что английский король Георг, посетивший под новый год Гаагу, не подумал поселить Амстердам, где его поджидал Пётр.

К тому же за царём в те новогодние дни велась неотступная слежка. Следили равно и газетчики, и дипломаты, и тайные агенты. Саксонский посланец Лос прямо-таки прилип, к царской свите. А картограф, француз Ренар, заманил Петра к себе домой, обещая показать редкие карты. Как истый мореплаватель, Пётр не удержался и посетил Ренаров особняк. Карты у француза и впрямь были редкие, но отчего-то были карты Молдавии и Валахии, Балкан и Крыма, проливов Босфор и Дарданеллы. Осмотрев раритеты, Пётр хотел было их купить, но Ренар возмущённо всплеснул руками:

— Что вы, ваше величество! Я не купец! Примите сей скромный дар от чистого сердца!

Пётр не удержался, принял. И согласился остаться отобедать.

За столом его усадили рядом с прелестницей-маркизой де Бомон. Поднимая тост, маркиза забавно сморщила курносый носик и задорно провозгласила:

— Пью за императора Константинополя!

Пётр машинально чокнулся с маркизой и только потом сообразил, что под «императором Константинополя» маркиза имеет в виду его, Петра Алексеевича!

— Не закончив одну войну, начать другую? Нет-нет, мадам! Прутский незадачливый поход для меня был крепким уроком! — стал возражать Пётр.

Но бокалы шампанского уже осушили, и маркиза лучезарно улыбалась:

— Подумайте, сир! Тот, кто владеет Константинополем, станет владеть и Европой, и Азией! А что касается злосчастного урока, то вам ведь ничего не стоит отправить на Дунай не сорок, как в том Прутском походе, а двести тысяч солдат!

Пётр только усмехнулся, ответил уклончиво:

— Что вы, маркиза, я дряхлею, ведя нескончаемую войну со шведом. К тому же Россия истощена, и, поверьте, ни о чём я так не мечтаю, как прожить остаток своей жизни в мире и покое... — Здесь он вдруг почувствовал, как каблучок маркизы нажимает ему на ногу.

— Это вы-то, сир, дряхлеете? белоснежные ручки прелестницы вдруг обвили его шею. Глядя ему прямо в глаза, она прошептала: — Хотите, сир, сегодня же ночью проверим вашу дряхлость?

И он не устоял: прихватил с собой от Ренара и географические карты, и пышнотелую маркизу!

Наутро поспешили к нему на аудиенцию вице-канцлер Шафиров я посол Куракин. В один голос доложили, что сей картограф Ренар хотя и француз, но всем известен как английский агент!

— А маркиза де Бомон? — вырвалось у Петра.

— И она тоже! — наклонили головы дипломаты.

Петру впору было самому за голову хвататься. За дверью, украшенной толстощёкими амурами, трубящими во славу Венеры, беспечно распевала французские песенки прелестница-маркиза, вечор сама залезшая в царскую постель. С ней они до утра и опровергали его мнимую дряхлость! Маркизу Пётр тотчас выгнал безо всякого презента, но было уже поздно: во всех газетах и по всем кофейням поползли слухи, что царь у Ренара обсуждал планы захвата у турок Константинополя и приобрёл для нового похода на Балканы отменные географические карты. Так невинный банкет едва не завершился дипломатическим скандалом! Словом, надлежало быть осторожным и избегать соглядатаев.

Более всего среди последних надоедал Петру маленький человек в чёрном платье. Как выяснил вскоре Румянцев, то был комиссионс-секретарь при шведском после в Гааге, бароне Мюллерне, некий Прейсс. Фамилию свою он, впрочем, чаще писал с одной буквой «с» на конце, дабы совсем раствориться в голландских туманах.

Прибыв в Амстердам по прямому поручению барона Мюллерна, Прейсс не остановился в еврейском гетто у единоверцев, а, не пожалев серебряных гульденов, снял особняк как раз напротив дома архангельского купчины Осипа Соловьёва, где жил царь со своей свитой. Отсюда он денно и нощно мог наблюдать за Петром. Слежка та оказалась тяжёлой, поскольку царь вставал в пять утра, в шесть уже выходил на улицу в матросской зюйдвестке и носился по всему городу, как дикий горец: посещал верфи и мануфактуры, биржу и лавки, купеческие гильдии и кабинеты медиков, цейхгаузы и портовые причалы. Через малую замочную скважину Прейссу поначалу казалось, что царь просто «убивает время, занимаясь разными наблюдениями, преимущественно над всем тем, что относится к кораблестроению». Однако вскоре наблюдательный лазутчик отметил, что в действиях Петра имелась своего рода последовательность, и сообщил барону Мюллерну в Амстердам, что царь в эту поездку не топором на верфи машет, а «прилежно собирает всевозможные регламенты купеческих гильдий, кожевенных заводов и мануфактур и с большим вниманием всё изучает». При этом Пётр не скрывает, что собирается применить все эти уставы на практике, вернувшись в Россию. Прейсс сам слышал, как царь заявил племяннику Якоба ван Витзена на кожевенном заводе, что правила и регламенты голландских мануфактур нужны ему, чтобы наладить производство добрых товаров у себя дома, «поелику его государство способно на всякие улучшения, хотя и бедно пока хорошими учреждениями».

Вонища на кожевенном заводе стояла при том несносная, но господин Прейсс, стараясь не дышать, подошёл поближе к царю и поразился: царь, казалось, на Страшную вонь не обращал никакого внимания, весь поглощённый выделкой кож в огромных чанах.

— Молодцы! Добрые мастера! — сказал Пётр окружившим его работникам. И приказал Шафирову тут же выдать каждому мастеру по серебряному гульдену.

«А ещё говорят, что он скуп!» — поразился Прейсс и отметил, что «за добрую работу царь всегда готов платить добрые деньги».

В своих донесениях комиссионс-секретарь, конечно, усердно собирал и все слухи об отношении Петра I ксвейскому королю. Так, он поспешил сообщить Мюллерну, что в одном обществе царь заявил, что надобно знать, какое трудное дело — война, и хорошо, что у него такой достойный противник, как Карл XII. «Свейскому королю я обязан тем, что научился вести войну. Теперь же я ищу учителя, дабы заключить мир!» — громогласно, явно в расчёте на чужие уши, высказался Пётр за столом. «Вообще царь очень много говорит о желаемом мире и очень высоко отзывается о короле Швеции», — подчёркивал в своих донесениях комиссионс-секретарь. И здесь господин Прейсс писал то, что желал бы слышать первый шведский министр барон Георг Генрих фон Герц.

Самому Герцу, поскольку шведские каперы топили на Балтике голландские суда, шедшие в Россию, гаагский власти запретили пребывать в пределах республики. Но барон и не подумал вернуться в Стокгольм, а последовал из Гааги далее в Париж, где всегда был желанным гостем. Оттуда Герц и рассылал инструкции своим послам и дипломатическим агентам, требуя выяснить готовность русских к скорому миру. Хитрец Прейсс тотчас уловил желание первого министра отколоть Россию от Северного союза и в своих донесениях старался упомянуть прежде всего то, что было угодно высокому начальству. И был отмечен: получил право прямой переписки с могущественным министром.

В первом же своём донесении Герцу комиссионс-секретарь не преминул сообщить, что когда царь и упоминает о короле, то всегда отзывается о нём как о государе, наиболее им уважаемом, и не дозволяет в своём присутствии дурных отзывов о его королевском величестве. И далее Прейсс приписал: «При всех удобных случаях царь высказывает необыкновенное желание заключить с королём мир. Он только боится, что министры той и другой стороны затянут дело».

Но как раз барон Герц затягивать дело не собирался, и вскоре на помощь маленькому Прейссу прибыли из Парижа новые шведские эмиссары; генералы Ранк и Понятовский. Однако Прейсс встретил их печальным известием: царь на Новый год простудился, заболел и никого сейчас не принимает.

В болезни своей Пётр был повинен самолично. Слишком усердно «славили» Рождество: сперва у прибывшего наконец в Амстердам канцлера Головкина, а затем у посла Куракина. Вино вскружило голову, Петру вспомнилась первая поездка в Голландию и один матросский кабачок в амстердамском порту, где он отведал в те годы необыкновенно вкусных колбас и сосисок. Туда Пётр и взял курс, выйдя из куракинского особняка, прихватив с собой только такого крепкого питуха, как поп Битка. Во втором путешествии царя на Запад поп Битка был не столько походным священником, сколько походным князь-папой Всешутейшего собора. Сильный и велеречивый, Битка умел повеселиться рюмками и всегда был готов к сражению с Бахусом.

В матросском кабачке накануне Нового года стоял дым коромыслом. Петра в его зюйдвестке приняли за обычного матроса, да и чёрная борода попа Битки никого не удивила: мало ли сидело за столами бородатых шкиперов... Старая хозяйка кабачка давно уже умерла, но пиво и сосиски здесь по-прежнему были отменные. Пётр с удовольствием, чувствуя, как проходит водочный хмель, выпил целую кружку ледяного пива, затем чокнулся с Биткой и повторил, да и на посошок выпили по кружке. Ещё тогда Пётр почувствовал, что ледяное пиво словно сдавило горло, но ему было сего знака мало, и, выйдя на причал, он распахнул матросскую куртку.

— Смотри-ка, в гавани наш российский флаг! — Пётр весело показал своему спутнику на трёхцветный флаг, развевавшийся над тяжело груженным судном.

— «Святой Павел»! — медленно и торжественно прочёл поп Битка.

— Постой, постой! Да ведь это нашего хозяина Осипа Соловьёва корабль, пришёл из Архангельска, груженный строевым лесом! — оживился Пётр.

— Так точно, Пётр Алексеевич, с лесом и из Архангельска, — прогудел с капитанского мостика сам владелец судна, архангелогородский знатный гость Осип Соловьёв.

Через минуту Пётр стоял уже на капитанском мостике и похлопывал по плечу кряжистого купчину.

— Глянь, государь, здесь есть и другие наши суда: вон «Святой Варфоломей», пришёл вечор из Петербурга, за ним «Рафаил», шёл вместе со мной из Архангельска, а там вдали «Три святителя» и «Морфей» из Риги.

— Да сколько же сейчас у причала наших купцов? — удивился Пётр.

— Чаю, с добрый десяток наберётся!

— А ведь в первый мой приезд ни одного русского флага в гавани не было, да и сам флаг-то наш торговый я ещё к тому времени не сочинил! — весело рассмеялся Пётр. — А ныне судов-то наших не мене, чем гамбургских аль французских, токмо самим голландцам да господам англичанам по числу уступаем! — Пётр весело оглядел просыпающуюся утреннюю гавань.

— Государь, там в каюте завтрак сообразили на скорую руку, не откажи, отведай!

— Отведаем, отведаем! — ответил за Петра поп Битка и первым стал спускаться в капитанскую каюту. Отделанная ореховым деревом капитанская каюта на судне Соловьёва не уступала самой флагманской каюте Петра на линейном корабле «Ингермланд». Паркетный пол был навощён до блеска, в одном углу теплилась лампада перед иконой Николы-чудотворца, покровителя моряков, в другом помещалась марина славного голландского живописца Сило, в третьем стояла настоящая новогодняя ёлка, срубленная ещё там, на берегах Северной Двины. На массивном, привинченном к полу столе торжественно высилась серебряная супница. В ней дымилась наваристая жирная уха из свежего палтуса. Блюда с нежно-розовой сёмгой, бледно-жёлтой осетриной, копчёными угрями и миногой окружили супницу, как офицеры штаба своего генерала. На одном углу стола весело переливались в штофах цветные водки, на другом же в золочёном ведёрке поблескивало шампанское. По знаку хозяина матросы стали обносить гостей двумя кадками с икрой — одна с чёрной, другая с красной. Поп Битка черпал икру деревянной расписной ложкой, плотоядно причмокивая:

— Дары моря!

— Вижу, Осип, изрядно ты знаешься с Нептуном! — прохрипел Пётр, чувствуя, как после холодного шампанского снова перехватило горло.

Но опять не обратил внимания на сию безделицу. Весело пили за здоровье отечественного флота, за купецкое счастье, за процветание российской коммерции. И снова Пётр разгорячился и, вышагивая с Осипом Соловьёвым по причалу, долго и горячо обсуждал цену русскому строевому лесу на здешней бирже. А наутро проснулся в жару и без голоса.

— Ангина! — дружно заключили и царский доктор Арескин, и приглашённые на консилиум голландские медики.

Так что на новый, 1717 год Пётр оказался в постели и пил одно горячее молоко. Только через неделю жар спал и снова прорезался голос. Но слабость ещё долго не позволяла выходить из дома. От скуки царь перечитывал «Декларацию» датского короля Фредерика о причинах несостоявшегося в 1716 году союзного десанта в Швецию. Из рассуждений Фредерика выходило, что главным виновником провала в Сконе была Россия, вовремя не приславшая свои войска в Копенгаген.

— Ай да союзничек! Выходит, не датские адмиралы, до осени тянувшие с высадкой, повинны во всём, а мы с Аникитой Ивановичем Репниным, когда отказались высаживать наш корпус в Сконе глубокой осенью, дабы он не погиб там зимой от голода и холода! — сердито выговаривал царь своему послу в Голландии Куракину, только что прибывшему в Амстердам из Гааги.

Пётр сидел у жарко натопленного камина, зябко кутаясь в тёплый халат на вате (подарок китайского богдыхана), и сердито смотрел, как догорает в пламени злополучная датская «Декларация».

Борис Иванович Куракин стоял перед царём почтительно, но достойно — умение прирождённого дипломата. А ведь начинал он свою карьеру не в Посольском приказе, а в Преображенском полку и только после Полтавской виктории был определён Петром на дипломатическую службу. Впрочем, уверенность Петра, что «гвардеец всё может», в случае с князем Куракиным полностью оправдалась, и Борис Иванович показал себя способнейшим царским послом, одинаково ловко улаживающим дела и у папы римского, и с правительствами Голландии, Франции, Англии.

По своей жене Лопухиной Борис Иванович приходился царю свояком, но хорошо, что карьеру делал безо всякой родственной связи. Ведь после пострижения царицы Евдокии Лопухиной в монастырь родство с Лопухиными не столько сближало его с царём, сколько удаляло. Однако Куракин сумел своей выдержкой и ревностью к общему делу внушить Петру такое уважение, что мог подавать независимый голос по всем иностранным делам. Вот и сейчас он не стал кричать противу датского короля Фредерика, а спокойно заметил:

— Что Дания? Сие — политика малая! Хуже, когда такие лжи печатают в Лондоне! — И протянул Петру небольшую брошюрку «Кризис Севера».

Царь машинально указал Куракину сесть в кресло и начал быстро читать первые страницы.

— Ну и ну... — Голова Петра, украшенная тёплым колпаком, нервически затряслась. — Я и не ведал, что у меня за пазухой есть такой адский план: завоевать всю Швецию, захватить остров Готланд, установить протекцию над Данией, Норвегией и всей Северной Германией! Что там ещё врёт автор?

— Дале он нагло пишет, что Россия со временем захватит всю торговлю на севере Европы, а также торговлю с Персией и Турцией и станет главною соперницей Англии! — рассмеялся Куракин.

— Что ж, для англичан торговля — главный аргумент. Ведь их купцы готовы поджечь край света, токмо бы выгодно продать кусок коленкора! — задумчиво сказал Пётр.

— Так, государь. И ещё — все виктории россиян по этой брошюре предвещают скорое и неминуемое светопреставление! — пожал плечами посол.

— А я, конечно, для этого писаки антихрист и князь тьмы! И сие пишут не в раскольничьем скиту, а в просвещённом Лондоне! — Пётр сердито захлопнул книжицу.

Куракин развёл руками, улыбнулся лукаво:

— Наше счастье, государь, что сей пасквиль, хотя и издан в Англии, написан-то не англичанином. Как мне сообщает наш посол из Лондона, пасквиль сей сочинён шведским посланником графом Гилленборгом. И ещё одна новина, на сей раз из приятных: граф Гилленборг боле никаких брошюрок на Флит-стрите печатать не будет!

— Отчего ж так? — Пётр недоверчиво взглянул на своего блестящего дипломата сквозь круглые очки, которыми пользовался для чтения.

Куракин усмехнулся:

— А оттого, государь, что у оного шведского посланника был на днях в Лондоне обыск и при том сыскали секретную корреспонденцию графа Гилленборга и самого короля свейского с главарями английских якобитов. Похоже, король Карл и его новый первый министр голштинец Герц совсем умом тронулись: не закончив войну с нами, готовят уже высадку шведской армии в Шотландии и хотят с её помощью свергнуть короля Георга и снова возвести на английский трон Якова Стюарта. Парламент, само собой, в бешенстве, отношения Англии со Стокгольмом прерваны, и, по слухам, наш старый знакомец адмирал Джон Норрис весной опять поведёт эскадру на Балтику, супротив шведа! — Куракин довольно потирал руки.

— Вот это новость так новость! Спасибо, Борис Иванович, удружил. — Пётр поднялся с кресел и стал мерить спальню крупными шагами. — Нет, что ни говори, чудак Каролус — наилучший вспомогатель в нашем великом деле! Не зря я всегда за здоровие сего начинателя пил! Никакою ценою не купишь, что наш чудак сам делает! — И тут же приказал позвать в опочивальню канцлера.

Гаврила Иванович явился сразу, поскольку во время болезни царя все сопровождавшие его министры дневали и ночевали рядом, в приёмных покоях. О британских новинах канцлер уже ведал — из Лондона только что примчался Сонцев. Пётр встретил канцлера и вошедшего с ним Сонцева весело.

— Вот что, Гаврила Иванович! — приказал он Головкину. — Распорядись тотчас снарядить к брату нашему, королю Георгу, тайное посольство, дабы разузнали всё об английских шатаниях, и главное — объявят они весной войну шведам аль нет? А посольство то пусть возглавит Пётр Андреевич Толстой. Он темницы Семибашенного замка в Стамбуле вынес, чаю, и в лондонском тумане не затеряется. Ты же, тёзка, — Пётр обернулся к Сонцеву, — будешь Толстому первым помощником. И объясни ему разницу меж английским парламентом и турецким султаном.

Вслед за тем к Петру был допущен и сам Толстой, а уже на другой день тайное посольство отплыло в Лондон.

ТАЙНОЕ ПОСОЛЬСТВО

Залив Зюйдер-Зее, соединявший Амстердам с Северным морем, в зиму 1717 года покрылся льдом, и в Англию Пётр Андреевич Толстой со своими спутниками отправился из Гааги. Спасибо послу Куракину — подрядил добрую шняву с сухим трюмом, куда Пётр Андреевич и велел поставить короба с пушниной.

— Соболий бакшиш — верный путь к успеху! — лукаво подмигнул он Сонцеву, но тот кисло усмехнулся: — В Лондоне правит не гарем, а парламент, Пётр Андреевич. Боюсь, соболей там на всех не хватит! — За той кислой усмешкой Сонцева таилась обида.

Для столь важной миссии царь выбрал этого старого прохиндея Толстого, который полжизни просидел послом в Стамбуле, а не его, Сонцева, опытного знатока английских дел!

— Э, сударь мой! Что Стамбул, что Лондон — человек всюду одинаково слаб. — Пётр Андреевич добродушно вытирал лысину платком. — И бакшиш умному посланцу в его нелёгких трудах прямая подмога!

Толстой не без удовольствия оглядел свою маленькую, но уютную каютку с округлым окошком. Не то что темница Семибашенного замка, где турки томили его каждый раз, как объявляли войну России. А на памяти Петра Андреевича, пока он был послом в Стамбуле, турки объявляли войну трижды. От пребывания в темнице у Толстого слезились глаза, а лицо имело желтоватый, нездоровый оттенок. Но, к удивлению Сонцева, старец легко перенёс морскую качку, как ни в чём не бывало крепко стоял на палубе и дотошно расспрашивал о нравах и обычаях туманного Альбиона.

— Нынешние времена сами господа британцы именуют не иначе как эпохой пудинга! — насмешничал, как всегда, Сонцев.

— Отчего так? — вырвалось у Романа, который как глава охраны был при той беседе.

Стояли под крепким ветром, взирали, как закипают за бортом пенящиеся крутые волны. Корабль выходил в открытое море.

— Очень просто! — пожал плечами Сонцев. — Пудинг — любимое блюдо англичан. А в нынешней Англии всякий норовит урвать свой кусок пудинга!

— Что я говорю! — развеселился Толстой. — Всюду людишки одинаковые, только в Стамбуле бакшиш, а в Лондоне — пудинг.

«А про старика недаром говорят, что он хитрый лис!» — отметил про себя Сонцев и решил впредь насмешничать с Толстым осторожней. Сказал уже серьёзно:

— Оно точно — многие британские министры бакшиш за милую душу возьмут и улыбнутся любезно. Но дела при этом не сделают: сошлются на немалые трудности с парламентом.

— Ну а разве члены парламента бакшиш не берут? — Толстой воспалёнными глазами буравил своего собеседника.

— Отчего не берут, иные только тем и живут, что голосуют за тех, кто им больше платит. Джентльмен, живущий продажей своего голоса... Но их же, Пётр Андреевич, сотни, депутатов-то, — всем дать, никакой царской казны не хватит! — спокойно растолковывал Сонцев.

— А зачем всем давать? — удивился посол. — Я в султанском гареме бакшиш давал только первой жене и главному евнуху. И хватало. Слава Богу — три новые войны с турком удачно избег!

— Да иные депутаты по честности никаких денег не возьмут, а другие газетных статеек боятся... — снисходительно возразил Сонцев.

— Эко дело! Газетных писак бояться! — мелко и дробно хихикнул Толстой. — Ты мне другое скажи, сударь. Правда иль нет, что у короля Георга взяты из Ганновера в Лондон две метрески: одна тощая и длинная, по прозвищу «Мачта», другая, напротив, низенькая и толстая, прозвищем «Бочка». И как ты полагаешь: метрески те бакшиш возьмут?

— Эти возьмут! — равнодушно ответил Сонцев. — Но никакого доброго дела не сделают.

— Отчего так? Королевы испужаются? — приставал неугомонный посол, и Сонцев ещё раз подумал, что это очень опасный человек — вопьётся яко пиявка, не оторвёшь.

— Чего же им королевы бояться, ежели король открыто с ними в карете ездит и в театр ходит. Но токмо дела они всё одно не сделают, потому как и сам их король без большой власти.

— Как так король — и без власти? — искренне удивился Пётр Андреевич, привыкший общаться с султаном-самодержцем.

— А так, король в Англии царствует, но не управляет. Да и как нынешнему королю Англией управлять, ежели оный Георг даже английскому языку не обучен. Впрочем, тем он и парламенту, и лондонским купцам, и банкирам с Сити удобен, и они его ни на каких Стюартов не поменяют! — закончил свои пояснения Сонцев.

— Н-да... похоже, Лондон и впрямь не Стамбул! — сердито хмыкнул Толстой и не без задумчивости спустился ужинать в свою каюту.

Сопутников он с собой не пригласил: всем было ведомо, что Пётр Андреевич, хотя через руки его и проходили великие тысячи, был скуповат.

Впрочем, Сонцев был даже рад находиться подале от этой хитрой лисицы и позвал с собой отужинать Романа, которого давно и хорошо знал.

За бокалами золотистого рейнвейна, который заедали ост-индскими устрицами и копчёным угрём, он дружески расспрашивал Романа о прутской и финляндской кампаниях, а заодно передал и добрые вести о брате Никите, который обучался живописи уже не во Флоренции, а в Париже.

— Хотелось бы повидать братца, соскучился! — вырвалось у Романа.

— Вот возьмёт государь тебя с собой в Париж, тогда и увидишь! — улыбнулся Сонцев.

— А я думал, государь ныне за нами в Лондон последует? — удивился Роман.

Но Сонцев только головой покачал:

— Думаю, вся наша поездка — пустая затея. В Лондоне спят и видят, как бы наш флот на Балтике удушить. Ведь мы им там прямые соперники! И в этом едины: и король, и кабинет, и парламент! — На сем мрачном пророчестве Сонцева дружеский ужин и закончился.

А поутру корабль уже вошёл в Темзу и открылась Англия. Как и Толстой, Роман впервые был в этой стране и, в отличие от скупого на слова царёва посла, открыто всему удивлялся.

В самом деле, Темза точно и не река, а многолюдная першпектива. По обеим её сторонам тянулись бесконечные верфи и доки, парусные мануфактуры и пороховые мельницы. Гремели тяжёлые молоты в кузнях, где ковались якоря, визжали лесопилки, многоголосый гомон оглушал берега.

— Где табачком пахнет — там склады Вирджинской компании; ромом отдаёт — это катят бочки с кораблей, прибывших с вест-индских островов; порохом дохнуло — сие королевский пушечный арсенал в Вулвиче! — пояснял Сонцев диковины Темзы. — А сей монстр, что тянется на десяток вёрст, — верфи знаменитой Ост-Индской компании, самой великой в мире. Токмо на её верфях работает тридцать тысяч мастеров и грузчиков-докеров. Суда сей компании поболе королевских, и ходят за мыс Доброй Надежды в Индию и на Молуккские острова. У Ост-Индской компании своё войско и флот, который сторожит два океана: Индийский и Тихий!

— Слышал я, с ост-индских верфей не токмо купеческие, но и многие пиратские корабли сошли... — перебил Сонцева посол.

— Нынешний самый страшный пиратский корабль «Авантюристка» спущен был подале, с верфей королевского военного флота. Да и капитан оной «Авантюристки», Килл, прежде был королевским офицером и послан был со своим фрегатом ловить в Индийском океане морских разбойников. Однако за мысом Доброй Надежды спустил королевский флаг «Юнион Джек» и поднял чёрный пиратский «Весёлый Роджер».

— Чем же объяснить сие? — поразился Роман.

— А тем, что каждый хватает здесь свой кусок пудинга! — за Сонцева сердито пробурчал Пётр Андреевич. Как человек умный и сообразительный, он ясно представлял теперь, каким болваном он был вечор в глазах Сонцева, когда сравнивал тишайший, погруженный в восточную сладострастную негу Босфор с сей промышленной выставкой на Темзе.

За три часа, пока шли вверх по реке, прямо на их глазах было спущено с эллингов с добрый Десяток купеческих и военных судов.

«Вот отчего англичане величают свою страну владычицей морей!» — подумал Толстой. И понял: рождение сильного Российского флота вызывает у сих мореплавателей только соперничество и неприязнь...

Вслух же посол сказал своим спутникам:

— Да, немалые, чаю, тайные препоны будут нам в сём английском Вавилоне!

Впрочем, в Лондоне посольство Толстого встретило даже не тайные препоны, а открытую враждебность. Хотя после разоблачения шведского посла Гилленборга в связях с якобитами Англия и разорвала отношения со Швецией, британский кабинет разрыв тот почитал временным и случайным, вызванным очередным сумасбродством шведского короля. Всерьёз воевать со Швецией в Лондоне не собирались, и тем более не хотели вступать в прямой союз с Петром I. Британские министры гораздо охотнее поддержали бы приходящую в упадок Швецию, чем сильную Россию, но всю их игру смешал этот сумасброд Карл XII, затеявший шашни с якобитами.

Среди министров самым горячим супротивником России был (Сонцев о том узнал через свои старые связи) министр иностранных дел Стэнгоп. Впрочем, и многие другие министры в Лондоне охотно возвратили бы московитов к их прежнему варварству, когда у Москвы был один свет в окошке — торговля через Архангельск! И английские, и голландские купцы сами назначали цены на товары, как где-нибудь на Ямайке.

Балтика же открыла русским прямой путь в Европу, и пришёл конец англо-голландской вековой монополии. Посему не только британские министры, но и многие купцы в Сити мечтали с помощью шведов вернуть Россию в Азию, удушив её балтийскую торговлю.

Ещё большими недоброжелателями России оказались придворные курфюрста Ганновера Георга, который ныне стал королём Англии. Первый ганноверский министр Бернсторф, родом мекленбуржец, прямо зеленел от злобы при мысли о русских полках, стоящих в Мекленбурге. И хотя приглашены те полки были самим герцогом мекленбургским, Бернсторф готов был пойти на всё, чтобы убрать Россию из Германии. Узнав о появлении Толстого в Лондоне, ганноверец не медлил ни минуты, поскольку знал, что в парламенте многие депутаты стали дружелюбно относиться к союзу с Россией, особенно после разоблачения якобитских связей этого дурака Гилленборга.

Наряду с ненавистниками России в Англии всегда были и её друзья. Петровские перемены, которые поворачивали, эту огромную загадочную страну лицом к Европе, приветствовали многие дальновидные англичане, среди них великий физик Ньютон и знаменитый автор «Робинзона Крузо» Дефо. Бернсторф знал, что и в самой правящей партии вигов имелись деятели, которые прямо говорили, что новая балтийская торговля России будет выгодна в англичанам, поскольку русские товары польются уже не узким ручейком через далёкий Архангельск, а пойдут в Лондон широкой полноводной рекой. И в Сити многие полагали, что надо скорее покончить с войной на Севере и помочь России заключить мир со шведом. В стане миролюбцев (и это Бернсторф считал особенно опасным) оказалась и восходящая звезда партии вигов сэр Хорас Уолпол. И надобно было поспешать и предупредить возможную дружбу сэра Уолпола с Толстым. Ведь в Лондоне не было ни для кого тайной, что Уолпол, как никто» успевает ухватить свой кусок пудинга. А Толстой (о том было известно всей дипломатической Европе) ещё в Стамбуле отличился как великий мастер бакшиша того же пудинга.

Вот отчего, получив из Гааги верное известие, что Куракин ищет корабль для российского посольства, Бернсторф решил устроить русским знатную встречу. И личный секретарь ганноверского министра герр Шульц получил некое странное поручение, выполняя которое в тот же день отправился в самые непотребные кварталы Лондона.

В эпоху пудинга в Англии, случалось, не проводили большого различия между настоящим джентльменом и джентльменом с большой дороги. Иные бандиты были столь известны в стране, что на казнь одного из них, Джонатана Хайльда Великого, собралось полмиллиона лондонцев — столько, сколько собралось, только полвека назад, на казнь короля Карла I Стюарта. Вскоре после этой нашумевшей казни разбойника была поставлена в Лондоне и знаменитая «Опера нищих» молодого Грея. В ней открыто утверждалось, что разницы между настоящим джентльменом, нажившимся на спекуляциях на бирже мыльными пузырями, и «джентльменом удачи» попросту никакой не было.

Посему никто особо не удивился посланцу министра в прокуренной зале таверны «Дикий вепрь», где за стойкой над головой трактирщика красовалась надпись: «Здесь вы можете напиться допьяна за четыре пенса и до упаду за восемь!» Да и сам герр Шульц был тёртый малый и, в отличие от своего министра, прекрасно знал лондонский сленг.

Через минуту после разговора с трактирщиком его провели в заднюю комнату, где за бутылью джина восседала мрачная парочка: долговязый белобрысый верзила по кличке Красавчик Пэс и здоровенный матрос со сломанным носом по кличке Виконт, Если Пэт заполучил свою кличку, как и герцог Мальборо, за то, что мог уломать любую богатую старуху, то матрос заработал своё прозвище после честного боксёрского поединка в доках Ост-Индской компании, когда ему сломал нос могучий кулак самого виконта Сант-Джона Болингброка. Поскольку оный виконт, бывший министр королевы Анны, столь неравнодушный к боксу и династическим интересам Стюартов, после воцарения ганноверской династии в 1714 году оказался в бегах во Франции, то побитый им матрос здраво рассудил, что сэр Болингброк своим знатным ударом посвятил его как бы в рыцарское сословие и потому уверенно откликался на кличку «Виконт».

С этими «аристократами» знаменитой тюрьмы Ньюгейта и свёл трактирщик герра Шульца.

— Чистые херувимы, прямые сподручные Великого Джонатана, работают только по-крупному... — весело рекомендовал он своих молодцов, упрятывая подальше во внутренний карман мешочек с золотыми.

— Принеси перо и бумагу и оставь нас! — приказал герр Шульц трактирщику и спокойно уселся за один столик с «джентльменами удачи». Если бы хозяин таверны полюбопытствовал и стал подглядывать, то увидел бы прелюбопытную сценку: герр Шульц увлечённо начертал план какого-то уединённого особняка, а затем передал Красавчику и Виконту вместе с планчиком и заветный ключик. Но трактирщик никогда не интересовался планами своих опасных гостей, помня, что совсем рядом протекает Темза с её илистым дном. Он вышел из-за стойки только после того, как герр Шульц потребовал:

— Подай ещё джину ребятам! Да через меру не усердствуй — их ждёт скоро великое дело!

Уже при разгрузке шнявы Роман ощутил на себе чей-то острый как кинжал взгляд, а затем некто у сходен словно нечаянно задел его плечом и заглянул в лицо. Притом незнакомец приподнял треуголку в знак извинения, хотя не мог скрыть недобрую усмешку.

«Впрочем, может, всё сие — пустой страх!» Роман продолжал следить за погрузкой посольского добра на грузовые фуры и совсем успокоился, когда вся кладезь была погружена и тяжеловозы зацокали по булыжнику улиц лондонского предместья.

Особняк, снятый для посольства Сонцевым, стоял за крепким каменным забором и окружён был садом. Роман сам проверил на прочность калитку и ворота и обошёл высокий забор. Всё было прочным и основательным — по-английски.

И всё-таки смутная тревога не покидала его. Через день после приезда Роман проснулся вдруг в. холодном поту: ему померещился через окно опять острый кинжальный взгляд. Он схватил заряженный пистоль и подскочил к окошку, но увидел только полоску лунного света в саду. Роман хотел было уже снова вернуться в объятия Морфея, как вдруг услышал тихий скрип двери, открываемой в кладовку, что была за прихожей.

«Уж не Пётр ли Андреевич спустился вниз пересчитать свои соболя? — усмехнулся было Роман, но тут же удивился: — Отчего же ночью?» И здесь рука сама привычно потянулась за шпагой и Роман пулей вылетел в прихожую. Двери в кладовую были и впрямь распахнуты, и, похоже, Романа тут не ждали: два молодчика уже взломали большой сундук и быстро набивали мешки драгоценными соболями.

— Стоять! — приказал Роман.

Грабители обернулись, и в одном из них Роман тотчас узнал того господинчика, что толкнул его у сходен. Но в сей миг второй грабитель дунул на свечку и с такой силой ударил драгуна головой в живот, что выбил его за порог. Падая, Роман успел выстрелить и, судя по крику, зацепил пулей одного из нападающих. Однако когда он поднялся и выскочил на крыльцо, грабителей и след простыл. Только по булыжнику зацокали копыта лошадей.

— Всё одно — не догнать! — сердито пробасил сержант, выскочивший на выстрел. — Для этих разбойников улицы — всё одно что для нас родной лес!

— А где же караульные? — сердито спросил Роман.

— Эвон у ворот и лежат, сердешные! — Сержант нагнулся к солдатам и покачал головой. — Не иначе как били обоих в висок — насмерть!

У стены Роман нашёл ещё одного караульного: того закололи кинжалом в спину.

— А дверь-то они открыли без взлома, ключиком! — заключил спустившийся со второго этажа посол. — Интересно, кто им сей ключик дал? — Толстой спрашивал почему-то не Романа, а Сонцева.

— Уж не думаете ли вы, что это я сам разбойникам заветный ключик дал! — возмутился тот.

— Ключи, окроме нас, были и у повара, и у девки, что дом убирает, да и у самого хозяина дома! — пояснил Роман.

— Словом, весь Лондон мог пожаловать к нам в гости! — сердито покачал головой Толстой. — Хорошо, что хоть ты, Корнев, не спал.

Только за завтраком посол отошёл сердцем и, к немалому удивлению Романа и Сонцева, даже повеселел.

— Дивитесь, судари мои, чему я радуюсь? А лучше поразмыслите: коли засланные разбойники наш бакшиш хотели взять, значит, в Лондоне есть знатная особа, которая согласна тот бакшиш принять. И, чаю, в особе той — залог нашего успеха. Вот ты, князюшка, и поищи в Лондоне ту знатную персону. Да на самых верхах ищи, средь здешних правителей. Ну а ты, драгун, собирайся в порт, вдруг встретишь там своего обидчика! — И, раздав поручения, Пётр Андреевич засел за письмо к государю.

— Твои молодцы с большой дороги, Шульц, полные идиоты! Вместо того чтобы убрать посланца царя, стали грабить кладовку. Ступай и проследи, чтобы, по крайней мере, эти молодчики нигде не проболтались о своих подвигах. Особливо Виконт, он скорее всего, опять шляется в доках. Если его узнают русские — быть беде! — Граф Бернсторф небрежным жестом отпустил своего секретаря. Затем повернулся к сухощавому человечку с лисьей мордочкой, сидевшему в креслах, и простонал:

— Вот так всегда, Джефрис, вокруг нет нужных людей!

— Отчего же, граф? Мне кажется, ваш секретарь — малый с головой, да вот подвели его эти «виконты». Чувствую, придётся мне самому взяться за дело. Это ведь нужно Форин оффис не менее, чем вам, граф! Не хватало, чтобы имя первого министра короля, пусть и ганноверца, было замарано в мокрое дело! — Джефрис презрительно оглядел побледневшего графа и процедил: — Прикажите выправить мне бумагу на переводчика-ганноверца, какого-нибудь «фона».

— Фон Штааль подойдёт? — услужливо пробормотал министр.

— Вполне! Только подпись ставьте неразборчивей. И ваше счастье, что в плену я выучил русский язык! — снисходительно улыбнулся Джефрис.

— Ну что же, похоже, наше дело в надёжных руках! Недаром говорят, что этот скользкий как угорь Джефрис — самый опытный агент британской секретной службы. Вот и пусть не только мы, ганноверцы, но и англичане покрутятся вокруг московитов! — И граф Бернсторф оставил свой кабинет, отдавая дело в руки секретной службы его величества.

В гавань Роман отправился с толмачом, любезно присланным из канцелярии графа Бернсторфа. Этот немчик с какими-то рыбьими, ледяными глазками особого доверия Роману не внушал, но деваться было некуда — без толмача ему в доках не обойтись. А он был уверен, что искать давешних разбойников надобно было там, в гавани, и прежде всего искать того незнакомца, который вечор так толкнул его при разгрузке шнявы.

У гаванского причала Роман разыскал своего шкивера, который командовал разгрузкой. Но на вопрос Романа, помнит ли он вчерашнего грубияна, что едва не столкнул его со сходен, огненно-рыжий ирландец-шкивер сердито сплюнул: мало ли какой люд шляется у пристани.

— На нём была ещё такая странная шляпа? — не сдавался Роман.

— Испанская, с длинными полями! — встрепенулся шкивер.

— Вот-вот, испанская! — Роман чувствовал, что напал на след.

Но шкивер хотя и запомнил шляпу, не мог вспомнить её хозяина.

— Постойте, а не пройти ли нам в пивнушку Мэта. Мэт помнит всех своих посетителей, а тот малый наверняка там часто бывает! — предложил шкивер, показывая на домишко с замызганной вывеской, вокруг которого уже с утра толпились портовые пьянчуги.

— О нет, это неудобно! — вмешался вдруг толмач-немец. — Я, дворянин фон Штааль, не могу сидеть рядом с этими пьяницами!

— Что поделаешь, служба есть служба! — рассмеялся Роман щепетильности ганноверца и сказал твёрдо: — Пока служишь, пойдёшь, куда скажу!

Пригласил он составить компанию и шкивера.

Тот вытянул часы из кармана, хмыкнул:

— Адмиральский час! Самое время промочить глотку!

В пивнушке было полно народу, к стойке не протолкнуться, но рыжего шкивера здесь хорошо знали, и скоро он беседовал уже с самим хозяином заведения, стариной Мэтом. Услышав о чудной испанской шляпе, старый Мэт сердито нахмурился:

— Да это не иначе как Виконт! Никогда не был в Испании, а носит испанскую шляпу! И гонор испанский! Пиво ему подавай, видишь ли, с утра свежее! Ну я и выставил его из паба!

— А куда он пошёл? — не отставал Роман.

— Чёрт его знает, скорее всего в доки. Сегодня там будет хороший бокс. Наш верзила Джон — против одного великана, негра с Ямайки! А Виконт почти ни одного боя не пропускает! — По всему чувствовалось, что хозяин паба имел зуб на Виконта, так охотно он вывел Романа на след.

Вечером Роман и фон Штааль стояли уже в шумной толпе грузчиков и «джентльменов», собравшихся в пустующем складе. Посреди, на брёвнах, была устроена площадка, и два полураздетых мужика принялись усердно лупцевать друг друга. То было новое для тогдашней Европы ристалище — бокс. Правила бокса сочинил сам виконт Болингброк после того, как уложил в честном бою ударом в висок знатного бойца из ост-индских доков. «Первые правила гласили: драться только в перчатках, в висок не бить, ногами не лягаться!» — объяснил Роману переводчик. Но виконт Болингброк был сейчас далеко в Париже, а другой Виконт в своей роскошной испанской шляпе восседал прямо напротив, по другую сторону площадки, и Роман сразу узнал его. Когда толпа повалила к выходу, драгун легко разыскал в ней своего Виконта. Молодчик шёл, раскачиваясь, словно на палубе в крепкий шторм.

— Штормит Виконта! — Какой-то грузчик ударил малого по спине, и тот упал в лужу.

— Может, сейчас возьмём? — прошептал толмач.

— Сперва проследим, к кому он путь держит. Ведь нам не Виконт, а его заводила потребен! — не согласился Роман и отвёл руку немца, уже занесённую над Виконтом. И ахнул: на нежных пальчиках господина фон Штааля красовался стальной кастет.

— Это так, для обороны! В доках-то страшно, — скривился в усмешке переводчик.

В эту минуту Виконт вдруг захрипел и Роман наклонился, чтобы поднять пьяницу на ноги.

И тут страшный удар обрушился ему на голову. Фон Штааль не признавал правил бокса: ударил по затылку с размаха.

Очнулся Роман, к своему немалому удивлению, в своей постели. Рядом с ним сидел улыбающийся Сонцев:

— Везёт тебе, драгун, жить будешь! — И на немой вопрос Романа, кто же это с ним учинил, только плечами пожал: — Да тот немчик к тебе ручку и приложил. А в канцелярии фон Бернсторфа говорят, что никакого фон Штааля они к нам не посылали, да и послать не могли, поскольку такого у них нет. Хозяин паба того немчика знает и уверяет, что переводчик тот никакой не фон Штааль, а герр Шульц, доверенный человек Бернсторфа. И не иначе как тот немчик и ключик ворам передал, а когда разыскал ты Виконта, то и тебя шмякнул. А того пьяницу Вионта за ноги — ив Темзу! Твоё счастье, Корнев, что пока он с Виконтом возился, тебя шкивер наш подобрал. А не то и ты бы увидел дно Темзы.

Вслед за Сонцевым явился проведать Романа и Пётр Андреевич, по-стариковски поахал и поохал:

— Вот какова война, даже в мирном городе людей из-за неё бьют! Ну а посольство наше, сокол ты мой, к концу идёт. Не хотят британские министры с нами в союз вступать. Никакой бакшиш не помогает!

На другой день, когда Роман попытался ходить, его снова навестил Сонцев. Рассказал, что в бумагах шведского посла Гилленборга, в коих найдена была его переписка с якобитами, часто упоминалась и фамилия царского медика Арескина. Это привело в такой гнев короля Георга и его премьер-министра, что даже сэр Уолпол не помог: пришлось не союз с англичанами заключать, а приносить им извинения. В свой черёд сей английский демарш разгневал Петра Алексеевича, и он сразу отозвал тайное посольство из Англии. Корабль с посольством взял обратный курс на Гаагу.

НОВЫМ КУРСОМ

Надеждам Петра на скорую войну Англии со свейским королём не суждено было сбыться. В Лондоне пошумели в парламенте и в газетах по поводу связей шведского посланника Гилленборга с партией якобитов, но тем дело и кончилось. Гилленборга освободили из-под стражи и выслали из страны, а затем стали уже шуметь о царском медике шотландце Арескине как отъявленном якобите. Вскоре привёз известие и Толстой, что в Лондоне верх взяла ганноверская партия, которая почитает истинным неприятелем на Балтике не столько шведов; сколько Петра I. Как бы в подтверждение этого известия англичане в Гааге прервали переговоры с Куракиным, а король Георг, отправлявшийся из Голландии в Ганновер, снова отказался от встречи с царём. Зато Петра посетили послы германского императора и Дании. Имперский посол барон Гейм гордо потребовал, чтобы русские немедля вывели свой корпус из Мекленбурга. Пётр ответствовал, что войско то предназначено для скорого десанта в Швецию совместно с датчанами. Посол усмехнулся криво и заявил, что никакого десанта в 1717 году не будет. Пётр в ответ спросил напрямик: где Вена прячет беглого царевича? Несколько сникший барон сказал не без растерянности, что сие ему неведомо.

Явившийся следом за Геймом датский посол Вестфален и впрямь объявил, что король Фредерик в этом году отказывается от русского сикурса.

— Значит, высадки в Сконе и впрямь не будет? — спросил Пётр.

Дипломат закрутился и ответил уклончиво:

— Король Фредерик полагает, что царь может действовать, как сочтёт лучше для себя и своей воинской славы.

Словом, Северный союз разваливался у Петра прямо на глазах.

И добро бы бывшие союзники расходились с миром. Похоже, что иные из них, как Англия и Ганновер, не только чаяли сепаратного мира со шведами, но и мечтали составить новую коалицию — на сей раз против России. С тем, что министры Георга I лелеют столь коварный замысел, были согласны и прискакавший из Гааги Куракин, и приплывший из Лондона Толстой. Выслушав отчёт Петра Андреевича о его лондонских мытарствах и злоключениях, Пётр совсем уверился, что надобно искать в европейской политике новые пути и самому мириться со шведами.

И тут господин Прейсс дождался наконец своего часа: царь стал прощупывать подходы к барону Герцу.

— Ну что ж, коль господа англичане и ганноверцы не хотят жить с нами в дружбе, и мы в своих поступках ныне вольны! — Пётр отвёл взор от маячившего за окном человечка в чёрном плаще и, обернувшись к стоявшим за его спиной министрам, кивнул:

— А ведь это меня швед сторожит! Сашка Румянцев всё об этом агенте спроведал!

На другой же день доктор Арескин доставил царю не новые лекарства из аптеки, а привёл посетителя: эмиссара партии якобитов графа де Мара. Пётр принял графа наедине в спальне. При этом заметил своему доктору:

— Вот что, Арескин. Нам ведомо, что лондонские газеты кличут тебя не иначе яко Эрскин и что ты у якобитов человек не последний. Зови своего графа, но помни, что я болен и много говорить не могу.

В ответ на горячие слова графа де Мара о восстановлении славной династии Стюартов на британском престоле Пётр только уныло покачивал головой. Известием же о том, что якобиты могут быть посредниками и похлопотать о мире между Россией и Швецией, царь заинтересовался куда более и даже спросил: через кого сие сделать можно?

— Через барона Герца! — сразу признался честный вояка-якобит.

— И где же сей барон ныне обретается? — не без лукавства спросил Пётр, которому прекрасно было известно нынешнее местонахождение барона.

— В Париже, где я его видел на днях! — отрубил граф де Мар.

Здесь Пётр устало откинул голову на подушку и объявил, что ему неможется. На сем аудиенция и закончилась. Но не без важных последствий, ибо господин Прейсс немедля сообщил своему послу в Гаагу, что царь принял доверенное лицо Герца, графа де Мара. А ещё через неделю из Парижа пожаловали новые посланцы: два иезуита от главы гишпанского кабинета кардинала Альберони. И сих посланцев Пётр принял у себя в спальне, и хотя чувствовал себя уже вполне здоровым, снова стал мнимым больным. Отцы иезуиты тотчас засуетились и хотели было уже бежать за какими-то укрепительными микстурами, но Пётр сказал, что от лекарств его уже тошнит, голова же у него совершенно ясная и он с удовольствием выслушает прожекты великого кардинала. Надобно сказать, что проекты Альберони превосходили даже великий прожект барона Герца. Если многомудрый барон хотел переменить династию в Англии, то кардинал задумал переменить королей не только в Лондоне, но и в Париже, и вместо малолетнего Людовика XV посадить на престол Франции короля Испании Филиппа Бурбона.

— А что же будет с регентом Франции, герцогом Орлеанским? — слабым голосом осведомился Пётр.

— Его кабинет будет уничтожен! — сурово ответили иезуиты.

И снова царь откинул голову на подушку, давая понять, что аудиенция закончена. Но когда посланцы Альберони вышли, Пётр соскочил с кровати, взял письмо кардинала и бросил его в камин. Бумага вспыхнула и обратилась в пепел. А Пётр пророчески подумал, что вот так же легко сгорит и весь великий прожект кардинала Альберони, из-за которого Испания будет втянута в войну чуть ли не супротив всей Западной Европы. Но своего Пётр опять добился: маленький человечек в чёрном, маячивший у его окна, видел, как прошли к Петру посланцы Альберони, и отписал уже барону Герцу, что царь вступил в переговоры с посланцами союзного шведам кардинала.

После приёма Петром якобитов и посланцев испанского Альберони шведский министр уверился, что он отныне на верном пути, поскольку не только он, Герц, переменил всю шведскую политику, но и царь подал ему явный знак, что мечтает о том же. И барон приказал Прейссу добиваться встречи с русскими во что бы то ни стало.

* * *

В начале февраля приехала наконец в Амстердам Екатерина. Когда она вышла из кареты, Пётр поразился бледности и утомлённости её лица — нелегко далась царице кончина новорождённого младенца, что случилось в Везеле. Всего пару дней и пожил сынок Павел, а затем Господь прибрал чистую душу. Впрочем, осмотревший Екатерину доктор Арескин заключил, что ничего страшного нет и государыня скоро поправится — надобно только более гулять, быть на свежем воздухе.

Пётр и сам засиделся дома и потому с удовольствием стал показывать Екатерине полюбившийся ещё с первой поездки город. Теперь он открывал Амстердам для близкого и родного человека, и делал это со всегдашним своим увлечением и радостью. Но, конечно, для Екатерины кожевенный завод или цейхгауз не представляли большого интереса, и потому Пётр старался показать ей места более занимательные для женщины.

Первым делом они посетили модные лавки, где Екатерина приобрела себе обновы из Парижа, кружева из Брабанта, английские лайковые перчатки и костюм амазонки для верховой езды. Царица оживилась, раскраснелась и, не стесняясь, торговалась с хозяином и приказчиками из-за флакона ароматной лаванды. Она и Петра приодела: посмеялась над его берлинскими нарядами, и особенно над нелепой зелёной шляпой с фазаньим пером, сама выбрала для него модный костюм из тёмного испанского бархата, с золотыми галунами и бархатным беретом.

— Вылитый Рубенс! — восхитилась она, когда Пётр предстал перед ней в этом наряде, и потребовала: — А теперь пойдём, сударь, смотреть настоящего Рубенса!

Пётр знал, что она любила живопись и не случайно привезла в своём обозе ученика-живописца Андрея Матвеева, мать которого служила у неё прачкой. По её настоянию Пётр устроил способного мальчонку в мастерскую к художнику Моору.

— Вот увидишь, мастер из него выйдет добрый, не хуже твоего любимца Никитки! — вырвалось у царицы.

— Ну, до Никиты ему далеко! — рассмеялся Пётр, довольный горячностью Катеринушки, которая, похоже, отходила от своего везельского горя. — Сам дюк флорентийский пишет мне, что Никита превзошёл своего учителя, славного академика Реди! Впрочем, и твой малый бойкий, карандаш у него востёр! — Вечером царь внимательно рассмотрел беглые рисунки Андрея, потрепал беленького мальчонку по голове. — Будешь у Моора хорошо учиться, как знать, может, со временем и сравняешься с моим Никитой!

На аукционы и в картинные галереи царя и Екатерину сопровождал швейцарский художник Гзель, представленный царице Куракиным. Гзель писал портреты Екатерины и её фрейлин, писал скоро, но «пусто», как выразился Пётр, так и не заказавший ему свой портрет. Слишком тщательно выписывал художник убор и наряды, лица же были точно у манекенов. Петру же нравилось, чтоб в портрете чувствовалась сильная натура. Это удавалось когда-то Кнеллеру и Купчинскому. Теперь же его персону писал примчавшийся из Парижа славный живописец Натуар. Впрочем, и Гзеля Пётр оставил, по просьбе Екатерины, при своём дворе: мастер хотя и средний, но зато, великий знаток голландской и фламандской школы!

На всех аукционах картин, которые Пётр усердно посещал в Амстердаме, услужливый Гзель всегда был рядом и показал себя отменным знатоком живописи.

По его совету Пётр приобрёл выполненные с блеском щеголеватые портреты ван Дейка, натюрморты маленьких голландцев Воувермана, Остоде и Мирса, пейзажи Рейсдаля, рисунки Рембрандта.

Но у царя уже выработался и свой вкус: более всего ему нравились марины, морские пейзажи Адама Сило и живописные полотна мастера из мастеров, славного фламандца Рубенса.

— Сей Рубенсов Венус прямо с тебя списан, Катюша. — Пётр показал ей на прославленную аллегорию Рубенса «Союз земли и воды». На бледных щёчках Екатерины вспыхнул её давнишний румянец, тёмные глаза повлажнели, стали бархатными, она незаметно взяла руку Петра и пожала её.

«Венеру» Рубенса Пётр приобрёл, к удивлению следившего за ним господина Прейсса, по-царски, не торгуясь. Так же легко приобрёл царь и анатомический кабинет своего давнего знакомца доктора Рюйша, и минеральный кабинет учёного-рудознатца Готвальда.

— Сию коллекцию минералов мы в России многократно преумножим, Катюша. Демидов недаром мне говаривал, что на Урале есть такое узорчатое каменье — малахит, какого во всём свете не сыщешь! — Пётр внимательно рассматривал собранные учёным каменья.

Екатерину же более всего интересовала ювелирная лавка, куда они собирались отправиться. А Пётр уже весь загорелся, представив, как Россия будет торговать изделиями из малахита и других полезных минералов.

— Да мало ли каких диковин кроется в наших недрах! Под нами, почитай, сокровища не менее великие, нежели на поверхности. Вот почему нам потребны добрые учёные-рудознатцы, а для их обучения и нужен минц-кабинет! — И Пётр купил его не торгуясь. Именно тогда, когда он приобретал коллекцию Рюйша и Готвальда, у него и родилась мысль создать в Петербурге Кунсткамеру.

Господин Прейсс взирал на новую причуду царя, позёвывая в уголке. Пётр поднимался на прогулки ни свет ни заря, да ещё мчался на самый край города. Прейсс еле успевал нанять извозчика и поспеть следом. И теперь он почти засыпал на ходу, кляня свою нелёгкую долю, — ведь минц-кабинет Готвальда размещался на самой окраине Амстердама. И когда Прейсс вслед за царём вышел на пустынную улицу, то увидел, что даже нанятый извозчик не стал его дожидаться. Царская карета тоже умчалась, а господин Прейсс заметался у подъезда, когда два здоровенных русских драгуна предупредительно взяли его под локотки. Он понял, что кричать бесполезно, и позволил усадить себя в вынырнувшую из-за угла карету. Сидевший в карете напротив Прейсса офицер вытащил из-за пояса заряженный пистолет и приложил палец к губам: тише, мол! Господин Прейсс понял, что его похитили и надобно молчать. Карета выехала за город и помчалась по укатанной дороге, которая вела, насколько понял господин Прейсс, на юг, в Гаагу или Роттердам. Однако карета скоро свернула на ухабистый просёлок, ведущий к уединённой мызе. Когда Прейсса вежливо ввели в хорошо протопленную гостиную, сопровождающий его офицер наконец объявил: «Вы в загородном доме русского посла в Голландии, господин Прейсс!»

Двери, украшенные победно трубящими в рога тритонами, отворились, и вошёл богато одетый вельможа в длинном завитом парике а-ля Луи Картроз, наклонил голову и учтиво представился:

— Князь Куракин! — Затем вежливо усадил Прейсса в удобное кресло работы славного Буля и улыбнулся самой чарующей улыбкой: — Извините за меры предосторожности, дорогой господин Прейсс. Но нам показалось, что вы о чём-то обязательно желаете переговорить с нашим государем, поскольку неотступно следите за ним! Так о чём же вы хотели переговорить, господин комиссионс-секретарь?

Прейсс понял, что русские о нём все знают. Между тем Куракин отпустил офицера, вскользь заметив:

— Мне кажется, господин Прейсс охотнее поговорит со мной без тебя! Так что спасибо, Румянцев, государь зачтёт тебе эту услугу! — И, повернувшись к Прейссу, снова улыбнулся совершенно дружески: — А не пригласить ли нам для нужного разговора вашего мужественного генерала Ранка? Ведь мой государь уже виделся с ним как-то на Минеральных водах в Пирмонте!

Так в загородной резиденции Куракина начались тайные переговоры с эмиссарами барона Герца.

* * *

Февральские вьюги в Голландии были недолгими. Сквозь несущиеся с Атлантики облака глянуло наконец яркое солнце, знаменитые своим удобством голландские дороги, посыпанные песком и толчёным красным камнем, скоро подсохли, и можно было отправиться из Амстердама путешествовать далее по Голландии. Пётр обязательно хотел при этом заглянуть в славное местечко Саардам, где он плотничал во времена Великого посольства, навестить там старых знакомцев, да и Екатерине показать первый дом, в котором он поселился некогда в Голландии.

Увидев эту хибарку Геррита Киста и чулан, в котором когда-то спал Пётр Алексеевич, царица искренне удивилась:

— Да как же ты тут умещался? Чай, во сне ноги к голове прижимал?

Своим роскошным парижским платьем Екатерина закрыла весь чулан, и Пётр про себя тоже удивился: в самом деле, как же он здесь спал? А потом махнул рукой, рассмеялся:

— Молод был, Катюша, и сон имел крепкий! Впрочем, тут всё теплее, чем, скажем, под Лесной, когда пришлось спать у костра прямо на мёрзлой земле!

Геррит Кист был ещё жив, и Пётр щедро наградил старика, посетил с ним кузницу и корабельную верфь, где наблюдал спуск корабля. Старый мастер оживился, словно скинул с себя десяток годков, и не столько был рад награде, сколько тому, что явился его великий ученик.

— Жив был и ещё один корабел — Корнелиус Кальф. Вместе с ним Пётр посетил новинку Саардама — писчебумажную фабрику, где внимательно ознакомился с её устройством.

— Бумагу мы, государь, делаем из русского леса, что твои купцы поставляют нам из Архангельска, — пояснил Кальф.

«А не проще ли завести такую вот фабрику в самом Архангельске иль, того лучше, в Петербурге — там вокруг тоже леса великие? — задумался Пётр. И тут же порешил: — Быть по сему! Бумага — всегда добрый товар!»

За столом в доме у Кальфа рядом с Петром оказался сын хозяина, молодой и весёлый человек, который то и дело пересыпал голландскую речь французскими словечками.

Оказалось, Корнелиус-младший обучался в парижской Сорбонне юриспруденции — науке важной и необходимой для каждой цивильной нации. Пётр охотно чокнулся с весельчаком-студиозусом за науку законов и признался, что как только завершит войну победным миром, сам засядет за составление свода российских законов и тогда в помощь ему понадобятся добрые юристы.

Студент стал нахваливать родную alma mater, Пётр неожиданно согласился с ним и заявил, что уже ради одной Сорбонны и прославленной Французской Академии наук стоит посетить Париж.

После того замечания, брошенного вскользь, не прошло и нескольких дней, как Петра навестил французский посол в Голландии граф Шатонеф. Примчался из Гааги в карете, запряжённой своей прославленной шестёркой испанских трабантов. Петра француз настиг уже в Утрехте, в городе, знаменитом тем, что именно здесь недавно был подписан мирный договор Англии и Голландии с Францией, завершивший войну за испанское наследство.

— Виконту Болингброку, отцу Утрехтского договора, Просто повезло, что у него был такой мудрый соперник, как Людовик XIV. Великий король вовремя понял, что Франция истощена долгой войной и жаждет мира! — Пётр видел, как благодарно вспыхнули глаза у. Шатонефа при первом же царском комплименте Людовику. Ведь старый граф был верным слугой покойного Короля-Солнца. — А мне вот не везёт с моим неприятелем! — как ни в чём не бывало продолжал царь. — Этот сумасброд, король Карл, словно и не видит полного разора Швеции и по-прежнему отвергает все мои мирные препозиции.

— Но, сир, Франция может стать посредником между вами и Карлом XII. Ведь мы, французы, со времён Ришелье — давние союзники Швеции, и наше слово там кое-что значит! — заметил посол.

— Ещё бы! Ведь Франция до сих пор ссужает деньгами шведского короля! — с горечью ответствовал Пётр.

— Сир, об этом всегда можно договориться, если вы встретитесь с регентом герцогом Орлеанским. Эти субсидии шведам — тяжкий жёрнов на нашей шее, и, думаю, регент снимет эту ношу с удовольствием.

Так начались переговоры о визите Петра во Францию, а в Париже тем временем из русского посольства в Гааге отправили необычный паспорт. Паспорт, составленный Куракиным, был оформлен на две персоны. Одной персоной был Ранк, для фамилии же другой персоны Куракин оставил свободное место.

— Чаю, государь, что сия тайная персона — первый министр свейского короля барон Георг Генрих Герц. От оного и зависит, быть или не быть мирной конференции со шведами! — сообщил Куракин царю. И просил его подписать пропуск, но Пётр не спешил.

Он знал, что по пути из Ганновера в Гаагу должен был заехать английский король Георг I. У Петра всё ещё теплилась надежда, что удастся договориться с ганноверцем при личной встрече. Ради возрождения Северного союза царь был готов принять главное требование Ангелин, Ганновера, Дании и Саксонии — вывести русские войска из Мекленбурга. То был последний шанс для спасения Северного союза. Но глас Петра оказался гласом вопиющего в пустыне. Когда Пётр прибыл в Гаагу, оказалось, что король Георг, убегая от встречи с ним, уже отплыл в Англию. Секретарь царя Макаров раздражённо отписал Меншикову: «С английским королём ничего Не сделано, и не виделся с его царским величеством, из Голландии помянутый король уехал в Англию, а датчане також ничего не хотят по своему обыкновенному упрямству».

Петру и его советникам стало ясно, что Северный союз окончательно развалился. И Пётр подписал паспорта на проезд через Ригу для генерала Ранка и ещё одной важной персоны.

В августе 1717 года сия персона объявилась перед Куракиным на лесной дороге и представилась как барон Георг Генрих фон Герц, первый министр короля свейского.

Герц, как и Куракин, имел все полномочия для предварительных переговоров. Во время бесед с Куракиным на лесных прогулках меж ними и было условлено открыть мирную конференцию на Аландах. Вслед за тем барон Герц и генерал Ранк смело отправились в Швецию через Ригу, не опасаясь русских караулов. Ведь в руках у них была подорожная, подписанная самим царём. Из Стокгольма барон Герц сообщил в Петербург, что его король согласен послать своих полномочных представителей на Аландские острова, где и должен был открыться мирный конгресс России со Швецией.

БЕГЛЫЙ ЦАРЕВИЧ

В хмурый ноябрьский вечер 1716 года в имперской Вене попеременно то шёл дождь, то ледяная крупа стучала по брусчатой мостовой. В такую непогоду не только мирные бюргеры пораньше забирались под пуховики, но и в знатных особняках скоро задували свечи и воя Вена погружалась во мрак. В такое тёмное ненастье ко дворцу вице-канцлера графа Шенборна подкатила дорожная карета, выскочивший из неё малый взбежал на крыльцо и принялся дубасить кулаком в тяжёлую массивную дверь. Вышедший на шум дежурный офицер приказал лакею отворить, и незнакомец, чертыхаясь на проклятую погоду, вошёл в прихожую и снял шляпу, но, похоже, не столько от учтивости, сколько оттого, что она совсем отсырела от дождя. Вслед за тем нежданный посетитель, объясняясь одинаково скверно на двух языках — немецком и французском, потребовал, чтобы его немедля проводили к вице-канцлеру по важному и неотложному делу. На замечание офицера, что граф уже в постели и лучше бы прийти к нему утром, часов в семь, незнакомец неожиданно оттолкнул лакея и ринулся по лестнице в графские апартаменты, но был задержан здесь караульным солдатом и камердинером. На шум и крики двери опочивальни отворились и появился сам вице-канцлер в шлафроке и небрежно надетом на лысую голову парике.

— В чём дело? — высокомерно спросил Шенборн.

Дежурный офицер начал было объяснять, что ворвавшийся господин немедля, во что бы то ни стало хочет говорить с графом. Незнакомец прервал его:

— Граф, у вашего подъезда сидит в карете наш государь-царевич и хочет непременно видеть вас!

— Какой царевич? Что за чушь?! — воскликнул граф, хотя уже знал наверное, что это за царевич, как он оказался в Вене и почему явился именно к нему, Шенборну. Ведь ещё два месяца назад русский посол в Вене Абрам Веселовский именно с ним, Шенборном, имел странный и деликатный разговор о неладах царевича Алексея с отцом. В конце этого разговора посол напрямик спросил: не выдаст ли император Карл своего свояка, ежели тот явится к нему просить убежище? В тот же день об этом разговоре Шенборн доложил его величеству и состоялся имперский совет. Разногласия в семье русского царя были в общем на руку имперской Вене: слишком уж усилился царь Пётр после Полтавы и Гангута, чересчур вольготно чувствовали себя русские войска на севере Священной Римской империи германской нации! При таких обстоятельствах бегство царевича в Вену и его просьба о покровительстве императора давали сильный козырь в дипломатической игре с Россией. Поэтому имперский совет дружно решил предоставить царевичу убежище и защиту. Но тогда всё казалось таким далёким, а теперь вдруг далёкое стало близким — и царевич ныне у дверей его дома. Шенборн мысленно похвалил себя, отметив, что правильно добавил, передавая ответ императора Веселовскому, что самый верный и надёжный друг царевичу в Вене — он, граф Шенборн. И вот она, удача! Царевич явился не в императорский Дворец или к этому зазнайке канцлеру графу Зинцендорфу, а именно к нему, Шенборну. И все нити дела царевича отныне в его руках.

Вице-канцлер приказал незнакомцу (то был Пётр Меер, слуга-немец, привезённый в Петербург ещё покойной женой Алексея) немедля позвать царевича в дом.

Неизвестно, о чём думал царевич, переступая роковой порог: ведь хотя Алексей и не принимал прямого участия в большой русской политике, но от Меншикова и господ сенаторов, со многими из которых он был в дружеских отношениях, он наверно знал о враждебном отношении Габсбургов к усилению могущества России на Балтике. Так что царевич ведал, что он переступил сейчас порог дома недруга его страны. Впрочем, ещё отъезжая из Петербурга, Алексей знал уже, что едет не на свидание с отцом, а бежит под защиту недоброжелателей Петра.

По дороге, в четырёх милях за Митавой, он встретил тётку, царевну Марью Алексеевну, возвращавшуюся из Германии, и объявил ей, что едет к батюшке. Но, ведая, что тётка была дружна с его матерью Лопухиной, осмелел и полупризнался:

— Я уже не знаю, буду ль угоден отцу иль нет, я бы рад куда спрятаться!

Тётка, по её позднейшему признанию, сказала жалостливо:

— Куда тебе от отца уйти, везде тебя найдут!

И стала выговаривать, что царевич совсем забыл свою мать-монахиню: не написал ей ни одного письма, не прислал посылочку.

— Да я и писать ей опасаюсь! — забормотал царевич, испуганно оглядываясь по сторонам, хотя обе кареты стояли одни на пустынной дороге, а сами они отошли для разговора на лесную поляну, подале от слуг.

— Вот и зря всего опасаешься! — разгневалась тётка. — А хотя бы тебе и пострадать за мать — ведь за мать, не за кого другого!

Но царевич замахал руками:

— Что ты! Что ты! Я писать ей боюсь! — И затем добавил с холодной рассудительностью: — Да и в чём прибыль, что мне беда будет, а ей пользы никакой!

Эта холодная рассудительность удивительно сочеталась в царевиче с великой слезливостью. Более того, многие обманывались, видя за слезами только слабого, жалкого человека и не замечая натуру холодную и эгоистичную, способную рассчитать свои личные интересы далеко вперёд. Причём ежели Пётр не отделял свой личный интерес от интереса России (другое дело, как он его понимал), то наследник если и думал о России, то только как о своей вотчине, которая находилась пока, к сожалению для него, под опекой отца. Но отказаться от этой вотчины и уйти в монастырь Алексей никогда не собирался. Поэтому как только у Екатерины родился сын Пётр и появился, следовательно, ещё один прямой наследник, царевич через Веселовского, приятеля Кикина, вступил в тайные сношения с графом Шенборном.

— Поезжай в Вену, к цесарю, там не выдадут! — сказал ему Кикин твёрдо, вернувшись из Австрии, куда слетал по поручению царевича.

И вот царевич Алексей перешагнул ныне порог, до которого он был ещё просто путешественником, и предстал в кабинете вице-канцлера беглецом и перебежчиком. Даже Пётр плохо знал своего сына и потому сам вызвал его за границу, не помышляя, что царевич может решиться на прямую измену. Петру скорее всего казалось, что царевич вообще не способен ни на какое решение по своей природной слабости.

«Однако слабый человек способен, когда его припрут к стенке, на такое коварство, которое другому и в голову не придёт!» — вот о чём подумал, наверное, граф Шенборн, принимая в столь поздний час царевича Алексея в своём кабинете.

— Я пришёл сюда просить императора, моего свояка, о немедленном покровительстве и спасении моей жизни! — с порога заявил царевич. И как был в мокром чёрном плаще, рухнул в кресло и зарыдал. — Меня хотят погубить, меня и моих бедных детей хотят лишить престола... — с трудом разобрал Шенборн бормотание царевича, прерываемое плачем.

— Успокойтесь, ваше высочество, здесь вас никто не обидит! Встаньте и позвольте, я сниму с вас этот мокрый плащ.

Всё это время в голове Шенборна вертелась навязчивая мыслишка, что проклятый плащ попортит узорное кресло работы славного Буля. Мыслишка эта мешала сосредоточиться на великих перспективах для австрийской политики, которые открывались с появлением царевича. Наконец Шенборн овладел ненавистным плащом и передал его слуге, но здесь царевич, к его ужасу, вскочил и стал бегать по драгоценному персидскому ковру, оставляя грязные мокрые следы от башмаков. Теперь мысли графа сосредоточились на ковре.

— Я ни в чём не виноват перед отцом, — как бы сам с собою разговаривал царевич. — Согласен, я слабый человек, но таким воспитал меня Меншиков. Здоровье моё с намерением расстроили пьянством. Теперь, говорит мой отец, я не гожусь ни для войны, ни для правления...

— Что вы, ваше высочество, вы для всего прекрасно подходите... — подкатился колобком Шенборн к царевичу, участливо беря его под локоток. — Сядьте вот сюда, ваше высочество, а не то ведь следы!

— Какие следы? — Царевич с недоумением посмотрел на ковёр. — А, эти... Я не мог более ждать и вышел из кареты прямо под дождь! — Алексей позволил графу усадить себя в кресло. Но вдруг опять с ужасом вскинулся и закричал так, что дежурный офицер приоткрыл дверь: не случилось ли чего? От этих сумасшедших московитов всего можно ожидать! — Я не хочу в монастырь! — кричал царевич, как бы продолжая спор с отцом. — У меня довольно ума, чтобы царствовать! Ведите меня к моему родственнику! Император должен спасти меня!

«Совсем пропал мой ковёр!» Шенборн с тоской наблюдал, как, словно зверь в клетке, мечется по кабинету царевич, всюду оставляя мокрый грязный след. И здесь его осенила спасительная мысль:

— Не хотите ли вина, ваше высочество? — деликатно осведомился хозяин.

— Я не пьяница! — гневно закричал Алексей, но вдруг остановился, опять сел в кресло и буркнул: — Лучше велите подать водки иль пива!

— Но у меня нет водки, зато имеется прекрасный мозельвейн! — развеселился Шенборн и хлопнул в ладоши, вызывая слуг.

На другое утро в похмелье от затянувшейся пирушки с царевичем вице-канцлер писал срочную докладную императору, где объяснял, что у Габсбургов появился великий шанс для прямого вмешательства в русские дела. У поляков когда-то был какой-то самозванец Гришка Отрепьев — и то им удалось посадить его на царский престол в Москве. Так неужели великому императору нельзя отдать царский престол прямому наследнику! Граф Шенборн поспешил во дворец со своим докладом. «Как хорошо, что эта шельма явился прямо ко мне, а не к Зинцендорфу! — ещё раз подумал граф, поднимаясь по парадной лестнице императорского дворца. — Представляю, как удивится и обрадуется сейчас император».

Но, к разочарованию Шенборна, сбылась, лишь первая половина его предсказаний. Его величество Карл VI и впрямь удивился, но отнюдь не обрадовался появлению в Вене своего московского шурина. А бывший на утренней аудиенции канцлер Зинцендорф с насмешкой заметил:

— Граф Шенборн перепутал столетия, ваше величество. На дворе ныне не начало семнадцатого века, когда в России было Смутное время и легко было посадить на трон самозванца. Сейчас начало осьмнадцатого столетия, и были уже Полтава и Гангут! Боюсь, несчастный царевич принесёт нам одни хлопоты, тем более что мы снова в войне с турками!

— Что же делать мне с этим родственником? — Раздражённый император отвернулся от Шенборна к Зинцендорфу.

Карл VI и его канцлер прекрасно понимали, что, если Вена ввяжется из-за царевича в войну с Россией, радостно потирать руки будут в Берлине и Пруссия сможет нанести Австрии коварный удар ножом в спину, «дольхштосс». Недаром новый прусский король Фридрих-Вильгельм на каждом перекрёстке кричит, что он верный ученик царя Петра I. И в случае войны как бы не пожаловали учитель с учеником в прекрасную Вену ловить несчастного царевича, пока все императорские армии воюют с турками.

Поэтому великий прожект графа Шенборна не состоялся. Император принял план канцлера Зинцендорфа: политической и тем более военной помощи царевичу не давать, а просто прятать его в качестве почётного полугостя-полуузника в дальних замках и крепостях обширных владений Габсбургов. Как знать, может, русские не сразу найдут его след, а тем временем придёт к концу война с османами и руки у его императорского величества будут развязаны. Тогда и царевич может оказаться козырной картой в игре с царём Петром.

Первой тайной резиденцией для царевича была избрана неприступная фортеция в заснеженных тирольских Альпах.

СХВАТКА В АЛЬПАХ

Русский резидент в Вене Абрам Павлович Веселовский^1 доводился родственником барону Петру Павловичу Шафирову. Дядюшка, став вице-канцлером, не забыл о своей многочисленной родне, и все трое братьев Веселовских пошли по дипломатической части: Фёдор стал русским резидентом в Лондоне, Исаак остался в Посольском приказе, а Абрам получил выгодное и почётное место в Вене. Резидент, конечно, ещё не полномочный посол, но перед глазами Абрама была головокружительная карьера Шафирова, который начинал свой путь с простого сидельца в купеческой лавке, а закончил бароном и вице-канцлером.

«Дядюшка сумел поймать фортуну за хвост, заключив Прутский мир и войдя в доверие царя, а чем я хуже его!» — размышлял Веселовский.

Однако скоро он убедился, что вокруг царя тесно, оттирают спесивые вельможи, давние соратники Петра I. Другое дело — царевич! Вокруг него было свободно, большие вельможи боялись к нему приближаться, опасаясь царской опалы. А молодой Абрам Веселовский смотрел далеко вперёд и помнил, что государь не вечен. Особенно он задумался над этим после того, как царь тяжело заболел осенью 1715 года. Тогда-то он, будучи в Петербурге, и вступил впервые в сношения с Александром Кикиным, о близости которого к царевичу было известно всем. Веселовский обещал ему переговорить в Вене с имперским вице-канцлером графом Шенборном насчёт царевича. Разговор тот состоялся, и хотя был самый туманный, Веселовский понял, что граф согласен оказать все возможные услуги в случае его бегства во владения Габсбургов.

— Всем известно, что император не из тех монархов, которые выдают своих родственников! — гордо заявил Шенборн русскому резиденту.

Обрадованный Веселовский передал те слова Кикину и тем, как ему казалось, утвердил себя в глазах царевича.

«В новое царствование мой карьер обеспечен!» — радовался Веселовский. К тому же он был уверен, что царевич как человек слабый на бегство никогда не решится и посему можно смело вести двойную игру.

Каково же было удивление Веселовского, когда царевич объявился в Вене! Но это удивление сменилось ужасом после получения грозного рескрипта Петра: немедля прибыть к нему в Амстердам!

«А вдруг царь спроведал о моих переговорах с Шенборном? Тут и дядюшка не поможет...» У Веселовского на встрече с царём все поджилки тряслись, но, слава Богу, грозу пронесло, Пётр ничего не знал о его двойной игре.

Зато царский приказ не оставлял никаких сомнений: немедля отыскать след Алексея во владениях Габсбургов! С тем напутствием Веселовский и отбыл обратно в Вену. Теперь предстояло вести уже новую игру и искать беглеца.

— Найдёшь царевича — будет тебе в заслугу поставлено, не найдёшь — пеняй на себя! — так его и барон Шафиров напутствовал при прощании в Амстердаме. А молодой Абрам советы дядюшки всегда ценил и в Вене, как гончая, взял след.

От богатых еврейских банкиров ему стало известно, что докладчик и секретарь тайной канцелярии, безвестный чиновник, господин Кейль, отчаянно нуждается в средствах и залез уже в большие долги. Для поисков царевича Пётр в расходах не ограничивал, и Веселовский скупил все долговые расписки Кейля. А дале последовала обычная банкирская операция: в доме одного ростовщика русский резидент вернул секретарю долговые расписки, а господин Кейль сообщил Веселовскому местопребывание царевича: замок Эренберг в Тироле!

Скоро от царя прискакал Румянцев с тремя офицерами. Остановились они у резидента. Здесь же и переоделись в мундиры саксонских офицеров.

— Чужие мундиры привлекут внимание, и машкерад сей в таком малом местечке, как Эренберг, само собой, откроют! Почему бы нам не переодеться купцами? — предложил было Роман.

Но Румянцев и слушать не захотел. На закупку купецких товаров потребно время, а его не было. Узнав от Веселовского о местопребывании царевича в Эренберге, Румянцев тотчас рванул по следу.

«Чистая гончая!» — неодобрительно подумал Роман, неохотно отправившийся на эту охоту за беглым царевичем. И дело было не только в том, что он устал от поездки в Лондон, а царь тут же послал его в Вену, но и в том, что ему, человеку заслуженному в боях, не нравилось быть под прямой командой кичливого гвардейского молодца, на днях получившего капитанский чин, хотя он и к ведал, что Румянцев заработал свой чин не на царской кухне, а тоже в лихих баталиях. И потом, он вспоминал, как десять лет тому назад сопровождал Алексея в Новгород и никакого зла к тому тихому и Набожному юноше не испытывал, скорее относился с симпатией.

«А может, просто домой тянет: на сынка взглянуть, жёнку поцеловать?» — размышлял Роман, поспешая вслед, за бравым гвардионцем. Крупные комья мартовской грязи из-под копыт капитанской кобылы летели ему прямо в лицо. Но что делать — таков царский указ: быть в команде хохотуна-капитана, который летит сломя голову, словно помещик на псовой охоте.

«Токмо вот гоним-то мы не зайца, а государя-царевича. И гоже ли гнаться за наследником престола, яко за зайцем?» Вот такие крамольные мысли одолевали Романа, когда они увидели в предзакатных лучах венчавший альпийскую вершину замок Эренберг.

Остановились у подножия вершины в трактире «Корона». Сей трактир, мельница, лесопилка да несколько десятков домиков составляли всё селение. Но пиво здесь варили отменное, в чём и убедились офицеры в тот же вечер, прихлёбывая пивко в общем зале трактира. Кроме них, посетителей было не много: несколько поселян да торговцев-разносчиков.

Румянцев заказал обильный ужин — с утра во рту у всех не было ни росинки.

— Могу предложить господам офицерам жареного кабана, мой сын вернулся сегодня с удачной охоты! — почтительно сообщил толстяк трактирщик, не без гордости за своего Алоиза. Здоровенный кабан был уже обжарен на вертеле. — По правде сказать, я хотел отправить кабанчика на гору — коменданту замка барону Вейсфельду, но тот почему-то не прислал за ним гарнизонных солдат. Может, посчитал слишком дорогой цену: целых десять талеров!

— Даю двенадцать рейхсталеров за кабана и доброе пиво! — небрежно кивнул трактирщику Румянцев, и скоро огромный поднос появился перед капитаном и его командой. В центре подноса красовался зажаренный целиком кабан с торчащей изо рта петрушкой. Вокруг туши выстроились, как ядра вокруг мортиры, мочёные яблоки, цитроны, домашние соленья и маринады. Аромат стоял божественный! — Люблю охоту и её земные плоды, господа офицеры! — Румянцев выхватил из-за пояса кинжал и вонзил его в кабаний бок.

— Прозят! — дружно чокнулись офицеры огромными кружками с тёмным октябрьским пивом.

И здесь двери, увенчанные еловыми лапами, вдруг резко распахнулись и на пороге вырос личный повар господина коменданта Вейсфельда.

— Мой кабан! — простонал повар, глядя, как Румянцев беспощадно разрезает тушу на огромные куски. — Что я скажу господину барону?!

— Ты что, свинья этакая, не знал, что кабана ждёт герр комендант?! — Вслед за поваром, громко стуча шпорами, в залу ввалился кавалерийский вахмистр. — Я тебе сейчас обрежу уши, каналья! — Вахмистр одной рукой схватил дрожащего трактирщика за горло, другой вытащил кавалерийский острый палаш и, казалось, готов был выполнить своё зловещее обещание.

— Довольно! Оставь хозяина в покое! Я заплатил за этого кабана! — взорвался Румянцев.

— А, так это ты, саксонский молокосос, перехватил кабана у меня из-под носа! Что ж, я отрежу тебе нос, чтобы не вынюхивал жаркое! Проучу тебя! — Вахмистр оставил трактирщика и, размахивая палашом, двинулся на нового неприятеля.

Румянцев поднялся во весь свой огромный рост и обнажил шпагу.

— Не горячитесь! — крикнул ему Роман, но было уже поздно — офицерская шпага и кавалерийский палаш высекли искры.

Между тем в распахнутые двери на поддержку своему вахмистру ввалился целый десяток солдат-кроатов.

— Отступаем наверх, в комнаты! — приказал Роман офицерам. В эту минуту грянули ружейные выстрелы и вся зала наполнилась дымом. Романа словно что-то толкнуло в левое плечо, но, отбиваясь шпагой от лезших по крутой винтовой лестнице солдат, он благополучно прикрыл ретираду. — Теперь держитесь, свиньи! — крикнул кроатам бравый капитан и пустил вниз по лестнице огромную пивную бочку, которую он приказал хозяину поставить на ночь у дверей своей комнаты. Бочка скатилась по лестнице, как пушечное ядро, и повергла ниц ряды неприятеля.

Ещё через час примчавшийся в замок секретарь тайной канцелярии господин Кейль сделал выволочку барону Вейсфельду.

— Как это понять, герр комендант? Неужели дюжина ваших конногренадер не могла справиться с четырьмя московитами?!

— Отчего вы думаете, что это московиты? — возразил комендант. — Ведь на них мундиры саксонских офицеров!

— Глупости! Даже ваш вахмистр различил русскую матерщину. Да и я слежу за ними от самой Вены... — Господин Кейль тоже вёл двойную игру.

— Осмелюсь заметить: у моих солдат переломаны руки и ноги, — Багровое лицо барона Вейсфельда налилось кровью.

— А хотя бы и головы! Ведь они не выполнили главного распоряжения господина канцлера: тихо убрать московских шпионов, а там и концы в воду!

— Что же теперь делать? — На коменданта было жалко смотреть.

— Как что делать? Повторить атаку! Но тайно, без шума, без трактирных драк! Прикажите этим русским завтра же покинуть Эренберг. А на лесной дороге устройте им засаду.

— Это мысль! — Комендант пришёл в восхищение. — Я ещё отомщу московитам за то, что слопали моего кабана! Слово офицера! — И барон Вейсфельд бросился отдавать распоряжения.

На другой день рано поутру явившийся в трактир гарнизонный офицер потребовал от Румянцева и его спутников немедля покинуть Эренберг и его окрестности.

— За что вы гоните бедных саксонцев, пожелавших подышать альпийским горным воздухом? — возмутился было Румянцев.

— Вы такие же саксонцы, как я турок! — процедил офицер. — Моему коменданту хорошо известно, что вы московиты. Могу даже назвать ваше имя, Александр Румянцоф!

— Но я бы хотел поговорить с одним узником вашего замка, господином Коханским! — попробовал поторговаться Румянцев.

— У нас нет никаких узников и никакого Коханского! — холодно ответил офицер.

— Конечно же! Зато у вас скрывается царевич Алексей Петрович! — нанёс Румянцев ответный удар.

— У меня на улице эскадрон драгун! — пригрозил австриец.

— Что ж, в трактире есть не один бочонок пива! — бодро ответствовал гвардионер.

Но хотя Румянцев и бодрился, всё же через час он и его товарищи покинули трактир и поскакали по лесной дороге на Инсбрук.

Ночью морозец развесил густой иней на огромных мохнатых елях так, что деревья казались сказочными великанами. В заиндевевшем лесу всё притихло и затаилось, и Роман подумал, что сейчас что-то нарушит необычную тишину. И в этот момент оглушающе грохнул мушкетный залп и голубые дымки взвились над придорожным кустарником, где засела засада. Скакавший впереди него молоденький поручик беспомощно свалился с лошади, а Романа снова обожгло пулей, на этот раз в бок. Хорошо, что не вышибло из седла, и спасибо доброму коню — вынес из-под пуль в открытое поле. Там уже поджидал его румянощёкий Румянцев — неприятельский залп опалил только правую щёку лихому гвардейцу. Следом за Романом прискакал ещё один офицер, Савёлов.

— А где же поручик? Петров где? — осведомился Румянцев.

Савёлов ответил сухо:

— Преставился Петров.

У Романа всё поплыло вдруг перед глазами, и он стал заваливаться набок и падать!

— Э, да он опять ранен! — услышал он над собой голос Савёлова.

— Немедля доставь драгуна в Инсбрук! А я останусь здесь и взгляну, что стало с поручиком! — как сквозь сон услышал Роман приказ Румянцева и провалился в темноту.

Очнулся он на чистых простынях в тёплой комнате таверны «Лесной вепрь». И сразу вновь услышал голос отважного гвардионца:

— Пришёл в себя, Корнев? Молодец! А я думал, конец тебе — ведь три дня бредил.

И пока Роман пил крепкий куриный бульон, Румянцев сообщил ему, что засада, когда он прискакал в лес, уже исчезла, поручика он схоронил по христианскому обычаю на кладбище в Эренберге, а в замке, с помощью немалой мзды, спроведал, что беглеца-царевича под великим конвоем ещё ночью вывезли из Тироля в Неаполь.

— Спешу сейчас к государю с докладом, и, думаю, пошлёт он меня за беглецом дале в Италию! — объявил отважный гвардеец своим спутникам и добавил не без гордости: — А всё же мы выполнили государев указ, господа! Так и сообщу Петру Алексеевичу. — И уже с порога сказал: — Ты, Корнев, лежи, выздоравливай. Я уже заплатил хозяину за твой полный пансион, да и Савёлов за тобой присмотрит. А царевичу, будьте покойны, от меня не уйти!

Когда Роман выздоровел, Савёлов под великим секретом сказал ему, что Сашка Румянцев сумел подкупить даже секретаря имперской тайной канцелярии господина Кейля. И Роман почему-то с невольной досадой подумал, что царевичу, пожалуй, и впрямь не уйти от лихого гвардейца.

— Обложили беднягу, как медведя в берлоге! — пожалел он раба божьего Алексея.

Что касается его самого, то тайная служба ему осточертела и хотелось одного: домой, в Россию! Но так же, как трудно было попасть на эту службу, так же трудно было с ней и расстаться. В этом Роман убедился, получив новое царское поручение.

КОРОЛЕВСКИЙ ГАМБИТ

— Сведения верные? — Барон Герц зыркнул в сторону Понятовского налитым кровью глазом.

— Столь же точные, как и то, что я стою перед вами! — не без насмешки ответил спесивый поляк и невозмутимо подошёл к горевшему камину погреть руки, окоченевшие от январской стужи.

Станислав Понятовский мог позволить себе такую независимость даже в отношении первого министра Швеции. Ведь за его спиной стоял сам король Карл XII, которому он, Понятовский, спас жизнь под Полтавой. А сколько потом услуг он оказал королю в Константинополе, где сумел убедить турок выступить против России. Неудивительно, что Карл XII после этого зачислил Понятовского на шведскую службу и дал ему генеральский чин — ведь во всей Европе не сыскать такой ищейки в тайных международных делах, как пан Станислав. Наслаждаясь теплом камина, Понятовский поглядывал в сторону разволновавшегося барона.

«Беглый царевич — это, конечно, первостатейная новость сразу решил барон, выслушав доклад Понятовского. — Если царского наследника залучить в Швецию — какой козырь на переговорах с русскими! Царь Пётр наверняка отдаст за сына Эстляндию с Лифляндией в придачу! — Герц в уме уже лихорадочно переставлял фигуры на дипломатической шахматной доске. — Впрочем, можно ли доверять этому поляку? Ведь его, по слухам, уже покупали и французы, и турки!» Сам иноземец на шведской службе, барон не доверял другим иноземцам.

— Это точно? — ещё раз переспросил он.

Понятовский усмехнулся:

— Я сам слышал от графа де Мара в Амстердаме, что царь отправляет в Вену целое посольство во главе с Толстым — требовать выдачи царевича. Граф де Мар клялся мне в том честью! — Произнося слово «честь», Понятовский глянул на барона с чисто шляхетским гонором.

— Откуда у вашего якобита такие сведения? — всё ещё сомневался Герц.

— Как будто вы не знаете, что царский лейб-медик Арескин такой же пламенный якобит, как и граф де Мар. А у господ якобитов секретов друг от друга нет. К тому же о беглом царевиче ныне толкуют во всех кофейнях Амстердама. Так что можете не сомневаться — царевич во владениях Габсбургов, бежал под высокое покровительство свояка-императора.

— Но император сейчас воюет с турком и вряд ли заступится за царевича. Для него ещё одна война — с Россией — смертельно опасна. Русское войско стоит в Мекленбурге и Польше, а оттуда через Силезию и Моравию до Вены всего пятнадцать солдатских переходов! — вслух рассуждал Герц.

— Двадцать переходов, барон, двадцать! — как генерал, Станислав Понятовский любил точность.

— Какая разница! — Герца уже нельзя было остановить. — Главное, если царевич лишится защиты императора, он будет готов бежать куда угодно, даже к нам, в Швецию.

— Бежать к открытому неприятелю? Но это же прямая измена! Вряд ли даже этот дурак Алексей решится на такое! — Понятовский покачал головой.

— Да ему деваться будет больше некуда! Я знаю этих упрямцев. Изменив в малом, изменят и в большом! — Герц твёрдо стоял на своём.

— Одного я не пойму, барон. Ведь вы собираетесь открыть с русскими мирный конгресс на Аландах? К чему вам беглый царевич? — удивился Понятовский.

Герц хитро глянул своим страшным глазом на поляка и неожиданно предложил:

— Сыграем в шахматы, генерал. А тем временем нам принесут кофе или чего-нибудь покрепче.

— Я бы предпочёл горячий грог! Чёртова непогода! — Понятовский с видимой неохотой присел к шахматному столику.

Он знал, что барон великий мастер играть в шахматы, — а кому хочется проигрывать?!

— Видите ли, генерал, вот я сейчас вынуждаю вас съесть мою пешку, зато потом объявлю шах и мат вашему королю. Так и с царевичем. Я заставлю русских дипломатов на Аландах, Остермана и Брюса, проглотить великолепную наживку: царевич у нас в Стокгольме! А затем объявлю шах, как и вам сейчас, генерал: потребую за возврат Алексея королевские города Ригу, Ревель, а может, и Выборг. И, получив эти города, после мата оставлю царю один Петербург с невскими болотами. Пётр всё одно будет доволен — ведь мы вернём ему сына. Словом, отдав пешку — царевича, мы получим превосходную позицию и выиграем всю партию. В шахматах это называется «королевский гамбит». Кстати, вам мат, генерал!

Герц не без удовольствия потягивал крепкий яванский кофе, насмешливо поглядывая на рассерженного Понятовского.

— Не думаю, чтобы король принял ваш план! — Генерал и не думал скрывать своё недовольство от поражения. Понятовский не любил проигрывать и в малом. — Наш славный король Карл XII воюет как настоящий рыцарь! И он не любит играть в дипломатические игры.

— А что здесь такого? — удивился барон. — Ведь мы не собираемся похищать Алексея. Напротив, мы предложим царевичу убежище. Это вполне в рыцарском характере нашего короля!

«Чёртов голштинец! Недаром в Стокгольме его за изворотливость прозвали королевским угрём!» — подумал Понятовский не без восхищения талантами своего партнёра по шахматам. Но наружно он ничем себя не выдал, осушил чашу горячего грога, спросил сдержанно:

— И кто же отправится к царевичу с таким неслыханным предложением?

Барон усмехнулся:

— Вы, мой генерал, вы! И смею заверить, в случае удачи получите за беглого царевича гораздо более, чем за все сведения о расположении датских, прусских или Ганноверских войск! — И чтобы у Понятовского не оставалось никаких сомнений, Герц решительно поднялся, смахнув шахматы в ящик. — Сегодня же скачем, генерал в Лунд, в королевскую ставку. Думаю, его величество сразу же даст нам своё согласие!

Но всё же Герц плохо знал своего нового повелителя. Карл XII согласился послать гонцов за царевичем только после двухнедельных раздумий. К этому времени царевич был уже в Неаполе. Туда и поскакал верный человек короля Станислав Понятовский.

НЕАПОЛИТАНСКИЕ СЕРЕНАДЫ

Вице-король Неаполя генерал Даун происходил из старинного военного рода, уже несколько поколений верой и правдой служившего австрийским Габсбургам. Старый вояка, он прошёл все дороги долгой войны за Испанское наследство. Вместе с Евгением Савойским и герцогом Мальборо триумфовал над французами при Бленхейме, в мятежной Венгрии дрался с повстанцами Ракоци; разделяя судьбу нынешнего императора Карла VI, бывшего в ту войну претендентом на испанский престол, бежал с остатками австрийского воинства из негостеприимного Мадрида.

Но всё в конце концов обернулось успехом для дома Габсбургов. Правда, Карл VI так и не стал королём Испании, но зато после кончины своего бездетного императора брата Иосифа унаследовал в 1711 году императорскую корону, а по Раштадтскому мирному договору получил не только испанские Нидерланды, но и все испанские владения в Италии: Неаполитанское королевство и Сицилию на юге, Миланское герцогство и Парму на севере. В итоге мелкие итальянские государства — Генуя, Венеция и сам Рим, где сидел в Ватиканском Дворце его святейшество Римский Папа, оказались со всех сторон окружены владениями Габсбургов и превратились в их полувассалов. Однако правящий ныне в Испании кабинет кардинала Альберони, похоже, решил возвратить Мадриду все утраченные земли и восстановить владычество Испании на Апеннинском полуострове. И хотя почти вся Западная Европа готова была объединиться против Альберони, тот и не думал сдаваться, действуя по пословице: «Чем больше врагов, тем больше чести!» Этот безумец вёл дело к открытой войне, и у вице-короля Дауна настали хлопотливые деньки. С Дуная прибывали всё новые и новые войска (слава Богу, война с турками после новых побед Евгения Савойского подходила к концу), и надобно было разместить их на побережье Неаполитанского королевства, дабы упредить возможный испанский десант. Вице-королю хорошо было известно, что у испанцев в Неаполе много сторонников — недаром Испания правила здесь целых два столетия. Многие знатные неаполитанские фамилии породнились с испанской знатью, и поэтому в неаполитанском дворянстве вице-король совершенно не был уверен. Что же касается простого люда, то австрийский педантизм и бюрократия с её мелочностью и придирчивостью совершенно не соответствовали духу беспечных неаполитанских лаццарони, распевавших с утра до поздней ночи серенады. Все попытки вице-короля ввести в Неаполе строгую немецкую дисциплину наталкивались на непонятное упорство населения, которое, казалось, само не понимало своей же пользы. Хотя Даун издал уже несколько жестоких указов, требующих, чтобы на улицах вовремя гасили свет и не шумели после десяти часов вечера, все набережные Неаполя и после полуночи поражали своим шумом и многолюдней, по-прежнему громко звучала на улицах ненавистная генералу тарантелла, а неаполитанские щёголи распевали серенады у балконов своих возлюбленных.

— Распустили чёртовы испанцы здешнюю чернь, ваше высочество, совсем распустили! — пожаловался заезжему московскому царевичу Даун и решил удалить Алексея из шумного Неаполя в высокий замок Сент-Эльмо. — Там, ваше высочество, будете в полной тишине и спокойствии! — убеждал вице-король царевича Алексея, а про себя с раздражением думал: «Навесили же мне эти венские господа ещё один жёрнов на шею! И именно тогда, когда всё идёт к новой войне с Испанией и в Неаполе может начаться новая заваруха!» Словом, вице-король прибытием беглого царевича был далеко не обрадован. Но, памятуя, что этот московит — свояк самого императора, Даун выделил ему в замке королевские апартаменты с широкой лоджией, откуда открывался чудный вид на неаполитанский залив, и приказал снабжать стол царевича наилучшим образом, особливо фруктами, которые были здесь в изобилии. Вена повелела разместить царевича скрытно и охранять его особу от посторонних лиц, среди которых могли появиться лазутчики царя Петра, Но разве можно сохранить тайну в Неаполе, среди болтливых лаццарони? Вице-король сокрушённо покачал головой, узнав, что во всех кофейнях и лавках Неаполя только и болтают что о загадочном русском принце, упрятанном в замке Сент-Эльмо.

Александру Румянцеву, следившему за царевичем с самого Тироля, даже не понадобилось подкупать стражу, дабы узнать местонахождение Алексея. Первая же горничная в гостинице, где остановился бравый капитан, между прочими новостями сообщила весёлому красавцу синьору последнюю неаполитанскую тайну: «В замке Сент-Эльмо австрияки прячут прекрасного московского принца и его возлюбленную». Эти слухи Румянцеву подтвердили и в ближайшей траттории на набережной, и в маленькой лавчонке, и даже на почте, откуда он посылал письма в Амстердам. А через пару дней капитан-хохотун свёл на рынке знакомство с толстяком поваром из замка, который самолично отбирал для московского «принца» свежие фрукты. Румянцев представился повару заезжим купцом-далматинцем и пригласил его вечером дружески посидеть за стаканчиком граппы.

— Я могу доставить из Венеции, мой друг, редкий деликатес — русскую икру, — предложил гвардионец повару после третьего стакана. — Думаю, она понравится вашему принцу. Ведь это сын московского царя Петра, не так ли? — Александр Румянцев любил рубить сплеча.

— Русская икра! Но откуда она взялась у вас в Далмации? — в свою очередь осведомился повар.

— Я связан с венецианским домом Гваскони, а они доставляют икру в Венецию прямо из Архангельска! — У раскрасневшегося от выпитой граппы Румянцева не было на лице и тени смущения.

— Гваскони? Да купеческий дом Гваскони известен и у нас в Неаполе. Кроме икры, они торгуют, кажется, ещё и русской водкой?

— Совершенно верно! Я могу доставить вам и сей целительный напиток! Кстати, большая ли с принцем свита?

— О нет! Двое русских слуг и один секретарь-немец! — вырвалось признание у толстяка повара.

Впрочем, слишком уж обходителен и обаятелен был далматинец, а когда он смеялся, поднимая новый тост, невозможно было не улыбаться, глядя на разрумянившееся добродушное лицо этого великана. Казалось, сам Вакх восседает во главе стола.

— Я — Александр, а ты — Алессандро! — Румянцев на радостях даже расцеловал своего тёзку.

Расставались новоявленные друзья уже в полночь возле маленького домика синьора Алессандро, вспугнув каких-то Щёголей, затеявших серенаду для Франчески, старшей поварской дочки, невесты на выданье. Щёголи чуть было не затеяли драку, но отважный далматинец так решительно вытащил шпагу, что кавалеры брызнули вовсе стороны.

После этого подвига повару ничего не оставалось, как пригласить нашего героя в свой дом и затеять хороший ночной ужин. При этом весельчак далматинец, заполнивший своим звонким смехом весь дом и дворик, показался синьорине Франческе куда интереснее её уличных воздыхателей, столь позорно бежавших из-под балкона.

— Обязательно заходите к нам, синьор, когда будете снова в Неаполе! — горячо поддержала Франческа приглашение своего отца, метко стреляя в Александра Румянцева чёрными глазами.

— Через две-три недели я непременно вернусь обратно со всем своим товаром! — пообещал признательный «далматинец».

— И обязательно с русской икрой и водкой! Обязательно! — погрозил ему пальцем изрядно окосевший повар.

— Непременно! — поклонился мнимый купец.

— Можете заходить к нам и без всяких товаров! — вырвалось вдруг у зардевшейся Франчески.

Сашка Румянцев в ответ сорвал треуголку и отвесил самый галантный поклон, который он усвоил у русского посла в Дании Василия Лукича Долгорукого.

— Блеск ваших очей — залог моего скорого возвращения! — успел он шепнуть Франческе на прощанье и поцеловал её в горячую щёчку.

«А ведь плутовка, чаю, в меня влюбилась!» — решил он не без самодовольства и поспешил седлать коня.

Путь его лежал на север. Но хотя Румянцев поспешал на встречу с самим царём, в ту минуту он не размышлял ни о великом государе, ни о беглом царевиче. Все его помыслы были заняты плутовским взором Франчески и её упругой грудью, которую он ощутил под лифом во время прощального поцелуя.

Ежели лихой посланец мог позволить себе иногда и не думать о великом государе, то все мысли беглого царевича, напротив, вертелись вокруг отца. Каков будет царский гнев? Что батюшка может с ним сделать? Эти вопросы постоянно занимали Алексея. Ранее, в Петербурге, где он советовался с Кикиным и Вяземским, всё было ясно: он бежит к своему свояку-императору в Вену, где, кстати, проживает и их общая тёща, и просит у него не только убежища, но и защиты. Были даже надежды, что Карл VI предоставит ему войско и с ним Алексей сможет отстоять свои права на царский трон и корону. Дал же в своё время войско польский король Сигизмунд Гришке Отрепьеву! Так почему бы не предоставить ему, законному царевичу, имперские войска! В России столько недовольных батюшкой — от потомков бояр, мечтающих возвернуть порядки времён Алексея Михайловича Тишайшего, до укрывающихся в лесных скитах раскольников, почитающих Великого Петра новым антихристом! Даже в самой петровской армии есть недовольные — и не только среди солдат и офицеров, но и среди высшего генералитета. Кому-кому, а царевичу были ведомы смутные думы фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева и генерал-аншефа Василия Владимировича Долгорукого. А ведь первейшие люди в царском войске! Потому из Петербурга всё виделось просто: свояк-цесарь даст ему двадцать тысяч солдат, а там, глядишь, перейдёт на его сторону дивизия генерала Вейде, которая какой уже год мается полуголодная в нищем и разорённом Мекленбурге. Вот тогда царевич и двинется на Москву свергать батюшку! И наступит конец всесильному Голиафу Меншикову и тёмной лифляндке Катьке Скавронской. Ишь, вознеслись — из грязи да в князи! Ничего, он-то сыщет на них управу — все верхи сразу же переменит! И как сядет на престол, тотчас заключит скорый мир со шведским Каролусом — вернёт ему и Финляндию, и Эстляндию, и Лифляндию. Да и Ингрию с Петербургом не пожалеет! К чему ему новая столица с её армейскими барабанами и Кронштадт с его флотом? Всё отдаст за мир и тишину. Будет жить себе зимой в Москве, летом на Волге — в Ярославле иль Костроме. Там хорошо, просторно. А с Европой торговать будет по-старому, через Архангельск. И иноземцев всех со службы повыгоняет — оставит только лекарей и ремесленников на московском Кукуе.

Так всё представлялось там, в Петербурге. Но совсем не так пошло в Вене. Свояк-цесарь беглому царевичу не только войска во вспоможение не дал, а даже и встретиться с новоявленным родственником не пожелал. Хорошо ещё тёща, видать, за него заступилась перед цесарем: тот не выдал его отцу, а стал прятать по отдельным замкам и провинциям, выделив на его содержание всего три тысячи талеров в месяц. Жить, впрочем, и на эти деньги можно, особливо после того как приехала сударушка, свет ясный в окошечке, лапушка Ефросиньюшка. Тут бы и зажить ладком-рядком на южном краю Европы, тихо-мирно, средь роз и кипарисов! Царевич не мечтал боле ни о какой цесарской подмоге и походе на Москву. В конце концов, он ведь не Гришка-самозванец, может и подождать, пока батюшка по Божьей воле не преставится. Вспомнил, как тяжко болел царь-государь два года тому назад — даже причащался и исповедовался. Да не взял его тогда Господь, отпустил. Вот он опять и понёсся по Европам. Ну да ничего, глянь, и переломит где шею — слишком прыток, всё вскачь! А он, царевич, никуда ныне не спешит, посиживает на балконе, густо увитом виноградом, любуется на синее море. Поистине рай небесный! Виноград уже в августе зрелый, сочный, протяни руку и сорви ягоду. Кушай и наслаждайся роскошными видами на Неаполитанский залив и мирный Везувий. Красота-то какая!

— Свет мой ясный, Ефросиньюшка! — любовно позвал Алексей свою метрессу, похрапывающую на пуховиках. Из-за жары рыжая чухонка вся раскрылась и возлежала во всей нагой красе.

Царевич глянул на рыжую лапушку с одобрением: «Это тебе не костлявая фрея, принцесса Шарлотка. То не так, это не этак! Здесь всё просто, по-людски!» Алексея при одном взгляде на лапушку охватило привычное возбуждение: скинул чёртовы голландские штаны — пузырями, нырнул в широкую постель, покатился под жаркий бочок Ефросиньюшки. Та от лени и глаз не открыла, томно пошарила рукой и молча привлекла его на свою широкую грудь. Забылись от жары и любви...

Обедать сели только вечером, когда спал нестерпимый зной и лучи предзакатного солнца прощально задрожали на синей глади залива и на красной черепице белоснежного города, лежащего под замком Сент-Эльмо.

Перед обедом нежданно явился к царевичу и его метрессе шеф-повар и радостно объявил, что сегодня будет русская закуска: икорка красная и чёрная, рыбка сёмушка, грибки солёные, а для бодрости холодная и чистая как слеза водочка.

— Откуда сии дары России? — удивился Алексей.

— Не сомневайтесь, ваше высочество, всё самое свежее, только что доставил мне приятель купец-далматинец из Венеции, не обманул, выполнил заказ! — довольно потирал руки повар, обрадованный скорым возвращением синьора Алессандро. Круглое, как сковорода, лицо повара озаряла широкая улыбка — он ждал заслуженного одобрения. Но Алексей побелел яко снег.

— Какой ещё далматинец? — сердито спросил он.

— О, простите, ваше высочество! Я не думал, что русский продукт будет противен вашей русской натуре!

— Что за далматинец, я спрашиваю?! — Царевич перешёл на крик.

— Это я, Алексей Петрович! — На балкон вдруг вышел здоровенный верзила и хохотнул баском: — Свиделись!

— Сашка Румянцев, ты? — Царевич замахал на него руками, как на привидение.

— Успокойся, батюшка, свет наш царевич! Я в сём посольстве главный! Да вот припоздал, лестницы-то в твоём замке ох какие крутые! — Из-за широкой спины гвардионца вынырнул разлюбезный Пётр Андреевич Толстой, вытирая лысину голландским платком. — У меня письмишко к тебе есть от государя-батюшки, свет мой царевич! А ты выйди, неуч, вместе со своим поваром, ишь, напугал любезного! — обратился он к Румянцеву.

По знаку Толстого бравый гвардеец взял под локоток недоумевающего шеф-повара и прошёл с ним в буфетную. Там за рюмкой водки ему пояснил:

— Ты не сомневайся, тёзка. Ничего мы царевичу не сделаем — ведь он сын нашего государя Петра Алексеевича.

Румянцев чокнулся с поваром и любезно осведомился:

— А как там синьорина Франческа, ждёт?

— Ждёт! — машинально ответил повар и опрокинул в, рот полную рюмку русской водки. Только сейчас ему раскрылся весь машкерад своего новоявленного друга.

А тем временем Пётр Андреевич плюхнулся без разрешения царевича на стул и, обмахиваясь платком, застонал:

— Ох и жарища! И куда ж тебя занесло, царевич! На самом краю Европы сидишь! Дальше бежать некуда, дальше-то Африка! Сам знаю, я ведь в этих краях бывал. На остров Мальту к господам мальтийским рыцарям наведывался.

Алексей, не обращая внимания на Толстого, вскрыл дрожащими руками конверт и стал читать послание батюшки.

Пётр Андреевич перевёл взгляд на Ефросинью и спросил участливо:

— А тебе, душа моя, чай, скучно на такой жарище? Ни поговорить, ни посудачить не с кем?

— И впрямь скучища! — вырвалось у метрески. — Живём здесь словно каторжники, в сад спустишься — и то стража ходит. Ни в город сходить, ни по лавкам побегать — всюду надзор! — Ефросинья уставилась на этого богатейшего гербового вельможу, о коем наслышана была ещё в Петербурге.

— Отчего же скучно, Ефросиньюшка? Можно и по саду погулять, да и в замке ты ещё не все покои осмотрела? — отвлёкся царевич от батюшкиного послания.

— А что мне в этом саду, окромя шипов на розах, ежели из-за каждого куста солдат на тебя пялится? Ну а в замке-то, чаю, мы с тобой, Алёша, ещё вместе подземные казематы посмотрим! — с неожиданной злостью молвила Ефросинья.

«Так-так, голуби, и часто ли вы ссоритесь?» — отметил про себя Пётр Андреевич. И не преминул подлить масла в огонь:

— И в самом деле, куда ныне цесарю вас упрятать, окромя казематов. Туда-то, уж точно, даже Сашка Румянцев дороги не сыщет!

Алексей вздрогнул и вдруг закричал:

— Ты это брось, старик! Император мне родственник и в обиду николи не даст!

— То-то он тебе даже в город спуститься не разрешает! И на всё житьё-бытьё три тысячи талеров определил. Ни одной обновы купить не могу, сама платья переставляю! — Ефросинья поднялась, грузная, тяжёлая, и туча тучей прошествовала в спальню, рыдая басом, навзрыд.

«Э, да метреска-то на сносях!» — сделал ещё одну заметочку Толстой. Царевич проследил за лапушкой любовным взглядом, затем обернулся к Петру Андреевичу:

— Нет, ты токмо послушай, старик, что батюшка пишет!

И стал читать вслух:

— «Понеже всем есть известно, какое ты непослушание и презрение воли моей делал и ни от слов, ни от наказания не последовал наставлению моему, но, наконец, обольстя меня и заклинаясь Богом при прощании со мною, потом что учинил?..» — Царевич читал письмо высоким, срывающимся голосом и как бы в отчаянии оглядывался на Толстого. Но тот спокойно восседал в креслах, полузакрыв глаза, и был сейчас похож на скифскую бабу, застывшую на кургане. Царскую грамотку Пётр Андреевич выучил почти наизусть и не хотел сейчас давать царевичу никакой поблажки: пусть крепко испугается, тогда бери его голыми руками! Не найдя никакой поддержки у Толстого, царевич продолжал унылое чтение, чем-то напоминая дьячка при отпевании покойника, с той только разницей, что отпевал он сам себя: — ...Ушёл и отдался, яко изменник, под чужую протекцию. Что не слыхано не то что между наших детей, но даже между нарочитых подданных. Чем такую обиду и досаду отцу своему и стыд отечеству своему учинил! Того ради посылаю сие к тебе последнее, дабы ты по воле моей учинил, о чём тебе господин Толстой и Румянцев будут говорить и предлагать...» Что предлагать-то?! — Царевич снова сорвался на крик.

Пётр Андреевич открыл свинячьи глазки и выдавил наконец великодушную улыбку на лице, напоминающем желтизной круг голландского сыра:

— А ты читай дале, свет мой государь Алексей Петрович, батюшка там тебе всё разъясняет в подробностях.

— «...Буде же боишься меня, то я тебя обнадёживаю и обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели води моей послушаешься и возвратишься».

— Вот видишь, царевич, сколь милостив царь-государь к тебе. — На сей раз чтение прервал уже Толстой, — Пётр Алексеевич и на словах велел передать и обещать тебе свою милость и полное прощение.

— А зачем он дале грозится? — недоверчиво хмыкнул Алексей. — Вот слушай: «Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от Бога властию проклинаю тебя вечно. Яко государь твой, за изменника объявлю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить, в чём Бог поможет мне в моей истине. К тому помни, что я всё не насильством тебе делал; а когда б захотел, то почто на твою волю полагаться? Что б хотел, то б и сделал!» Как сие уразуметь: что б хотел, то б и сделал? — вслух размышлял царевич над концовкой батюшкиной грамотки.

Пётр Андреевич любезно разъяснил:

— А так и понимай, Алексей Петрович, — царская рука длинная, ой как длинная! Сам видишь, в каких райских кущах мы тебя достали! — Толстой с неким мечтанием воззрился на прозрачную синь Неаполитанского залива. И, обернувшись к царевичу, сказал властно: — Да ежели бы государь пожелал тебя казнить, а не миловать, он бы не меня, старика, к тебе послал, а одного Сашку Румянцева. У того, сам видишь, силушки невпроворот. Голыми руками тебе шею свернёт!

Царевич при этих словах мелко задрожал, побледнел и закричал:

— Пошли прочь, злодеи, оба уходите!

— А вот это ты напрасно, свет мой ясный! К чему горло-то драть, ежели можно мирком договориться?

Пётр Андреевич даже голос изменил и зашептал дружески, словно таясь от верзилы-гвардейца, шумевшего в буфетной:

— Али ты, царевич, не ведаешь, что мы, Толстые, не какие-нибудь безродные новики, а все древнего доброго рода — тётке твоей, царице Марфе Матвеевне Апраксиной, второй жене покойного государя Фёдора Алексеевича, прямая родня. Батюшке твоему мы, само собой, верны, но ведь и тебе, государь-царевич, всегда добрую службу сослужим! Потому верь: ради всех наших старых родов советую — повернись в Москву! Ну, отречёшься ты от престола — так ведь тебя даже в монастырь ныне не постригут. Живи со своей любой в деревне, жди свой час. И помни: за тебя все старые роды. А умрёт государь — у нас на Москве, сам ведаешь, твёрдое правило: старший в роде равен воеводе! Никто о твоём отказе от шапки Мономаха и не вспомнит, потому как все знать будут, что ты к тому отцом был принуждён. И верь мне, позовут ещё тебя боярские роды на царство! А здесь долго не спрячешься. Виделся я проездом сюда в Вене с министрами цесарскими: и с канцлером графом Зинцендорфом, и с самым знатным воином, принцем Евгением Савойским. Оба в один голос твердят, что цесарь никакой защиты тебе не даст и в конце концов выдаст тебя отцу. Так что думай, царевич, думай!

С тем Толстой и откланялся. Вечером же он отписал Петру о царевиче: «Мы нашли его в великом страхе, о чём ежели подробно вашему величеству доносить, потребно будет много времени и бумаги, но кратко доносим, что был он в том мнении, будто мы присланы его убить, а больше опасался капитана Румянцева».

Пётр Андреевич спешил, потому как за три дня меж первой и второй встречей с царевичем надобно было ещё провернуть множество дел. Для краткости он записал для себя самых нужных людей для его дела в Неаполе в следующем порядке: 1) вице-рой Даун, 2) секретарь вице-роя, 3) девка Ефросинья.

Первых двух он взял на себя, а девку Ефросинью поручил попечительству бравого капитана, благо, тот через своего дружка-повара всегда имел доступ в замок Сент-Эльмо. При первой же встрече с вице-роем Дауном Пётр Андреевич, прекрасно изучивший человеческую натуру государственных мужей за свою долгую посольскую службу в Константинополе, сразу же определил неподкупность и прямоту старого воина.

На первом месте для генерала Дауна стояли интересы империи Габсбургов, которым он честно служил всю свою жизнь. Потому к Дауну Толстой обращался как один государственный муж к другому.

— Ни Россия не хочет воевать с Австрией, ни Австрия с Россией! — подчеркнул Толстой. — У нас ещё на руках война со Швецией, а у вас война с турками, да и с Гришкой, насколько я наслышан в Вене, дело идёт к тому же. Посему никто ни в Петербурге, ни в Вене, окромя царевича, не хочет разрушить нашу старинную дружбу! — открыто начал беседу Пётр Андреевич, рассчитывая на ответную солдатскую прямоту старого воина. И не ошибся.

При одном упоминании имени царевича Даун досадливо махнул рукой, словно отгоняя беспокойную муху:

— Не понимаю, отчего отец с сыном напрямую не разрешат свои споры? И почему при этом должны страдать интересы наших государств? У меня, к примеру, полно хлопот из-за беспокойного Альберони, испанский флот не сегодня-завтра выйдет в море и возьмёт курс на Неаполь, а я, вместо того чтобы готовить неприятелю твёрдый отпор, должен ублажать высокого, но непрошеного гостя! — Даун с искренним негодованием воздел руки. — И о чём они там думают в Вене?

Пётр Андреевич тонко улыбнулся в ответ и поделился своими венскими впечатлениями:

— Граф Зинцендорф и принц Евгений схожи в своих мнениях с вами, что прямые интересы империи прежде всего. А вот вице-канцлер Шенборн — сплошное лукавство!

Толстой хорошо знал, что между вице-канцлером и вице-роем давно уже пробежала чёрная кошка, и не ошибся в своём расчёте: Даун взорвался как бочка с порохом!

— Этот интриган Шенборн всегда лезет туда, куда никто не просит! Ни разу за всю свою жизнь не держал в руках шпагу, а хочет втянуть нас в войну с таким могущественным государем, как царь Пётр! Он словно и не слышал никогда о виктории царя под Полтавой! Но мыто, военные, доннер-веттер, все знаем об этой битве. Недаром принц Евгений, первый полководец империи, хочет разрешить дело царевича полюбовно!

Принц Евгений Савойский был для генерала Дауна не только военным министром, но и живым символом армии Габсбургов.

— Того же мнения и граф Зинцендорф! А ведь он — канцлер империи, в то время как Шенборн — лишь его помощник! — тонко улыбаясь, заметил Толстой.

— Скверный помощник! — сердито буркнул вице-рой.

Пётр Андреевич развёл руками, безмолвно соглашаясь с рассердившимся генералом. А затем, как бы взбодрясь, продолжал свою мысль:

— Не кто иной, как сам ваш канцлер, позволил мне и капитану Румянцеву прибыть в Неаполь и уговорить царевича полюбовно отдаться на милость и прощение отца! Истинно, генерал, ваш канцлер мыслит по-государственному... Он обещал мне обязательно переговорить с императором на предмет выдачи нам царевича. Не пришло ли вам о том письмо от его величества? — спросил Толстой напрямую.

Но генерал Даун отрицательно покачал головой: из Вены не было пока никакого приказа императора. Зато во всём прочем вице-рой готов был оказать Толстому всевозможные услуги. Он согласился даже предоставить для повторной встречи Толстого с царевичем королевский дворец в Неаполе.

— Поскольку ваш царевич — лицо беглое, я прямого разговора с ним не веду, а все дела решаю через своего секретаря Вейнгардта. Вот он и посодействует вашей новой беседе с царевичем! — любезно разъяснил вице-рой и вызвал своего секретаря.

Явился аккуратненький и бледненький немчик, в маленьком паричке и тёмном платье. Он удивительно походил на своего прямого венского начальника господина Кейля и в любом случае был столь же ловок и обходителен в манерах. Толстой распознавал таких чиновничков с полуслова и сразу определял им цену. Этого он, зная его влияние на царевича, оценил в полтораста золотых и сразу легко и просто договорился о встрече. Тем же вечером Пётр Андреевич пил превосходное кьянти во дворцовом флигеле, где проживал секретарь.

— Так, значит, секретарь Кейль ваш-старый знакомец по Вене? — в какой уже раз переспрашивал осторожный Вейнгардт.

— Более того, господин докладчик Тайной канцелярии — мой прямой друг и обещал мне, что вы окажете мне полную поддержку. Само собой, за хороший бакшиш! — Пётр Андреевич плутовски улыбнулся Вейнгардту. Само слово «бакшиш» вызвало у него сладкие воспоминания о Стамбуле, где бакшиш от Толстого брал сам великий визирь. А тут какая-то канцелярская крыса... конечно, возьмёт! И не ошибся, господину Вейнгардту тоже было знакомо это сладкое слово «бакшиш»!

Прежде чем приступить к отнюдь не монашеской трапезе, царский посланец преподнёс секретарю небольшой презент: два бочонка с красной и чёрной икрой, доставленных из Архангельска купеческим домом Гваскони. А неаполитанскую серенаду для господина Вейнгардта сыграли сто шестьдесят золотых червонцев, высыпанных Толстым из заветного мешочка прямо на украшенный цветами пышный стол.

— Государь обещал ещё столько же в случае успеха нашего общего предприятия! — Толстой был сама любезность.: — Сумейте только убедить царевича, что ему нечего надеяться на помощь цесаря, и отставьте от него девку Ефросинью. Вижу, он и паса без оной быть не может! — Пётр Андреевич весело рассмеялся.

— Сделаю всё, что могу, ради такого нежданного гостя! — очень серьёзно пообещал аккуратный австриец.

И скоро оказалось, что сделать он может немало. Пользуясь тем, что все связи царевича с вице-роем шли через него, Вейнгардт на другой же день ловко намекнул Алексею, что цесарь ему сейчас ничем не может помочь, потому и допустил московитов в Неаполь. В любом случае воевать с великим Петром из-за царевича империя не будет.

— Но ведь граф Шенборн обещал мне поддержку и защиту! — Возбуждённый царевич забегал по мрачной парадной зале замка, где, несмотря на то что в саду ещё царило бабье лето, было сыро и холодно, как в погребе.

— Граф Шенборн, при всём моём почтении к нему, — только винтик в государственной машине империи. Направляет же общее движение только сам император! — вслух заявил Вейнгардт, а про себя подумал: «И мы, чиновники! Я и господин Кейль!»

— Но ведь цесарь — мой свояк, императрица — моя прямая родственница, сестра моей покойной Софьи-Шарлотты! — От бессонных ночей (а после приезда Толстого царевич почти не спал) глаза у Алексея были красные и слезились. Чтобы хоть как-то заснуть, царевич каждый вечер глушил водку, благо, стараниями Румянцева, целая бочка зелёного змия была доставлена знакомцу повару в замок. Вот и сейчас, поутру, от царевича несло таким перегаром, что чистоплюй Вейнгардт поспешил достать надушенный платочек с вышитой монограммой и прикрыл свой породистый нос. Ему удалось звонко чихнуть, и все раздражающие запахи отлетели вместе с тем чихом. Вейнгардт повеселел и бодро согласился с царевичем: никто и не возражает, что император и его жена царевичу свойственники, но, с другой стороны, без разрешения того же цесаря Толстой и этот силач капитан навряд ли посмели бы так открыто явиться в Неаполь.

Алексей пожал плечами, возражать на сей довод невозможно — и Толстой, и его компаньон прибыли с явного разрешения императорской Вены. И это больше всего угнетало царевича.

Но тем не менее и на втором свидании с Толстым, имевшем место во дворце вице-роя, Алексей держался твёрдо и наотрез отказался вернуться к отцу.

«Сколько можем видеть, — в отчаянии сообщал Толстой царю, — многими разговорами с нами только время продолжает, а ехать к вашему величеству не хочет, и не чаем, чтоб без крайнего принуждения поехал».

Такое «принуждение» можно было оказать только через Вену, и Толстой о том откровенно передал резиденту в австрийской столице Абраму Веселовскому: «Мои дела в великом находятся затруднении: ежели не откажется наше дитя от протекции, под которой живёт, никогда не помыслит ехать. Того ради надлежит вашей милости там на всех местах трудиться, чтоб ему явно показали, что его оружием защищать не будут, ведь он в том всё своё упование полагает».

И Абрам Веселовский «трудился», забыв обо всех своих прежних конфиденциях с графом Шенборном. Теперь он выполнял только царскую волю. Веселовский скоро нашёл, что не только Кейль, но и канцлер граф Зинцендорф к подарочкам охотлив. Но ещё боле повезло резиденту, что влиятельнейшее лицо в правящих имперских кругах, глава гофкригстрата и первая шпага империи Евгений Савойский, без всяких взяток и подкупов сказал своё веское слово. Как государственный муж принц, само собой, исходил из интересов империи и сумел убедить Карла VI, что, в то время когда война с турками ещё не окончена, а с Испанией вот-вот объявится, вступать в баталии с могущественным царём чистое безумие.

— У русских в одном Мекленбурге двадцать тысяч войска да столько же в Польше. Ничто не мешает им занять тотчас же нашу Силезию, а оттуда до Вены всего несколько солдатских переходов, — разъяснил знаменитый полководец императору. — И заметьте, ваше величество, они пойдут через славянские земли, Моравию и Чехию, и вся славянская чернь будет на стороне русских. Нам в таком случае ничего не останется, как уйти с Балкан, оставив туркам недавно отвоёванный Белград.

Отдавать Белград ни император, ни его покоритель принц Евгений, само собой, не хотели и потому решили единодушно: Карл VI лично напишет письмо вице-рою Дауну, дабы тот предложил царевичу самые сильные доводы, чтобы вернуть его в Россию. В крайнем случае Даун мог даже пригрозить Алексею высылкой из имперских владений Габсбургов.

— В конце концов, сир, мы делаем доброе дело: возвращаем отцу блудного сына! — утешил принц Евгений несколько смущённого императора.

В глубине души отважный принц был доволен, что угодил Петру. Сей государь произвёл на него самое сильное впечатление ещё в 1697 году, во время своего визита в Вену, когда они вместе удалились с придворного бала и вели беседу несколько часов. Не забыл принц Евгений и почётного царского предложения (принять корону короля Речи Посполитой), которое Пётр сделал ему в 1707 году во время бескоролевья в Польше. Корону принц тогда не принял, но царское приятство крепко запомнил и был в общем-то рад отплатить Петру добром на добро.

Что касается императора Карла VI, то и он после некоторых колебаний порешил, что интересы империи выше интересов дальнего свойственника, в чём его поддержали жена и тёща. Им стало известно, что царевич, нарушив все правила приличия, давно забыл о своей покойной супруге, незабвенной принцессе Софии-Шарлотте, и открыто живёт в Неаполе с вывезенной из России простой девкой-чухонкой.

И вскоре вице-рой Даун получил письмо императора с твёрдым предписанием: найти способы убедить царевича вернуться к отцу.

— Самый верный способ — разлучить Алексея с девкой, в которой он души не чает! — напрямик объявил Толстой Дауну, после того как тот прочёл императорское письмо.

— Опять же открытое совместное проживание царевича с этой девкой оскорбляет императрицу и её мать! — поддакнул Толстому секретарь вице-роя. — Ведь царевич этой любовной связью унижает память своей покойной жены, принцессы Софии-Шарлотты!

Прямодушному генералу Дауну всё это было понятно, и тотчас в замок поскакал генеральский адъютант, дабы объявить царевичу, что девку Ефросинью велено от него отставить.

Если приезд Толстого и Румянцева, явившихся в Неаполь с явного позволения цесаря, был для Алексея первым ударом, то разлука с Ефросиньей — вторым, ещё более тяжёлым.

— Да как же мы врозь-то, Ефросиньюшка, жить будем, как врозь-то?! — Царевич дрожал и цеплялся за свою толстомясую метрессу, как тонущий за бревно.

— Да не скули ты, Алексей Петрович! Не скули! — с раздражением ответствовала чухонка. — Неужто не понятно, что тёща твоя и императрица порешили, что ты со мной над памятью Шарлотты изгаляешься. Я ведь тебе говорила, да ты не слушал!

Ефросинья и впрямь уже давно талдычила Алексею, по совету красавца Румянцева, что императрица будет недовольна их открытой связью, а тёщу интересует не столько царевич, сколько её внук в далёком Санкт-Петербурге.

Обольщал метреску и Пётр Андреевич, соблазняя Ефросинью царской лаской и даже сказочным обещанием оженить на ней своего младшего сына и дать в приданое тысячу душ, если она поспособствует возвращению царевича в Россию.

— Я сам поеду к вице-рою и напомню ему обещания графа Шенборна! — воскликнул было царевич.

Но генеральский адъютант с важной холодностью, принятой у всех адъютантов в обращении с павшими персонами, объявил, что его превосходительство занят сейчас проверкой береговых батарей и потому принять царевича не может, а вот за девкой Ефросиньей (здесь адъютант покосился в сторону толстухи и ещё раз поразился дурному вкусу русского принца) прислана уже карета.

— Нет! Не пущу, не пущу! — засуетился было царевич, но, встретив холодный адъютантский взгляд, махнул рукой и молвил со страшной усталостью: — Ладно, скажи своему вице-рою, завтра я объявлю Толстому, что возвращаюсь к отцу, но чтоб Вместе с Ефросиньюшкой. — И, поглядев на адъютанта, тихо добавил: — Ведь я от неё ребёночка жду!

А наутро Толстой нанёс Алексею третий удар. Когда царевич вошёл в залу, хитроумный посол закрыл лицо руками как бы в страшной скорби и печали.

— Что с тобой, Пётр Андреевич? — удивился царевич.

— Слёзы, слёзы от царского гнева лью! — Толстой смахнул и впрямь набежавшую слезу. Слёзы у него были настоящие, хотя и стариковские: в семьдесят два года отчего бы и не всплакнуть!

— А что случилось-то? — обеспокоился царевич.

Пётр Андреевич вместо ответа вытер слезу платочком, затем бочком подошёл к Алексею и шепнул:

— Письмо намедни от государя получил. Едет он сам в Неаполь, вразумлять тебя, грешного!

— Что?! — У царевича даже челюсть отвисла, столь явственно представил он перед собой великого и грозного батюшку с дубинкой в руках.

Все детские страхи и ужасы, казалось, ожили сейчас в нём, и царевич закричал так страшно, что карауливший в соседней зале дворца генерал Даун поспешил войти в приёмную. А вдруг эти московиты убивают царевича? В письме цесаря на сей счёт никаких указаний ведь не было.

Но Толстой уже гладил бессильно упавшего на колени царевича по голове:

— А ты опереди батюшку-то, явись к нему с повинной! Сам ведаешь: повинную голову меч не сечёт! Даст тебе батюшка полное прощение, и заживёшь ты барином со своей Ефросиньюшкой в своих деревеньках. Их ведь у тебя много!

Эта неожиданная ласка, казалось, успокоила царевича, он перестал трястись и, обернувшись к вице-рою Дауну, сказал гордо и не без презрения:

— Поелику, генерал, мой свояк-император не может дать мне крепкой защиты, решил я, для общего блага, в отечество своё повернуться!

И, поглядев на святой угол, где в России непременно висели бы иконы, а здесь стояла кукла-истукан в ржавых рыцарских доспехах, машинально перекрестился: «Буди, Господи, воля твоя!»

И генерал Даун, и его адъютант, и вынырнувший откуда-то господин Вейнгардт, и царские посланцы облегчённо вздохнули: империя Габсбургов возвращала наконец царевича под отчий кров!

Толстой заторопился с отъездом. Хотя царевичу и позволили по дороге завернуть в город Бари помолиться перед дальней дорогой мощам святого Николая-угодника, известного покровителя всех путешественников, дале нигде более не останавливались. Для скорости пути беременную Ефросинью с бабками отделили от царевича и отправили в Россию с неспешным обозом. Самого же царевича везли быстро и тайно, и даже Вену миновали ночью. Румянцев, как только царевич приходил в себя, сразу открывал новую бутылку, так что царевич, почитай, всю дорогу находился в жестоком опьянении.

Между тем в Вене скорый отъезд вызвал подозрение у императора Карла. Вдруг при попустительстве генерала Дауна, которому беглый царевич был лишней обузой, Толстой и Румянцев увезли Алексея из Неаполя силой и принуждением?

— Старик Даун наверняка не понял письма вашего величества! — нашёптывал Карлу VI граф Шенборн, всё ещё не расставшийся со своим замыслом иметь в рукаве австрийской политики новоявленного претендента на российский престол.

— Да, да! Старый Даун хороший вояка, но он совсем не дипломат и никогда не умел читать между строк! — согласился император со своим вице-канцлером.

И вот из Вены полетело секретное предписание генерал-губернатору Моравии: задержать возок с царевичем, переговорить со свояком императора наедине и прямо спросить: не увозят ли его насильно?

— Надобно дать ему последний шанс, ваше величество, и тогда в Европе никто не посмеет сказать, что вы убоялись царя-московита! — посоветовал Шенборн.

Но предписание императора повёз из Вены секретный докладчик императорской канцелярии господин Кейль. И ранее чем ехать в Моравию, он имел тайное свидание с Абрамом Веселовским. И, по совету последнего, запоздал в Моравию. Когда Кейль прибыл в Брно, Алексей уже миновал имперскую границу.

В АРХАНГЕЛЬСКОМ

В то раннее февральское утро фельдмаршал Борне Петрович Шереметев велел заложить беговые санки и отправиться в Архангельское по приглашению своего старинного знакомца князя Дмитрия Михайловича Голицына. Молоденькая жёнка Бориса Петровича Аннушка заставила фельдмаршала вырядиться потеплее и на старинный Манер: надеть соболью шубу, подаренную ему ещё с плеча царя Фёдора Алексеевича, и тёплую песцовую шапку с ушами. Морозец и впрямь был изрядный, но день стоял безвьюжный, солнечный. Борис Петрович, завалившись в тёплый возок, устланный ярким персидским ковром, взирал не без удовольствия на заснеженные башни Кремля, на луковки бессчётных московских церквей, на мирные дымки, поднимавшиеся над бревенчатыми срубами. Снежная зима словно омолодила Москву, и народ навстречу всё бежал молодой, весёлый, прыткий. Радость у людишек понятная — скоро в Первопрестольную должна была въехать весёлая масленица. С трудом пробрались через Китай-город, с его открытыми уже поутру торговыми рядами: седельным и суконным, красильным и шапочным, кулачным и луковым. В рыбном ряду Борис Петрович повелел остановиться у лавки знакомого архангелогородского купчины Павла Пальнова. В этом зимнем обличив купец сразу и не узнал фельдмаршала.

— Ладно, Павел, отставь, отставь! — Борис Петрович отдёрнул руку, которую бросился целовать дюжий купчина. — Ты вот лучше скажи, чем я друга-своего, князя Дмитрия Голицына, порадовать могу?

Купец весело тряхнул цыгановатой бородой (шапку так и не надел из уважения к боярину) и бойко стал перечислять, как заправский сиделец: есть сёмга копчёная — рыбами и полурыбами, икорка чёрная и икорка красная, треска мороженая, селёдочка беломорская свежего посолу...

— Будет, будет! — прервал Борис Петрович расходившегося архангельского гостя. — Скажи лучше, икорка-то свежая?

— Обижаешь, боярин! — оскорбился купец. — Иной и не держим!

— Знаю я вас, шельмецов! — лукаво погрозился Борис Петрович.

Но всё же повелел подскочившему денщику взять кадочку красной и кадочку чёрной икорки, да прихватить и селёдочки.

— Чаю, Дмитрий Михайлович пока в Киеве губернаторствовал и вкус оной забыл! — дружелюбно подмигнул он своему денщику, и тот весёлости Бориса Петровича несказанно обрадовался: последнее время господин фельдмаршал часто жаловался на разные хвори и поговаривал, что будет скоро просить у царя полный абшид. Само собой, отставка фельдмаршала-благодетеля старого денщика никак не устраивала, и потому сегодняшнее веселье и бодрость фельдмаршала он воспринял как добрую перемену. По его знаку конногренадеры из эскорта фельдмаршала (Бориса Петровича, после того как его однажды чуть не убили на дороге под Тверью загулявшие матросы-голландцы, по приказу царя, всюду сопровождал конный эскорт) быстро перенесли кадки с икрой в запасной возок, и шереметевский поезд тронул дале. Но здесь Борис Петрович вдруг вспомнил, что не захватил гостинцев для детей и внуков князя Дмитрия и приказал завернуть в чесноковый ряд. Кроме чеснока, здесь продавалась своя и заморская ягода: вишня и малина, зажаренный имбирь, французские груши, персидские гранаты и маслины, итальянские лимоны и померанцы, миндаль и рейнский виноград. Борис Петрович накупил сладких фруктов, за коробками с которыми укрылся денщик.

— У князя Дмитрия в Архангельском, роме своих детей и внуков, ещё и семейство брата его, генерал-аншефа Голицына, обретается, так что сам понимать должен, не могу я никого обидеть! — стыдливо пояснял ему Борис Петрович, дабы скрыть давно ведомую всем слабость: щедрость и доброту своей души.

В армии знали, что фельдмаршал всюду жил на широкую ногу — старым русским боярином — и всегда держал открытый для своих офицеров стол и в шереметевских особняках в Москве и Санкт-Петербурге, и во время бессчётных походов. Даже сейчас, отправляясь в гости, почёл нужным набить полный возок подарками.

Зато сердце у Бориса Петровича успокоилось, он снова, как медведь в берлоге, залёг в беговые санки (денщик сверху прикрыл его медвежьей полостью) и весело следил, как мелькают кровли московских теремов. За городом, уже перед Архангельском, въехал в густой лес, и по обе стороны дороги стройными рядами, словно гренадеры-великаны какого-то заколдованного сказочного полка, вытянулись высоченные ели.

Тогдашнее Архангельское совсем не походило на классический дворец, впоследствии возведённый здесь Юсуповым, к которому это имение отошло позже, в царствование Анны Иоанновны. Князь Дмитрий Михайлович, старший в роду, унаследовал это имение от своего отца Михайлы Голицына, боярина и воеводы Белгородского и Курского, мало что здесь поменял, поскольку всё время по царской службе жил далеко от родимого Подмосковья.

Боярские хоромы были крепко сбиты из таких толстых дубовых брёвен, что, казалось, могли простоять века. На морозе брёвна ещё крепче пригнались друг к другу, так что и стены конопатить было ненадобно. Впрочем, и снаружи, и внутри дубовые брёвна были обшиты свежим тёсом, а узорчатые наличники ярко расписаны смелой рукой деревенского маляра. Плотники-умельцы наособку потрудились над узорочьем девичьего терема, который возвышался в три поверха над всей усадьбой, яко некое заиндевевшее чудо. По другую сторону боярских хором ярко сверкал на солнце шелом-купол домашней церкви. Перед усадьбой раскинулся укрытый снегом дедовский сад с рябинником и малинником, вишней и яблонями. На широком подворье, спускавшемся к прудам, чернели людские избы, поварня и мыльня, напротив же красовались конюшни, сенник и конопляник. За прудами сбоку стоял скотный двор, а ещё дале поднимались мирные дымки над деревенскими избами, укрытыми снежными шапками.

Бориса Петровича, как и всех приглашённых на совет гостей, в усадьбе давно поджидали. Проезд к боярским хоромам был с утра расчищен от снега, а мужик-сторож, приветливо распахнув ворота в сад, отчаянно замахал шестом с пёстрой тряпкой, извещая о приезде желанного гостя.

Сам хозяин, сухонький, но крепкий ещё мужчина (князю Дмитрию Михайловичу не стукнуло ещё и пятидесяти пяти), сбежал в знак уважения к знаменитому гостю с высокого крыльца и заключил Шереметева в дружеские объятия. Расцеловались по-русски, троекратно.

— Да ты, друже, застудишься в одном мундирном Платье! — пророкотал Борис Петрович. — А я, видишь, к тебе по-старинному, в собольей шубе пожаловал!

И, переваливаясь медведем, фельдмаршал полез на высокое крыльцо. Гренадеры потащили за ним короба со сладостями и с икрой.

— А где детишки-то твои, Дмитрий Михайлович? — с некоторым изумлением осмотрел Шереметев полупустую горницу. Одна только жена Голицына, Анна Яковлевна Одоевская, встречала желанного гостя хлебом-солью.

— Какие детишки, Борис Петрович?

— Твои да князя Михайлы, Почитай, в прошлый приезд в Архангельское целый батальон ребят и внучат узрел.

— Это когда же было? — рассмеялся Дмитрий Михайлович. Смех у него был высокий, звонкий, совсем ещё молодой.

— Погоди, да, кажись, я зимой в одиннадцатом году перед Прутским походом к тебе и заезжал.

— Так тому, батюшка, уже семь лет минуло! — нараспев произнесла Анна Яковлевна. У боярыни был красивый чистый голос, она и сейчас любила повести песню. — Сыны ныне мои оба уже служат офицерами в царской гвардии, в Петербурге, дочки-сороки замуж выскочили, а Михайлы Михайловича детки и внуки давно к нему в новый московский дом перебрались, как он на Татьяне Куракиной женился. У Куракиных-то на Москве подворье огромное! — пропела хозяйка.

— Выходит, сладости на стол не пойдут? — Борис Петрович искренне огорчился, не встретив молодую голицынскую поросль, — настолько ясно представлял себе ребячий смех и весёлый гомон. Особливо же, в чём и сам себе признаться не мог, досадовал, что не увидел красавицу Машеньку.

Анна Яковлевна словно догадалась о той потайной досаде и лукаво прибавила:

— А внучка-то наша Машенька уже какой год по заграницам ездит. На днях из Парижа письмецо от неё прибыло.

— Хм, хм! — Борис Петрович, негодуя на эту простодушную догадливость хозяйки, повернулся к князю Дмитрию и осведомился, какие же ещё гости пожалуют ныне на совет в Архангельское?

— Э, батюшка, да, почитай, все свои приедут. Братец Михайло непременно быть обещался, с ним пожалует Андрей Артамонович Матвеев, что из Лондона повернулся, да будет и другой наш посол, Василий Лукич Долгорукий, что на днях из Парижа прискакал! Может, и сродственник его генерал Долгорукий пожалует! Вот и все гости! — Жестом гостеприимного хозяина Дмитрий Михайлович пригласил Шереметева пройти в горницу.

Комната сия представляла странную смесь старого и нового: в святом углу теплилась лампада перед иконой святого Филиппа, в миру убиенного боярина Колычева, казнённого по указу царя-людодерца Иоанна Грозного. Рядом на стене были развешаны турецкие ятаганы, кривые кавказские кинжалы-бебуты, синевой отливала дамасская сабельная сталь — оружие сие Дмитрий Михайлович собрал в Константинополе, когда был послом в Османской империи. А у другой стены, покрытой версальским гобеленом, стояли клавикорды, доставленные из Англии, наборный италианский шахматный столик, удобные кресла работы знаменитого французского мастера Буля-старшего.

— Здесь Машенька постаралась! — пояснил Голицын. — Хозяйничала, пока я в Киеве губернаторствовал, вот и накупила новин.

— Да ещё и сейчас из Парижу шлёт! — успела вставить своё слово Анна Яковлевна.

Между тем подъехали новые гости, и вскоре перед фельдмаршалом щёлкнули шпорами два генерала-соперника: Михайло Голицын и Василий Долгорукий.

Борис Петрович оглядел обоих не без весёлости и подумал, насколько были похожи и не похожи эти генералы-аншефы. «Оба князья: один Гедиминович, другой — Рюрикович, и чины одинаковые, да разные таланты, видать!» — подумал фельдмаршал, отлично знавший способности каждого из генералов.

Василий Владимирович Долгорукий брал во всём настырностью и напором. Вцепится яко бульдог, намертво, ни за что не отпустит. Да и лицом он на английского мопса похож: нос тупой, рот великий, глаза навыкате! Борис Петрович, признаться, открыто недолюбливал сего честолюбца. Хотя и старинной княжеской породы Рюриковых корней, а ведёт себя временами на манер Меншикова. Эвон как на Прут к нему заявился царским погонялой. Поспешай, мол, фельдмаршал, к Дунаю — иначе ждёт тебя опала и царский гнев великий. Ну и поспешили навстречу турецкой западне. Вся армия чуть в полон не попала. Борис Петрович вприщур оглядел Долгорукого: ростом князь Василий — преображенец, не случайно в чине подполковника того полка ходит. Ничего не скажешь — усерден и исполнителен. Но жесток без надобности. На Дону после разгрома булавинцев до сих пор при его имени детки плачут. Додумался же — виселицы с казнёнными казаками вниз по Дону на плотах спускать! Впрочем, предок его, князь Юрий, то же самое супротив разинцев на Волге учинил! За что и прозван был в народе «мясником». Так что это у них, Долгоруких, наследственное — свой же народ беспощадно пытать и вешать. И в армии князя Василия не любят! Это Борис Петрович знал наверное.

А вот другой генерал, князь Михайло Михайлович Голицын, напротив, общий любимец. И виктории за плечами отменные: под Доброй разгромил корпус Рооса, под Лесной со своими семёновцами спас этого хвастуна Меншикова, попятившегося было в лес, под Полтавой водил в бой гвардию, в Финляндии под Пелкиной разбил шведского генерала Армфельда и вышел к заливу Ботникус, Ныне же командует всем десантом, штурмует берега коренной Швеции. Нет, тут не слепое везение счастья, о чём твердят завистники князя Михайлы, — здесь прямой талант и воинский гений!

Борис Петрович с удовольствием воззрился на моложавую, крепкую стать младшего Голицына и вдруг понял: сей счастливец и разобьёт в последний раз шведа и закончит Северную войну! И можно уходить на покой и быть спокойным за армию, когда в ней есть такой генерал, как князь Михайло Голицын!

Между тем в гостиную этакой золочёной версальской стрекозой впорхнул Василий Лукич Долгорукий. Как и другие послы, он был вызван в Москву обязательным царским указом: ведь о судьбе царевича должно было оповестить не только Россию, но и всю Европу. Старшего Голицына Василий Лукич хорошо знал ещё в те годы, когда сам сидел послом в Варшаве, а Дмитрий Михайлович помогал ему войском из Киева супротив шведской партии в Речи Посполитой. И о киевском генерал-губернаторе у него ещё тогда сложилось самое высокое мнение, хотя он несколько и удивился, увидев среди голицынских гостей эту фельдфебельскую дубину — своего сродственника Василия Владимировича Долгорукого. Получив разъяснения от князя Дмитрия, что в Архангельском будут только свои, он никак не ждал, что среди них окажется и этот родственничек. Зато появлению Андрея Артамоновича Матвеева в сём синклите умов он, напротив, совершенно не удивился. Сын знаменитого фаворита царя Алексея, боярина Артамона Матвеева, так же как и Василий Лукич Долгорукий, почти всю свою жизнь был на посольской службе, представляя интересы России в Голландии и Англии, Франции и Австрии. У них с Василием Лукичом были потому не только общие дела, но и общий круг знакомых в Париже, Гааге, Лондоне и Вене.

— Как там поживает эта великая шельма, банкир Джон Лоу? — сразу спросил Матвеев, словно они только вчера расстались с Василием Лукичом на улице Кенкампуа, где находился банк Лоу.

— О, бумажные деньги после реформы Лоу ходят во Франции по курсу звонкой монеты. А его компания южных морей приносит огромные прибыли своим акционерам.

— Как бы эта компания не стала компанией мыльных пузырей! — желчно засмеялся Матвеев.

— Не говорите, сударь, не говорите! — беспечно отмахнулся Василий Лукич. — Сразу по приезде я был у государя, и он сказал, что даст Джону Лоу княжеский титул, ежели тот проведёт у нас такую же реформу, какая удалась во Франции.

— Вот как?

— Да, да, княжеский титул и место управляющего в Персидской компании, которую намерен создать государь. Так что Джона Лоу ценят и в Москве!

— Ну, а какие вы ещё привезли парижские новости? — полюбопытствовал старший Голицын.

Василий Лукич помялся, но затем, оглядев собравшихся, то ли решил, что тут со всеми можно быть откровенным, то ли по своей неистребимой привычке показать себя всезнайкой, бросил небрежно:

— У регента Франции герцога Орлеанского был один план, которым он поделился со мной и нашим резидентом Кононом Зотовым, — выдать свою дочь замуж за нашего беспутного беглеца-царевича.

— Да ну! — ахнули простодушные военные.

Василий Лукич в ответ только зубы оскалил:

— Вот вам и ну! Само собой, как спрознали там про беглого царевича и про девку Ефросинью, сразу все разговоры о том браке прекратили. Словом, осрамился ваш любимец на всю Европу!

Василий Лукич обращался прямо к своему сродственнику, зная о его связях с царевичем.

— Почему же он только мой любимец? Царевича все тут знают! — Красное от мороза лицо генерала так налилось кровью, что казалось, рачьи глаза вот-вот выскочат.

Но хозяин прекратил спор Долгоруких, пригласив дорогих гостей откушать с дороги. Был малый пост, и потому стол был рыбный.

Среди холодных яств рядком со стыдливо краснею-, щей сёмужкой отливала желтизной осетрина, солёные ядрёные рыжики так и просились под настоянную на рябине водку. Борис Петрович намазал тминный хлеб (к оному привык ещё в Риге, которую фельдмаршал взял после трудной и долгой осады) вологодским маслицем, зачерпнул ложкой красной икорки, не преминул затем взять и чёрной икорки и изготовился к сражению с Бахусом.

Первую чарку осушили как люди государственной службы за здравие государя Петра Алексеевича. А патом разговор пошёл резкий и непривычный, и начал его, как ни странно, генерал Василий Владимирович Долгорукий, который, как всем было ведомо, до того ни в какую большую политику не мешался.

— Ну а вторую чарку я знаю, за чьё здоровье выпью! — Твёрдой рукой генерал поднял серебряную чарочку, но, прежде чем осушить, попросил князя Дмитрия удалить слуг.

По знаку хозяина лакеи удалились, и Василий Владимирович с генеральской простотой рубанул:

— За здравие государя-наследника!

За столом точно тихий ангел пролетел. Всем было ведомо, что вызваны-то они в Москву именно для суда над беглым царевичем и пить сейчас за его здравие — верный путь в застенок Преображенского приказа. Посему гости дружно воззрились на хозяина. Что он скажет? Дмитрий Михайлович перехватил эти обращённые к нему взгляды, улыбнулся тонко:

— Вы хотели, генерал, видать, поднять чарку не за одного наследника, а за всех наследников царских!

— Он так и хотел! — тотчас поддержал хозяина Василий Лукич, негодуя на своего сродственника, забывшего о всякой дипломатии.

Посол поспешил осушить чарку, остальные последовали за ним. Сердито крякнув, выпил и простодушный вони. Деваться некуда — наследников у государя ныне и впрямь несколько; Помимо Алексея, у Петра I имелся сынок-малолетка от Екатерины, да ещё внук Пётр от беглеца-царевича. Словом, мужская ветвь дома Романовых казалась, как никогда, прочной.

И всё же нового скользкого разговора о царевиче взбежать не удалось. После второй горячей перемены блюд, когда гости отведали чёрной ухи с гвоздикою и удалились в княжеский кабинет пить на новый манер кофе с ромом, речь о беглом царевиче нежданно повёл самый старший по чину и по возрасту гость. Борис Петрович раскраснелся, после горячей как огонь ушицы, с позволения хозяина снял с себя Андреевскую голубую ленту, обтягивающую дородный живот, расстегнул армейский зелёный полукафтан, отхлебнул крепчайшего яванского кофе (Дмитрий Михайлович получал его из самого Стамбула через старых знакомых) и сказал вдруг решительно и не без укора:

— Нет, судари мои! Служить царю» — есть должность! Исполнять требования неутомимого государя, проливать Кровь за царя и отечество — мой долг! Но судить царскую кровь? Увольте! Я рождён служить моему государю, а не детей его судить!

— Вот, вот и я о том хотел молвить! — снова загорячился и бравый преображенец.

Хозяин подошёл меж тем к книжным шкафам, главному украшению своего кабинета, бережно раздвинул толстые корешки книг с золотым тиснением, достал какой-то древний фолиант, развернул его и сразу нашёл нужное место, — видать, часто держал в руках эту книгу. Затем Голицын обернулся к гостям, сидевшим в креслах, и сказал негромко, но внятно:

— Да не в царевиче вся загвоздка, други мои, а в том, что со времён царя Иоанна Грозного николи не было у нас такого самовластного правления, как ныне! Оттого, чаю, и все наши беды!

— Но государь хочет, закончив войну, перейти и к внутреннему устройству государства: извести взятки и мздоимства, хищения и притеснения со стороны крапивного племени. Для того ведь и учредили должность генерал-прокурора! — вскинулся было Михайло Голицын.

— И назначили генерал-прокурором Пашку Ягужинского, мошенника почище Меншикова! — рассмеялся Василий Лукич, который, оказывается, внимательно наблюдал из далёкого Парижа за всеми перемещениями вокруг царского трона в Санкт-Петербурге.

— В том-то и дело, Миша, что государю одному не вытянуть такой воз, как Россия. Вот слушай, что знаменитый учёный серб Юрий Крижанич пишет в труде «О крутом владении», — растолковывал старый Голицын своему брату.

— Да не тот ли это учёный серб, что приезжал в Москву при Алексее Михайловиче Тишайшем, да не задержался в ней — изжили его московские немцы?

— Он самый, Борис Петрович, он самый. А я у его ученика Марка Мартиновича в Далмации науку проходил! — любезно разъяснил хозяин.

Потом уселся удобно в кресло и зачитал из книги Крижанича:

— «Пусть государь будет архангел, всё-таки он не в силах запретить грабежи, обиды и людские обирательства. Никакие запрещения, никакие казни не в силах удержать чиновников от алчных дел, ежели не будет свободы. Свобода есть единственный способ, посредством которого может в государстве держаться правда. Пусть царь даст всем людям всех сословий пристойную, умеренную, сообразную со всякой правдой свободу!» — На сём месте князь Дмитрий захлопнул фолиант.

— Свобода — это пустое! — с солдатской прямотой сразу отмахнулся Василий Владимирович. — Что мы, царя нашего не знаем? Как же, даст он нам свободу! На кол посадить иль на дыбу вздёрнуть — это он может! Пока не умрёт — не жди перемен! Потому как и важен вопрос о наследнике! — Генерал закончил решительно. — Станет Алексей Петрович царём, вот и будет для знатных родов свобода!

На гостей словно пахнуло чем-то старозаветным. Все ведали, что царевич по характеру чистый воск, богобоязлив, с ним старым родам куда вольготней!

— О царевиче лучше забудьте! — буркнул вдруг хозяин. — Я говорил вечор с Меншиковым. Манифест об отречении Алексея от престола давно заготовлен!

— Зачем же нас в Москву собирают, коль всё решено? — вырвалось у младшего Голицына.

Брат посмотрел на него, как на неразумное дитя:

— Да затем и собирают, чтоб пролитой кровью повязать!

— Кровью царского рода?! — Здесь лицо у Бориса Петровича вдруг посерело.

— Да, кровью царского рода! — гнул своё старший Голицын. — Потому я и пил не за наследника, а за наследников. Здесь нам выбирать надобно с толком. Помнишь, Борис Петрович, бояре Шереметев и Голицын после Великой смуты царя выбирали. Отчего они тогда Романова кликнули? Чай, по семейному преданию, помнишь?!

— Как не помнить. Предок твой, Василий Голицын, молвил в тот час моему прадеду: «Давай кликнем на соборе Мишу Романова на престол, он-де молод и слабенек, оттого и нам будет удобен!» Вот и выбрали. Только сейчас-то всё пустое — государь здоров и крепок, как никогда, рано ему ещё наследников подыскивать! — Старый фельдмаршал поднялся, надел мундир, натянул Андреевскую орденскую ленту.

Прощаясь с хозяином, обнял его и шепнул на ухо:

— А всё же попомни мои слова, Дмитрий Михайлович, я царскую кровь всё одно судить не буду!

Вслед за фельдмаршалом откланялся и генерал Долгорукий, сказал, что поспешает в один дом. Оставшиеся гости уселись тесным кружком вокруг столика у камина, в который по знаку хозяина подбросили дрова, и повели разговор отрытый, потому как все здесь были или конфиденты, или родственники.

— Мне кажется, из всех народов англичане самый счастливый и достойный зависти. Им нечего бояться ни милости монарха, ни ненависти министров и куртизанов. Их превосходная конституция — это грозная охрана, гарантирующая англичан от всякой неправды!

Андрей Артамонович говорил с чувством, давно, должно быть, вынашивал эти мысли.

— Вот и венециане, — поддержал его старший Голицын, — живут в своей республике покойно, без страха, обид и тягостных податей.

— Э, господа! Сколь далеко вы, однако, продвинулись в искании свободы. А ведь в Париже даже такой просвещённый правитель, как герцог Орлеанский, и тот не решается дать Франции конституцию! У нас же всё сие — мечтательный вздор! — Василий Лукич чихнул в батистовый платочек.

— Вот и я им о том всё время твержу! — сердитым голосом поддержал парижанина князь Михайло. — Пока война со шведом не окончена — нам великая Россия потребна. А без Балтики не быть России великой державой!

— Браво, мой генерал! — Василий Лукич даже в ладоши захлопал. — В Европе, судари мои, смотрят не, на наши свободы, а на нашу силу. И много ли, Андрей Артамонович, помогла тебе английская конституция в тысяча семьсот восьмом году, когда тебя в Лондоне, вопреки всем законам, на улице средь бела дня схватили и бросили в долговую тюрьму? Забыл, чай, что выручила тебя оттуда не английская конституция, а наши виктории под Доброй и Лесной, слух о которых дошёл и до ушей британского кабинета. Так что благодари, господин посол, князя Михайлу — его виктории тебя и спасли!

— Оно так, Василий Лукич, согласен я и с тобой, и с братом, что надобно сперва получить победный мир со шведом, а затем уж браться за внутреннее благоустройство. — Хозяин пошевелил кочергой угольки в камине, дабы снова вспыхнул огонь. И когда поднялось, пламя, заключил: — Поживём — увидим, други мои! Одно знаю: случай с Алексеем явно всем показал, что и самая сильная царская власть от одного толчка пошатнуться может. Особливо же при перемене властителя. Потому уже сейчас надобно поразмыслить и о наследниках великого государя. И помните: государь не Бог, а человек, и как всякий человек — смертен!

Тем совет самых знатных Родов России и кончился.

ОТРЕЧЕНИЕ

В феврале 1718 года в Москве царь созвал большой съезд. С мест были вызваны губернаторы, из Санкт-Петербурга прибыл Правительствующий Сенат, из армии отозвали многих генералов, из-за границы — российских послов, в Кремль явились и церковные иерархи.

Собирающиеся во дворце вельможи были угрюмы и неразговорчивы: каждый задавался вопросом, а не сболтнул ли он ненароком что-нибудь царевичу? Так или иначе все они имели дело с наследником. Да и как не иметь с ним дела, если в 1708 — 1709 годах царевич, почитай, всей Москвой за отца правил, да и позже, когда ведал интендантской частью, многими командовал. Собравшиеся в общем-то уже знали, что составлен манифест об отречении царевича от престола, но никто не ведал, о чём пойдёт разговор государя с сыном, коли останутся они наедине. Этой потаённой беседы боялись даже такие наипервейшие вельможи, как Меншиков. Ведь после той беседы непременно начнётся великий розыск, и как знать, чьё имя всплывёт во время оного?

— Не может быть Россия без розыска, яко девка без жениха! — громко шутил Пётр Андреевич Толстой.

Вельможи посматривали на него с завистью: этому-то нечего бояться, сам привёз царевича из цесарских владений. И сразу пошёл в гору: определён главой Тайной канцелярии в Петербурге, которая, может, будет пострашнее Преображенского приказа. Посему на Толстого поглядывали не только с завистью, но и с опаской, говорили уже про него «сам», как до того величали одного светлейшего.

Царевича Пётр Андреевич ныне ревнива рассматривал как некую свою собственность и прямо настоял перед государем, чтобы ему, а не Меншикову ввести Алексея в тронную залу, где собрались вельможи. Ему же царь повелел вместе с Шафировым составить манифест об отречении. Толстой от столь великого доверия монарха весь так и лучился радостью. Со спесивой гордостью он провёл царевича меж расступившихся сановников и генералов, и, поддерживая его как невесту на выданье, подвёл к царскому трону, где Пётр беседовал о чём-то с Меншиковым и генерал-адмиралом Апраксиным.

— Здравствуй, государь-батюшка!

Даже стоящий рядом с царевичем Пётр Андреевич с трудом услышал тихие слова Алексея, но царь слова те услышал и резко повернулся к сыну, стоявшему перед ним с низко опущенной головой. Пётр молча кивнул ему, привычно взошёл на царский трон и громко повелел:

— Садиться всем без мест!

В этой палате заседала когда-то боярская дума, и обстановку не успели переменить, так что петровские новики усаживались на боярские скамьи. У старых боярских родов веками были здесь свои, записанные за ними места, кои не смели менять и сами цари. Ныне же, когда «садились без мест», сразу вышла полная бестолочь. Шереметевы, Голицыны, Репнины и Долгорукие привычно заняли свои места, новики же разобрались не сразу.

Александр Данилович, к примеру, вознамерился усесться поближе к царевичу, но там уже восседал Толстой, и Пётр только рукой махнул светлейшему: садись, мол, где придётся!

Но ежели царь с высоты своего величия не придавал тому никакого значения, то Александру Даниловичу никак не улыбалось сидеть ниже генерал-прокурора Пашки Ягужинского, и вышла неловкая сутолока. Наконец, после призывов светлейшего, служитель принёс ему простую табуретку и поставил её у подножия царского трона. Александр Данилович тут же преважно уселся и вздохнул с облегчением: хотя и на простом табурете, но всё ближе к царю, чем фельдмаршал Шереметев.

Пётр меж тем нетерпеливо приказал Толстому:

— Начинай!

Старый дипломат не без торжества развернул свиток и по-комариному, тоненьким фальцетом стал читать манифест о многих винах царевича перед Богом, Государем и Отечеством. Читал Пётр Андреевич в италианской театральной манере — высоким штилем, со слезой в голосе и на самых патетических местах замирал, как бы ужасаясь злодеяниям наследника.

По манифесту выходило, что царевич ни к воинским, ни к гражданским делам никакой склонности не являл, но упражнялся непрестанно в обхождении с непотребными и подлыми людьми. Здесь Пётр Андреевич сделал перерыв и сверху воззрился на поникшего у ступенек трона Алексея. Во взоре Толстого светилась при том почти отцовская укоризна, а в голове мелькнуло: надобно со всем тщанием проверить, что за людишки составляли кумпанство царевичу.

Пётр звякнул шпорами кавалерийских ботфорт, и Толстой заспешил дале «сыпать соль на раны» царевича:

— «...Забыв страх и заповеди Божии, которые повелевают послушну быть к простым родителям, а не то что властелинам, заплатил нам, — здесь Пётр Андреевич снова возвысил голос, — неслыханным неблагодарением, ибо вместо того, чтобы к нам ехать, забрал с собою денег и помянутую жёнку, с которою беззаконно свалялся, — многие генералы тут открыто заухмылялись, — уехал и отдался под протекцию цесарскую, объявляя на нас, яко родителя, неправдивую ложь, будто мы его гоним и без причины наследства хотим лишить, и якобы он от нас и в животе своём небезопасен!»

Последние слова манифеста, хотя царь сам и правил его после Шафирова и Толстого, особенно задели Петра: вспомнились голландские и гамбургские газеты, повторяющие клевету царевича о мнимых покушениях в России на его жизнь. Пётр дёрнул щекой и побледнел так сильно, что даже Александр Данилович заёрзал на своём табурете: он-то хорошо ведал, как начинается великий царский гнев. Притихли и остальные члены совета, ведь дале речь пошла о государевых серьёзных делах: просил он цесаря, дабы его не токмо от нас скрыл, но и оборону свою против нас вооружённую рукою дал!» Вельможи молча стали переглядываться друг с другом: манифест-то обвинял царевича в прямой измене Отечеству!

И вдруг тяжёлую тишину прервал, отчаянный крик!

— Прости, батюшка, прости, если можешь! — Царевич, закрыв лицо руками, упал на колени перед ступеньками трона.

— Бог простит, Алёша, Бог всех простит! — Пётр поднял сына с колен и прошествовал с ним в боковую светёлку.

У дверей грозно оглянулся на вельмож и приказал властно:

— Всем ждать!

Ожидание затянулось на несколько часов. Нетерпеливый Меншиков первый не выдержал, встал, но подойти к заветной дверце и прервать долгую беседу отца с сыном он убоялся, так что историки до сих пор не ведают, о чём был тот разговор царя с наследником. Единственное, что услышал светлейший, были грозные слова, брошенные Петром, когда они уже возвращались в залу: «Попомни, Алексей, ежели розыск покажет, что утаено было, лишён будешь жизни!»

«Вот оно как, значит, быть-таки великому розыску...» — мелькнула мыслишка у светлейшего. Он уже слышал, что розыск над царевичем будет поручен Толстому, но и он, Меншиков, не хотел оставаться без дела, «Возьмусь-ка и я за розыск, хотя бы над недругом своим, Сашкой Кикиным, и другими петербургскими конфидентами Алексея. И останусь у царя на виду!» — порешил про себя светлейший, поспешая за Петром, направлявшимся из дворца в Успенский собор. Рядом, чтобы не отставать от батюшки, широко шагал Алексей, далее семенили вельможи.

На кремлёвском холме с силой дул ледяной сиверко. Вельможи ёжились в лёгком мундирном платье: царь последовал в Успенский собор, не накинув даже солдатской епанчи, и все должны были подражать ему. А позёмка мела жестокая, и красное зимнее солнце садилось в тяжёлую свинцовую тучу — не иначе как быть февральской вьюге.

В соборе царя и вельмож поджидали духовные иерархи. Пётр не стоял, как обычно, в первом ряду, а сел на царское место, где сиживал когда-то Иван Грозный царь-сыноубийца. Лицо Петра налилось кровью, и Меньшиков, искоса поглядывая на него, подумал: «Ох и лют нынче государь! Быть, быть жестокой расправе!»

Но, вопреки ожиданиям светлейшего, Пётр выслушал «клятвенную запись» царевича совершенно спокойно.

Спокоен был и Алексей, когда, положив руку на Евангелие, читал «клятвенную запись» — хитроумный труд вице-канцлера Петра Павловича Шафирова:

— «Обещаю перед святым Евангелием, — слова царевича взлетали ввысь к высокому куполу собора, — что ноне же я за преступление моё перед родителем моим и государем, его величеством... по справедливости лишён наследства российского престола, — здесь Меншикову в голосе царевича почудилось даже явное облегчение, — того ради признаю то за вину мою и недостоинство заправедно, и обещаюсь и клянусь всемогущим в троице главным Богом и судом его той воле родительской во всём повиноваться, и того наследства никогда ни в кое £ время не искать, и не желать, и не принимать! — закончил царевич уже без торжественности, деловой скороговоркой. — И признаю за истинного наследника брата моего, царевича Петра Петровича. И на том целую святой крест и подписуюсь собственною моею рукой».

Царевич послушно поцеловал крест, поднесённый ему местоблюстителем патриаршего престола и оглянулся на царя, как бы спрашивая: доволен ли он? Пётр поднялся с места, кивнул сыну и своим широким шагом направился к выходу. Меншиков, поспешая за царём, зашептал жарко:

— Мин херц, слово есть!

— Ну! — сердито буркнул Пётр.

— Говорят, Васька Долгорукий шептался, что сия клятва, мол, ложная, потому как взята у царевича силою. А ложную клятву завсегда и переменить можно!

— Переменить, значит! — Лицо Петра снова исказила судорога. — Я им покажу, яко волю царскую переменить! Зови сегодня же ко мне в Преображенское Толстого, Шафирова и Скорнякова-Писарева.

Вечером был окончательно утверждён состав Тайной канцелярии, управителем которой стал Толстой, а непременным членом — Александр Данилович Меншиков. Петру Андреевичу было поручено вместе с Шафировым вести розыск по делу самого царевича, светлейшему же дали дело о друзьях и конфидентах Алексея в Петербурге. Что касается третьего члена Тайной канцелярии, Скорнякова-Писарева, то он получил личное предписание царя — немедля мчаться в Суздаль и спроведать у монахини Елены, в миру царицы Евдокии Фёдоровны, все её вины и прегрешения, и коли найдутся оные, доставить её в Преображенское, на Генеральский двор.

МОСКОВСКИЙ РОЗЫСК

Февральские метели завалили Суздаль так, что казалось, будто совсем исчез маленький городок под снежной пеленою. Но не мог исчезнуть Суздаль из истории российской, потому как несколько веков назад вся эта земля именовалась не московской, а владимиро-суздальской и княжеский град Суздаль был древнее Москвы и Владимира. Как память о том былом величии высились над покосившимися чёрными посадскими домиками гордые главы монастырских соборов и церквей.

10 февраля 1718 года, когда мирно клубился дымок над поварней Покровского женского монастыря и монахини собирались к вечерней трапезе, на монастырское подворье вкатился возок, сопровождаемый конными гвардейцами. Из-под множества шуб выпрыгнул маленький гномик с геморроидальным сморщенным личиком, которое на морозном ветру не покраснело, а посерело. Матушка игуменья поспешила навстречу московскому гостю и стала было приглашать его откушать с дороги, но прыткий господинчик, сунув под нос игуменье царский указ, тотчас велел проводить его в келью старицы Елены.

Ох, чуяло беду сердце матушки настоятельницы — ведь ещё на днях прискакал верный нарочный ямщик Тезиков и доставил письмишко от духовника царевича, отца Якова. Священник сообщал, что Алексей прибыл в Москву, но ему грозит неминуемый розыск и потому всем надобно поберечься. Отец Яков Игнатьев был свой, суздальский, и мать настоятельница ему верила — письмо сразу передала царице (Евдокию в монастыре никто «старицей Еленой» не называл — все по-прежнему величали «царицей»). Мать игуменья тогда же просила её остеречься и хотя бы сейчас не носить мирское платье, но Евдокия лишь головой покачала и сказала презрительно: «А что со мной ещё сделают?» И вот на тебе! Явились супостаты! Мать игуменья повторила было своё приглашение залётному гостю пройти в трапезную; перекусить с дороги, отведать наливочки. Но гномик еда? более посерел лицом и заорал неожиданным для своего малого роста густым голосом:

— Я что тебе говорю, старая курица! Веди меня немедля к Еленке-старице, иль я и тебя саму под караул возьму!

Пришлось вести. По знаку Скорнякова-Писарева солдаты не стучась распахнули дверь и ввалились в келью бывшей царицы.

К ужасу матушки игуменьи, старица Елена по-прежнему была в мирском платье, да ещё в старинном, боярском. И шкатулочка заветная с письмами стояла на видном месте, не успела и спрятать.

Прыткий господинчик сразу наложил на шкатулочку свою лапу. Евдокия кинулась было отнять, да куда там — рука у маленького человечка была необыкновенно тяжёлая и сильная, так что царица вскрикнула от боли, когда он перехватил запястье.

— Те-те-те, матушка! — Колючие глазки гномика бесстыдно смеялись. — Письмишки-то в шкатулочке свеженькие, недавно, чай, из Москвы?

Царица потирала запястье, пока Скорняков-Писарев «бегло просматривал бумаги. Она-то хорошо ведала, от кого эти письма: одни от отца Якова, устроившего ей однажды радостное свидание с сыном, другие — от друга любезного и милого, майора Степана Глебова! Их-то она зря под розыск подвела, совсем зря! А всё потому, что не послушала матушку игуменью, не сожгла дорогих писем, единственную свою отраду.

— Чудненько, чудненько! — захихикал меж тем гномик, читая второе письмо. — Ну, с отцом Яковом-то мы ещё разберёмся, здесь всё ясно, здесь прямая измена! А вот кто таков любимый пёс твой Стёпка? А?! — Колючие глазки нагло ощупывали женский стан. Царица покраснела, но смолчала. — И ты, старая, хороша, в монастыре блуд покрываешь! — заорал на мать игуменью царский посланец своим страшным голосом. И махнул гвардейцам: — Взять старуху под караул!

— Перепуганная игуменья упала Скорнякову-Писареву в ножки:

— Прости, батюшка, был грех, польготила я старице Елене! Да и как не польготить, хоть и приняла она постриг, а всё царица!

— Царица, говоришь? Вот на дыбе тебе покажут царицу! — Гномик грозно вращал глазами. Игуменья зарыдала. — Ладно, ладно! Скажи мне, кто сей Стёпка, я караул и сниму! — смилостивился вдруг инквизитор Тайной канцелярии.

Евдокия напрасно взирала с отчаянием, мать игуменья такую «дуру» и спасать уже не хотела, спасала только себя. И призналась:

— При рекрутском наборе оный Стёпка в Суздале часто бывал. А полное имя его и звание — майор Степан Глебов.

— Армейский чин, значит, замешан? А, случаем, не врёшь, старая? — Гномик насторожился, как гончая, учуявшая зайца.

— Вот те крест, батюшка! — Игуменья широко и истово перекрестилась. — Он к нам с отцом Яковом как-то заявился, тот его мне и представил: «Молодец сей — майор Степан Глебов!»

— Ну что же, майоров в армии не так уж много, дай час — разыщем мы Стёпку Глебова. И отец Яков, чаю, поможет нам в том поиске! — Не скрывая радости от столь удачного начала розыска, Скорняков-Писарев смилостивился и согласился наконец на приглашение матушки игуменьи отужинать чем Бог послал.

Инквизитору и далее везло в розыске. Отца Якова в Москве искать было не надобно: взяли тут же, на суздальском подворье. Правда, солдаты едва связали матерого духовника царевича: троих свалил своим кулачищем. И под пыткой Яков оказался твёрдым орешком: не выдал ни Глебова, ни конфидентов царевича.

Даже когда схватили сестру Якова и стали её питать на глазах брата, священник не проговорил ни слова, только окаменел лицом.

Пришлось инквизитору Тайной канцелярии признать своё бессилие перед упрямцем и доставить отца Якова в Преображенское. Узнав о неслыханном упорстве духовного наставника сына, сам Пётр посетил страшное подземелье. Приказал снять Якова с дыбы, облить ледяной водой, привести в чувство.

Только затем спросил:

— Чего же вы с Алёшкой хотели?

Отец Яков глянул на царя волком, усмехнулся нехорошо.

— Чего Алёша хотел, не ведаю. А я мечтал вернуть на Русь истинное православие, изгнать чужебесие, а всё твои неслыханные перемены изничтожить!

— И что же, Алёшка был с тобой в том согласен. — Голос Петра звучал глухо.

Отец Яков с трудом перекрестился вывернутой на дыбе рукой, сказал твёрдо:

— Алёшка твой ни в чём не повинен, чист душой и несчастен с детства. А несчастным его сделал ты, изверг, зверь в облике человечьем!

— Четвертовать злонравца! Он душу моего сына погу6ил! — закричал Пётр таким лютым голосом, что у стоявшего на дверях солдата выпало и само выстрелило ружьё.

Но страшный розыск по делу отца Якова на этом сразу не кончился. И хотя Яков и далее молчал, никого не выдал, в Преображенское потянули его друзей и знакомцев.

На владимирском подворье схватили ямщика Тезикова, который бился страшно: отстреливался от солдат ружья и пистолей, отбивался саблей. Сдался только, Когда Скорняков-Писарев пригрозил повесить тут же на воротах захваченных детишек ямщика.

А вот майора Глебова взяли, на удивление, спокойно. Степан, должно, примирился с мыслью пострадать под пыткой, но не выдать любушку и сам отдался в руки солдат.

Шёл он по делу не Алексея, а бывшей царицы и посему его, как и Евдокию, сразу не пытали, ждали царского слова.

Петра весть о прелюбодействе бывшей жёнки нежданно для него самого больно задела. А ведь, казалось, за двадцать лет со времени её заточения и думать о ней забыл. Даже другую, насильно постриженную сестрицу Софью, и ту посетил в Новодевичьем монастыре, перед тем как отправиться под Полтаву, а о Дуньке м не вспомнил. Видать, крепко верил, что Евдокия ныне одному Богу служит да о прежнем муже тужит! Поэтому прелюбодейство старицы Елены с каким-то захудалым майоришкой поразило царя. Пётр сам явился в Тайную канцелярию, куда втолкнули статного молодца в офицерском кафтане.

Пётр глянул на него из тёмного угла, хмыкнул зло: майоришка-то — не захудалая гарнизонная крыса, а мужчина в расцвете сил. По царскому знаку ввели на очную ставку и Евдокию, ©дета чисто, опрятно, монашеская скуфейка не скрывала зрелой женской красы. Бара в сорок пять — ягодка опять! Пётр хмыкнул, невольно сравнил её с Катеринушкой. Какая разница! Та — сама жизнь, весёлая, несмешливая; у этой же лицо словно белый плат, — должно, от монастырского затворничества. Но вдруг вся зарделась, порозовела, распахнула большие тёмные глаза: увидела любого. Да не его — царя, а того — майоришку.

— Признаешь ли, сукин сын, что блудил, будучи на службе в Суздале, со старицей Еленой? — пророкотал Скорняков-Писарев.

Глебов помотал головой, выдохнул:

— Не признаю!

Инквизитор обернулся к сидевшему в углу полутёмного подземелья царю и, когда тот дал знак, распорядился:

— На дыбу его!

У майора захрустели кости, пот выступил на лбу. Скорняков-Писарев снова подступил к нему:

— Признаешься ли?

И тут Евдокия не выдержала, закричала:

— Изверги, что вы с ним делаете? Стёпа, Стёпушка! — Она рванулась было к любимому, но палач с подручными перехватили, швырнули на скамью.

Глебов на дыбе нашёл силы и молвил пересохшими губами:

— Признаю! Токмо не в блуде, а в великой любви мы с Дуняшей жили! — И смело глянул в угол на царя, сказал: — Тебе такой никогда не видать!

Пётр вскочил. Щека у него дёргалась, губы дрожали, глаза налились кровью. Не приказал, пролаял:

— Посадить на кол мерзавца! Пусть мучается подоле!

— Верно порешил, государь. — Из полусумрака застенка выступил Пётр Андреевич Толстой, — На моей памяти все султаны в Стамбуле с молодцами, пробравшимися в гарем, так поступали. А неверных жёнок — в мешок да в воду.

— У нас и свой способ есть! — заступился Скорняков-Писарев за домостроевское правосудие. — Неверную жёнку по шею в землю закапывают и все ей в глаза плюют!

И здесь гномик ахнул — могучая царская длань так сдавила шею, что у него глаза на лоб повылезли.

— Ты что зарываешься не по чину?! Царской фамилии в глаза плевать вздумал?! — заревел царь.

— Государь, смилостивись! Это я так, по глупости! — прохрипел Скорняков-Писарев.

— То-то, дурак! — Пётр отпустил шею своего инквизитора. И приказал: — Перевести Дуньку для исправления её норова в Староладожский монастырь, там строго! — И с порога бросил Толстому: — А ты, плешивый, тоже, болтай да думай! — И бухнул тяжёлой дверью.

— Всегда так! — сокрушённо развёл руками Пётр Андреевич. — Близ царя — близ смерти! — И стукнул по спине закашлявшегося от великого испуга Скорнякова-Писарева.

Александра Кикина допрашивал в Петербурге светлейший. Ещё когда Кикин заведовал Адмиралтейством, у него вышла ссора с Александром Даниловичем из-за корабельных подрядов. Кикин не захотел уступить сказочно богатый подряд Меншикову, взяв уже великую взятку от Шафирова.

Саму ссору Александр Данилович мог и забыть, но вот упущенный подряд простить никак не мог.

— Ну что, Сашок, помнишь те корабельные деньги? — Меншиков прямо начал допрос с упоминания о той давней обиде.

Кикин, конечно, о ссоре со светлейшим помнил и сразу же повинился в тайной надежде: а может, вся его известная вина токмо в той шафировской взятке. Но надежда не сбылась. Уже на первом же допросе Меншиков, как бы между прочим, осведомился: о чём это Кикин договаривался с царевичем во время дорожной встречи в Митаве?

Кикин побелел. «Всё! — подумал он. — Обо всём они ведают». А ведь о той митавской встрече, кроме него и царевича, никто не знал. Значит, когда там, в кремлёвских палатах, царь беседовал с сыном, Алексей выдал всех своих друзей и конфидентов. Но и на петербургском розыске, и в Москве, куда он был доставлен по царскому указу, Кикин упорствовал и ничего не сказал о своих венских переговорах.

Пётр захотел сам побеседовать со своим бывшим любимцем, как-никак, а ведь вместе с ним на Плещеевом озере первые корабли спускал на воду.

— А помнишь, Александр, Плещееве озеро? — Пётр допрашивал Кикина с лаской, его усадили за стол, дали водки. Кикин выпил с обычным своим гонором, лихо. Ответил:

— Конечно, государь, как не помнить первые корабли?

— Отчего же ты супротив меня тогда пошёл? — удивился Пётр.

Кикин вдруг сказал с откровенной простотой!

«Да душно рядом с тобой, государь! А душа — она воли просит!

— Ах, воли тебе захотелось! А может, за взятки свои и лихоимство отвечать передо мной не хочешь! — И Пётр подал мрачный знак Скорнякову-Писареву. — Колесовать!

В марте, при немалом стечении московского люда, Кикин был колесован, а Степан Глебов посажен на кол. Как и Кикин, отважный майор никакого покаяния царю перед казнью не принёс. Толпа взирала на страшные мучения молодца молча, не смеясь, по своему всегдашнему обыкновению, над осуждённым. Турецкая казнь пришлась московскому люду явно не по душе, о чём князь кесарь Ромодановский со свойственной ему прямотой и сообщил царю. Глебова ночью тайно сняли с кола и перед смертью исповедовали и сподобили Святых Тайн. Потом отрубили голову.

На том малый московский розыск и закончился. Царь отправился в Санкт-Петербург. Туда же приказано было доставить и Алексея. Петербургский большой розыск был ещё впереди.

МАРТОВСКИЕ КОШКИ

Марта Самуиловна Скавронская сладко потянулась в широкой мягкой постели. За окном плыл густой петербургский туман, хорошо, что хозяин всё ещё пребывал в Москве и можно было нежиться до полудня. Роскошную кровать она заказала ещё в прошлом году, когда путешествовала с Петром по Голландии. Сколочена кроватка добрыми мастерами из бразильского древа мегагения, и шёл от той мегагении ароматный и бодрящий запах. Красавчик Виллим Монс на днях сказал ей, что мегагения произрастает в джунглях на берегах реки Амазонки. Марта, само собой, не ведала, где находится страна Бразилия и река Амазонка, — наукам-то не учена, да и зачем наука, коль верные слуги есть?! Дерни сейчас за позолоченный шнурок — тотчас явится верная камер-фрау Лизка Маменс и поведает все петербургские сплетни. С Лизкой она любила поболтать по-немецки как лифляндка с лифляндкой. Но звать её сейчас не хотелось — можно было помечтать сладко, свернувшись клубочком, Мартой-кошечкой. Подумать только! Марта-кошечка ныне царица Екатерина! Правда, только венчанная, ещё не коронованная. Ну да за этим теперь, когда Алёшку устранили и наследником стал её сыночек-шишечка Пётр Петрович, дело не станет, дай срок!

А за окном такой густой туман, что и в полдень все кошки серы. И так сладко в тёплой постели!

«Хорошо бы позвать сейчас не Лизку Маменс, а пока нет хозяина, этого розовощёкого красавца-херувимчика, камер-юнкера Виллима Монса!» Екатерина закрыла глаза, расслабилась. Но сразу встряхнулась, рассудок у неё всегда брал верх над сердцем. Нельзя ещё, никак нельзя допускать в постель Монса, пока не было коронации. Вот уберут Алёшку, тогда сынок её, радость долгожданная, Пётр Петрович сразу станет единственным наследником короны российской. Тогда и царю придётся дать согласие на её коронацию! И тут Марта Самуиловна вздрогнула, ясно представив Петра: «Кто знает, на что способен хозяин?» Вспомнила, как он наваливается на неё ночью, дыша чесноком, табаком и скверным матросским потом. Бррр! Марта Самуиловна давно уже привыкла к роскоши царской жизни, да вот царь-то у лее — что простой матрос. Она поймала как-то себя на том, что спать ныне с Петром она могла только крепко рьяной. Красавчик Монс меж тем сулил иные, более Тонкие радости. Но с ним нельзя! Пока нельзя. И так хозяин был недоволен, что она взяла себе камер-юнкера из ненавистной ему фамилии Монсов. Ведь Виллим был братом изменницы Анны Монс, первой фаворитки Петра; Монсиха-то, после того как царь прогнал её от двора, скоро скончалась — то ли от болезни, то ли от бедности. Екатерина сие понимала. Куда как несладко после царских харчей жить на обывательском рационе! Нет, Марта-кошечка проведёт свой амур тонко, как это по-русски: «комар носа не подточит»; главное — выждать час и иметь вокруг верных людей! Она дёрнула за шнурок, и вплыла полногрудая блондинка — красавица Лиза Маменс. Екатерина посмотрела на свою камеристку не без насмешки, — говорят, у Лизки опять новый женишок объявился. Недаром русские фрейлины про неё болтают: у Лизки, мол, один жених снаружи, а сорок в сундуке! Но Екатерина любила свою разбитную камеристку, да и поболтать с ней было о чём: обе коренные лифляндки — Марта из маленького Мариенбурга, Луиза из самой Риги. В беседе часто вспоминали родные края, а простодушные рассказы Лизки о её похождениях словно возвращали Екатерину в её молодые ходы, когда она была не царицей-матушкой, а разбитной служаночкой-вертихвосткой у пастора Глюка в Мариенбурге. Хорошие были времена! Верти себе юбкой перед бравыми шведскими рейтарами да повизгивай, холь ущипнёт какой-нибудь черноусый молодец. Так себе невзначай и первого мужа нашла. Правда, и тогдашний хозяин, пастор Глюк, вспоможение оказал: дал ей за верную службу небольшое приданое. Так бы и жила-поживала она со своим рейтаром в шведском гарнизоне, да вот беда — пришли русские и взяли Мариенбург. Она стала пленницей и поняла, что надобно всем уступать. Сначала её русский драгун под телегой ласкал, потом фельдмаршалу Шереметеву портки стирала, оттуда к генеральше Балк в службу попала. И здесь привалило счастье — заприметил её женскую красу царский фаворит Алексашка. «Ох и силён, чёртушка!» Екатерина и сейчас иногда про себя хихикала, глядя на светлейшего князя. Видела ведь она его без порток, сердешного. Но человек он добрый! По доброте и познакомил с хозяином. Отсюда, с самого верха, можно было легко сорваться и упасть, но Екатерина сумела-таки крепко привязать Петра: сперва пышными формами и природной весёлостью нрава, а когда пошли дети — общими семейными заботами. И вот добилась своего! Угрюмец Алёшка отрёкся от престолонаследства в пользу её сынка Петра Петровича. Ишь, как гукает за стенкой в руках кормилицы! Да она за него в огонь и в воду, и нет ей покоя, пока жив Алёшка. Ведь как Васька Долгорукий брехнул: отречение, мол, вынужденное и потому незаконное — его всегда переменить можно! И так не один Долгорукий, так все старые роды думают, а за ними стоит вековой обычай — передавать престол старшему сыну. И здесь надобно нечто предпринять...

Екатерина рассеянно слушала Лизкины россказни, а сама думала, думала...

— У Гамильтонши-то новый амур объявился! — с торжеством докладывала Лизка.

— И кто таков? — Она спросила нарочито спокойно, а внутри всё оборвалось.

Неужто красавчик Монс с распутной Машкой связался? Посему просияла, узнав, что новый полюбовник Гамильтонши — здоровенный царёв денщик Орлов.

— Что ж, мужик видный и свободный! — одобрила она новую пассию своей фрейлины.

Даже довольна была: ведь на Марию Гамильтон сам хозяин последнее время заглядывался. А сие опасно! Недаром адмирал Крюйс бросил на последней ассамблее с моряцкой прямотой: самые что ни есть опасные для мужской верности годы — сороковые и пятидесятые широты. А хозяину-то в мае как раз сорок пять минет — Может и заштормить!

Правда, глупеньких молоденьких фрейлин, с которыми хозяин на ассамблеях отплясывает, она соперницами Me считала, те девки на одну ночь. Но Мария Гамильтон — не пустая дура, умна и учена, старинного шотландского герцогского рода. Говорят, родичи её до сих пор в палате лордов заседают. Эта ветвь перебралась в Россию ещё при Иване Грозном, так что обрусевшие Гамильтоны и с русской знатью повязаны: на тётке Марии, к примеру, был женат боярин Артамон Матвеев, первый министр царя Алексея Михайловича, воспитатель и покровитель Натальи Кирилловны, матушки Петра I. Нет, к Гамильтонше Екатерина подступала осторожно, выжидала час. И вот дождалась. Как простая фрейлина-вертихвостка, дура Машка не устояла перед этим бугаём Орловым. То-то Петруша поразится: он-то, дурак, о государственных делах с Гамильтоншей толковал.

И, улыбнувшись про себя, Екатерина строго-настрого наказала Лизке: страсти сей не мешать! Пусть себе махаются, приедет государь — сам рассудит! Медведицей вылезла из постели, стала перед высоким зеркалом во весь свой гренадерский рост, полюбовалась своими могучими формами, плутовски сощурила бархатные глазки, высунула язычок: «Ох, бабы, бабы, нет вам покоя!»

Обернулась к Лизке, спросила участливо:

— Ну а твой-то амур с господином персонных дел мастером как продвигается?

Лизка вдруг бросилась в ноги, заревела басом:

— Соблазнил меня, мерзавец, проездом в Риге, а ныне-то и носа не кажет. Всё, должно, амуры свои Заморские вспоминает!

— Ну, эту блажь заморскую мы из него выбьем! Подумаешь, мазилка несчастный! Что ему, моя любимая камер-фрау — не ровня? Встань и утри слёзы. Я сама твоего любезного тебе сосватаю. — И протянула Лизке руку для поцелуя.

Слово матушка-царица сдержала. Когда Никита «вился по её зову во дворец, дабы закончить царицын портрет, Екатерина встретила его без обычного расположения, с некоторой даже суровостью.

«С чего это государыня так на меня разгневалась?» Никита не без смущения встретил грозный взгляд царицы. Но в то же время был и доволен: модель обернулась к нему своей неожиданной стороной, и он спешил передать на холст блеск, появившийся в тёмных глазах, и высокомерный поворот головы. Конечно же, многое опять придётся переписать и портрет так и не будет сегодня закончен. О том он и объявил царице в конце сеанса.

Екатерина сердито выговорила:

— Что же ты, батюшка, медлишь-то? Скоро государь из Москвы явится, мне не до тебя будет. Эвон Луи Каравак сколь скор на руку. Через неделю у него — раз-два! — и портрет готов. Вот что значит француз! А тебя хоть и учили-учили в Италии и в Париже, да, видать, не доучили! — Затем, поглядев на смутившегося Никиту, смягчилась.

Мужик он красивый, ладный, и чин как-никак полковничий. Понятно, отчего Лизке захомутать его желательно! Она подозвала Никиту подойти поближе. И с высоты трона, на котором позировала художнику, сказала уже без гнева:

— Я ведь помню, Никита, как ты перед Полтавой мою миниатюру писал. Ты тогда ещё в Машку Голицыну был влюблён — все то знали!

Никита покраснел густо, и Екатерина вдруг догадалась: «Да, никак, он и сейчас ту дуру ещё любит. Тогда тут разговор особый!» Приказала подать кофе в маленькую гостиную и принялась сама потчевать мастера. А между делом бросила: «Жаль, Мария Голицына-то сейчас в Париже. Не то её муженёк, Мишка Бутурлин, тебе бы её парсуну писать тотчас заказал».

— Как, разве Мари замужем? — вырвалось у Никиты.

— А как же, незадолго до твоего приезда в Петербург и обвенчались. А затем в свадебное путешествие поспешили. Так что ты из Парижа, а она в Париж! — И, глядя на расстроенного художника, великодушно пожалела: — Да ты не печалься, мы тебе другую зазнобу найдём! — И тотчас позвала Лизку Маменс. Та вплыла в гостиную расфуфыренная что твоя французская маркиза. Даже мушку на щёку налепила.

— Глянь, какая красавица! — Екатерина лукаво подмигнула Лизке. И, обратясь к Никите, сказала уже серьёзно: — А приданое за ней будет знатное. Я сама соберу.

Когда сосватанная парочка удалилась, царица подошла к окну, обозрела черепичные мокрые крыши. Подумала: «Хорошо, что с утра доброе дело сделала, помогла дуре Лизке. Вот и мне бы кто-нибудь помог!» И в сей миг в дверь сильно постучали. Так стучал в отсутствие Петра токмо один человек — светлейший, князь Меншиков.

И впрямь, Александр Данилович в дорожном платье вырос на пороге, подмигнул лукаво:

— Заждалась, поди, государя, матушка? Так не печалься, он из Москвы за мной поспешает. — А затем подошёл поближе и продолжал полушёпотом: — И Алёшка с ним. Боюсь, не помирились бы! Сама ведаешь, государь в семейной жизни отходчив.

— И что же делать, Данилыч? — с искренним испугом вырвалось у Екатерины.

Меншиков плюхнулся в кресло, нахмурил чело и вдруг просиял:

— Фроська, вот кто выручит! — И, глядя на недоумевающую царицу, небрежно пояснил: — Метреска-то Алёшкина давно у меня на содержании состоит. И напишет царю всё, что я ей укажу! Подождём, явится она из-за границы, я её тут же в Петропавловскую фортецию посажу. Там она во всём, что нам нужно, признается!

— Ох, Данилыч, ну и хитёр ты, бес! — облегчённо выдохнула Екатерина и, подойдя к старому полюбовницу, сама крепко поцеловала его в губы.

— Нельзя, матушка, никак нельзя! — Данилыч сразу вскочил и задом стал пятиться к двери, словно учуял за спиной петровскую дубинку.

Екатерина посмеялась на сию смешную позитуру всесильного фаворита и снова обернулась к окну. Там, на мокрых крышах, справляя мартовские свадьбы, отчаянно мяукали кошки.

СУД ЦАРСКИЙ И СУД БОЖИЙ

Всё улыбалось царевичу в этот погожий мартовский день 1718 года, когда крепкий зимний возок по ещё крепкому мартовскому насту скользил по петербургской дороге вслед за царским поездом. Небо было высоким, синим и ясным, солнышко уже пригревало по-весеннему, и всё самое страшное, казалось, уже позади: батюшка дал ему полное прощение, а в Санкт-Петербурге Ждёт скорая встреча с Ефросиньюшкой. А как разрешится она от бремени к лету, тотчас отправятся они в его подмосковную вотчину Рождественное и будут жить там тихо — ладком да мирком! Словно страшный сон, остались позади и покаяние в Кремле перед батюшкой, и предсмертные крики колесованного Кикина. Отец всю дорогу был с ним добр и милостив, часто приглашал для разговора в свой возок. Одно только странно: сказал, что жить в Петербурге царевич будет в доме флотского капитана Шилтинга, где прежде жил пленённый при Гангуте шведский адмирал Эреншильд.

— Там чисто и прибрано, а у тебя во дворце полный разор! Чаю, ключник твой и камердинер на пару разорить тебя постарались.

Отцу царевич не перечил и согласился жить в чужом доме, хотя сие было и не без диковины. Но тогда это казалось неважным — главное, что батюшка дал полное прощение. Не кто иной, как сам Пётр Андреевич Толстой, первым подошёл к нему на почтовой станции в Торжке, отозвал в сторону и передал свой недавний разговор с царём:

— Когда бы не его духовник Яков Игнатьев и не злодей Сашка Кикин, Алексей николи не рискнул бы на такое неслыханное зло: бежать к цесарю! — объявил мне сейчас государь. И ещё добавил: — Ой, бородачи! Всему злу корень — эти старцы и попы; отец мой имел дело с одним бородачом Никоном, а я с тысячами[18]. Бог — сердцевед и судья врагам!

— И что же ты ответил батюшке? — прямодушно спросил Алексей. Его обрадовало уже то, что недавний его судья вновь превратился, кажется, в друга.

Пётр Андреевич хитренько взглянул на царевича и хихикнул:

— Я что, куда царь, туда и я. Прямо сказал: «Кающемуся и повинующемуся — милосердие, а врагам царя пора пощипать перья и поубавить пуха!»

Толстой не признался, что царь закончил тот разговор зловещими словами: «Подожди! Всем им крылья подрежу, скоро-скоро!» Не то чтобы Толстой щадил чувства Алексея, а просто не хотел его тревожить раньше времени: «Эвон, дурак, как в батюшкино прощение поверил, всей душой веселится. Но дай срок, вернётся царевич под кров Тайной канцелярии, всё одно вернётся!»

При остановке царского поезда в селе Яжелбицы, что сразу за Валдаем, Пётр пригласил сына зайти вместе с ним в большую кузню.

— У здешнего кузнеца я однажды добрый плуг выковал! — добродушно сказал Пётр. — Посмотрим, над какой вещью мастер ныне работает.

Старый кузнец и впрямь был за работой. Двое здоровенных сыновей помогали ему выправлять и чинить лемехи — село готовилось к весеннему севу.

— Здорово, мастера! — весёлым баском приветствовал их Пётр, который был всегда рад застать людей за нужной работой.

— Здравствуй, батюшка царь Пётр Алексеевич! — Старик узнал царя, но не бухнулся на колени, а поклонился глубоко в пояс: по всему видно, знал себе цену.

— Здорово, Семён, как живётся-можется? — Чувствовалось, и Пётр относился к старому кузнецу с большим уважением. Мелочишку нужную правим, государь! — Кузнец показал на угол, загромождённый земледельским орудием.

— Какая же сие мелочишка? Сев — это хлеб, а хлеб — всему голова! Дай помогу! — Пётр отодвинул в сторону одного из подмастерьев и ловко выхватил из выдающего горна раскалённый лемех. Подмастерья стали стучать по нему тяжёлыми молотами. У Петра в этот миг было такое же сосредоточенное выражение лица, как и у других кузнецов.

«И к чему сие? Разве то царское дело — стучать молотом в кузне?» — снова всё возмутилось в Алексее, и он, как ему казалось, незаметно вышел из кузницы на свежий воздух.

Под весенним солнцем ослепительно сиял ещё укрывающий землю белоснежный покров, но местами снег уже синел, подтаивал. С деревянных наличников свисали длинные сосульки. Алексей отломил одну из них, пососал, дабы отбить стоящий во рту привкус кузнечной гари.

Отец, должно быть, сразу заметил уход царевича. Вышел скоро, угрюмый, без недавнего радостного оживления, прошёл мимо Алексея, будто его и не видел! Весь дальнейший путь до Петербурга царь с ним больше не разговаривал.

* * *

Ефросинья приехала в Петербург только через месяц. К немалому разочарованию царевича, её сразу по приказу Меншикова поместили в комендантский дом в Петропавловской фортеции. Там она вскоре и разрешилась от бремени мёртвым младенцем. Неудачные роды ещё более озлобили Ефросинью на царевича, она и прежде была недовольна тем, что он бросил её, брюхатую, на дороге, не взял с собой, а отправил о обозом.

Как-то вечером посетил её гость важный и страшный, вслед за комендантом в комнату вступил сам светлейший. Спросил грозно:

— Помнишь меня?

У Фроськи от страха голос пропал, немо кивнула.

Меншиков знаком удалил коменданта, заглянул Ефросинье в глаза, усмехнулся недобро:

— А коль помнишь, что обещалась писать мне всё, что царевич болтает за границей, то почему не писала?

— Не с кем было письмишко передать! — прошептала Фроська.

— А на дыбе висеть хочешь? — свистящим шёпотом спросил Меншиков.

У Ефросиньки ком в горле встал, повалилась в ноги, стала целовать грязные ботфорты светлейшего.

— Встань, дура! — Александр Данилович брезгливо глянул сверху на чухонку. Фроська давно уже была у него первой доносчицей при дворе царевича, ещё когда служила учителю Алексея, Никифору Вяземскому.

— Ну коли дыбы боишься, то на допросах не отпирайся и царевича не жалей! — С этим напутствием светлейший удалился.

И на первом же допросе в Тайной канцелярии Фроську понесло. Она вспомнила даже то, чего и не было: мол, царевич спроведал, что на Москве всё спокойно, и сказал ей, что «сие не к добру — быть буре». Ну а как прочитал в гамбургских газетах, что новорождённый царевич Павел в Безеле преставился; то возликовал и кричал ей: «За нас Бог, за нас! Батюшка своё делает, а Боженька своё!» И болезни другого братца; Петра Петровича, открыто радовался: «Катькин корень-де весь скоро вымрет!»

Пётр Андреевич Толстой радости своей не скрывал, а его писец едва успевал записывать Фроськины оговоры. Но наособицу Толстой оживился, когда Фроська принялась вещать о сношениях царевича со свояком-императором. И письма, мол, он слал в Вену, и просил дать войско, дабы идти на Москву добывать корону российскую, и клялся цесарю, что как взойдёт на трон! то возвернёт шведам всю Прибалтику и даже Санкт-Петербург, а цесарю будет во всём прямым помощников. Из Эренберга, по словам Фроськи, царевич слал письма разным архиереям и знакомым сенаторам и всё твердил: «Хотя батюшка и делает что хочет, только ещё как сенаты похотят, и чаю, сенаты не сделают по царской воле!»

Толстой от удовольствия даже палачей удалил, чтобы не пугали девку — пусть всё вспомнит. И Фроська вспомнила заветное: что царевич и письма подмётные зарыдал в дивизию генерала Вейде, что стоит в Мекленбурге, и призывал в оных офицеров к открытому бунту.

—  Так он не токмо изменник, но и бунтовщик! — Пётр Андреевич возбуждённо потирал руки.

— Царём хотел стать! — громко крикнула Фроська. — Как стану, говорит, царём, всех батюшкиных вельмож удалю и изберу себе новых, по своей воле. Буду зимой жить в Москве, а летом в Ярославле или Костроме, корабли держать не буду, а торговлю заморскую руду вести по-старому, через Архангельск, войско регулярное разгоню, войны ни с кем иметь не буду, а буду удовольствоваться старым владением!

— Так, так! — ликовал Пётр Андреевич и приказывал писцу: — Ты пиши, пиши, братец, быстрее!

— И ещё виденья у него были... — задумалась Ефросинья, вспомнив, как поутру, после бессонной ночи, царевич присаживался к ней на постель и шептал: «Виделось мне, отец умер и кровь по России пошла: одни за меня стоят, другие за брата!»

— Значит, бунты и кровушка русская ему мерещились? Славненько, славненько! Живого отца уже на смертном одре видел? Вот молодец так молодец!

Толстой радовался не случайно. Знал, как будет поражён царь ответами Ефросиньи. И даст, конечно, делу свой ход, и, значит, Тайная канцелярия и её правитель снова вознесутся над всеми, снова все вострепещут перед его тайной силой. Едва Ефросинья окончила свои оговоры, как Пётр Андреевич схватил опросные листы и помчался на доклад во дворец.

Мучительно и беспокойно было на душе у Петра в эти белые тревожные ночи. Дело, которое в Москве казалось окончательно порешённым, снова встало перед ним во весь свой зловещий рост. Из показаний Ефросиньи стало ясно, что царевич не просто скрывался за границей от пострига, как слабый и непотребный человек думающий только о частной жизни, но был коварным супротивником, мечтающим, сев на престол, отменит все петровские начинания, похоронить все его труды и деяния.

И ведь сколь упорен, злонравен в своих заблуждениях, готов даже постриг на время принять, дабы потом овладеть троном. Как это ему приятели внушали: монашеский клобук, мол, к голове гвоздём не прибит! Всегда его на шапку Мономаха переменить можно! Пётр не мог заснуть, измена сына зацепила его за самое сердце. Конечно, ему и раньше неоднократно приходилось сталкиваться с изменой и предательством. Помнил, как изменил под Азовом знатный бомбардир Янсен. И Пётр тогда уже показал свою беспощадность к изменникам. Когда во втором Азовском походе турецкая твердыня пала, царь отпустил весь сдавшийся гарнизон, но потребовал обязательной выдачи Янсена, коего и колесовали в Москве. Не пожалел он и заговорщика Цыклера с сотоварищи, когда те составили против него заговор. Не принял в расчёт прежние заслуги — четвертовал нещадно!

Для Петра всякая измена была не только изменой ему лично, но прежде всего изменой Отечеству, которому он служил не щадя живота своего и посему заставлял служить все сословия в России. Он строил государство общего блага и сам верил, что построит такое государство. Посему за измену Отечеству наказывал немилосердно, искренне полагая, что сам Бог на его стороне в этом святом деле. Когда изменили присяге стрельцы — он казнил каждого десятого, самолично присутствуя на пытках и казнях, и заставлял знатнейших вельмож орудовать топором палача, дабы повязать всех кровью. Войско же стрелецкое распустил. Перешли на сторону шведов запорожцы, презрев свою клятву верности царю, — и Пётр беспощадно разорил Запорожскую Сечь и казнил сотни запорожцев. Поднял мятеж Кондратка Булавин в ту страшную минуту, когда шведы шли на Москву, — и поплыли по Дону плоты с виселицами, на которых покачивались казнённые булавинцы, кои в глазах Петра были не более как государственные изменники, предавшие Россию.

Совершая эти массовые казни, Пётр оставался совершенно спокоен наедине со своей совестью: он полагал, что служил благу России, а стрельцы, запорожцы и донцы изменили Отечеству, отступили от присяги и клятвы — и получили за то по заслугам.

В новой петровской армии измен среди русских не было. Ни один полк, ни один батальон не ушёл к шведам. Правда, среди офицеров-иноземцев перебежчики водились. Под первой Нарвой изменил сам командующий герцог де Кроа, который в разгар битвы со всем своим штабом ускакал к шведам; под Фрауштадтом пруссак Гэртц выдал на расправу остатки русского корпуса; под Гродно в 1708 году генерал Мюленфельс ушёл к неприятелю. Впрочем, офицеры-наёмники такие перебежки считали своим правом, тот же де Кроа, уйдя к шведам, имел ещё наглость требовать у царя недоплаченное жалованье. Пётр, однако, сей обычай почитал противным офицерской чести, и среди русских воинов Перебежчиков не было.

И вдруг ещё более страшная измена, чем измена Мазепы, — измена сына! Мазепу прокляла вся православная церковь, а что делать с Алексеем? Если он наказал за измену присяге тысячи и тысячи людей, то отчего он должен щадить за такую же измену царевича? Токмо за то, что тот крови Романовых? Нет, закон для всех подданных одинаков!

Пётр встал с постели, подошёл к окну, распахнул — потянуло утренней свежестью Летнего сада. Стоял уже конец мая, на Неве сошёл ладожский лёд, в Летнем саду пахло уже цветущими липами, а с реки дохнуло самым любимым для корабела запахом — свежей плотницкой стружкой и смолою. Парадиз! И его Алёшка со своими бородачами хочет порушить!

По скрипучей винтовой лестнице Пётр поднялся наверх, где крепким сном спали дочки. Восьмилетняя Липонька и во сне улыбается — вся жизнь ей мнится ещё сплошным праздником. Старшая, Анна, напротив, и во сне серьёзна и мечтательна — вон как сдвинула соболиные брови, материнское своё наследие. И пришло вдруг великое ожесточение на Алёшку, который хочет порушить не только его начинания, но и всё самое дорогое в его жизни. Потому как знал — сядет сей злонравец на престол после его кончины — тяжко, ой тяжко придётся Катеринушке с дочками. В лучшем случае заточат в монастырь, а в худшем? Но худшего не будет, он опередит изменника, не отдаст ему и его клевретам на растерзание своих любых деток.

В тот же день Пётр приказал Толстому возобновить розыск и устроить очную ставку царевича с Ефросиньей.

* * *

Розыск в Санкт-Петербурге Тайная канцелярия начала исподволь. После очной ставки с Ефросиньей, на которой царевич услышал все Фроськины оговоры, Алексея не посадили сразу в каземат Петропавловской фортеции, а разрешили поначалу вернуться домой. Зная слабую натуру царевича, Пётр Андреевич рассчитал, что предательство любимого человека сломит Алексея и он ответит обыкновенным российским способом — запоем. И рассчитал правильно. Вернувшись с очной ставки, царевич осушил штоф водки, не закусывая, и принялся за второй. А тем временем взяли и пытали наставника царевича Никифора Вяземского, управителя его двора Ивана Афанасьева Большого, дядю царевича Авраама Лопухина, родного брата царицы-монахини Евдокии. Похватали и слуг царевича, оставив одного немца-соглядатая, который должен был следить, дабы царевич не покончил с собой, и регулярно выставлять ему на стол штоф водки.

Вокруг царевича образовалась пустота — дом его обходили, как дом прокажённого. И от той пустоты царевич запил горькую ещё больше. Наконец соглядатай доложил, что у царевича уже начались видения и может случиться белая горячка. И как бы в той горячке царевич не наложил на себя руки! Этого Толстому было ненадобно — ведь царь определил, что над царевичем состоится открытый суд, и царевич был нужен поэтому Петру Андреевичу живой и невредимый. Вместе со Скорняковым-Писаревым Толстой поспешил взять Алексея в крепость. Когда распахнули двери в палаты царевича, то Пётр Андреевич схватился за надушенный духами платочек — такой стоял в комнате сивушный запах.

Алексей вышел к непрошеным гостям навстречу, пошатываясь, и, узнав Толстого, рухнул перед ним на колени, взмолился:

— Пётр Андреевич, дай опохмелиться, не то у меня последний слуга сбег и всю водку припрятал!

Правитель Тайной канцелярии сочувственно склонился над болезным, сказал с лаской:

— Едем в Петропавловскую крепость, свет государь, там бумаги нужные подмахнёшь и сразу целый штоф белой получишь.

Царевич махнул рукой и согласился. Правда, когда сели в лодку на Неве, Алексей от речной прохлады вдруг протрезвел и спросил с нежданной яростью:

— Куда же это вы меня везёте, черти?

— В крепость везём яко государева ослушника! — грубо отрезал Скорняков-Писарев.

— Пытать, значит, будете?! Не дамся! — закричал вдруг царевич, вскочил и едва не бросился в реку. Спасибо солдатам, удержали, бросили царевича на дно лодки.

У себя в канцелярии Пётр Андреевич и не думал фазу пытать царевича. Напротив, поставил ему полный штоф белой и, когда царевич осушил стакан, попросил Досмотреть и подписать некоторые бумаги. То были известные Фроськины оговоры, но Алексей подмахнул не раздумывая, так он хотел получить второй стаканчик. После того как царевич подписал все свои вины, Пётр Андреевич на радостях приказал подать Алексею целый штоф белого зелья.

...Каземат в Трубецком бастионе, куда поместили царевича, был тёмный, сырой. Тусклый свет сочился через единственное зарешеченное окошко-бойницу. Стол, правда, узнику, определили хороший, с неизменным штофом водки. И всё же в минуты просветления царевича по-прежнему больно терзала мысль: да как же могла Ефросинья после их великой любви так предать?!

— Не иначе как вы её пытали, изверги! — закричал Алексей на второй очной ставке, где метреска подтвердила свои оговоры.

— Должно, они пытали тебя, Ефросиньюшка? Скажи — пытали? — Царевич бился в истерике.

— Да не пытали мы твою девку, царевич, не пытали! — досадливо вмешался Пётр Андреевич, но так как Алексей продолжал надрывно кричать, Толстой распорядился Скорнякову-Писареву: — Заголи-ка рубашку девке! Глянь, царевич: на спине у неё не то что следов от пытки — ни единого пятнышка нет!

Здесь Пётр Андреевич говорил чистую правду: Ефросинью и впрямь, единственную среди десятков тех, кто прошёл через страшный розыск по делу царевича, не подвергали никакой пытке и не бросили в каземат. Жила она в доме коменданта в чистой и опрятной комнате, со временем разрешили ей выходить в город. Пётр Андреевич сделал Фроське такие послабления, конечно, не только за то, что девка помогла ему в Неаполе сладить с царевичем. Больно уж большие люди просили за оную девку — сама царица и её постоянный конфидент светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Просили так горячо, что Пётр Андреевич понял: девка сия приставлена была к царевичу не просто так, а с дальним умыслом и расчётом. Впрочем, и у Толстого были свои далёкие умыслы и расчёты.

— Ну, так подтвердишь в суде свои, подписи, царевич? — Толстой подошёл к Алексею с великой лаской и бережением — неизвестно ведь, что ещё выкинет болезный.

Тот сидел на скамье сгорбившись, с потухшим взором. Ефросинья, когда её уводили, так и не сказала ему ни одного утешительного слова. Но как ни странно то было Толстому, вторая очная ставка не только не сломила окончательно царевича, но, напротив, вызвала у него лютую ненависть ко всем, в том числе и к своей бывшей полюбовнице.

— Всё врёт баба! — Алексей как ножом отрезал. — А бумаги я те подписал, старый хрыч, сам ведаешь, спьяну. Так и на суде господам сенаторам объявлю!

В тот же день Толстой помчался к царю. Пётр принял его в Подзорном дворце, что стоял у устья Невы. Здесь он поджидал корабль с вестями с Аландских островов, где открылся мирный конгресс со шведами.

— Ты что? Пытать царскую кровь предлагаешь?! — Пётр отставил подзорную трубу, глянул на Толстого туча тучей. — Я даже эту змею подколодную, сестрицу Софью, пытке не предал, а ты моего первородного сына задумал на дыбу вздёрнуть! — Царь уставился на Петра Андреевича столь страшно, что тот обомлел и, выходя из дворца, снова вспомнил присказку: «Близ царя — близ смерти!»

Однако через день Толстого снова позвали во дворец. Когда Пётр Андреевич на шлюпке подплывал к Подзорному дворцу, от причала отвалила ладья царицы, укрытая по днищу расписными бухарскими коврами. Ладья была великая: на носу её музыканты играли сладкую музыку Люлли, а на корме среди фрейлин восседала сама Екатерина Алексеевна, проведшая с царём целую ночь и возвращающаяся в Летний дворец. Пётр Андреевич отвесил царице самый почтительный поклон, какой можно было только сделать в шлюпке. Екатерина ответно ласково улыбнулась и, когда лодки сблизились, бросила Толстому: «Не боись, Пётр Андреевич, дело сделано!» И Пётр Андреевич ещё раз похвалил себя за Догадливость, что не бил кнутом девку Ефросинью.

Государя Пётр Андреевич снова застал на сторожевой вышке, но малая подзорная труба была отброшена на столе, словно Пётр не ждал боле никаких вестей. Царь сидел угрюмый, но сосредоточенный, как человек, принявший ужасное, но необходимое решение.

— А, Толстой! Явился, кнутобоец? — Пётр встретил его без особой радости, но и без прошлого гнева. — Вот вечор прибыли к нам с Аланд вести. Барон Герц совсем, видать, умом тронулся: требует возвернуть шведам не одну Финляндию, на что мы согласны, но и Эстляндию с Ревелем, и Лифляндию с Ригой. Да и Выборг с округом уступить. За наши же земли отчич и дедич — Ингрию с Карелой — барон хочет получить ещё выкуп в три миллиона талеров. Каково?

— Может, Каролус шведский где свою полтавскую викторию выиграл? — развёл руками Толстой.

— Твоя правда, выиграл! — сердито пробурчал Пётр. — И ты, Толстой, ту его Полтаву ведаешь, она у тебя в Трубецком раскате упрятана! — Царь стал широким шагом мерить комнату, напоминавшую боле навигаторскую каюту: на стене красовались корабельный Компас и морские карты, посреди стола высилась астролябия, через поставленную у окна подзорную трубу можно было следить не только за кораблями, но по ночам наблюдать и за движением небесных светил.

— Вот Остерман мне о том прямо пишет, — Пётр постучал пальцем по разорванному конверту, — швед оттого и упрямится, что мы дело с царевичем ещё не разрешили. Ждут — не выйдет ли у нас какой новой великой смуты? А ты как о том мнишь? — Царь, по своему обыкновению, взял Толстого за голову, пытливо заглянул в глаза.

Пётр Андреевич выдержал тот царский взгляд смело и ответствовал напрямую:

— Государь! Хитрые иноземцы ещё с прошлой великой смуты поняли: ежели Россию извне не завоевать; то изнутри развалить очень даже способно. Главное здесь, дабы на самых верхах замятия вышла. На том и вор Отрепьев свою счастливую карту вытянул, а ныне, прости за правду, государь, и Гришку-самозванца кликать не нужно — сам царевич за него готов фальшивую карту тянуть! — Толстой взглянул на царя не без страха: а ну опять беситься начнёт?

Но Пётр молча стоял у окна, смотрел на широкую гладь морского залива. Затем молвил глухо:

— Выход к морю я не уступлю ни врагам внешним, ни внутренним. Даром, что ли, за него столько русской крови пролито? И ежели выбирать мне меж сыном и Отечеством, сам ведаешь, я выберу Отечество. И потому судить царевича буду не судом родительским, но государственным!

Всё оставшееся время на аудиенции царь и Толстой составляли список высшего суда из первых сановников и церковных иерархов. Пётр Андреевич притом догадливо отметил, что в список судей царь занёс и тех вельмож, которых царевич и Ефросинья оговаривали на первых допросах.

— Не иначе как всех хочет повязать пролитой кровью! — усмехнулся про себя Толстой, занося в список сто двадцать семь судей: фельдмаршала Шереметева и Якова Долгорукова, братьев Голицыных и местоблюстителя патриаршего престола Стефана Яворского. И все послы в Санкт-Петербурге в своих донесениях отметили, что царь в судьи записал всех благожелателей Алексея. А через шесть дней в Тайную канцелярию явился сияющий Меншиков, увешанный, как рождественская ёлка игрушками, орденами и регалиями, и сообщил с видимой радостью, что государь позволил Толстому дать царевичу первый кнут.

— Назначено двадцать пять ударов! — как великую тайну открыл Александр Данилович. Но тут же пригрозил пальцем: — Но бить с честью, не снимая рубахи. Я сам за тем прослежу!

Тем же вечером царевичу в присутствии светлейшего и Толстого учредили первый застенок. Алексей так давно ждал этой пытки, что сама страшная боль показалась ему даже лёгкой. Правда, уже после двадцатого удара он забылся.

Скорняков-Писарев обернулся было к светлейшему: может, добавить? Но Меншиков, который самолично считал каждый удар, сострадательно покачал головой — хватит! И вышел.

Тогда Толстой подошёл к очнувшемуся царевичу, которого окатили ледяной водой, и пропел сладким голосом:

— Кнут — это присказка, Алексей Петрович, самая страшная сказка ещё впереди! — И Пётр Андреевич любовно показал на дыбу и другие пытошные орудия. — Вот иголочки пытошные, ежели их раскалить на огне и под ногти вогнать — ох как больно! Сапог гишпанский — ножку в него поставить да винтом прижать — взвоешь от боли. Щипчики стальные — яишник придавить — всей силы лишишься. Ну а это мужицкая забава — венички банные! Ежели их поджечь да по спине водить, сердце враз охолодеет!

Алексей с ужасом взирал на пытошные чудища, затем проговорил внятно:

— Ладно, звери! Будь по-вашему, сознаюсь я на суре в своих винах!

— Так-то, свет государь, — довольно захихикал Толстой. — Договорились мы с тобой, выходит, полюбовно, — обернувшись к Скорнякову-Писареву, приказал! — Дать ныне царевичу в каземат не один, а два штофа водки, я сегодня добрый!

17 июня царевича привели в Сенат. С какой-то отчаянной дерзостью Алексей не только подтвердил все оговоры Фроськи, но ещё и от себя добавил, что на исповеди сказал духовнику Якову Игнатьеву: «Я желаю отцу своему смерти!» На что тот ему отвечал: «Бог тебя простит, мы и все того ему желаем!» Господа сенаторы в ужасе закрыли глаза. Сам Пётр был так поражён страшным ответом сына, что повелел Толстому ехать в крепость и спросить царевича:

«1. Что причина, что не слушал меня нимало и ни в чём?

2. Отчего так бесстрашен был и не опасался за непослушание наказания?

3. Для чего иною дорогою, а не послушанием хотел наследства?»

Царевича снова ввели в пытошную. Завидев дыбу, пытошные клещи и стоявшего в углу знакомого палача с кнутом, Алексей мелко задрожал и едва не упал в обморок. По знаку Петра Андреевича Скорняков-Писарев подскочил, поддержал царевича.

— Да ты не боись, не боись, бить сегодня не будем! — сказал Толстой с лаской и распорядился: — Дайте ему вина, пусть успокоится!

Слава Богу, вино оказало на царевича своё пользительное воздействие. И Алексей показал ясно, по пунктам:

«1. Моего к отцу моему непослушание... причина та, что со младенчества моего несколько лет жил с мамою и девками, где ничему иному не обучался, кроме избных забав, и больше научился ханжить, к чему я и от натуры склонен...

2. А что я был бесстрашен и не боялся за непослушание от отца своего наказания, и то происходило ни от чего иного, токмо от моего злонравия.

3. А для чего я иною дорогою, а не послушанием хотел наследства, то может всяк легко рассудить, что я уже тогда от прямой дороги вовсе отбился и не хотел ни в чём отцу моему последовать, то каким же было иным образом искать наследства, кроме того, как я сделал и хотел оное получить чрез чужую помощь?»

И здесь Толстой и Скорняков-Писарев, записывающий показания царевича, сразу насторожились. Но Алексей уже не обращал на них никакого внимания и шёл до конца: «А войска цесаря, которые бы он мне дал в помощь, чтобы доступать короны российской, взял бы я на своё иждивение и, одним словом сказать, ничего бы не жалел, только чтобы исполнить в том свою волю».

— Так и сказал — «исполнить в том свою волю»? — Пётр внимательно перечитал письменный ответ сына.

— Так, государь! — Толстой сокрушённо склонил голову.

— И войско цесаря звал себе в помощь, яко Гришка Отрепьев поляков?

Пётр Андреевич дипломатично промолчал, понимая, что ответ у царя на руках.

Каков наследничек? — Пётр подошёл к окну.

Там, за Невой, наискосок от Летнего дворца, серели суровые бастионы Петропавловской фортеции. В подземелье одного из них томился сейчас Алексей. Но в сердце Петра боле не было жалости к сыну, звавшему иноземных супостатов на свою отчизну. Он глухо распорядился:

— Дать ему ещё пятнадцать кнутов, ежели что утаил!

Но и после новой пытки — кнутом били на сей раз в полную силу — царевич не переменился в своём злом неистовстве. Лишь только добавил, что надеялся на чернь, слыша от многих, что его в народе любят! «И сибирский царевич, и Дубровский, и учитель мой Никифор Вяземский, и отец духовный Яков сказывали мне, что в народе меня любят и пьют моё здоровье и называют надеждою российскою!» — гордо откинул голову царевич.

— Ишь ты, надежда российская! — как хотелось Толстому дать ещё кнута за эти словеса царевичу, но было нельзя, потому как имелся царский регламент — пятнадцать кнутов.

Впрочем, для суда самообвинений царевича было уже достаточно. 24 июня, в тот самый день как царевичу давали второй кнут, собрался суд из высших сановников России. Из ста двадцати семи явилось сто двадцать, семеро отговорились болезнью и бездорожьем. И среди этой семёрки сразу заметили отсутствие фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева. Собравшиеся передавали друг другу тайные шереметевские слова, ставшие каким-то образом явными: «Я призван служить моему государю, а не судить его кровь!»

Услышав эти слова, мелким бесом заюлил Шафиров, подскочил к светлейшему, передал слова спесивца. Меншиков ответил громко, дабы все слышали:

— Мы-то своё дело сделаем по совести, а вот болезнь нашего первого фельдмаршала, почитаю, мнимая — мог бы и прискакать из Москвы!

Затем светлейший зачитал царское объявление суду:

— «Прошу вас истиною сие дело вершили... не послебствуя мне и не опасаясь того… чтоб мне противно было, також и не рассуждайте того, что тот суд ваш належит вам учинить на моего сына; но, несмотря на лицо, сделайте правду и не погубите душ своих и моей, чтобы совести наши остались чисты в день страшного испытания и Отечество наше безбедно!»

И на лицо царевича не посмотрели. Барон Шафиров зачитал зловещие оговоры Ефросиньи и сообщил подчёркнуто, наособицу, о прямодушном ответе царевича на отцовские пункты. И по ответам его выходило, что готов он был действовать изменнически и вести на Москву цесарское войско.

Правда, Алексей говорил не столько о своих действиях, сколько о мечтаниях, но следствие с тем явно не хотело считаться, признав царевича виновным в измене. А за измену полагалась смертная казнь, которой и потребовала для царевича Тайная канцелярия. Все промолчали, и лишь Дмитрий Михайлович Голицын смело осведомился:

— А что порешили ещё ране духовные лица?

— Иерархи наши, — криво усмехнулся светлейший, — дали ответ двойственный. Сказали, что ежели царь будет судить по Ветхому Завету, то может казнить злоумышленника, а коли по Новому Завету, то может и простить царевича яко блудного сына. В конце же святые отцы записали: «Сердце царёво в руце Божьей есть!» — Меншиков обвёл вельмож стальным взглядом и заключил сурово: — Но мы, господа, не мягкие духовные пастыри, а люди военные и хорошо ведаем, что значит звать на Россию иноземное войско! То прямая измена. И посему, как и государь, полагаю: за многие свои вины Алексей достоин смертной казни!

За смертную казнь изменнику проголосовали единодушно — да и попробуй не проголосовать, когда Меншиков чётко пояснил, что на то царская воля. Один Дмитрий Михайлович Голицын опять встрял и заявил, что по всем российским законам, прежде чем такой приговор над лицом из правящей династии исполнить, его должен утвердить сам государь. Здесь и Меншиков ничего не мог возразить, и в конце смертного приговора приписали: «А впрочем, повергаем сей наш приговор и осуждение в самодержавную власть, волю и милосердное рассмотрение его царского величества всемилостивейшего монарха».

— Опять, значит, мне решать? — сердито спросил Пётр светлейшего, когда тот доставил из Сената приговор.

— Ох уж этот законник Голицын! Совсем там в Киеве от рук отбился... — начал было Данилыч, но Пётр отмахнулся:

— Князь Дмитрий человек честный и закон знает. В таких случаях, как сей, всё одно царям решать — казнить или миловать!

И ночью он долго ворочался на койке, потому как нелегко подписать приговор и стать сыноубийцей.

Может, недаром раскольники кличут его антихристом? Пётр застонал, метаясь головой на подушке. Не было ещё таких злых случаев в доме Романовых — и ему решать, как быть. Мелькнула слабая мысль: а может, пощадить Алёшку, постричь в монахи и сослать в Соловки? Да нет, как там его клевреты говорили: монашеский клобук к голове гвоздём не прибит, его и на шапку Мономаха переменить можно. И подумал: легко было Грозному — ударил сына в висок-в великом гневе царским посохом — и весь суд! В гневе убивать, по себе знал, легко! А вот так, с холодным рассудком! Голова раскалывалась от нестерпимой боли. И здесь вдруг ощутил на лбу участливую руку. Катеринушка гладила ласково, нежно и всегда снимала боль. Знала, чем он мучается, прошептала горячо:

— Не печаль сердце, Петруша! Злонравец сам признался, что на тебя и деток наших помышлял. И коль казнишь, то ведь не сам — вышний суд решил: достоин смерти!

И сомнения, мучившие его всё это время, чудесно улетучились под этой нежной рукой.

На другое утро, как значилось в записной книге гарнизонной канцелярии, «в восьмом часу начали собираться в гарнизон его величество, светлейший князь Яков Фёдорович Долгорукий, Гаврило Иванович Головкин, Фёдор Матвеевич Апраксин, Иван Алексеевич Мусин-Пушкин, Тихон Никитич Стрешнев, Пётр Андреевич Толстой, Пётр Шафиров и Бутурлин; и учинён был застенок, и потом, быв в гарнизоне до 11-го часа, разъехались».

Правда, гарнизонная книга умолчала, сколько ещё ударов кнутом получил царевич, поднимали ли его на дыбу, гладили ли по спине огненными вениками, вырывали ли клещами ногти или загоняли под них иглы вострые! Думается, ежели супротив уже битого царевича сердце которого было страшно ослаблено многомесячным горьким запоем) применили и половину из любимых пытошных орудий Толстого, то никаких подушек на голову и не понадобилось. После застенка, как сухо сообщает гарнизонная книга, «того же числа пополудни в 6-м часу будучи под караулом в Трубецком раскате царевич Алексей преставился».

Скорая кончина царевича удовлетворила многих при царском дворе.

— Вот и слава Богу, не надобно ему прилюдно голову рубить. Не то какой пример для нашего ветреного народа! — весело сказал Меншиков Екатерине.

Та улыбнулась своему, заветному: отныне у её сынка не было боле соперника! Сам царь внешне показал, что он нимало не огорчён скоропостижной кончиной Алексея. Не отменил даже праздника в честь годовщины Полтавской виктории, состоявшегося уже на другой день, 27 июня 1718 года. Как свидетельствует камер-фурьерский журнал, на том празднике в Летнем саду Гости довольно веселились. Не был объявлен даже короткий траур по царевичу, который, случалось, назначали по поводу кончины какого-нибудь безвестного иноземного монарха или принца.

Однако хотя в Летнем саду и веселились, но многие были встревожены.

«Пренебрегать обычным ритуалом, может быть, и позволено, но другое дело — пренебрегать заповедями Божьими. То для царской семьи дурной знак!» — из уст в уста передавались слова австрийского посланника Шлейера, впрочем вскоре высланного из Санкт-Петербурга.

Меж тем 29 июня Пётр как ни в чём не бывало пышно отметил свои именины. Состоялся праздничный обед во дворце, затем в Адмиралтействе спустили на воду Многопушечный корабль «Ингермланд».

Пили уже на корабле, пили жестоко, закусывая дарами моря — селёдкой и ревельскими миногами. Пред глазами генерал-адмирала Апраксина, хотя и пил изрядно, всё ещё маячило бледное лицо висевшего на дыбе царевича, который жёг его насквозь горящим взглядом и шептал горько: «Эх, Фёдор, Фёдор!»

Фёдор Матвеевич не вынес этого пронзительного взгляда и, чтобы не слышать боле горького упрёка, самолично взял вдруг высившийся посредине стола кубок большого орла, налил его доверху петровской водкой и крикнул: «Твоё здоровье, государь!» И выпил одним духом.

— Вот это молодец, адмирал, по-матросски пьёт! — весело закричал князь-папа Всешутейшего собора Никита Зотов. Но генерал-адмирал уже не слышал этих слов — уронил голову на стол и заплакал навзрыд.

— Что ж ты плачешь, Фёдор Матвеевич? — Пётр хотел продолжить шутку.

Но Апраксин вдруг поднял голову и сказал явственно:

— Царевича, государь, жалко! Всё — Божья душа!

И смех оборвался, как лопнувшая струна.

Пётр выскочил из кают-компании на палубу, бросив жёстко:

— Облить старого дурака ледяной водой! Пусть очухается!

И отбыл в Тайную канцелярию, где ныне пытали дядю царевича по матери Авраама Лопухина. Царь словно ещё раз хотел убедиться, что Алёшка готовил против него страшный заговор и приговор ему был заслуженным. Меж тем и при допросе сродственника Алексея выявилось, что никакого заговора-то и не было, были одни пустые разговоры.

Спрашивал, оказывается, Лопухин, встретивши на улице цесарского резидента Плейера, уже после отъезда Алексея: «Где ныне обретается мой племянник и есть ли о нём ведомости?» И Плейер ему сознался: «В Вене Алексей, у нас».

— И что ты сказал на это? — Пётр Андреевич подскочил к висевшему на дыбе Лопухину, но тот только помотал пегой бородкой, отросшей у него в каземате и делавшей его похожим на стрелецкого мятежника, и презрительно сплюнул.

— Вздёрни его ещё раз! — распорядился Пётр Андреевич!

Палач так потянул Лопухина, что слышно было, как у того трещат кости. Авраам закричал дико:

— Пустите, дьяволы, всё, всё скажу!

И когда спустили с дыбы, признался:

— Молвил я Плейеру, что царевича в беде не оставят. У нас много тужат о нём и не без замешательства в народе будет!

— Как же так, Авраам, ты мог присягу порушить, с иноземным резидентом крамольные речи вести? — Пётр вышел из тёмного угла застенка и устремил на Лопухина бешеный взгляд.

Но тот глаз не отвёл и в свой черёд спросил не без насмешки:

— А ты что, государь, мнишь, что многие тебя любят? Да ведь при отъезде царевича отсюда в чужие края были здесь слёзы превеликие...

— Кто слёзы лил? — Пётр навис над лежащим на скамье Лопухиным.

Тот опять не отвёл глаз, усмехнулся нехорошо:

— Да вот любимец твой, князь Яков Фёдорович Долгорукий, так о царевиче плакал, что весь затрясся. А светлейший князь Меншиков зачем-то царевичу из своего скупого кошелька тысчонку-другую на дорогу подкинул. Ведь на деньги светлейшего Алексей и дорвался до Вены. А голландец твой, вице-адмирал Крюйс, как узнал, что царевич в Вене у цесаря, сам мне руки жал и радовался: «Там ему будет не худо!» И князь Иван Львов уже готов был к царевичу скакать и говорил мне: «Император царевича яко свояка николи не «оставит, и если бы мне случай был отлучиться отсюда, я бы его там сыскал!»

— Довольно! — Пётр в бешенстве отвернулся от Лопухина. Приказал Толстому: — Не пиши! Всё вздор! Особливо о Меншикове! — И, изо всей силы бухнув дверью, покинул пытошную.

Но Пётр Андреевич показания те всё же записал, так, на всякий случай. Правда, имя всесильного Голиафа Меншикова из записи вычеркнул.

Тридцатого июня царевича отпевали в Троицком соборе. По настоянию Екатерины для приличия был объявлен наконец малый траур. Матушка любила траурное Платье — чёрный цвет делал её стройнее и был ей к лицу. Она даже всплакнула у гроба, где лежал Алексей, ведь Екатерина была наречена по крёстному Алексеевной.

— Бедный молодой человек! — громко объявила царица иностранным послам. — В его-то годы и апоплексический удар!

Екатерина не знала, что отныне подобные апоплексии станут обычным делом в доме Романовых. Пройдут годы, и за Алексеем от загадочных апоплексических ударов скончаются императоры Пётр III и Павел I. И так же, как царевичу, лица их будут нарумянивать и обильно припудривать, дабы скрыть правду.

Пётр стоял возле гроба царевича хмурый и молчаливый. Но смотрел не столько на нарумяненное лицо покойного, сколько на придворных, подходивших и целовавших по этикету бессильную уже руку царевича.

«И у этого слёзы на глазах, и у этого. Эвон и Дмитрий Голицын едва не рыдает! — отмечал про себя Пётр. — Правду говорил Лопухин: мало, кто моему делу радеет, и ещё меньше — кто меня любит! Впрочем, надобно ли, чтобы любили? Может, прав мудрец Макиавелли — лучше, чтобы монарха не любили, а боялись?!»

Но сам Пётр в общем-то предпочитал, чтобы его любили. Беспокоился, дабы и за границей сохранили о нём доброе мнение, и не пожалел денег для газет. Гамбургские газеты дружно сообщили из Петербурга: «...Тело покойного царевича, быв в продолжение нескольких дней, по приказанию царя, выставлено в обитом чёрным бархатом гробе, в церкви Св. Троицы, где все желавшие могли его видеть и дозволено было прикладываться к его руке, предано земле в Крепостном соборе, возле его супруги. Рассказывали, что при объявлении царевичу смертного приговора он был поражён апоплексическим ударом. Тогда, по совету врачей, приказано было открыть ему кровь, но её было слишком много выпущено, оттого он скончался в тюрьме в сильном страдании».

* * *

— Жаль, ваше величество, что генерал Понятовский опоздал в Неаполь, упустили такой великий случай! Ведь царевич был бы прекрасной разменной картой на переговорах! Думаю, он стоил бы русским Риги или Ревеля! — докладывал июльским жарким утром Герц шведскому королю.

Карл XII скучно пожал плечами: он всецело был поглощён испытанием новой тяжёлой пушки, установленной на береговой батарее в Карлскроне.

— Огонь! — Король сам подал команду.

Усатый фейерверкер поднёс запал, и пушка оглушительно выстрелила. Тяжёлое ядро чёрным мячиком поднеслось в синюю морскую даль, и вдали поднялся высокий всплеск волны.

— Неплохо! Бьёт почти на целую милю, совсем неплоxo! — Король весело обернулся к стоявшему в почтительной позе министру; И, глядя на огорчённое лицо барона, лукаво заметил:

— А признаться, Герц, хорошо, что я ушёл от царя под Полтавой. Не то, как знать, в случае моего пленения, прояви я в Москве известное упрямство, не случился бы и со мной апоплексический удар? — И закончил уже серьёзно: — Возвращайтесь на Аланды, барон. Мне нужен скорый мир с Россией. Тогда я с этими новыми пушками сразу разобью датчан и завоюю Норвегию! — И крикнул уже вдогонку: — И передайте, Герц, русским министрам моё соболезнование о кончине царевича. Вообще-то я жалею не столько его, сколько Петра. Ведь трудно, наверное, быть сыноубийцей!

* * *

— Что он ещё кричал? — Пётр с видимым неудовольствием взирал на Толстого.

После кончины царевича хотелось забыть всё это дело, но дело, раскрутившись, так сразу кончиться не могло.

К примеру, в далёкой Вологде объявился самозванец, выдававший себя за царевича Алексея. Хотя звали того самозванца вполне русским именем Алексей Родионов, выдавал он поначалу себя за польского шляхтича, много в Вологде сумасбродил и по пьянке сжёг даже свой дом. После того и объявил себя царевичем. Схватили его сразу по крику «Слово и Дело!». Но среди мужиков пошёл слух, что царевич Алексей жив и идёт со своей силой под Киев, дабы ослобонить народ от многих тягостей и повинностей. Впрочем, злые слухи никогда не повывести и Пётр не придавал им большого значения. Гораздо боле поразил его некий подьячий Артиллерийского приказа Ларион Докунин, который, никем не оговорённый, подал в соборе в руки самого царя присяжной лист, в коем отказывался признать нового наследника царевича Петра Петровича.

На розыске Докунин смело заявил, что не признает сына Екатерины наследником, потому что хотя нынешняя государыня-царица и христианка, но когда государя не будет, а царевич Пётр Петрович будет царствовать, в то время она, царица, сообщится с иноземцами и будет от них православным христианам вред, потому что она нездешней породы. Под присяжным листом стояла собственноручная подпись Докунина: «За истину аз раб Христов Иларион Докунин страдати готов. Аминь, аминь, аминь!»

— Каков злонравец! Ведь сам ко мне по доброй воле подошёл. И что он на дыбе кричал? — спросил царь главу Тайной канцелярии.

Толстой помялся минуту, потом выдал:

— А то кричал, государь, что отныне над родом царским висит вечное проклятие. Да не казнит отец сына своего!

К удивлению Толстого, Пётр не затопал ногами, не закричал бешено, а тихо и страшно приказал: «Колесовать!»

С порога же Толстой явственно услышал, как царь прошептал: «Да не казнит отец сына своего!»

Второй раз Пётр прошептал эти слова, когда на другой год внезапно скончался его любимый «шишечка», младшенький сынок, Пётр Петрович.

И хотя Екатерина жарко шептала по ночам, что ежели хорошенько постараться, то ещё одного «шишечку» можно завести, Пётр уже в это не верил. И был прав: нового наследника престола Екатерина ему не принесла. Единственным мужчиной в доме Романовых, кроме Петра, оставался сын Алексея — Пётр Алексеевич. И Петру I иногда мерещилось, что покойный царевич и из гроба нехорошо, с обычным своим злонравием, усмехается ему. И хотя царь по-прежнему был добр, деятелен и твёрдо решил довести до конца Великую Свейскую войну, нет-нет да и накатывала на него незнаемая прежде усталость и печаль. Полубог чувствовал, что миновал свой зенит.

Часть третья

НИШТАДТ

НА АЛАНДСКОМ КОНГРЕССЕ

Когда от барона Герца из Стокгольма прилетела добрая весточка, что убедил-таки он своего несгибаемого Каролуса пойти на добрый мир с царём и быть мирному конгрессу на Аландских островах в заливе Ботникус, у Петра I полегчало на сердце и даже дело царевича отодвинулось. Уже в феврале 1718 года полномочными послами на конгрессе Пётр определил генерал-фельдцейхмейстера Якова Брюса и советника Генриха Остермана.

Брюс был потомком шотландских королей, его отец выехал в Россию и служил ещё царю Алексею Михайловичу. Потому Яков Виллимович был иноземцем «старого выхода» и русский язык был для него таким же своим, как и английский. Верой и правдой служа царю Петру, Брюс многое сделал для российского просвещения: не только набирал для службы в России учёных-иноземцев, но и сам перевёл на русский язык «Голландскую граматику» и «Введение в историю европейскую» Самуила Пуффендорфа. Но более всего Брюса интересовала математика. Ведь он командовал артиллерией, где всегда нужен точный расчёт. Брюс перевёл знатную книгу «Евклидовы элементы», написанную его земляком-шотландцем, профессором Навигацкой школы в Москве-Фарварсоном, и составил своё пособие для учеников той школы — «Краткую геометрию». Точный математический расчёт Яков Виллимович показал не только в тиши кабинета, но и на поле Полтавской баталии, когда подпустил шведов к русскому ретраншементу на картечный выстрел, а затем расстрелял в упор из тяжёлых орудий. За успешные Действия артиллерии Пётр после Полтавской виктории наградил своего учёного генерал-фельдцейхмейстера орденской лентой Андрея Первозванного. Но мирные дела Яков Виллимович ценил куда более и от души обрадовался, когда в начале 1718 года был назначен главой Берг- и Мануфактур-коллегии и удостоен звания сенатора.

За новое дело он взялся с великой охотой, справедливо полагая, что будущее России в её недрах и, если их хорошо копнуть, они откроют свои сказочные богатства. Тем более что примеры уже были перед глазами: отечественные рудознатцы в царствование Петра Алексеевича нашли железо, золото и малахит на Урале, серебро и золото на Алтае, а впереди, как непочатый край, лежала вся Сибирь. Однако в России не хватало учёных-рудознатцев, и Брюсом для обучения горному делу сразу были посланы первые ученики в Саксонию и Тюрингию. И вдруг в самом начале сих добрых начинаний Брюса назначили первым послом на Аландский конгресс. Само собой, Яков Виллимович противился этому назначению и прямо представил царю свои резоны: он дипломатом николи не был и хитростям посольским не обучен.

— Почему бы не послать вице-канцлера Шафирова, который сам рвётся на конгресс и сыскал когда-то великую славу Прутским миром! — предложил Брюс Петру.

Но тот только хмыкнул недовольно. После бегства царевича, в котором родственник Шафирова* русский резидент в Вене Абрам Веселовский сыграл самую тёмную роль, вице-канцлер перестал пользоваться у царя прежним доверием. К тому же Абрам Веселовский, вызванный в Россию для дачи показаний по делу царевича, скрылся из Вены, и было неведомо, где он сейчас обретается.

Брюса Пётр принял в мастерской персонных дел мастера Никиты Корнева, который недавно вернулся из заморской учёбы. Пётр послушно позировал художнику, сидя на стуле, и потому на новые возражения Брюса не вскочил и не стал бегать по зале, что было у него Кто* рой ступенью гнева, а сдержал себя.

— Ну, сам посуди, Яков Виллимович, — растолковывай царь своему генерал-фельдцейхмейстеру, — вторым послом с тобой едет Андрей Иванович Остерман, а у Него с Шафировым старая свара. Рассорятся ведь они вдвоём на конгрессе, как пить дать рассорятся! И от той Свары Шафирова с Остер м а ном и сам конгресс на Аландах сорваться может. А меж тем что в нынешних конъектурах наиглавнейшее? — Брюс промолчал, и тогда Пётр сказал уже совсем доверительно: — Мир и ещё раз мир! Почитай, восемнадцать лет, как воюем, а при железном упрямстве короля свейского и далее война затянуться может. Посему и посылаю тебя, Яков Виллимович, что ты в душе человек мирный. Сам ведаешь: будет мир — мы с тобой и в недра российские заглянем, и каналы пророем, и узнаем, соединяется ли Азия с Америкой! Будет тогда и у нас своя академия, расцветут в России образование и науки. Но для всего того нужен добрый мир. И посылаю я тебя на Аланды затем, чтобы ты мне не очередную викторию, а тот добрый мир выиграл!

И Брюс на эти горячие слова согласно склонил голову. К тому же Пётр привёл и частные резоны:

— Спрашиваешь, отчего именно тебя посылаю? Сам рассуди. Первое — ты учён и многие языки ведаешь, второе — порода твоя знатная, королевских кровей, что Каролусу и Герцу лестно будет, и третье — ты, Яков Виллимович, человек честный — на презенты, как Меншиков иль Шафиров, не польстишься, город какой за рубин иль алмаз не уступишь. Стой твёрдо, не отдавай шведам ни Эстляндии, ни Лифляндии, ни Выборга с дистриктом. Много за те земли русской крови пролито. И за Остерманом присматривай — он хотя и ловок, но в душе честолюбец. Сам ведаешь, как эта порода опасна. Вот мой сынок-честолюбец недавно под крылышко цесаря бегал!

Здесь голос Петра дрогнул, и Брюсу стало, вдруг его по-человечески жалко. Пред ним на минуту предстал не Могущественный государь, который всегда знает, что хочет, а несчастный отец, должный принять горькое и страшное решение.

Про себя Брюс ведал ещё одно. Он согласился ехать послом на конгресс ещё и потому, чтобы не участвовать в суде над несчастным царевичем.

А Никита в своём новом портрете Петра отметил две предательские морщинки, недавно появившиеся на челе государя. Морщинки те сбегались к переносице, и художник с присущей ему точностью запечатлел их на холсте.

* * *

Для дипломатического обихода и изворотливости вторым русским представителем на Аландский конгресс Пётр назначил Генриха Остермана.

— Два Генриха, Герц и Остерман, оба — немцы на иноземной службе, меж собой всегда найдут общий язык! — рассмеялся Пётр, когда сенаторы стали спрашивать, почему на переговоры послали Остермана, а не канцлера Головкина или вице-канцлера Шафирова.

И впрямь, по своей природной изворотливости Генрих Остерман мало в чём уступал Генриху Герцу, хотя и был куда моложе шведского канцлера.

В Россию Остерман бежал вынужденно, после того, как убил на дуэли своего сокурсника по Иенскому университету.

В Петербурге он поначалу записался на службу во флот и попал под команду вице-адмирала Крюйса. Он сразу увидел, что отважный адмирал, который хорошо ходил под попутным ветром, совсем не ведал письменных хитростей, и Остерман скоро стал его секретарём. Однако и на корабле бурш-забияка проявил свой прежний несдержанный норов и схватился на шпагах с одним русским морским офицером, за что и был бит. Тогда он написал на офицера ябеду самому царю и сумел передать Петру, когда тот находился на корабле. Пётр бумагу прочёл, но хода ей не дал. Однако обратил внимание, что отставной студиозус — большой мастер сочинять пасквили и к тому же знает иностранные языки. В таких людях была крайняя нужда у вице-канцлера Шафирова, и Пётр перевёл Остермана от Крюйса в Коллегию иностранных дел. Когда же Крюйс попал в опалу, разбив о мель свой флагманский корабль, Остерман и не подумал прийти на помощь своему благодетелю-адмиралу. К этому времени ветер уже вовсю надувал паруса его карьеры, поскольку он стал доверенным клевретом самого вице-канцлера Павла Петровича Шафирова. Однако и Шафирова хитрец Остерман, принявший к тому времени православие и ставший из Генриха Андреем Ивановичем, отчаянно подсиживал. Потому он с восторгом принял своё назначение на конгресс в обход вице-канцлера. Ещё бы, в случае удачного мира Остермана ждала в России самая блистательная карьера.

— Сей честолюбец в торгах самому Герцу не уступит! — полагал Пётр, отправляя Остермана вторым послом на Аланды.

Но хотя послы были определены Петром ещё в феврале, встретились они со шведскими представителями, Герцем и Гилленборгом, лишь в мае 1718 года. Помешал шедший по заливу Ботникус лёд и холодные дипломатические ветры, дующие из Стокгольма. Известно стало, что сестра короля Ульрика-Элеонора выступает против мира с Россией. Ледяными были и первые встречи. Шведы по-прежнему требовали Ригу и Ревель, русские же уступали им лишь Финляндию.

Но Пётр был прав, когда рассчитывал, что два немца друг друга всегда поймут. Постепенно Герц именно Остерману, а не Брюсу раскрыл свой великий прожект. Планы одноглазого голштинца были столь грандиозны, что Андрей Иванович признавался в секретной переписке с Петербургом, что у него от прожектов Герца «даже мысли в голове мешаются». Но в общем Остерман готов был принять самые опасные прожекты Герца, лишь бы получить на руки желаемый мирный трактамент, ключ к своей дальнейшей карьере.

А прожекты одноглазого барона грозили России тем, что, едва закончив одну войну, она могла тут же быть вовлечённой в другую. Ибо, по планам Герца, Швеция и Россия не только должны были подписать друг с другом вечный мир, но и заключить наступательный союз против прежних российских конфирентов: короля Англии и курфюрста Гадновера Георга I, короля Польши и курфюрста Саксонии Августа, а также против Фредерика IV, с тем чтобы возвернуть Швеции все утраченные ею земли в Северной Германии. Что касается Пруссии, то она, по прожекту Герца, должна была передать шведам взятые ею в секвестр Штеттин, Штрульзунд и остров Рюген, а взамен получить польские земли с Данцигом. Словом, Герц недвусмысленно предлагал начать первый раздел Польши, для чего Россия должна была двинуть в Речь Посполитую целую армию. Другая русская армия числом в двадцать тысяч солдат передавалась под команду Карла XII и, соединясь со шведами, должна была помочь королю завоевать принадлежащую Дании Норвегию. После того, фантазировал Герц, это соединённое шведско-русское войско во главе с таким несравненным полководцем, как свейский король, высадится на Британских островах и восстановит в Англии династию Стюартов.

Остерман, хотя и был поражён размахом прожектов шведского министра, тем не менее согласился и войну бывшим российским союзникам объявить, и двадцатитысячный русский корпус под команду короля Карла XII отдать.

— Да ведомо ли вам, сударь мой, что у Англии ныне союз с императором и с Францией? Ежели в Лондоне узнают ваши с бароном Герцем сумасбродные прожекты, против нас не только Англия, Ганновер, Дания, Саксония и Польша обернутся, но и король французский, и император германский войну начнут. Что ж вы, супротив всей Европы воевать собрались? — разгневался Брюс, узнав наконец о прожекте Герца и о поддержке оного Остерманом.

— Когда много союзников — толку мало, — хладнокровно ответствовал Остерман. — Зато с нами в союзе будет великий шведский воин, а Гишпания нам поможет! Англичанам, французам и имперцам ведь сейчас не до нас — они ныне войну с Мадридом затеяли! — хорохорился Остерман. Его убедили даже не столько расчёты Герца, сколько скорые выгоды для своей карьеры.

— Тоже мне, союзники! Швеция, где, почитай, половина населения от войны вымерла, и Гишпания, окружённая великими державами. Нет, что ни говори, Андрей Иванович, а у тебя головка, наверное, болит! — посочувствовал Брюс своему помощнику.

— Может, и болит! — неожиданно согласился Остерман и вышел из рыбацкой избы, где размещались российские делегаты. Конференция проходила в единственном уцелевшем на Ала идах рыбацком селении на острове Сундшер, и выбирать жильё господам послам было не из чего.

Остерман прошёл к морю и тотчас разглядел на высоком холме чёрный плащ барона Герца. Здесь, у здания разрушенной обсерватории, обычно и встречались два Генриха.

Накануне Гангутской баталии учёные мужи из университета в Упсале вели здесь свои наблюдения и, говорят, положение звёзд для Швеции было самое зловещее! — мрачно заметил барон своему тёзке.

— А благосклонны ли сейчас к нам созвездия? — ухватился Остерман за отвлечённую тему.

— Кто знает? — Барон сурово пожал плечами. — Спросите об этом Брюса, ведь он у вас в России слывёт известным звездочётом и, говорят, даже издал «Столетний календарь»!

— Буду ещё спрашивать этого спесивца! — вырвалось у Остермана с ожесточением.

Герц про себя усмехнулся этой горячности, но спросил строго, как учитель ученика: что порешил царь намечет его великого прожекта.

Последнее письмо Петра I Остермана нимало не обнадёживало, и, потупив глаза, он признался, что царь на великий прожект не клюнул и обещает только выплатить за Эстляндию и Лифляндию два миллиона ефимков.

— Боюсь, мой король не примет эти условия! — гордо заявил Герц. — За Прибалтику Карлу XII нужен эквивалент в Норвегии!

— Так вот на эти два миллиона наймите войско и Завоюйте Норвегию. Что касаемо Финляндии, мы её и так вам возвращаем. Вся Скандинавия будет под шведской короной! — воодушевился Остерман.

— А русский вспомогательный корпус? Где двадцать тысяч союзных русских солдат? — желчно рассмеялся Терц.

— Царь ещё думает над этим, но одно он заявил ясно: на раздел Польши не согласен! — Голос у Остермана упал. Затем он глянул на помрачневшего Герца и сказал доверительно: — Вице-канцлер Шафиров просил передать вам, барон, что в случае подписания мирного трактамента вас ждёт личный солидный эквивалент: сто тысяч талеров и соболья шуба!

— С царского плеча, как говорят в России! — рассмеялся Герц. — Говорят, у русских бояр это высшая награда. Но мы-то с вами не бояре, Генрих, мы тут с вами Европу делим! — С самым серьёзным видом барон сказал твёрдо: — Шуба шубой, но царю Петру придётся возвернуть и Ригу, и Ревель, и Выборг с дистриктом. Ведь и у нас есть свой эквивалент: царевич Алексей, что сидит ныне в Петропавловской фортеции. Сами понимаете, Генрих: пока царевич жив, в России всегда может случиться новая великая смута. А вспомните: в прошлую российскую смуту шведы стояли уже в Новгороде. Так что возвращайте нам балтийские города, тогда я мы забудем о царевиче! — Барон небрежно раскланялся с Остерманом.

Крайне расстроенный, Андрей Иванович вернулся к своему сотоварищу и спросил Брюса, не ведает ли он как звездочёт, что предвещают светила на этот незадачливый 1718 год? Брюс усмехнулся, отложил в сторону скрипку, на которой играл какие-то грустные мелодии, и сказал напрямую, что ничего хорошего звёзды ныне не обещают: второе лунное затмение случится 9 сентября! И одна страшная смерть случится до затмения, а другая после!

— Тоже мне, звездочёт! Ишь, что предсказывает: на рыбу заразу, умножение водных гадов и червей, убийства, грабительства и мучительства! — на ночь перечитывал Андрей Иванович Брюсов календарь.

А поутру он первым увидел входящий в гавань русский бриг. И как же был поражён Остерман, когда выскочивший из шлюпки на берег морской офицер сообщил ему страшную новину: царевич, Алексей от апоплексического удара скончался!

«Вот оно, сбывается Брюсово пророчество, — мелькнуло у Андрея Ивановича и тут же явилось другое соображение: «Зато у шведа-то боле никакого эквивалента в России нет!»

И здесь Остерман был прав. Барон Герц так был потрясён смертью царевича, что прервал на время конгресс и поспешил к своему королю за новыми инструкциями.

КОРОЛЬ-БЕРСЕКР

В охотничьем замке под Лундом стоял великий шум. Королевская охота вышла удачной: выгнали из берлог медведей, и Карл XII самолично застрелил вставшую на дыбы медведицу, защищавшую медвежат. Он вогнал в неё три пули (егеря едва успевали подавать королю заряженные мушкеты), но лишь четвёртая, попавшая в горевший яростным пламенем глаз, свалила зверя. Удачная охота взбодрила короля лучше всякого вина. Медвежат повязали, и королевская свита весело помчалась в замок. Добыча была богатая. Кроме медведицы, подстрелили пару лосей и трёх кабанов, и теперь охотники шумно пили за удачу, за своего короля — лучшего стрелка среди королей Европы!

В былые годы Карл сидел бы сам во главе стола, но сейчас он предпочёл заскочить в Лунд и сделать вечер-смотр новобранцам, разместившимся, за нехваткой казарм, в аудиториях местного университета. Досрочный призыв позволил королю снова довести численность армии почти до шестидесяти тысяч солдат, хотя — о, Боже! — что это были за солдаты! Всё хорошее настрое короля улетучилось, когда он пошёл вдоль шеренг пригнанных из Стокгольма новобранцев. Рахитичные подростки и шестидесятилетние отставники, бившиеся когда-то здесь, под Лундом, с датчанами ещё при его короле Карле XI. Правда, тогда отец разгромил Лундом датчан и сбросил их в море, но он-то что может сделать ныне с такими ополченцами? Карл XII вздохнул, вспомнив, с какими молодцами восемнадцать назад он отправился покорять Европу. Вот это были солдаты — настоящие викинги! А он уложил их под Полтавой! Хотя король никогда открыто не признавал главным виновником полтавской катастрофы, в глубине души он, конечно, знал эту горькую истину и оттого год от года становился всё более молчаливым и замкнутым.

Невесёлое настроение короля стало ещё более мрачным, когда сразу после смотра к нему заявилась депутация профессоров Лундского университета во главе с ректором. Университет в Лунде, в отличие от Упсальского, был молодой, но Лунд был славой его отца, и Карл тут же, на солдатском плацу, в который превратили университетский дворик, принял депутацию учёных мужей. Ректор начал жаловаться, что солдаты заняли все аудитории, а профессора стали умолять Карла XII не брать студентов в армию. Король взорвался как пороховая бочка.

— Армия идёт в свой решающий поход, господа, а многие студенты разбежались по домам — лишь бы избежать солдатской почётной службы! — Он сурово оглядел профессуру и вдруг заявил: — Как знать, если студенты-дезертиры не вернутся в войско, возможно, придётся мобилизовать и вас, господа!

Ошарашенные профессора молча удалились. И в том молчании был гнев и осуждение. Карл это понял и повернулся спиной к ректору, выражая тем свою королевскую досаду и неудовольствие.

— Вот так всегда! — с горечью заметил он сопровождавшим его наследникам — герцогу голштинскому и принцу гессенскому. — Пока я одерживал победы они мне аплодировали, когда же я зову их под знамёна в столь трудный час — они разбегаются! Нет, шведы перестали быть шведами!

Гессенский принц Фридрих, муж младшей сестры Карла XII Ульрики-Элеоноры, согласно склонил голову. Как заместитель главнокомандующего, он прекрасно знал, что дезертирство становится сейчас повальным. Молоденький герцог голштинский Карл Фридрих, напротив, простодушно заметил:

— Судя по новым рекрутам, в Швеции совсем не осталось здоровых мужчин!

Король глянул на него искоса, зло подумал: «И этого молокососа мне прочат в наследники?!» Судьба герцога голштинского была предрешена: он был отставлен от армии и отправлен в Стокгольм.

Из Лунда в охотничий замок король возвращался туча тучей. Погода тому соответствовала: пошёл ледяной дождь со снегом, из-под копыт лошадей полетела снежная грязь. В замке меж тем охотничий пир был в разгаре! Но короля после печального смотра не радовали даже охотничьи трофеи. Он не остался в общей зале, а сразу прошёл в свои покои. Там уже был растоплен камин и накрыт скромный солдатский ужин.

Король вытянул к огню ноги в ботфортах и приказал позвать полковника своих драбантов Рамсворда, прошедшего с ним все дороги Северной войны. Он был с королём и под Нарвой, и под Полтавой, и в Бендерах. Их объединяло то солдатское братство, которое было прочнее стали. Карл любил с ним беседовать о временах викингов, тем более что Рамсворд знал и любил, как и король, древние саги.

— Что были тогда за воины, Рамсворд! — мечтательно говорил король, глядя, как весело горят подброшенные в камин сухие поленья, — Взять хотя бы Гарольда Безжалостного! Он вступал в бой раньше всех и сеял смерть направо и налево, сражаясь без щита и рыцарских лат, с непокрытой шлемом головой. И заметьте, он падал наземь лишь от усталости, а не от своих ран!

— И этот суровый Гарольд, сир, однако, был нежно влюблён в русскую княжну Ярославну и, став королём Норвегии, добился-таки её руки у великого князя Ярослава Мудрого! — не без лукавства и дальнего расчёта заметил Рамсворд, разделявший планы всемогущего министра Герца о заключении скорейшего мира с Россией.

— Возможно, он и любил княжну, — неохотно согласился король, — но всё же был настоящим берсекром!

— Помните, мой король, как говорится об этих воинах в «Саге об Инглингах»: «Берсекры всё одно что кентавры и демоны — полулюди и полузвери. Берсекр — Медведь с человеческим лицом. В бою он неутомим и бесчувствен к ранам. Берсекры начинают все битвы и в бою всегда составляют передовой строй. Железо и сама сталь против них бессильны». — Аксель Рамсворд воодушевился, вспоминая любимую сагу.

Король чокнулся со своим полковником-сказочником бокалом подогретого бургонского. Настроение у него явно улучшилось.

— Я думаю, Аксель, — заметил он, наблюдая, как переливается вино в бокале, — в каждом человеке скрывается вторая, звериная натура. Ведь недаром берсекры надевали в бою маски медведей, волков и диких псов. Они жаждали от войн не только богатства и славы. Они просто давали в бою выход своей второй, звериной натуре. Поэтому в сражениях и штурмах они босые шли сквозь огонь! И, как мне кажется, они в тот миг действительно не чувствовали никакой боли. Я знаю по себе, когда бился с турками в горящем доме под Бендерами!

— Может, они чувствовали боль по-звериному, сир. Не надо забывать, что все берсекры были настоящими зверьми, для которых убивать, грабить и пропивать награбленное было самым привычным делом. Боюсь, вы отдали бы их сейчас под военно-полевой суд! — Рамсворд рассмеялся своей шутке.

— Как знать, как знать? — не согласился Карл. — В моей армии как раз не хватает сейчас сотни-другой берсекров, особенно же их военного братства. Ведь берсекры по-братски делили со своим вождём все радости и невзгоды жизни, горечь поражений и славу победы!

— Да, сказано в «Саге о Ватнсдале»: вожди бьются за победу, свита за вождя!

— Вот за это и выпьем, Рамсворд. Ведь и мои старые драбанты бились, как берсекры-викинги! — Карл валпом осушил бокал.

В его холодных глазах отразилось зловещее пламя, в Рамсворд подумал: «А ведь наш король — настоящий берсекр!»

В этот момент двери растворились и на пороге вырос одноглазый барон Герц — могущественный министр имел право входить без доклада.

Вытирая с лица мокрый снег, он подошёл к камину и поклонился королю:

— Сир, я только что из Стокгольма!

— Садитесь, барон! — «любезно предложил король. — Мы только что беседовали с Акселем о берсекрах. Надеюсь, вам знакомы наши древние саги?

«Опять эти сказки! — сердито подумал Герц. — А ведь в казне-то ни талера!»

Карл уловил скрытое раздражение министра и спросил:

— Вы чем-то огорчены, Герц? Что, сенат опять отказал в деньгах?

— Увы, государь, их просто нет ни в королевской казне, ни у сената.

— Так в чём же дело? — Теперь уже досада прозвучала в голосе короля. — Придумайте какой-нибудь новый налог!

— Сир, Швеция уже и так стонет от моих налогов! Я самый непопулярный министр за всю историю королевства. Боюсь, что скоро за эти налоги шведы мне отрубят голову! — Герц в отчаянии воздел руки.

— Не огорчайтесь из-за таких пустяков, барон! Главное — мы вас любим! — Карл выдал Герцу свою индульгенцию голосом более непогрешимым, чем у папы римского, — настолько он был уверен в своей абсолютной власти.

— Ваше величество, но налоги в Швеции скоро просто некому будет платить — ведь население страны за эту злосчастную войну уменьшилось едва ли не на целую треть! — неожиданно вмешался в разговор Рамсворд.

— На войне всегда есть потери, полковник! — нравоучительно заметил Карл. — И вам ли это не знать? Ведь вы единственный мой уцелевший старый драбант! — И, обернувшись к Герцу, король небрежно заметил: — Ну, хорошо! Оставим налоги, коль нет налогоплательщиков. Но деньги-то нам могут выплатить и из французской казны?

— Франция в субсидиях на сей год нам скорее всего откажет, сир, а с Англией у нас разорваны все отношения! — напомнил министр.

— Так где же взять деньги на новый поход в Норвегию, Герц? Ну-ну, старина, вы же всегда умеете найти деньги в чужих карманах! — Король лукаво подмигнул своему голштинцу.

Тот пожал плечами:

— Есть только один выход, сир, — скорый мир с царём Петром! На Аландах мне заявлено, что Финляндию царь возвращает нам без всяких условий, а за Эстляндию и Лифляндию обязуется выплатить два миллиона ефимков.

— Опять вы за своё, Герц! — Брезгливая гримаса Перекосила лицо короля. — Я уже говорил вам, что не хочу терять ни Ригу, ни Ревель, ни Выборг. Всё, что я уступлю русским, — это Ингрию. Может, это и впрямь их исторические земли!

— Тогда, сир, отмените свой норвежский поход! — холодно заметил Герц, прекрасно зная, что король может уступить любую провинцию за Балтикой ради побед в Норвегии. И главным смыслом затеваемого похода было даже не присоединение Норвегии, а восстановление воинской славы Карла XII.

— Деньги, деньги! Проклятое слово! Почему у меня всегда нет денег? А, господа? — как бы удивился король.

«Слишком долго воюем...» — про себя подумал старый полковник, а вслух сказал:

— Не с теми воюем! Россию нам всё одно не победить, а вот датчан мы одолеем!

— Ну, хорошо! Продолжайте, Герц, вести переговоры на Аландах с русскими, поторгуйтесь с ними ещё! Может, царь и накинет два-три миллиона? А пока под будущие русские деньги займите в кредит у банкиров В Амстердаме иль в Париже.

— Это можно! — неожиданно согласился Герц. И подумал: «Кредиты-то надобно отдавать, и королю тогда Деваться некуда, — придётся принять царские условия. Ну а на лишний миллион я моего тёзку Остермана всегда раскошелю!» Барон улыбнулся про себя, вспомнив об обещанной ему собольей шубе с царского плеча.

Той же глубокой осенью шведское войско под предводительством Карла XII вторглось в Норвегию.

* * *

Пока шведский викинг добывал себе новую военную славу, переговоры на Аландах продолжали идти своим ходом. Барон Герц приезжал и снова уезжал в Стокгольм, и с каждым его возвращением шведы шли всё на новые уступки. Соглашались уже продать Лифляндню, уступали Выборг, но упорно держались пока за Ревель. Шёл на поблажки и Пётр: выпустил без размена из плена родного брата второго шведского полномочного графа Гилленборга, затем освободил и ещё одного пленного фельдмаршала Рёншильда. На родину шведский фельдмаршал возвращался через Аланды, и здесь Брюс и Остерман встретились с ним и прямо заявили, что царь боле не хочет никаких завоеваний, а хочет одного: «Привести своё государство в совершенную безопасность от Швеции и потом вместе с королём шведским основать новую систему в Германии, через что держать в почтении те державы, которые хотят предписывать всем законы». Старый фельдмаршал хотя и не был дипломатом, но ясно понял, что Россия не возражает, ежели Швеция возвернет свои земли в Северной Германии. И потому обрадованный Рёншильд даже заявил: «Бели государь ваш вступит с нашим королём в известные обязательства, то душу свою сатане продаю, если король не заключит мира с Россией».

Скорый мир через четыре недели обещал и одноглазый барон Герц перед своей последней отлучкой в Стокгольм. А прибывший из шведской столицы на Аланды другой голштинец — советник юстиции Штамкен, первый помощник Герца, поднял даже вопрос о женитьбе молодого герцога голштинского на одной из дочерей царя Петра. Герцог Карл Фридрих доводился прямым племянником шведскому королю и почитался первым его наследником, посему Остерман тотчас поспешил сообщить о нежданном предложении в Петербург. Теперь уже по всему было видно, что дело идёт к доброму миру, поскольку брачный прожект молодого герцога, наверное, был согласован с его дядюшкой Карлом XII.

Остерман ходил от радости сам не свой, более осторожный Брюс продолжал выводить на скрипке печальные мелодии, у него были какие-то свои мрачные предчувствия. Андрей Иванович только посмеивался над своим мрачным товарищем по посольству и вовсю любезничал со Штамкеном — обсуждали вопрос, принимать ли дочке царя, в случае её брака с герцогом голштинским, лютеранскую веру или нет? Не смутила Остермана и задержка Герца — шведский министр и ранее часто запаздывал из своих отлучек.

Андрей Иванович сидел со Штамкеном за столом, когда увидел вдруг входящий в гавань шведский корабль. Сошедший с него капитан проследовал; на шведскую половину дома, и вскоре туда позвали и Штамкена. И вдруг советник юстиции побледнел и наотрез отказался, идти к шведам. Здесь-то и открылось, что ещё «Оделю назад, 14 декабря, на рыбацкой шхуне на Аланды тайно прибыл камердинер помощника посла Гилленборга и привёз из Стокгольма нежданную новость: король Карл XII убит случайной пулей под норвежской крепостью Фридрихсгаль. Было и ещё одно мрачное известие. Как только в Стокгольме узнали о смерти короля, по решению сената первый королевский министр барон Герц был арестован и отдан под суд, Ульрика-Элеонора провозглашена королевой, её муж Фридрих Гессенский стал командовать всей армией, а законный наследник, молодой герцог голштинский, выслан из страны.

— Этот капитан явился, чтобы арестовать меня и отвезти в Стокгольм, ведь с бароном Герцем арестованы и все его помощники-голштинцы! — захныкал Штамкен. — Надеюсь, я нахожусь на русской территории, генерал? — Куда девалась прежняя самоуверенность советника!

— Не бойтесь, мы вас не выдадим! — холодно отрезал Брюс и, обернувшись к Остерману, заметил: — А прав я был в своих недобрых предчувствиях, Андрей Иванович?!

— Да, да! — растерянно залепетал Остерман. — Всё идёт по вашему календарю: сначала скончался царевич Алексей, затем король Карл! Кто же третий?

— Скоро разъяснилось, что третьим убиенным стал барон Герц, которого обезглавили в Стокгольме.

Аландский конгресс после того зачах. Швеция продолжала войну, рассчитывая на английскую поддержку.

* * *

Когда Петру стало известно обо всех этих переворотах в Швеции, он сразу понял, что затухшая было война снова возобновится.

— Жди будущим летом английскую эскадру на Балтике, Фёдор Матвеевич! — сердито сказал он своему генерал-адмиралу, — Ныне швед будет опираться на английский костыль!

И был прав. Смерть Карла XII убрала главное препятствие на пути сближения Лондона со Стокгольмом. И Георг I, и его министры давно бы поддержали Швецию против России, ежели бы не сумасшедшие замыслы Карла XII и Герца возвести на английский престол династию Стюартов. И по Европе поползли слухи, что король Карл был сражён в траншее под Фридрихсгалем не случайной, а предательской пулей. Говорили, что его убийца, капитан Сакье, застрелив короля, хладнокровно дунул потом в дуло пистолета и сказал своему приятелю: «Дело сделано, пошли ужинать!» И что хотя Сакье по национальности был француз, платили ему британскими гинеями. Так или иначе, но британская эскадра действительно на другой год появилась в водах Балтики, а Лондон и Стокгольм стали прямыми союзниками. Мирный конгресс на Аландах завершился продолжением войны.

СИСТЕМА СТЭНГОПА

В один из промозглых декабрьских дней 1718 года, когда ледяной туман опускается на Лондон, к особняку главы британского Форин оффис Стэнгопа подкатил тёмный неприметный экипаж, из которого, проклиная непогоду, выскочил кутающийся в потёртый плащ малозаметный человечек с серым и невыразительным личиком. Мышкой он скользнул в прихожую, своё имя величественному швейцару сообщил отчего-то шёпотом. Швейцар передал имя незнакомца не менее величественному мажордому, который, высокомерно осмотрев съёжившегося от холода человечка в забрызганном грязью дорожном плаще, весьма неохотно сообщил это имя секретарю Стэнгопа, безмятежно чистящему пилочкой ноготки на руках — мода, введённая недавно при дворе регента Франции, с коим ныне у Англии была великая дружба и союз.

«А давно ли во время войны за испанское наследство вражда доходила до того, что французы построили в Версале туалет, похожий на английский королевский замок Виндзор, а в ответ в Лондоне соорудили Бедлэм, похожий на дворец Тюильри, и разместили там сумасшедший дом?» — лениво размышлял секретарь, любуясь своими наманикюренными ноготками. И всё же он поднялся и прошёл в кабинет министра доложить о прибывшем.

В кабинете в креслах у камина сидели двое: сам хозяин, ставший новым руководителем британской внешней политики, знаменитый Стэнгоп, и его гость — высоченный рыжеватый молодой человек, тоже восходящая звезда на английском дипломатическом горизонте, лорд Картерет.

Собеседники как истые виги потягивали добрый портвейн, который почитался почему-то национальным напитком, хотя доставлялся из Португалии (ненавистные тори пили шампанское), и Стэнгоп разворачивал перед молодым дипломатом всю сложную мозаику своей внешней политики, получившей в политических кругах Европы наименование «система Стэнгопа».

— После победы над великим Людовиком мы добились своего, дорогой Картерет. Англия утвердила себя владычицей морей! Казалось бы, чего больше?

Стэнгоп вопрошал многозначительно, но Картерет и в самом деле не мог понять — чего же больше? Ведь осуществилось то, к чему Англия стремилась со времён сокрушения великой испанской армады, — на всех морях и океанах господствовал британский флот и реял «Юнион Джек» — королевский флаг, а за флагом, как известно, идёт и торговля.

Стэнгоп посматривал на своего молодого собеседника не без лукавства, но наконец снизошёл и ответил на свой же вопрос:

— А дале, мой дорогой друг, мы должны сказать себе, какое море для нас сейчас главное...

— Конечно же, Северное, — вырвалось у Картерета.

— Вы ещё скажите Ирландское! Да в омывающих Англию морях мы утвердились ещё со времён Кромвеля, когда разбили голландцев и обратили их в конце концов в наших послушных помощников! Нет, Картерет, для нас сейчас одно море имеет первенствующее значение... — Стэнгоп лениво взял кочергу и слегка поворошил тлеющие угольки, чтобы огонь в камине снова разгорелся: — Вопрос — какое?

— Наверное, Средиземное?! Там после последней войны мы получили Гибралтар, но сейчас им хочет снова завладеть испанский кабинет Альберони... — напряжённо размышлял Картерет.

— Э... с Альберони считайте, мой друг, уже покончено. Мы настроили против него целый квартет великих держав, заполучив к себе в союзники Австрию, Голландию и даже Францию. Кстати, признайте, не даром я плачу хорошую пенсию монсеньору Дюбуа? — Лёгкая улыбка пробежала по лицу Стэнгопа.

— Так какое же море волнует вас, сэр? — Картерет даже отставил бокал с портвейном; пытаясь упредить мысли своего министра. — Уж не Карибское ли?

— Ну зачем же так? Разве, захватив Ямайку, Сент-Винсент и Багамы, мы не полные хозяева на Карибах и на подступах к ним? Нет, Картерет, надобно оглянуться на восток и признать, что, пока мы воевали на западе, там поднялась новая морская держава.

— Россия?! — По вспыхнувшему блеску в глазах хозяина Картерет наконец понял, что попал в цель. — Ну конечно же Россия! — открыто обрадовался своей догадке молодой дипломат и начал развивать эту мысль: — Говорят, царь Пётр едва ли не каждую неделю спускает на воду новый военный корабль и его флот после Гангута стал настоящим хозяином на Балтике. Он стал слишком силён, этот северный колосс!

— Недаром столь высокого мнения; дорогой Картерет, были о вашей сообразительности профессора из Оксфорда. Вы и в самом деле толковый ученик, очень толковый! — поощрительно улыбнулся Стэнгоп.

И в эту минуту в кабинет неслышно скользнул давнишний самодовольный секретарь и согнулся в самом почтительном поклоне.

— В приёмной сидит какой-то Джефрис, уверяет, что приплыл из Стокгольма, сэр!

— Этот молодец очень кстати, Картерет. Пора вам узнать нечто и об изнанке нашей высокой политики! — И Стэнгоп обратился к секретарю: — Немедля зови нашего героя!

И пока секретарь «летал» за Джефрисом, министр успел сообщить своему подопечному «деяния* незнакомца.

— За нашим Джефрисом много незаметных, но славных дел, Картерет. Он сопровождал, к примеру, сэра Черчилля Мальборо в тысяча семьсот седьмом году в Саксонию на встречу с королём Карлом Двенадцатым. И повёл дело так ловко, что вошёл в полное доверие графа Пипера, первого королевского министра. И убедил графа, что шведам лучше идти не на Вену, куда их манили французы, а на Москву. Ну а кто убедил графа Пипера, тот убедил и его короля. Так что поворот шведской армии на восток, в сущности, подготовил наш милейший Джефрис.

— Позвольте, но как он приобрёл такое влияние на графа? Хотя... — Картерет догадливо улыбнулся и щёлкнул пальцами.

— Совершенно верно, мой друг! — усмехнулся Стэнгоп. — Полновесные гинеи всегда хорошо блестят, а наш Джефрис был тогда неограничен в расходах. Впрочем, в его ненависти к московитам есть своего рода постоянство — тут он человек идеи... — Стэнгоп покачал головой, обтянутой модным коротким паричком, как бы сомневаясь, а достойно ли быть человеком идеи? Но потом вспомнил, что он и сам человек идеи, и продолжал с воодушевлением: — Представьте, лорд, никто не заставлял милейшего Джефриса идти вместе с королём Карлом в Россию, но он сам выпросил у герцога Мальборо пост нашего дипломатического агента при королевской военной квартире, так он ненавидел русских.

— И дошёл с Карлом XII до Полтавы... — рассмеялся Картерет.

— Более того — угодил к русским в плен! — Министр тоже позволил себе улыбнуться.

— Ну а затем?

— Затем наш посол в Москве, сэр Чарльз Витворт, добился освобождения Джефриса, ссылаясь на Гуго Гроция и международное право. Представьте себе, царь Пётр, оказывается, читал труды Гроция о войне и мире!

Стэнгоп остался доволен произведённым на собеседника эффектом и продолжал со своей всегдашней ухмылкой:

— Ну а дале я отправил нашего героя в Швецию. И похоже, там он проявил себя с обычным блеском. Впрочем, он сам нам сейчас всё поведает!

Высокие двери распахнулись, и секретарь пропустил Джефриса. Свой плащ тот оставил швейцару и явился перед министром в протёртом на локтях дешёвом кафтане и стоптанных грязных башмаках. В таком виде Джефрис выглядел не блестящим дипломатическим агентом, а полунищим торговцем-лоточником. В довершение ко всему от него разило джином и селёдкой, Но, к удивлению Картерета, министра это, кажется, совсем не смутило.

— Присаживайтесь за наш стол, милейший, и отведайте этого чудесного бальзама. Вы, должно быть, продрогли?

По знаку Стэнгопа секретарь подвинул Джефрису кресло, налил бокал подогретого портвейна и неслышно удалился.

— Признаться, ваша милость, с дороги я чертовски продрог, да и качало в Северном море изрядно, потому не откажусь пропустить глоточек-другой! — Джефрис говорил с резким акцентом лондонского простонародья. Бокал он тоже осушил по-простому — одним махом.

— Какие новости в Стокгольме, милейший? — В голосе Стэнгопа звучало явное нетерпение.

Но Джефрис, прежде чем ответить, протянул руку к бутылке, плеснул себе ещё вина в бокал, сделал добрый глоток и выразительно покосился на молодого лорда.

— У меня нет секретов от этого джентльмена. Лорд Картерет скоро будет нашим новым послом в Швеции! — разъяснил министр.

«А я и сам не знал!» — удивился Картерет, но благоразумно промолчал, решив, что Порой молчание дороже золота.

— Что ж, милорды! — К немалому удивлению лорда, незнакомец стал вдруг обращаться с ними запанибрата. — Король Карл XII сыграл в ящик под безвестной норвежской крепостцой Фридрихсгаль!

— Конечно же пал в бою? — вырвалось у Картерета.

— Можно и так сказать, только боя там не было. А вот шальная пуля нашлась! — уклончиво и не без насмешки над лордом-молокососом заметил Джефрис.

— Бедный король-рыцарь! — поднял свой бокал министр. — Вечная ему память!

Когда помянули короля, Стэнгоп сказал уже серьёзно:

— Расскажите, как это случилось, Джефрис. И запомните ещё раз: от лорда Картерета у меня нет секретов.

— Извольте, ваша милость! — Джефрис пожал плечами, как бы удивляясь доверчивости министра. — Всем известно, что король Карл обожал музыку пуль и любил высовываться из апрошей! Тут-то его и настигла пуля, так что король свалился с бруствера прямо в траншею!

— И всё? — переспросил министр.

— Конечно, не без последствий, сэр! Шведская армия, как мы и ожидали, тотчас объявила новым главнокомандующим мужа младшей сестры короля Ульрики-Элеоноры гессенского принца Фридриха. А где армия, там и власть! Ульрика-Элеонора провозглашена ныне королевой Швеции, а муж стал её соправителем. В беседе со мной принц обещал, что переменит всю шведскую политику в отношении Англии. И в подтверждение слов принца ещё одна добрая новость: барон Герц арестован и отдан под суд. В Стокгольме последняя судомойка знает, что одноглазого голштинца ждёт топор палача! Думаю, пока я добирался до Англии, казнь уже и свершилась, сэр. Правильно говорят: сколько бы верёвочке ни виться... — Джефрис выразительно провёл рукой по шее.

— Ну а эта затея царя Петра — мирный конгресс на Аландах? Летит к чёрту? — поинтересовался Стэнгоп.

— Скорее всего! — пожал плечами Джефрис. — Правда, Ульрика-Элеонора побоялась сразу прервать переговоры — ведь народ в Швеции так жаждет мира!

— И всё же, мой друг, нам важно, чтобы шведы продолжали воевать с царём Петром, пока мы подберём им союзников — натравим на Россию императора, Польшу, турок! Чем дольше будет длиться эта война, тем прочнее будут наши позиции на Балтике! — хладнокровно разъяснял свою балтийскую политику Стэнгоп.

Картерет застенчиво покраснел и вдруг тоже предложил:

— А может, милорд, послать по весне на Аланды быстрый фрегат и захватить всех полномочных министров на конгрессе — и русских, и шведских?!

— Смело, мой друг! Вот что значит молодость — она и в дипломатии сметает все препоны! — одобрил министр. И, обращаясь к Джефрису, спросил: — Что скажешь на это, старина?

Но Джефрис, к удивлению Стэнгопа, лихую затею лорда не поддержал. И любезно разъяснил дипломатам:

— Новая королева и её муженёк сидят ещё на троне очень шатко. Первый же крепкий противный ветер их сдуть может. А меж тем на трон ещё один претендент есть. И самый законный — молодой герцог голштинский, Карл Фридрих, сынок старшей сестры Карла XII, и, выходит, его прямой племянник. У него немало сторонников и в риксдаге. Так что, милорд, — Джефрис обращался теперь прямо к Картерету, — можно, конечно, совершить тайный набег на Аланды и сорвать конгресс, но, боюсь, не вышло бы по русской поговорке: как аукнется, так и откликнется! На мой взгляд, лучше действовать тихой сапой, глянь, конгресс и расстроится окончательно! — Джефрис раздвинул в улыбке лягушачий рот и добавил: — Особенно когда на Балтике появится британская эскадра!

— А как на неё взглянет царь Пётр? — спросил Картерет. — Не дойдёт ли дело до войны?

— А вот за этим будет следить старина Джефрис, недаром он так сведущ в русских поговорках; Я досылаю вас резидентом в Петербург, Джефрис. И помните; мы должны там балансировать на острие ножа — ни мира, ни войны! За тем и наблюдайте в России! — приказал министр.

— Но, милорд, ведь я был в России в плену и меня там слишком хорошо знают! — пробовал было возражать Джефрис.

— Зато вы знаете русский язык! — Стэнгоп недаром слыл государственным мужем одной идеи Если ему что приходило в голову, его уже было невозможно остановить. — Отдохните в Лондоне недельку-другую, старина, — и в Петербург!

— Миссия будет тайной, милорд? — уныло осведомился Джефрис, которому никак не улыбалось спешить на русские морозы.

— Зачем же тайной, ведь у нас с Россией ещё нет войны! Явитесь к русскому двору открыто — и наблюдайте, слушайте, следите! И обо всём сразу доносите мне!

Когда Джефрис вышел, министр довольно рассмеялся и спросил Картерета:

— Каков молодец?

— Да уж, отпетый! — сорвалось у лорда.

— Такие мне и нужны! — серьёзно ответствовал Стэнгоп и принялся объяснять Картерету его задачу в Стокгольме. — Склоняйте шведов к скорому миру с Ганновером, Пруссией и Данией. Пусть Швеция пожертвует Померанией, Штеттином, Бременом и Верденом. Зато британский флот будет охранять её берега и вернёт шведам не только Финляндию, но Эстляндию и Лифляндию. И, главное, не жалейте денег на подкуп, Картерет! Помните, мало кто может устоять в нищей Швеции перед блеском нашего золота. А я верю в вас, милорд! — С тем напутствием Картерет и удалился от министра, а через несколько дней он был и впрямь назначен королём Георгом послом в Швецию.

В КРОНШТАДТЕ

В конце мая 1719 года Никита писал новый портрет государя. Пётр позировал ему на сей раз в доме коменданта на Котлин-острове. С подзорной башни, где для царя был устроен кабинет, хорошо были видны все морские подступы к острову и кронштадтская гавань, заполонённая десятками галер, скампавей и баркасов. Лилейная эскадра уже ушла в Ревель, и только два требующих починки стопушечных корабля высились меж лёгкими скампавеями, как великаны средь карликов.

Галерный флот тоже собирался в поход, и даже сюда, на верхи, долетал тысячный гомон людских голосов, скрежет подъёмных блоков, стук топоров.

Пётр сидел за столом и только изредка отрывался от бумаг, с удовольствием ловя солёный морской воздух, густо перемешанный с запахом смолы и свежих плотницких стружек. В Кронштадте был его второй дом, и здесь, на море, он чувствовал себя деятельнее всего.

Никите царь на сей раз не позировал, как неподвижная статуя, а просто дозволил созерцать себя за работой, своим привычным и нужным делом. С одной стороны, для художника заключалось в том известное неудобство, поскольку подвижное лицо Петра всё время менялось, а с другой стороны, он впервые видел царя не на Корабельной верфи или перед строем солдат, а сидящим в круглых голландских очках и с пером за обычным письменным столом. Хотя, ежели подумать, в этом не было ничего удивительного — так или иначе через руки царя проходило множество деловых бумаг великого государства и на всё требовалась царская резолюция.

Ныне Пётр получил письмо от своего последнего союзника, прусского короля Фридриха-Вильгельма, который предупреждал, что стараниями английского министра Стэнгопа супротив России составляется мощная коалиция. Впрочем, Петру и самому было ведомо, что ещё в январе английский король Георг I, император Карл VI и вдругорядь предавший его союзничек, король польский Август, заключили меж собой некий сговор супротив России.

Новоявленные конфиденты сразу потребовали, чтобы Пётр не только вывел войска из Мекленбурга и Польши (что он, кстати, ещё до этого сделал), но и принял мир на подневольных условиях, возвратив Швеции, кроме Финляндии, ещё и Эстляндию с Ревелем, Лифляндию с Ригой и Выборг с дистриктом. За земли же отчич и дедич, Ингрию и Карелию, потребно было уплатить Фведам знатный выкуп. Крепко надеясь на новоявленных конфидентов и ожидая британскую эскадру, кабинет королевы Ульрики-Элеоноры завёл переговоры на Адандах в тупик. «Что ж, придётся снова поступать со шведом по-неприятельски!» — вздохнул Пётр. И кратко отписал прусскому королю: «Никакого другого пути, кроме твёрдости, ныне я не вижу, через который бы мы почётный мир со Швецией получить могли!» Затем подумал, вспомнил об угрозе появления на Балтике английского флота и добавил не без раздражения на явную трусоватость своего прусского союзника: «Ежели б я инако поступал и при многих зело опасных случаях одними угрозами дал себя устрашить, то я б того не достиг, что ныне чрез Божию помощь явно имею».

Никита успел отметить все эти перемены: и задумчивость Петра, и его решимость, и нарастающий гнев.

Здесь в царский кабинет постучали и на пороге, к крайнему изумлению Никиты, вырос младший сынок тётки Глафиры, Алексашка, в новенькой форме морского офицера. Никита знал уже от Романа, что Александр служил поначалу лекарем в его полку, откуда перешёл после Гангута на корабельную службу. Но сейчас он едва распознал в этом статном черноусом офицере того самого мальчонку, который с восторгом внимал в Новгороде его рассказу об избавлении от шведского полона.

— Лейтенант Михеев, господин вице-адмирал! (Пётр требовал, чтобы его на флоте именовали по чину). С реляцией от капитана Наума Сенявина! — бодро отрапортовал царю Алексашка.

Пётр нетерпеливо разорвал пакет и быстро пробежал глазами всё донесение. Лицо его вдруг стало радостным и открытым.

— Нет, ты послушай, мастер, что пишет Сенявин! — За неимением военных Пётр обратился к своему живописцу и с воодушевлением прочёл строки из донесения: — «24 мая в 3 часа утра два наших корабля на траверзе острова Эзель повстречали три шведских судна. Шведы стали уходить, тогда мы, не дожидаясь сикурса, погнались за неприятелем, настигли оного и после жестокого огневого боя, коий длился с 5 до 9 вечера, полонили всю шведскую эскадру». И подписи: «Капитаны Сенявин и Зотов».

— Так всё и было, молодец? — Пётр повернулся к отошедшему к порогу Алексашке.

— Полная виктория, господин вице-адмирал! — Алексашка тоже не мог сдержать своей радости. — Пленён пятидесятидвухпушечный линейный корабль «Вахмейстер», взяты тридцатидвухпушечный фрегат «Карлус Кронвайнен» и двенадцатипушечная бригантина «Берн-Крдус». Капитану Сенявину отдал шпагу шведский комкан до р Врангель, сдались одиннадцать его офицеров и триста семьдесят шесть матросов! — По тому как Алексашка безошибочно называл шведские корабли, понятно было, что он видел сражение своими глазами.

— Хвалю! По-гангутски дрались! — Пётр поднялся из-за стола во весь свой огромный рост, поманил к себе Алексашку, обнял и поцеловал его в лоб. — Вот они, сыта отечества, каковы! — снова обратился Пётр к художничку. — Не с меня, с них надо портреты писать!

— Да он, никак, поранен? — встревожился Никита, Еридев, что левая ладонь у родственника перевязана.

— Где ж это ты так, братец? Чаю, при абордаже? — просил Пётр.

Алексашка вдруг мучительно покраснел и не стал жрать, сознался:

— Ведь я, государь, не воин, а корабельный лекарь. Ну вот, как резал одному матросику ногу и себе руку радел.

— Резал ногу — отрезал руку! Узнаю лекарей! — расхохотался Пётр. Но затем уже спросил озабочен так — А велики ли потери?

— Три офицера и шесть наших матросов убиты! Двести раненых. Всех раненых я доставил в госпиталь. — Алексашка помялся и добавил: — И раненых шведов прихватил!

— А вот за это молодец, хвалю тебя наособицу! После боя надо быть милостивым к неприятелю... — Порывшись в ящике стола, Пётр извлёк заветную шкатулочку р отсчитал сто золотых. — Это тебе на вспоможение для раненых — и нашим, и шведам! Да и списки павших в рою воинов мне перешли, надобно дать вспоможение их семьям! — и, обернувшись к взошедшему на башню задыхавшемуся генерал-адмиралу Апраксину, повелел: — На славную викторию у острова Эзель, Фёдор Матвеевич, прикажи выбить памятные золотые и серебряные медали и наградить ими всех участников этой баталии. Сенявина же за умелый манёвр и полную викторию над неприятелем представь в капитан-командоры. Чаю, достоин быть командором, коль неприятельского командора пленил! — И, не скрывая своего восхищения новой викторией, так увесисто хлопнул по плечу дородного Апраксина, что тот едва не присел. — Ну что, господин генерал-адмирал, хорошо наш линейный флот свою кампанию начал?! Так нам ли британской эскадры сэра Норриса бояться?! Немедля выступай с галерами на Аланды, а я отплыву в Ревель и оттуда приведу тебе в подмогу весь линейный флот.

Слово у Петра никогда не расходилось с делом, он тут же накинул зюйдвестку и готов был уже поспешать на рейд, когда вспомнил о художнике и сказал просто:

— Извини, мастер, ныне мне недосуг. Надобно англичан у Ревеля опередить. Но как вернусь — обязательно закончишь портрет! Пока же пиши вот этого героя-лекаря! — И он шутливо ткнул пальцем в сторону Алексашки. — Да присматривай, чтобы он опять себя не порезал! — Тяжёлые ботфорты царя гулко застучали по винтовой лестнице.

Они остались одни, и здесь Никита, улыбаясь в пшеничные усы, спросил Алексашку:

— Что, не узнаешь дядьку?

— Никита! — Через минуту двоюродные братья уже крепко обнялись друг с другом.

Когда закончились первые расспросы, Никита предложил:

— Вот что, братец! Коли персона моя сбежала, а тебе всё одно за лекарствами для раненых в Петербург путь править, едем ко мне гостевать. Недавно я от государя домишко под мастерскую в Адмиралтейской части в презент получил, вот и справим новоселье! Да и Романа пригласим — он из своих заграничных вояжей тоже вернулся.

О том, что презент ему сделал не царь, а государыня Екатерина Алексеевна, взяв с него твёрдое слово жениться на её камер-фрау, известной вертихвостке Лизке Маменс, художник умолчал. Впрочем, знать сие Алексашке было и ни к чему.

У ВРАТ СТОКГОЛЬМА

После нечаянной гибели Карла XII и казни его первого министра Генриха Герца переговоры на Аландах зашли в тупик. Ни новая королева Ульрика-Элеонора, ни её супруг, главнокомандующий шведской армией принц Гессен-Кассельский, и слышать не желали об уступке русским Лифляндии. Более того, они требовали возврата и Выборга, и Кексгольма, и Ревеля, словно со смертью короля одержали славную викторию. Над Аландами задули крепкие противные ветры. В таких обстоятельствах Пётр приказал Остерману отправиться в Стокгольм и предъявить шведам окончательные «Кондиции», которых Россия могла бы заключить мир со шведами. Поскольку по этим условиям Пётр возвращал Швеции только Финляндию, но оставлял за собой Выборг и Ижорскую землю, Эстляндию и Лифляндию, то шведская королева гордо отклонила «Кондиции». Нежданную отвагу и авантажность Ульрики-Элеоноры Остерман справедливо усматривал в упованиях шведов на английский флот, который, по слухам, уже снаряжался для похода на Балтику.

Пётр опередил англичан. Как только Остерман привёз гордый шведский отказ от «Кондиций», царь приказал генерал-адмиралу Апраксину выйти со всем галерным флотом на прямые подступы к Стокгольму.

Линейной эскадры шведов Апраксин мог более не опасаться. После славной виктории Наума Сенявина у острова Эзель шведский флот поспешил укрыться на базе в Карлскроне на юге Швеции и здесь поджидал английский сикурс. И у Гангута на сей раз русские галеры встретил не шведский, а русский линейный флот, приведённый Петром из Ревеля.

— Глянь, Фёдор Матвеевич, какую я тебе на подмогу силищу привёл! — С высоты капитанского мостика горделиво показал на шедшую в кильватер за флагманом эскадру в двадцать вымпелов. — Одних пушек на линейных судах более тысячи двухсот, да и захватит на самый дальний поход по Балтике.

— Жаль, не было у нас такой эскадры под Гангутом пять лет назад! — вырвалось у генерал-адмирала. — Как знать, тогда мы, может, не токмо одного Эреншильда, а самого шведского командующего, адмирала Ватранга в полон бы взяли?!

— Нам ныне потребно не шведских адмиралов в полон брать, а принудить шведов к доброму миру! — напутствовал Пётр своего генерал-адмирала.

Фёдор Матвеевич только прищурился, осматривая свою огромную галерную флотилию. Сказал презрительно:

— Что ж, ежели неприятель упорствует и на мир не согласен, возьмём его на абордаж. Глядишь, и шведская шея гнуться станет! У меня, Пётр Алексеевич, на ста двадцати скампавеях одного десанта двадцать шесть тысяч, так что пошумим вокруг Стокгольма изрядно!

Апраксин сдержал своё слово: один десант под командой генерала Ласси двинулся к шведской столице с севера, другой наступал юго-восточнее Норчёпинга. Шведские драгуны бежали из Норчёпинга, не приняв баталии. Преследовал их всего один русский эскадрон да отряд казаков — на галерах русские не могли перевезти лошадей.

После бегства шведов десант Апраксина разорил все военные и железоделательные заводы в окрестностях Норчёпинга, города, бывшего тогда вторым по величине в Швеции. Одних чугунных пушек взяли здесь в трофей более трёхсот. После этого эскадра генерал-адмирала вышла на фарватер Стекзунд, идущий к гавани Стокгольма. Здесь Апраксин высадил сразу два десанта. Один отряд под командой князя Барятинского пошёл по левому берегу фарватера, другой во главе с полковником Стрекаловым двинулся по правобережью.

Путь на Стокгольм Барятинскому преградил сам шведский главнокомандующий принц Гессен-Кассельский.

У принца Фридриха превосходство в силах было полное: четыре батальона пехоты и шесть эскадронов конницы супротив трёх батальонов и горстки конницы у Барятинского.

Роман сам напросился в поход, хотя и ныло иногда левое плечо от той предательской пульки, которую он получил в австрийском Тироле. Под его командой был сейчас сводный эскадрон драгун-новгородцев да сотня донских казаков — вся конная рать Барятинского.

— Ничтожные силы! Ведь у шведов, почитай, шесть-семь эскадронов конницы, а у меня, хотя солдаты и добрые, отобраны один к одному, да кони случайные! Ведь свои-то остались на том берегу Балтики, а здесь драгуны и казаки сели на случайных крестьянских лошадок. На них только пахать можно, а не в конном строю биться! — жаловался Роман верному Кирилычу, который снова отправился в поход добывать офицерский чин, утраченный им из-за природной слабости к зелёному амию.

— Ну вам-то, господин полковник, грех жаловаться, я вам из баронской усадьбы эвон какого арабского скакуна привёл! — Кирилыч гудел как иерихонская труба.

«Дядька краснолиц, могуч, даже тяжеловес-першерон под ним вперепляс ходит! — Роман невольно залюбовался своим вахмистром». Разве дать ему сейчас пятьдесят? Да Кирилыч перед баталией сразу сбрасывает с плеч десяток-другой!»

В это время грохнули шведские пушки и выстроенные в две линии неприятельская пехота двинулась на холмы, занятые русскими. На флангах помчались в атаку железные шведские рейтары.

— Сей принц наступает по всем правилам европейской тактики! — Барятинский, молодой ещё, но безмерна переучившийся в Пруссии генерал, с тревогой наблюдал за синей волной шведских шеренг. — Идут ровно, словно на Потсдамском плацу! — волновался он. — Гляньте, полковник, как блюдут интервалы. Боюсь, сомнут они моё разношёрстное воинство. Да и пушек у меня всего две супротив девяти шведских.

— Подумаешь, интервалы! В баталии не на плац-параде, здесь отвага и мужество потребны, а их моим гренадерам не занимать! Ведь в поиск-то вызвались охотники из каждого полка, все, почитай, прошли огонь и воду. А у шведов кто? Молокососы из самых зелёных рекрутов! — Полковник Бартенев, недавно вернувшийся Встрой после ранения, невозмутимо покуривал трубочку. Затем выбил из неё пепел и спросил, как бы невзначай: — Прикажете начинать?

Барятинский сухо кивнул головой.

Полковник с нежданной для его возраста лихостью вскочил на коня, выехал вперёд гренадер и поднял шпагу — тотчас по этому сигналу русские пушки ударили картечью по рейтарам. А Бартенев крикнул барабанщикам: «Бить атаку! С Богом, ребята, в штыки!»

Удар ветеранов был страшен. Русские гренадеры, не отвечая на огонь, прошли сквозь картечь и оружейные залпы, грозно смыкая ряды. Под Бартеневым убило лошадь, он шёл теперь пешим подле знамени, и когда стали видны безусые лица шведских шестнадцатилетних мальчишек-новобранцев, грозно кликнул: «Ура!» «Урра!» — рявкнули его гренадеры и бросились в штыковую. Завидев щетину русских штыков и страшные, покрытые боевыми шрамами лица ветеранов, зелёные шведские рекруты не приняли штыковой бой и, к ужасу принца Фридриха, зайцами бросились в разные стороны.

Напрасно офицеры хватали солдат и кололи их шпатами, напрасно шведские пушки по приказу принца ударили картечью уже по своим — ничто не могло удержать беглецов!

Тем временем Роман, бросив на один фланг казаков, на другом повёл в атаку своих драгун.

Но и шведская конница была уже не та! Лихие драбанты Карла XII полегли под Лесной и Полтавой, а мальчишки-новобранцы тотчас завернули коней перед летящей на них лавой русских драгун.

Кирилыч, опередивший весь эскадрон, напрасно размахивал татарским арканом, мечтая догнать шведского принца. Под прикрытием своего конвоя принц Фридрих одним из первых подскакал к переправе через фиорд.

— Да ты что, старый чёрт, не видишь, что от тебя, почитай, весь эскадрон отстал! — Роман едва нагнал своего дядьку, который в азарте готов был в одиночку остановить конвой принца.

Опомнившись, Кирилыч оглянулся и увидел, что и впрямь, помимо Романа и его денщика Васьки, у которых тоже были добрые кони, весь остальной эскадрон и казаки растянулись вдоль дороги, трюхая на мужицких лошадках. И Кирилычу ничего не оставалось, как издали полюбоваться на алый плащ заморского принца, мелькнувший на отвалившем от берега пароме.

Впрочем, вечером вахмистр раздобыл другой трофей. Отправленный взять конный завод, Кирилыч по пути завернул на одну мызу и обнаружил там винокурню.

Глубокой ночью в лагере князя Барятинского поднялась великая тревога и учинилось немалое шумство. Поначалу послышался лошадиный храп и топот.

«Неужто битая шведская кавалерия на ночной поиск отважилась?» — удивился Роман. И впрямь, очумелые ото сна горнисты протрубили тревогу. Солдаты выбегали из палаток, а эскадрон Романа первым вылетел на дорогу, на которой мелькали огненные факелы. Но, к великому облегчению драгун, вместо посвиста неприятельских пуль долетела развесёлая песня: «Эх, чёрный глаз, поцелуй хоть раз!» И из темноты вылетели полупьяные казаки, гнавшие перед собой табун лошадей. Следом потянулись добротные фуры, уставленные винными бочками.

— А где же мой вахмистр? — сурово спросил Роман казачьего сотника. Тот только улыбнулся в усы и мотнул головой:

— Эвон, за бочкой на соломе храпака даёт.

— Кирилыч, где ты, старый чёрт? — окликнул Роман.

За пузатой бочкой послышалось шевеление и показалась голова Кирилыча, на которой вместо треуголки красовалась солома и сено. Роман поднял факел и выматерился: судя по всему, Кирилыч не в силах был встать — мог только сидеть! И всё же своего земляка он разглядел и пробормотал с горечью:

— Эх, Ромка, Ромка! Упустили мы принца! А я думал, поймаю его — и войне конец. Устал я воевать, Ромка!

— С кем это вы там беседу ведёте, Корнев? — раздался строгий начальственный голос.

Роман обернулся и увидел подъехавшего Барятинского с адъютантом.

«Опять Кирилыч нарвался на гауптвахту!» — досадливо подумал Роман о своём верном вахмистре. И чтобы отвлечь князя, сказал с умыслом:

— Тут, господин генерал, казаки целый табун пригнали — можете выбрать запасных лошадок!

— А что за бочки? — начальственная плеть указала на фуру.

— С мальвазией! — вынужден был сознаться Роман.

— То-то спиртищем воняет! Прикажите вылить, полковник, — не то казаки и так уже лыка не вяжут. В Потсдаме король Фридрих-Вильгельм сразу бы прогнал их сквозь строй со шпицрутенами! — высокомерно кинул Барятинский и отправился к табуну — выбирать лошадок.

— Да, одному ты, видать, князюшка, и обучился в Пруссии — как солдатскую спину драть. На сие пруссаки, говорят, горазды! — сердито выругался Роман и тут же спохватился: где же Кирилыч? Он поднял факел и вдруг увидел, как крышка одной из бочек поднялась и оттуда вынырнула омытая винищем голова вахмистра.

— Кирилыч, да ты же утонуть мог! — расхохотался Роман.

— И добро бы в водке, а то в яблочном винище каком-то — «сидр» называется! — сердито пробурчал Кирилыч, выбираясь из бочки. — Кислища, да и только!

— Ничего, Кирилыч, сказывают, в Англии некий герцог Кларенс в кислом вине утонул и вино того сорта с тех пор именуют кларет! — поддержал общий хохот подъехавший Бартенев.

— А не отпробовать ли и нам винца из какой бочки? — предложил Роман земляку, полковнику-новгородцу. Тот уже было согласился, но подскакавший генеральский адъютант привёз срочный приказ немедля снимать лагерь и отступать к кораблям. Поиск закончился.

Десанты Апраксина и впрямь здорово пошумели вокруг Стокгольма, разорив все металлические и военные заводы в окрестностях шведской столицы. Британская эскадра адмирала Норриса запоздала и объявилась у берегов Швеции только в сентябре, когда русские уже давно отплыли в Кронштадт.

Перед погрузкой десанта на корабль Барятинский отдал приказ перерезать сухожилия у оставленных на берегу лошадей. Бедняги падали на прибрежный песок, ржали мучительно, со стоном. И Роман вдруг подумал, что он тоже устал от войны. Кирилыч, пристреливая коней, плакал.

ОСЕННЯЯ СВАДЬБА

Луиза Маменс в свои тридцать лет прошла, что называется, огонь, воду и медные трубы. Сколько она себя помнила, мужчины всегда присутствовали в её жизни, хотя у неё было твёрдое правило: жить с ними, но никогда не увлекаться, любить только саму себя.

Сперва вокруг богатой купеческой невесты толклись бравые офицеры из шведского гарнизона, стоящего в Риге, и Луиза особо отмечала среди них черноусого красавца ротмистра. Арвид к ней посватался как раз накануне того, как корпус Левенгаупта покинул Ригу весной 1708 года. Отец не возражал против этого брака — старому бюргеру было даже лестно, что его дочь выходит замуж за шведского дворянина и офицера. Кто знал, что Арвида поджидает не слава и почести, а русская пуля в жестокой баталии под Лесной.

И разве думала она, молоденькая жёнушка, отправляя своего муженька в поход, что не увидит его боле? Было ли у неё предчувствие несчастья? Луиза задумалась, глядя в дворцовое окно. И вдруг вспомнила, как она стояла рядом с Арвидом в огромном рижском соборе. Генерал Левенгаупт привёл на прощальную службу перед тем походом всех своих офицеров, и собор стал похож на гарнизонную казарму. Краснорожий генерал с бычьей шеей стоял впереди своего воинства, и Луиза вспомнила вдруг его солдатскую кличку «мясник».

Тревожно гудел орган, звуки его взлетали ввысь к готическим сводам собора, и впервые в её хорошенькой белокурой головке мелькнуло предчувствие: Арвид не вернётся к ней из этого похода, как не вернётся и большинство этих молоденьких, пышущих здоровьем и мужской силой офицеров. Всех их уложит этот «мясник» в кровавой баталии. И потому, как она помнит, даже Re удивилась, когда в Ригу прилетела страшная весть о разгроме корпуса Левенгаупта под Лесной, а в списке убитых стояла фамилия её мужа.

Впрочем, она не очень горевала о потере Аренда. Приплода от него не было, а положение хорошенькой молоденькой вдовушки её вполне устраивало. Женишки по-прежнему толпились вокруг неё, в расчёте на богатство старого Франца Маменса, и она могла выбирать.

Что ж, она и впрямь не знала удержу! Луиза подошла к широкому венецианскому зеркалу и кокетливо показала сама себе язычок. Ей есть что вспомнить: лифляндский барон и купец из Кёнигсберга, мичманок с шведского брига и старейшина Дома черноголовых, богатый негоциант из Гамбурга и заезжий италианский музыкант... Да что считать их без толку, ведь в центре всей этой мужской похоти стояла она, красавица Луиза Маменс, которая любила только саму себя.

А потом, после Полтавской баталии, под стены Риги заявились русские и началась страшная осада. Рижанам не столько даже досаждали русские батареи (русский командующий фельдмаршал Шереметев хотел заполучить город в полной сохранности и активных действий против Риги не вёл, решив взять её измором), сколько масса беглецов, набившихся в Ригу со всех концов Лифляндии. По приказу шведского коменданта графа Штремберга беженцев ставили на постой даже в дома самых почётных и уважаемых шведских бюргеров, и началась неслыханная теснота. А с ней явился и страшный мор — чума! Тысячи мёртвых рижан и лифляндцев сжигали чумных на кострах, хоронить было негде, все загородные кладбища были заняты русскими. Чума унесла и родителей Луизы — сначала мать, а следом отца. После смерти старого Маменса оказалось, что дела его страшно расстроены, поскольку склад с его товарами в предместье был сожжён московитами, а деньги, которые он давал в рост лифляндским баронам, почитай, пропали. Сбившееся в осаждённую Ригу лифляндское дворянство было вконец разорено войной. Более всего Маменсу задолжало семейство Левенвольда, но оно не могло заплатить ни талера. Имение их было разорено, старик Левенвольд умер, а два брата проживали как раз на чердаке дома Маменса и пробивались игрой в карты. Так судьба впервой свела Луизу с красавцем Рейнгольдом Левенвольдом.

«Ничего не скажешь! Мужик он и сейчас ещё отменный, а тогда был горяч как жеребец-трёхлетка!» Луиза даже глаза прикрыла от возбуждения, вспомнив ту первую ночь со своим постояльцем.

Денег он, конечно, ей не вернул, но предложил свои услуги. И весь тот чумной год Рейнгольд ночевал в её спальне.

Только в июле 1710 года шведы наконец сдались (об этом давно молились все рижане) и в город вступили русские. Вопреки россказням о бесчинствах московитов, русские солдаты не бесчестили ни жён, ни девушек, а их офицеры были отменно вежливы. В войске Шереметева порядок был строгий.

Рейнгольд исчез из дома Луизы, не заплатив по векселям, а его место занял статный русский бригадир Лука Степанович Чириков. От оного бригадира Луиза и заимела первые навыки русского языка.

— Что за чин «бригадир»? А чёрт его знает — ещё не генерал, но уже не полковник! — громогласно захохотал её новый постоялец, когда она спросила Степаныча в постели о его чине.

Но так или иначе определён был её бригадир фельдмаршалом Шереметевым в коменданты Риги, и Луиза зажила с ним безбедно.

Степаныч был человек широкий, добрый и денег, коли у него были, не жалел. Луиза даже подумывала о том, не оженить ли его на себе, да вот незадача: в Москве у бригадира была жена и дети. И жёнка коменданта, узнав, что её Лука, почитай, всей Ригой правит, поспешила к своему мужу. Пришлось расстаться с выгодным постояльцем.

Времена для Луизы настали самые чёрные. Хорошо, ещё, что отцов дом уцелел, и Луиза жила, сдавая внаём комнаты небогатым чиновникам в пасторам. А натура требовала иной, роскошной, жизни. И вот, спроведав от случайных знакомых, что Рейнгольд выгодно устроился в Петербурге при дворе жены наследника, Луиза захватила просроченные векселя Левенвольда в поспешила в новую столицу.

Левенвольд и здесь денег ей не отдал, но совершил нечто большее: пристроил Луизу камер-фрау к принцессе Софии-Шарлотте.

Должность была выгодная — ведать гардеробом принцессы. Одна беда: жена наследника скоро скончалась. Но Луиза успела переменить фронт — ещё до кончины Софии-Шарлотты она подружилась со старшей камер-фрау царицы госпожой Крамер и передавала через неё все новости о малом дворе Екатерине.

Новости были нужные и забавные: к примеру, Луиза с неудовольствием выдала любовные связи Рейнгольда с женой наследника. И после нежданной кончины Софии-Шарлотты место она не потеряла, а была взята младшей камер-фрау к самой царице.

Здесь она скоро выдвинулась, поскольку отличалась удивительной пронырливостью и ведала о всех придворных амурах. А Екатерина любила почесать язычок не менее своей камеристки. К тому же обе они были землячки-лифляндки и обе хорошо знали мужчин. Неудивительно, что Луиза скоро стала такой же доверенной камер-фрау, как и госпожа Крамер, и обе камеристки заимели при дворе царицы великую силу.

Одно было плохо: годы летели, а подходящего женишка всё не было. После нескольких амуров Луиза «скоро убедилась, что у неё нет никаких шансов породниться с русской знатью — кто из них возьмёт за себя безродную девку. Тогда она спустилась пониже и затеяла любовные шансы с царскими денщиками. Особенно был хорош этот бычина Орлов, перед которым ни одна фрейлинская девка устоять не могла. Но он её скоро бросил, польстившись на прелести девицы Гамильтон. Оная Гамильтонша своё собственное дитя от Орлова удавила, а тельце тайно выбросила. Но Луиза проследила детоубийцу и раскрыла тайну. Гамильтоншу казнили, а Орлова послали в солдаты. Луиза торжествовала: отомстила изменщику! Но когда оглянулась вокруг, увидела, что подле неё один женишок на примете и остался: персонных дел мастер Никита Корнев. Конечно, не великого полёта птица, но всё же по придворному штату чин его самим царём приравнен к чину полковника: Да и брат его Роман — полковник — женат на богатой новгородской купчихе. У самого Никиты подворье в Москве, да и в Петербурге Пётр обещал художнику дать дом из казны. Было также известно, что государь высоко ценил Никиту и не только поручил ему писать свою персону, но и приказал всем вельможам заказывать свои портреты у этого мастера.

С художником Луиза познакомилась, ещё когда он возвращался в Санкт-Петербург из-за границы через Ригу. Она как раз приехала тогда в отцовский дом собрать деньги с постояльцев и на ассамблее у коменданта встретила мастера.

— Вот познакомься, Лиза, с нашей знаменитостью, Никитой Корневым. Учился во Флоренции и Париже, самого государя писал. А я, представь себе, служил ещё с его братом, бились вместе со шведом под Минском и на Украине! — Лука Степанович Чириков по-прежнему хохотал оглушительным басом, показывая свои крепкие, сахарные зубы.

— Наслышана о ваших успехах, господин персонных дел мастер! Моя государыня хотела бы иметь свой портрет вашей работы! — Луиза в разговоре всегда старательно подчёркивала свою близость к царице — как-никак она знала всё её нижнее бельё.

Но на Никиту эта близость, похоже, не произвела никакого впечатления. Он только улыбнулся в пшеничные усы и, глядя на белокурую красотку камеристку, предложил: «Хотите, я напишу ваш портрет, сударыня!»

Луизе, само собой, польстило, что прежде портрета царицы будет написан её портрет, и она тут же согласилась позировать. В Риге художник задержался на неделю и каждый день бывал в её доме.

В этом бархатном берете, с кистью в руке он был так не похож на обычное окружение Луизы; гвардейских сержантов и придворных щёголей.

«Да и как любовник, должно, хорош, в самом соку мужской силы!» — намётанным взглядом оценила она крепкую стать мастера. И после сеанса сама взяла его нервную белую руку, поманила в спальню.

Портрет заканчивали уже в Петербурге.

Так началась их амурная связь, которая продолжалась уже более года. Но о браке на этой перезрелой красотке Никита, признаться, и не думал.

А впрочем, после того как рухнула во Флоренции его великая любовь с Мари Голицыной, ему было как-то всё равно. Женился вот его брат Ромка на вдове-купчихе, отчего и ему на вдовушке не жениться? Ведь уже за тридцать, пора и остепениться. Да и сватья великая — сама царица.

Екатерина обещание своё верной камеристке выполнила: переговорила и с Никитой, и с самим царём.

Пётр поощрял браки среди своего окружения на иноземках, может, оттого, что сам был женат на лифляндке. По подсказке Екатерины он подарил Никите дом на Фонтанке, обещался и сам быть на свадьбе.

Екатерина порылась среди своих нарядов, собрала для камеристки приданое — даже пожертвовала ей ожерелье, не из дорогих.

И вот в осенний день к особняку покойного доктора Арескина подлетел свадебный поезд, из придворной катеты вышла сама царица и её камеристка в белом подвенечном платье. Следом вышагивал жених и его брат Роман Корнев.

Дуняша, глядя на них через окно, ещё раз поразилась, как непохожи братья: Никита, русоголовый рослый молодец с пшеничными усами, всегда покоен и ровен, а её Ромка подвижен как ртуть, и хотя и уступает брату в росте, зато, пожалуй, превосходит в силе. «Руки-то у моего полковника железные!» — улыбнулась Дуняша мужу, встретившись с ним любовным взглядом. Затем поспешила на крыльцо встречать царицу с почётом.

Венчание проходило в придворной церкви. Дуняша туда не пошла, приглядывала, как накрывали свадебный стол. И не то чтобы очень нужно её присутствие в доме — верный Кирилыч и без неё бы всё сделал, — но не хотелось лишний раз видеть эту зазнайку Лизку Маменс. Вот и сейчас выступает, задрав голову, — ещё бы, зазвала на свадьбу саму царицу.

Екатерина, впрочем, держалась просто, а когда выпила рюмочку за жениха и невесту, распустилась как роскошный пион: круглое лицо с намечавшимся двойным подбородком раскраснелось, пышная грудь, вываливавшаяся из-за корсажа, порозовела, тёмные глаза повлажнели.

— Горько! Горько! — с видимым удовольствием кричала царица. Матушка-царица гуляла от души — ещё бы, это она и устроила счастье молодых.

«Только вот жених что-то смутен и неразговорчив! Никак, ему другая зазноба вспомнилась?!» — подумала Дуняша, и была права.

Никита прикрыл глаза, и перед ним поплыли черепичные красные крыши Флоренции, колокольни бесчисленных церквей, устремлённые в синее небо, пышно распустившиеся розы под балконом его мастерской, а в той мастерской живая натура — Мари Голицына. И вспомнился её поцелуй, долгий и нежный. И счастье казалось вечным. Но какая тут вечность, ежели он простой художник-мазилка, а она — княжна!

— Горько! — пророкотал вдруг над его ухом хрипловатый матросский басок, и он тотчас очнулся — царь!

Пётр прибыл на свадьбу не в карете, а на своём личном вельботе и вошёл, неся с собой запах корабельной смолы, — по пути не выдержал, заглянул на верфь, сам полез смолить днище готового к спуску фрегата.

— В каком ты виде, Питер? — Екатерина с ужасом рассматривала покрытые смолой царские ботфорты.

— Пустое! — Он отмахнулся от жены, подсел к братьям, обнял их за плечи. — Вот вы и сошлись вместе, полковники: один — мирный, другой — военный. И думаю, скоро мирный займёт первое место, потому как войне скоро конец. Как ты думаешь, Корнев, выдохся швед? — обратился царь к Роману, зная, что тот участвовал в десанте на шведском берегу.

— Конечно, выдохся, государь, если я своими глазами предместья Стокгольма видел, а мой вахмистр, вон он в конце стола сидит, едва не взял на аркан их командующего, принца Фридриха.

— Да ну! — Пётр округлил глаза от удивления и подозвал Кирилыча.

Тот подлетел к царю, вытянулся во весь свой могучий рост.

— А, старый знакомец? Не ты ли королевского генерал-адъютанта под Лесной пленил? — У Петра была крепкая память на солдатские лица.

— Он самый, государь, под Лесной и отличился, за что и был представлен к офицерскому чину! — поспешил Роман представить Кирилыча в самом выгодном свете.

— Почто же опять ходит в вахмистрах? — Пётр спросил серьёзно, по-начальственному, и Кирилыч понял, что надобно говорить правду.

— Так что на радостях имел крепкую баталию с Бахусом, государь! — рявкнул вахмистр и повинно склонил голову. — И проиграл, государь!

— Хорошо, что правду сказал, вахмистр! Да не скучай, война ещё не кончилась, глядь, и заработаешь ещё офицерский чин! — Пётр поднялся во весь свой огромный рост и, обратившись к жениху, поднял чарку: — А теперь выпьем, Никита, за расцвет наук и искусств!

«Имеют они обыкновение менять своё место. Пышно цвели в свой час в Древней Греции, теперь сместились на запад. А скоро, дай срок, расцветут и у нас в России! Будут и у нас, верю, свои Рубенсы и Тицианы!

Никита вскочил. Звонко чокнулись чарки. Царь угадал самую заветную мечту художника: стать российским Тицианом!

ВЕЛИКИЕ ПРОЖЕКТЫ ФОРИН ОФФИС

Хотя эскадра сэра Норриса опоздала на Балтику и русские летом 1719 года разорили все окрестности Стокгольма, тем не менее королева Ульрика-Элеонора и её кабинет упрямо продолжали войну. Мирный конгресс с Россией на Аландах шведы свернули и мира теперь добивались не с царём Петром, а с его прежними союзниками: Данией, Пруссией, Польшей и Саксонией. Но прежде всего им удалось заключить мир с Ганновером, владением короля Георга I.

Лорд Картерет иногда даже путался, чьи интересы юн представляет в Стокгольме — британские или ганноверские, настолько тесно они переплелись в политике Георга I. Для этого маленького ганноверского курфюрста, ставшего королём Великобритании, интересы курфюршества были, конечно, ближе к сердцу, и шведы поняли, что для того чтобы заполучить в союз Англию, надобно уступить Ганноверу. Всего за миллион талеров Швеция отдала Георгу I Бремен и графство Верден, а «следовательно, устье Везера и контроль над низовьями Эльбы. Вслед за тем, при посредничестве Картерета, полнел на мир со шведами и прусский король, за два миллиона талеров выкупивший занятый уже его войсками Штеттин. Теперь Швеция потеряла и устье Одера. Так были утрачены все плоды побед великого Густава-Адольфа в Тридцатилетней войне. Выход из войны Пруссии больно уколол Петра I, полагавшего, что прусский король — самый его верный союзник. Что толку, что самого Фридриха-Вильгельма мучила совесть, и он написал: «Мой мир со Швецией заключён, но я не смею говорить об этом, потому что мне стыдно». Россия потеряла последнего союзника. Вышли из войны также Польша, Саксония и один из самых упорных шведских неприятелей Дания, получившая Шлезвиг. При развале Северного союза особую неблагодарность проявил старый друг — король Август, которому Пётр вернул после Полтавы польскую корону. Он не только примирился со шведом, но в январе 1719 года подмахнул в Вене соглашение с императором Карлом VI и королём Георгом I, прямо направленное против России.

При активном участии главы британского Форин оффис Стэнгопа новоявленные венские союзники разработали грандиозный прожект, по коему британский флот должен был доставить шведскую армию в Кёнигсберг, где она объединилась бы с прусскими, австрийскими, саксонскими и польскими войсками, после чего огромная двухсоттысячная армия не только выбила бы русских из Лифляндии и Эстляндии, но и вернула бы Речи Посполитой Смоленск и Киев.

К системе Стэнгопа была подключена и союзная Франция, предоставившая Швеции в 1719 году новый кредит золотыми слитками на 300 000 крон. И наконец, вершиной системы был союзный договор Швеции и Англии, заключённый в январе 1720 года. «Отдаю должное сметливости молодого Картерета!» — рассмеялся Стэнгоп, получив присланный из Стокгольма договор. Ведь по договору Англия обещала невозможное — защитить шведские берега от русского флота, не вступая в войну с Россией!

«Наш принцип — воевать чужими руками! И хорошо, что молодой Картерет так быстро усвоил его! — удовлетворённо отметил глава Форин оффис, передавая договор на ратификацию в парламент. — Теперь все эти парламентские болтуны, стоящие за торговлю с Россией, быстро прикусят язычок!»

Система Стэнгопа, казалось, торжествовала полностью, и Россия оказалась в полной изоляции.

«Отныне Северная война перестаёт быть поединком Швеции и России, а становится общеевропейским делом!» — торжественно заявил Стэнгоп британскому кабинету. По его расчётам, лето 1720 года должно было принести великий поход венских союзников на Петербург.

Но коалиции часто рождаются мертворождёнными.

Система Стэнгопа и связанный с нею план лорда Картерета напасть на Россию летом 1720 года и с моря, и с суши начали рушиться, едва успев родиться. Отправленный за подмогой в Берлин шведский генерал Тауффер вернулся с пустыми руками. Пруссия, утвердив за собой Штеттин, наотрез отказалась выступать против царя. Как записал в своём дневнике прусский король Фридрих-Вильгельм: «Если я потеряю царя и попаду род ярмо Англии и императора, то привлеку к ответственности своих министров». Не собиралась участвовать р походе и Франция. Примчавшемуся в Париж Стэнгору прямо объявили, что Франция не только «не будет Участвовать в этом интересном мероприятии», но, напротив, перестаёт давать далее кредиты Стокгольму и собирается стать посредницей между Россией и Швецией. Английский министр вернулся в Лондон до того расстроенным (в Париже ему вдогонку сказали, что англичанам, возможно, стоит вернуть Испании завоёванный ею ещё в прошлую войну Гибралтар), что слёг в панель. Тем не менее он сразу принял примчавшихся по его вызову в Лондон лорда Картерета и Джефриса. Совещание проходило в спальне министра, пропитанной Запахом лекарства и микстур.

— Я не думаю, чтобы шведы отказались от союза с нами. 0ни держатся за него, как утопающий за соломинку! — бодро доложил Картерет, очень довольный своим недавним успехом — скорым подписанием англо-шведского союзного договора.

Стэнгоп с завистью глянул со своих подушек на румянощёкое лицо молодого лорда: «Этому ещё жить да жить. А ему?..» Он закашлялся, отвернувшись к стене, но всё же справился и сделал слабое движение рукой: продолжайте, господа!

— Адмирал Норрис, которого я видел на днях в адмиралтействе, утверждает, что приведёт этим летом на Балтику более двадцати вымпелов. И ему можно верить... — Картерет как истинный британец никогда не сомневался в британском флоте. Зато новости Джефриса были очень неутешительны.

— Русские даже зимой умудряются спускать со стапелей на воду всё новые суда. — И, перехватив недоверчивые взгляды, Джефрис усмехнулся. — Да-да, господа! Я вас не мистифицирую. Царь приказал перед верфью Адмиралтейства сделать на Неве во льду широкие проруби, куда корабелы и спускают свои фрегаты и линейные суда. Боюсь, к началу летней кампании царь Пётр выведет в море более трёх десятков вымпелов в линейной эскадре, а его генерал-адмирал Апраксин соберёт двести галер. Адмиралу Норрису, прежде чем атаковать такие силы, надо крепко подумать! — Джефрис говорил, а сам щупающим взглядом оглядывал Стэнгопа, оценивал состояние здоровья министра. И про себя порешил; долго не протянет, как и его система!

— Но у нас же есть союзники и на суше! — вмешался Картерет.

Но опытный агент только рукой махнул: пустое! Пруссия враждует с императором и потому не пойдёт вместе с ним против России. В Берлине знают, что у царя Петра в одной Прибалтике сто тысяч солдат, и Фридрих-Вильгельм никак не хочет потерять Кёнигсберг. К тому же король — известный трус, и его войско блистает лишь на парадах.

— Ну а венский договор? — приподнялся с подушек Стэнгоп.

— Бумажка, сэр, пустая бумажка! — Джефрис был безжалостен. — Перед моим отъездом одна камер-фрау царицы передала мне, что из Вены в Петербург уже сообщили, что не собираются воевать ради шведского интереса. Более того, говорят, император Карл VI собирается вступить в переговоры с царём и даже заключить союз с Россией. При таком повороте и король Август сразу подожмёт хвост! И это не пустые слова. Царь шлёт в Вену для переговоров своего нового любимца генерал-прокурора Ягужинского!

— Перемены и в Париже, господа! — Стэнгоп устало, откинулся на подушки, — Регент объявил мне, что Франция не только не выступит против царя, но желает быть посредницей меж Россией и Швецией.

— И никак нельзя остановить этого господина Ягужинского? — растерянно спросил Картерет.

— Отчего же нельзя? Безвыходных положений не бывает, милорд! Есть один ход! — И Джефрис выразительно провёл рукой по шее.

— Вы предлагаете мне убийство, сэр? — высокомерно пожал плечами молодой лорд.

— Ну, зачем же так, — рассмеялся агент, — я просто предлагаю перехватить русского посланца в Данциге, на пути в Вену! — Он не без насмешки оглядел побледневшего лорда и добавил: — Большой политики не бывает без грязной игры, сэр!

— Вы, как всегда, правы, Джефрис! — оживился министр в своей постели. И, откашлявшись, приказал: — Вот вы сами, любезный, и выполните свой прожект. Завтра же поспешайте в Данциг и перехватите русского генерал-прокурора!

Джефрис и Картерет ещё не покинули спальни, когда Стэнгоп стал вдруг харкать кровью. Вбежали доктора.

— Вот так, милорд! Я, конечно, поеду в Данциг и попытаюсь ещё раз насолить русским. Но боюсь, что здесь, в Лондоне, долго не протянет ни министр, ни его система. Вы, наверное, слышали, что за новую посылку эскадры Норриса на Балтику большинство в парламенте составило всего один голос? — ухмыльнулся Джефрис.

Оказалось, что лорд Картерет слышал об этом. Но он был не согласен, что с кончиной Стэнгопа падёт его система. Ведь остаётся он, лорд Картерет!

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ОТЕЛЕ «БЕЛЫЙ ОРЁЛ»

«Случилось так, милорд, что в Данциге я остановился в том же отеле «Белый орёл», где незадолго до меня разместился русский посланец Ягужинский. Он не узнал меня из-за моего чёрного длинного парика и накладной бороды и, должно быть, принял за какого-то богатого, негоцианта, которыми наполнен этот славный город, представляющий странное смешение имён польских и германских. Впрочем, сопровождавший его офицер осмотрел меня весьма пристально: по-моему, я встречался с ним в Лондоне в то время, когда граф Толстой добивался союза с нами... Хотя, может быть, я и ошибаюсь, в любом случае я не собираюсь отступать от нашего плана...» Джефрис не успел окончить письмо сэру Стэнгопу, как в двери постучали условным стуком.

— Заходите, почтеннейший! — Джефрис приоткрыл дверь, и в образовавшуюся щель проскользнул человек настолько тощий, что казалось, вошла лишь его тень.

Распахнув тёмный плащ, человечек явил своё бледное лицо с очень живыми бегающими глазками и вопросительно воззрился на Джефриса.

— Прошу вас садиться, паи Зеленский... — Джефрис показал на неудобный стул с высокой спинкой (в отеле «Белый орёл» всё ещё стояла тяжеловесная мебель времён великого Людовика).

Зеленский сидел на стуле, выставив вперёд худые коленки и положив сверху тощие руки. Он весь был само внимание.

— У ордена святого Игнация Лойолы и у британского Форин оффис ныне опять общий неприятель, не так ли, пан Зеленский? — Джефрис, расхаживая по комнате, как бы невзначай взглянул в лицо иезуиту. Однако Зеленский глаз не отвёл.

«Хладнокровная бестия!» — рассердился про себя Джефрис, который как истый пуританин не особенно-то был расположен к папистам. Но что оставалось делать? Польша — католическая страна, и орден отцов иезуитов в ней всемогущ. Приходится водить дружбу с чёртом, чтобы победить дьявола! К тому же Зеленского Джефрис знал ещё по тем временам, когда тот приносил тайные вести в шведскую штаб-квартиру от княгини Дольской и гетмана Мазепы. Ловкий малый, и умеет молчать! Джефрису это нравилось.

— Так кто же наш общий неприятель, милорд? Опять эти схизматики-московиты? — заговорил вдруг Зеленский. Впрочем, он даже не вопрошал, а утверждал.

«А может, иезуиту уже известно, с чем я пожаловал в Данциг?» — засомневался было Джефрис, но тут же отогнал эту мысль. О его поездке знали только две персоны — сэр Стэнгоп и лорд Картерет.

И всё же приходилось раскрывать карты.

— Угадали, милейший! — Джефрис выдавил на своём жёстком лице самую обаятельную улыбку, на которую был способен.

— И что надобно вам от слуг Божьих? — На лице Зеленского появилось самое ханжеское выражение.

Но Джефриса, знавшего о многих тайных делах почтеннейшего отца иезуита, обмануть было трудно. Он сразу понял, что заинтересовал Зеленского со времён Мазепы, ведшего свою войну с Москвой. Поэтому англичанин просто поманил к себе отца иезуита и показал в окно на двух русских офицеров, пересекающих площадь перед костёлом.

— Наш заказ, Зеленский! — Джефрис не любил ходить вокруг да около. — Тот длинный и румяный — царёв посланец, генерал-прокурор Ягужинский, а второй, крепыш, начальник его конвоя Корнев, тоже хорош гусь, всюду свой нос сует!

— Я понял, сэр, вы хотите, чтобы москали не доехали до Вены? — Зеленский определённо уже много знал о посольстве генерал-прокурора.

— Я хочу, чтобы они намертво остались в Данциге! — небрежно процедил англичанин.

— Похороны их будут стоить больших денег! — бесстрастно заметил отец иезуит, словно речь шла об обычной крупной торговой сделке.

— В расходах не ограничивайтесь! И рассчитывайте на мою прямую помощь! — Джефрис облегчённо вздохнул: кажется, клюнуло, и пояснил Зеленскому: — Я снял комнаты как раз над покоями нашего прокурора-дипломата. К тому же большой отель — самое удобное местечко для нашего дела: по вечерам здесь внизу шумит трактир, а сам отель — проходной двор. Никто и ре заметит, кто вошёл и вышел!

«Да, сэр Джэфрис — великий мастер своего дела!» Зеленский был наслышан о случае с французским дипломатическим курьером в Дрездене, которого нашли поутру с перерезанной глоткой. Впрочем, это только поднимало Джефриса в глазах старого конфидента Мазеры: такой сотоварищ — настоящий клад в мокром деле. Да и враги у них общие — москали! Зеленский по-прежнему верой и правдой служил изгнанному московитами из Речи Посполитой крулю Станиславу Лещинскому. А пока шведы воевали с царём, всегда была надежда, что круль Станислав снова взойдёт на престол. Поэтому Зеленскому нужна была война, а не мир, за которым спешил в Вену царёв посланец.

— Вечером всё устроим, сэр! — твёрдо пообещал он Джефрису.

— Сколько? — Англичанин раскрыл кошелёк.

— Тысячу, сэр!

— Талеров? — попытался поторговаться Джефрис.

Но иезуит холодно покачал головой:

— Мои люди берут только гинеи, британские золотые гинеи!

Джефрис отметил, что у иезуита исчезла приставка «сэр»!

У отеля «Белый орёл» недаром была громкая слава не только в Данциге, но и во всей Речи Посполитой: ведь крупные сделки о продаже за границу пшеницы и ржи из поместий польских магнатов заключались сперва на городской хлебной бирже, а затем обмывались в огромном трактире, занимавшем два нижних этажа гостиницы.

Если на первом этаже, предназначенном для простого люда и мелкой шляхты, впритык стояли огромные дубовые столы и дубовые скамейки, то на втором этаже, для чистой публики, мебель была новоманирная, французская, и имелись даже отдельные закрытые кабинеты, В одном из таких кабинетов Роман и застал вечером беспечного господина генерал-прокурора, по всему видать уже давно веселившегося от души в весьма нежданной компании, пока Корнев проверял конвой, ставший лагерем за городом. Романа не так поразило, что на коленях изрядно-таки подвыпившего прокурора восседает хорошенькая рыжеволосая панна Анеля (к любовным похождениям Ягужинского он за время их совместного путешествия уже привык), сколько удивил сотоварищ генерала по трапезе — вертлявый малый с козлиной бородкой, что снимал комнату как раз над покоями посла. Роману показалось, что он уже где-то раньше видел этого немчика, но в голову не приходило где, и оттого в душе шевелилась смутная тревога. Сей молодчик был определённо связан в жизни Романа с каким-то злоключением, но он никак не мог вспомнить с каким. Пока он сидел напротив этого соседа, у него нет-нет да и возникало неистребимое желание сорвать эту чёртову накладную бородку. Тогда, он был уверен, сразу узнал бы незнакомца, который представился как Генрих Крац, купец из Силезии. Этому Роман тоже не поверил, поскольку, пока был на саксонской службе, простоял со своим вспомогательным корпусом в Силезии добрую пару лет и хорошо различал тамошний силезский диалект. Нет, самоназванный Крац был не силезец, хотя и говорил по-немецки с каким-то акцентом. Между тем разгулявшийся господин прокурор пожелал удалиться с паненкой Анелей в свою спальню, и легкомысленная паненка охотно пошла с ним. Правда, с порога, как почудилось Роману, она подмигнула купчику, но, может, ему это и померещилось, хотя Роман едва осушил первый бокал вина.

— Не будем мешать голубкам, пройдём в нижнюю залу, полковник! — неожиданно предложил Крац. — Я хотя и немец, но люблю гулять по-польски, широко, от души!

Роман согласился, поскольку этот чёрный парик прямо завораживал его. И потом, ему казалось, что, пока этот немец сидит с ним, он отодвигает от Ягужинского какую-то страшную опасность.

За дубовым столом посреди нижнего зала, где веселилась мелкая шляхта, пиршество было в самом разгаре. В центре стола высилась кабанья голова с фаршем, а вокруг неё, как гайдуки вокруг важного пана, толпились жбаны доброго мёда, полные штофы со знаменитой гданьской водкой, польские блюда с аршинными колбасами и рубцы по-львовски. Словом, стол был самый что ни есть старошляхетский, недаром все участники этого пира были обряжены в старинные кунтуши с длинными рукавами и у каждого на боку висела добрая дедовская сабля.

Вглядываясь в эти красные лица, иссечённые сабельными шрамами, Роман сразу опознал в этих молодцах тех лихих вояк-«станиславчиков», что во время Северной войны попеременно воевали то за короля Станислава, то за Августа и одинаково легко грабили всех проезжих купцов на большой дороге. Что общего могло быть у этих молодцов с таким солидным фактором, как Генрих Крац!

— Боже мой, пан Хвостатый! Какими судьбами! — Немец с распростёртыми объятиями двинулся к предводителю загулявших жолнеров.

— Пан, пан, э... — Хвостатый явно забыл имя купчины, но тот поспешил напомнить:

— Генрих Крац из Бреславля! Разве пан забыл, как мы гуляли с ним в той придорожной корчме, что сразу за Фрауштадтом.

— Матка бозка! Генрих! — Суровое лицо Хвостатого преобразилось, чёрные густые брови, сросшиеся у переносицы, полезли кверху, тонкогубый рот заискивающе растянулся в улыбке, и тут Роман сразу узнал этого молодца с большой дороги.

Несомненно, это был тот самый вожак банды «станиславчиков», схваченный ещё до Полтавы его драгунами в придорожной корчме. И хотя за тринадцать лет разбойник изрядно постарел, но улыбочка его нимало не переменилась.

— А ведь я вас тоже знаю, вельможный пан! — вслух вырвалось у Романа. — Помните, как я вас взял в полон на силезской дороге?

— Москаль! — Лицо Хвостатого налилось кровью, в руках у него сверкнула сабля.

Но и Роман успел уже обнажить свой добрый драгунский палаш.

Бурные схватки в корчмах и трактирах Речи Посполитой были столь частым явлением, что посетители «Белого орла» обращали на них мало внимания. В то время как в одном углу залы дрались, в другом мирно ужинали. Тем не менее вокруг дуэлянтов тотчас составился круг любителей подобных развлечений, и очень скоро они разделились на две партии. Большая поддерживала пана Хвостатого, меньшая — Романа.

— Ставлю десять талеров за пана Хвостатого! Двадцать талеров за нашего доблестного пана рыцаря! — кричали сторонники и собутыльники «станиславчика».

— Вперёд, драгун! Тридцать талеров за полковника! — услышал Роман насмешливый голос Краца и подумал, что ох как не вовремя он схватился с Хвостатым.

Но в свои тридцать три года Роман был крепкий боец, и его палаш уже дважды задел разбойника.

В ту же минуту тощенький человечек, вынырнувший за спиной Романа с блюдом холодца, вдруг как бы невзначай уронил блюдо. Нога драгуна, угодив в студень, поскользнулась, и Роман рухнул на пол. Хвостатый уже занёс саблю, чтобы прикончить поверженного противника, как вдруг чья-то мощная длань вывернула ему руку и палаш зазвенел по плитчатому полу.

— Лежачего не бьют, Хвостатый! — Могучий старик вырос между дуэлянтами. То был благороднейший рыцарь Речи Посполитой, пан Чешейко, которого вся шляхта почитала самым тонким знатоком дуэльного кодекса.

— Э, да тут явный подвох! Кто бросил миску со студнем под ноги пана драгуна?! — У пана Чешейко ещё с тех достопамятных времён, когда он служил в золотых гусарах короля Яна Собеского и бился с турком под Веной, сохранилась не только немалая сила, но и громовой голос.

Среди собравшейся шляхты раздался сочувственный ропот, и даже жолнеры не бросились выручать Хвостатого, пока он был в железных объятиях знаменитого рыцаря. Выручила его городская стража, приведённая хозяином корчмы, не желавшим пересчитывать битую посуду.

Чешейко выпустил незадачливого дуэлянта, и Хвостатый поспешил укрыться за спинами сотоварищей, а Романа стражники потащили было в городскую ратушу. Однако на пороге их нагнал Генрих Крац и, вытащив увесистый кошель, заплатил такой штраф, что сразу уладил недоразумение и Романа отпустили с миром.

— Не знаю, как мне вас и благодарить, господин Крац, — растерянно сказал Роман, но лукавый немец только рукой махнул:

— Пустяки! С кем не бывает! К тому же всем известно, что этот Хвостатый — самый великий забияка во всей округе! Поднимитесь-ка, полковник, лучше в мою комнату и там мирно закончим наш ужин бокалом рейнвейна!

«Но кто мне бросил под ноги этот дурацкий студень? Недаром благородный пан Чешейко искал этого незнакомца! Тут, видать, явный заговор!» — размышлял Роман, пока Крац приказывал своему слуге накрыть на стол.

— Выпьем за нашу вечную дружбу! — Немец был сама учтивость, но что-то по-прежнему настораживало Романа. Может быть, колючий взгляд служки с лисьей мордочкой или рыбьи глазки хозяина?

Роман едва пригубил бокал, внезапно вскочил из-за стола, извинившись, что ему надобно срочно спуститься в свою комнату и возвернуть должок — сорок талеров, которые Крац уплатил за него городской страже. И хотя хозяин уверял его, что деньги ему не к спеху, и служка Краца его чуть ли за руки не держал, Роман вырвался из их дружественных объятий и простучал ботфортами в нижнюю залу.

Однако пана Чешейко здесь уже не было, а больше того злодея со студнем никто не видел.

Роман вернулся в свою комнату и вдруг почувствовал сильный озноб. Его вытошнило такой густой желчью, что Роман сразу уверился — яд.

«Вот отчего такой странный металлический привкус был у вина в бокале?! И потому-то служка Краца держал меня за руки и не хотел пускать, пока я не отопью вино!» — хладнокровно сообразил он. И, отсчитав сорок талеров, приказал своему денщику Ваське немедля отнести деньги наверх.

— Да скажи хозяину, что полковник, мол, крепко занемог!

Васька вернулся через пару минут, выполнив приказ, но в сильном недоумении.

— Чудно, господин полковник!

Роман знал, что денщик отличается редким простодушием и что у него на уме, то и на языке, и потому спросил резко:

— Что «чудно»? Говори сразу!

— А то чудно, что, когда я дверь распахнул, постучать-то забыл, хозяин и его служка вместе сидели за столом, хохотали и распивали вино на равных, словно старые приятели! — признался Васька. — А глаза у хозяина, как глянул на меня, словно у мёртвой рыбы!

Вот оно, глаза как у мёртвой рыбы! Такие глаза он и видел-то только раз в жизни. И Роман, мысленно сорвав с мнимого Генриха его чёрный парик и накладную бородку, прозрел: «Какой это, к чёрту, Крац! Это тот самый толмач, что огрел меня кастетом по затылку в лондонских доках! Как его ещё звали? Штааль? Да-да, господин фон Штааль, так бесследно испарившийся в Лондоне! Так вот откуда тянется ниточка!» Роман приказал денщику немедля скакать за город и привести с собой драгун-конвойцев, а сам зарядил пистолеты, подвинул кресло поближе к дверям и стал ждать, вслушиваясь в разнообразные шорохи и звуки отеля. Звуки были разные, поскольку у постояльцев, как водится, разные привычки. За тонкой стенкой один уже сладко похрапывает, а другой ещё ворочается с боку на бок, в одном номере компания залётных шулеров всё ещё режется в карты, а в другом спит пара почтенных супругов. Но в длинных коридорах больших отелей всегда может потянуть и холодком, а с холодком может явиться или привидение, или убийство. Для Романа же они в ту ночь соединились. Пока он с заряженными пистолетами сидел у незапертой двери и прислушивался к тому, что происходит, в коридоре, в соседнем номере утомлённый венериными ласками беспечный генерал-прокурор погрузился наконец в объятия Морфея. Паненка Анеля глянула на отчеканенное словно на римской медали лицо своего очередного амантёра, убедилась, что он крепко спит, выскользнула из постели, быстренько оделась в туалетной комнате, неслышно проскользнула в прихожую, где похрапывал камердинер Ягужинского, тихонько повернула ключ в дверях, затем захватила ключик с собой и, накинув белый капюшон, привидением стала бесшумно красться к лестнице. Но здесь из соседнего номера высунулась вдруг крепкая мужская рука, и перед привидением очутился усатый драгун.

— Тсс! — Холодное лезвие кинжала приподняло и откинуло белый капюшон. У пани Анели от страха даже голос пропал, и она без слов отдала этому страшному драгуну заветный ключик. Впрочем, русский полковник был учтив, только вот запер её зачем-то в своей спальне. Оказавшись в привычной обстановке, пани Анеля перекрестилась, разделась и залезла теперь уже в постель полковника.

Меж тем не прошло и получаса, как снова зашелестели шаги и мимо двери, за которой притаился Роман, прокрались Край, его слуга и сам пан Хвостатый. Сквозь Приоткрытую щёлку Роман увидел, что в руках у этих господ были шпаги, а на ногах, дабы, идти без стука, одни шерстяные чулки.

— Пся крев! Дверь-то заперта! И куда эта чертовка Анелька девалась? — Хвостатый навалился на дверь в Покои господина генерал-прокурора.

«Шуми, шуми!» — посмеивался Роман.

Но шуметь господа не стали. У Краца были, должно быть, отмычки ко всем дверям. В прихожей камердинер Ягужинского даже очнуться не успел, как его огрел дубинкой Хвостатый. Но тут же сам получил такой удар рукояткой пистоля, что беззвучно свалился на пол под ноги к Роману.

— Спокойно, господа! — Роман навёл пистолеты на Краца и его слугу.

Тусклый свет от оплывшей свечи освещал их побледневшие лица.

— Я мог бы отправить сейчас вас, яко злоумышленников и ночных гостей, на тот свет, господа, но не хочу прерывать сладкий сон моего генерала. Посему заберите это бездыханное тело, господа, и не вздумайте ещё раз встать на нашем пути в Вену! — властно распорядился Роман.

Но шум разбудил-таки генерал-прокурора. Павла Петровича Ягужинского можно было упрекать в чём угодно — в беспечности, легкомыслии, извечной слабости к женскому полу, но в одном его нельзя было заподозрить — в недостатке мужества! Недаром он отличился в штурме многих фортеций и при гангутской баталии. Вот и сейчас он вырос на пороге, укутанный в широкий персидский халат с зажжённой свечой в одной руке и шпагой в другой.

— В чём дело, господа, и кто вы такие? — Павел Петрович недоумённо взирал на странных гостей, которые за ноги и за голову поднимали с пола всё ещё не очухавшегося Хвостатого.

И здесь Роман исполнил своё давнее желание — шагнул вперёд и сорвал у мнимого Краца чёрный парик и накладную бородку. Потом оборотился к Ягужинскому и вытолкнул немца в освещённый свечой круг:

— Позвольте вам представить, господин генерал-прокурор, — мой лондонский знакомец господин фон Штааль!

Но Ягужинский смотрел не на немца, а на его слугу. От неожиданности он даже попятился и воскликнул в изумлении:

— Позвольте, но ведь это Джефрис, полковник! Британский резидент в Санкт-Петербурге, сэр Джефрис!

— Он самый! — сердито буркнул англичанин.

— И что вы здесь делаете? Хотя... — взгляд генерала упал на распростёртые на полу тела Хвостатого и своего камердинера, — не надо быть прокурором, чтобы догадаться, что вы здесь делаете!

— Я, я пришёл за моей женщиной, генерал! — вступился меж тем мнимый Крац. — Ведь это я познакомил вас с пани Анелей!

— Но к чему был этот машкерад: накладная борода и прочее? — всё ещё недоумевал Ягужинский.

— Просто шутка, генерал, обычный розыгрыш! — заюлил немчик.

— Ну нет, фон Штааль! Для меня-то ты не Край, а фон Штааль! И кастетец твой я хорошо помню! — Роман залепил своему давнему обидчику такую звонкую пощёчину, что немца покачнуло.

— Я, я вызываю вас! — прохрипел он.

— С такой мерзостью на дуэли не дерусь! Даже наёмный убийца и тот благородней тебя! — Роман пнул сапогом зашевелившегося Хвостатого.

— Слушайте, Джефрис, или как вас там! Поднимите своего сотоварища и убирайтесь ко всем чертям! — приказал генерал-прокурор.

Павел Петрович проклинал сейчас ту сладкую минуту, когда он залез под подол красавицы Анели. Ведь этот подлец Джефрис мог и в Петербург передать о бурных любовных приключениях генерал-прокурора, который должен быть, по замыслу царя Петра, образцом для всех российских подданных. Посему незваных гостей прокурор отпустил с миром, и те ушли, поддерживая шатающегося Хвостатого.

Роман наклонился над оглушённым генеральским камердинером, мимоходом слушая уверения Ягужинского в вечной дружбе за спасение жизни. И в это время коридор наполнился грохотом кавалерийских ботфорт и звоном шпор. Верный Васька не стал мелочиться — и целый эскадрон окружил гостиницу, заняв все входы и выходы.

— Молодец, Василий, только вот запоздал малость! — Роман от души поблагодарил своего денщика.

Но тот даже не слышал, округлив глаза от удивления. В постели полковника нежилась некая дама. Роман расхохотался и приказал:

— Сей трофей, Васька, возврати генералу!

Пани Анеля, однако, второй раз в прокурорскую постель допущена не была.

В конце апреля 1720 года посольство Ягужинского благополучно прибыло в Вену, где было принято с должным решпектом. Император Карл VI, казалось, совсем забыл об антирусском договоре с королями Георгом I и Августом. Никакой армии для похода на Петербург император не собирался предоставлять ни Швеции, ни Англии. Более того, он предложил Петру I начать переговоры об австро-русском союзе; ведь у них был один общий враг — турки.

Вслед за императором и все мелкие германские княжества заявили о своём глубочайшем уважении к русскому царю. Франция и Пруссия сделали это ещё раньше.

К лету 1720 года вся система Стэнгопа лежала в руинах. Не пережил этого крушения и сам её творец: «вскоре после своего незадачливого визита в Париж Стэнгоп скончался не то от чахотки, не то от разочарования.

И снова без толку болталась по Балтике эскадра сэра Джона Норриса.

ГРЕНГАМ

На капитанском мостике флагманской галеры «Доброе начинание» собрался весь штаб Михайлы Голицына. Постороннему показалось бы странной эта мешанина мундирных цветов — синего и зелёного; морские офицеры стояли вперемешку с армейскими. Но для самого Голицына не было в этом ничего удивительного, как и в том, что он, сухопутный генерал, ведёт морскую армаду в шестьдесят скампавей к Аландским островам. Во время войны в Финляндии армия и флот всё время подставляли плечо друг другу. И не случайно в морском сражении под Гангутом Михайло Голицын командовал целой эскадрой, а в сухопутной баталии под Пелкиной командующим был адмирал Апраксин! Пример в том подавал, впрочем, и сам Пётр, который по чину был не только генерал-поручиком, но и вице-адмиралом. Да и Апраксин не случайно имел диковинный для иноземцев чин генерал-адмирала, как бы в подтверждение, что он одинаково способен командовать и на море, и на суше.

На днях Голицын получил от Фёдора Матвеевича весточку о появлении англо-шведской соединённой эскадры под Ревелем.

«Неприятели явились силой в тридцать пять вымпелов, — сообщал генерал-адмирал, стоявший в Ревеле с русским линейным флотом. — Но на высадку десанта под Ревелем наш старый знакомец адмирал Джон Норрис не решился, пересчитав наши вымпелы в гавани и триста орудий на береговых батареях. Посему десант высадился только на отдалённом островке Нарген, где сжёг одну баню и одну избу. Александр Данилович Ментиков посему посоветовал господину первому бомбардиру и мне аз грешному: разделите сей великий трофей меж союзниками, а именно — баню отдайте шведскому флоту, а сожжённую избу — английскому!»

Голицын невольно улыбнулся. Обернулся к своему штабу и сказал уверенно:

— Чует моё сердце, господа, устроим и мы ныне шведам крепкую баню при Аландах!

Но начальник морского штаба капитан Джемисон не разделял уверенности сухопутного генерала. Сказал с тревогой:

— С нашей брандвахты у Аланд доносят, что на плёсе у Ламеланда стоит уже шведская эскадра вице-адмирала Шёблада под прикрытием другой, ещё более сильной эскадры Вахмейстера. А в открытом море крейсирует весь британский флот.

— И сколько у неприятеля сил? — спросил Голицын.

Джемисон самодовольно оглядел столпившихся на капитанском мостике неучей-московитов и сообщил не без гордости, словно на горизонте маячил его флот:

— У адмирала Норриса двадцать один линейный корабль и десять фрегатов. Немногим менее и у шведов. Потому-то Апраксин и укрывается в Ревеле и ныне мы всеми брошены: одни супротив трёх неприятельских эскадр! — И Джемисон спросил не без насмешки: — Думаю, генерал, вы знаете, что предписывает в таких случаях морская тактика? — В этот коварный вопрос англичанин-наёмник вложил всё презрение, которое опытный мореход испытывает к сухопутному генералу.

— «Поворот все вдруг» и немедленная ретирада, не так ли, капитан? — Князь Михайло холодно посмотрел на Джемисона.

Тот смутился и ответил:

— Так точно, сэр! — забыв, что сейчас он служит не р британском, а в русском флоте.

На капитанском мостике все примолкли, ожидая решения командующего. Голицын оглядел своих командиров и остановил взгляд на твёрдом лице бригадира Волкова, отличившегося ещё при Гангуте, где он вёл отряд галер в авангарде.

— Что скажешь на «поворот все вдруг», Александр? — Князь Михайло спрашивал спокойно, не заикались, — видно, решение было им уже принято.

— Разве мы не те, что были при Гангуте? — вопросом на вопрос ответил Волков. И рубанул рукой: — Прикажи атаковать, и мы Шёблада на такой же абордаж возьмём, на какой взяли под Гангутом Эреншильда!

— Да, но там, под Гангутом, у нас было девяносто скампавей супротив десяти вымпелов у Эреншильда, а сейчас у меня шестьдесят галер против пятнадцати вымпелов у Шёблада, к коему на помощь поспешат и Вахмейстер, а может, и Норрис. И ничто неприятелю не помешает, поскольку дует бодрый зюйд и нет штиля, который так помог при Гангуте. Нет, здесь необходимо иное: заманить Шёблада в шхеры и для сего манёвра, может, и сделать «поворот все вдруг», — усмехнулся князь Михайло. Он оглядел мужественные, обветренные лица своих офицеров и подумал: с такими и на море воевать не страшно — самого шведского флагмана на абордаж возьмут! Ведь на галерах десять тысяч закалённых солдат морской пехоты. Даже кавалерия для десанта есть!

Князь Михайло улыбнулся, заметив средь штабных драгунского полковника Корнева, и решил твёрдо: вот мы и покажем царю-батюшке, что труса не празднуем. И приказал коротко: — Вперёд, к Ламеланду!

Царское письмо, которое Роман доставил ещё в Або Голицыну, было самое грозное. Царь гневался, что галерная флотилия медлит и не идёт на Аланды. На словах повелел передать Голицыну, что зело удивлён его Неспешностью.

— Июль на дворе, а они все такелаж проверяют. Боюсь, не труса ли они празднуют перед сэром Норрисом? — Пётр был сердит и напутствовал своего посланца: — Подложи-ка ты князю Михайле горячих угольков под зад!

Но в Або Роман на месте убедился, что Михайло Голицын уже готов выйти в море.

Письмо царя командующий прочёл вслух при Романе, и, похоже, оно его задело, особливо царский укор по поводу потери дозорного шлюпа у Аланд, захваченного недавно шведскими галерами.

«Зело удивительно, — писал Пётр, — в отдалении галерного флота такой азартный разъезд иметь!»

— А что тут удивляться! — открыто вознегодовал Голицын на царские упрёки, не опасаясь даже посланца. Впрочем, в армии всем было ведомо, что Михайло Голицын один из немногих генералов, которые позволяли себе оспаривать царское мнение. — Я без дальних разъездов и караулов на море, яко слепец без поводыря! Так и передай государю! Держал и держать буду сторожевую брандвахту у Аландских островов! — В возбуждении Голицын, прихрамывая, мерил взад и вперёд тесную каюту.

«Откуда хромота-то? — подумал Роман и вспомнил, что Голицын ещё под первым Азовом был ранен татарской стрелой в пятку. — Яко Ахиллес!»

Роман не развалился перед командующим в креслах, что позволяли себе иные царские посланцы, а стоял перед ним по уставу, навытяжку. К Голицыну он относился с любовью и уважением, как и большая часть русских офицеров. Ведь по боевым делам сего генерала можно было вести отсчёт всем главным викториям петровской армии: Азов, Нотебург, Доброе, Лесное, Полтава! А что касается Финляндии, то здесь Роман и сам под началом князя Михайлы служил, знал его в деле. Помнил, как после его блистательных викторий под Пелкиной и Лапполой удалось отбоярить шведов из этой полуночной страны. Да и к солдатам князь Михайло относился по-отечески. В армии всем было ведомо, что свою денежную награду за Лапполу Голицын отдал на покупку новой обуви для солдат своего регимента. С таким генералом в бой идти почётно и славно! И Роман, хотя и мог теперь ехать в Петербург на заслуженную побывку, сам напросился, чтобы Голицын взял его с собою в поход. Оказалось, что и князь Михайло помнил отважного драгуна ещё по битве при Лапполе, и посему просьба полковника Корнева была уважена — в морской поход на Аланды кавалериста взяли.

К шведской эскадре вице-адмирала Шёблада подошли 26 июля, у острова Фриксберг.

— У Шёблада по-прежнему пятнадцать вымпелов, — хмуро доложил не забывший вчерашней стычки Джемисон.

— Вижу! — весело отозвался Голицын, разглядывая Р подзорную трубу боевой строй шведской эскадры.

— Заметьте, князь, среди них — линейный флагман и четыре фрегата. Причём два фрегата двухпалубные и могут потому почитаться за линейные корабли. Кроме того, на взморье маячат три галеры, шнява, тяжёлый галиот, две бригантины и три шхербота! — настойчиво бубнил Джемисон. — Заметьте, на всех больших судах у шведов стоят противоабордажные сетки! А вот далее, ига плёсе у Лемланда, красуется вторая эскадра шведов! У Вахмейстера три линейных корабля и двенадцать фрегатов, не считая мелочи! А на горизонте, видите в подзорную трубу, маячит целый лес мачт. Это уже непобедимый британский флот сэра Джона Норриса!

«Кому же ты сам-то служишь?» — удивился на эти восторги Джемисона князь Михайло и, останавливая его красноречие, распорядился:

— Дать на сегодня гребцам роздых. Завтра, ежели ветер стихнет, непременно атакуем шведа!

На другой день, хотя ветер и переменился на вест, но сила его не убавилась. На собранной в адмиральской каюте военной консилии князь Михайло решил отвести низкобортные галеры, которые захлёстывала высокая волна, в глубину архипелага, к острову Гренгам, где «было место для наших галер способное».

— Чаю, господа капитаны, ветер там стихнет и мы обретём гангутский штиль. Тогда сразу атакуем шведа! — заключил Голицын военный совет. И улыбнулся Джемисону: — Что ж, командуйте, капитан, «поворот все вдруг»!

Галеры дружно повернули и стали отходить к острову Гренгаму, через узкий пролив.

— Русские уходят! — доложил вице-адмиралу Шёбладу капитан флагмана.

— Вижу! — На смуглом лице Шёблада появился румянец, словно при виде бегущего оленя на удачной охоте.

— Да они не уходят; сэр1 Они драпают! — радостно воскликнул экспансивный сухонький старичок в огромном парике до пупа, стоящий рядом с Шёбладом на капитанском мостике. Это был маркиз Сент-Илер, служивший попеременно на французском, голландском и некоторое время на русском флоте. С русского флота он был изгнан по именному распоряжению самого Петра, который по поводу фантастических прожектов маркиза наложил суровую резолюцию: «Посему мочно знать, что у оного советника не много ума, понеже всех глупее себя ставит».

Уйдя с русской службы, Сент-Илер поступил наконец на службу британскую, где рассчитывал найти большие возможности насолить царю. Британское адмиралтейство учло это горячее желание барона и определило его в советники к адмиралу Джону Норрису.

Однако беспокойный француз так надоел адмиралу-молчуну своей болтовнёй, что тот с удовольствием откомандировал его «для связи» на эскадру Шёблада.

И вот теперь беспечный маркиз давал советы на капитанском мостике шведского флагмана.

— Не упустите русских, сэр! Поверьте, я знаю этих петровских сухопутных адмиралов. Сейчас этот князёк Голицын будет бежать от Гренгама прямо к финскому берегу под защиту батарей Або. Смотрите, сэр, как бы эта дичь не ускользнула от вас! Мой вам совет: вцепитесь им в хвост и щёлкайте русские галеры как орехи, одну за другой, из ваших тяжёлых морских пушек!

И Шёблад, то ли по молодости (после Гангута был изменен весь старший состав шведского королевского флота), то ли по охотничьей горячности, внял совету француза. Поставив все паруса, сначала фрегаты, а за ними и шведский флагман погнались вслед за русской эскадрой.

— Шведы вошли в шхеры, господин генерал! — доложил капитан голицынской галеры.

— Что ж, добрый почин! — Голицын весело рассмеялся, показывая под чёрными усиками удивительно ровные, прямо сахарные зубы.

Ему вдруг вспомнилась та атака под Добрым в 1708 году, когда он разгромил оторвавшуюся от королевской армии колонну генерала Рооса, То был добрый знак под Добрым! И недаром у его флагманской галеры имя «Доброе начинание», а Шёблад, как и Роос, оторвался от своих главных сил. Вот тот миг, который нельзя упустить! И Голицын второй раз за этот день приказал галерам «повернуть всем вдруг» и атаковать шведа в узком проливе.

Когда Шёблад увидел внезапный манёвр русских, он решил ответить контрманёвром и приказал своим судам развернуться бортом, дабы встретить атаку жестоким огнём морских орудий.

— Я разнесу их вдребезги, маркиз! — высокомерно бросил он французу.

— Конечно! Я же всегда говорил, что русский медведь не способен плавать! — Маркиз заложил белыми ручками свои розовые ушки, дабы не оглохнуть от рёва тяжёлых шведских пушек. Шведский флагман дал ещё залп, и было видно, как рухнули мачты на передних русских скампавеях.

— Бей, бей! — триумфовал Шёблад.

Шведы отбили первую атаку. Мимо «Доброго начинания» проносились разбитые скампавеи передового отряда с полуразрушенными бортами, со сбитыми мачтами. Некоторые из них горели. Но по сигналу Голицына на фарватер выходили из шхер главные силы русских.

— Сколько же их! — вырвалось у Шёблада.

И в эту минуту капитан флагмана испуганно доложил своему горячему адмиралу:

— Ваше превосходительство! Там, справа, «Венкерн» и «Шторфеникс» сели, кажется, на мель!

Действительно, при развороте бортом два самых крупных фрегата шведов крепко сели на мель. По приказу князя Михайлы к ним понеслись русские галеры. Затрещали вёсла, галеры становились со шведами борт о борт. И хотя от картечи десятки русских солдат и матросов падали в воду, тысячи, забросив абордажные кошки и порвав заградительные сетки, взошли на палубы фрегатов. Шведские стрелки поражали их с мостиков и с высоких мачт, но русские карабкались уже и туда, и скоро с обоих фрегатов были сорваны шведские флаги.

— Скорее, Корнев, прыгай в шлюпку и поспешай к Джемисону, прикажи ему немедля перекрыть фарватер! Не то, чаю, швед бежать собрался! — Голицын увидел манёвры шведского флагмана.

На галере «Триумф» Корнев застал капитана Джемисона в роли постороннего зрителя, хладнокровно наблюдавшего за разгоревшейся баталией из-за безымянного островка.

— Командующий приказал вашему отряду перекрыть фарватер, капитан! Надобно перехватить шведского флагмана! — передал Роман распоряжение Голицына.

— Но флагман уже уходит, драгун! — Джемисон не скрывал своего презрения к этому кавалеристу на море, его вообще крайне раздражало это засилье армейских офицеров во флотилии. Но что поделаешь, если командует флотом сухопутный генерал. — Смотрите, каков молодец Шёблад! — обратился Джемисон к своему адъютанту. — Нельзя поворотить оверштаг, невозможно повернуть и через фордевинд по ветру, так что же делает этот опытный мореход: начинает поворот, идя уже против ветра! Отдаёт якорь, не убирая парусов! Теперь наполняет паруса, ложится на другой галс, обрубает канат и уходит, уходит! Вот это, скажу я вам, мастер! Каков манёвр! — Джемисон шумно восхищался Шёбладом.

— Что же вы не выходите на фарватер, капитан? — не выдержал Роман. — Перекройте путь флагману!

— Да этот голиаф на полном ходу просто раздавит мои галеры! — Джемисон пожал плечами на горячность кавалериста. И только потом показал ему на задержанных в проливе манёвром своего флагмана два малых шведских фрегата. — А вот этих птенчиков мы атакуем!

И десять галер резерва, вынырнув из-за острова, отрезали отступление фрегатам «Кискин» и «Данск-Эрн».

— На абордаж! — приказал Джемисон, и его галеры окружили фрегаты с обоих бортов. Пороховой дым окутал шведские корабли, тяжёлые орудия били по галерам в упор, картечь сметала солдат с палуб. Но лёгкие русские скампавеи прошли сквозь огонь и схватились с фрегатами борт о борт.

Роман по абордажной лестнице одним из первых поднялся на борт «Кискина», наотмашь срубил палашом бросившегося было к нему матроса.

— Вперёд, на капитанский мостик! — крикнул он солдатам.

Шведы с мостика дали встречный залп, но в пороховом дыму пули миновали драгуна. Роман взлетел на капитанский мостик и потребовал, наставив пистоль на старика шведа: «Вашу шпагу, капитан!»

И в этот момент стрелок с грот-мачты прицельно выстрелил в офицера, и Роман стал падать, падать! Шпагу у шведского капитана взял молоденький русский мичман.

Сражение закончилось полной викторией. Хотя сам Шёблад и бежал на флагмане (на другой день Голицын сделал хорошую выволочку осторожному Джемисону, упустившему флагман), в руках русских оказалось четыре фрегата, более четырёхсот пленных и сто четыре орудия. О том, сколь ожесточённо дрались шведы и как нелегко было абордировать фрегаты маленьким русским скампавеям, говорили и наши потери: из шестидесяти галер Голицына сорок три получили повреждения, свыше трёхсот солдат и офицеров было убито и ранено. Правда, ни одна русская галера не затонула.

На другой день все паруса на взморье исчезли. Узнав о поражении Шёблада при Гренгаме, эскадры Вахмейстера и Джона Норриса удалились к Стокгольму. Русские снова стали полными хозяевами на Аландах и снова грозили берегам Швеции. Британский флот оказался бессильным защитить шведов. Это наособицу отметил Пётр I, сообщая в Петербург Меншикову: «Правда, не малая виктория может причесться, а наипаче, что при очах английских, которые равно шведов обороняли, как их земли, так и флот». Царь надеялся, что Гренгам, «может, приведёт англичан к другой мысли». И оказался прав. После гренгамской баталии даже король Георг понял, что Россия в её новом положении неуязвима, и отправил в Стокгольм вынужденное послание принцу Гессенскому, ставшему к тому времени королём Швеции Фредериком I: «Я заклинаю, ваше величество, как верный друг и союзник, заключить мир с царём и устранить, поскольку это от вас зависит, неудобства и опасности, каким подвергает вас и ваше королевство теперешнее положение».

Переменила свою позицию и Франция, предложившая в августе 1720 года посредничество между Россией и Швецией. Французский посол маркиз Кампредон стал «летать» меж Стокгольмом и Петербургом. И хотя из этого посредничества прямо ничего не вышло, в Швеции поняли, что все союзники их покинули и лучше идти на прямые переговоры с Россией. Осенью 1720 года в маленьком финляндском городке Ништадте снова встретились русские и шведские представители.

Так Гренгам открыл путь к Ништадтскому миру. Пётр I высоко оценил заслуги героев Гренгама. Как и после Гангута, были выбиты золотые и серебряные медали для участников баталии с поучительной надписью: «Прилежание и храбрость превосходят силу!» Михайло Голицын получил от царя в «знак воинского труда» именную шпагу, а за «добрую команду» — трость, осыпанную алмазами. За взятие пушек из казны на награды было особо отпущено девять тысяч рублей золотом. А в Санкт-Петербург доставили сотни раненых. Среди чих был и полковник Роман Корнев, переменивший в этой баталии доброго коня на галерную скампавею.

НИШТАДТСКИЙ МИР

Старая истина гласит, что войну начать куда легче, чем достойно её закончить. На памяти Петра было уже два мирных договора — Константинопольский 1700 года и Прутский 1711 года. Для заключения первого победного мира понадобилось четыре года переговоров, для подписания второго, после прутской незадачи, всего три дня. Так что Пётр мог сравнивать и понимал, что победный мир приносят не только виктории армии и флота, но упорство и искусство в ведении переговоров. В этом царь и его дипломаты оказались на высоте. Стараниями таких послов, как князь Куракин в Лондоне и Гааге, Василий Лукич Долгорукий в Париже и Копенгагене и Павел Петрович Ягужинский в Вене, система Стэнгопа, направленная против России, развалилась.

В Швеции поняли, что рассчитывать на заступничество великих держав далее бесполезно. Приходилось вернуться к идее Герца — начать прямые переговоры с царём Петром. Явившийся в Петербург шведский генерал-адъютант фон Виртемберг не только объявил о вступлении на королевский престол в Стокгольме гессенского принца Фридриха, но заодно и прямо осведомился о мирных намерениях России. Пётр ответил, что он, как никто другой, склонен к восстановлению мира и древней дружбы между Россией и Швецией. После Гренгама в Стокгольм был отправлен ответный царёв посланец генерал-адъютант Александр Румянцев. Шведская шея после последней виктории и впрямь легче гнуться стала! Король Фредерик I сам объявил Румянцеву, что желает начать прямые мирные переговоры с Россией. Местом для переговоров шведы предложили сначала тогдашнюю столицу Финляндии Або. Но поскольку там стоял русский галерный флот и полки Голицына, Пётр I для спокойствия мирного конгресса, дабы дипломатов не смущали солдатские барабаны, выбрал маленький финский городок Ништадт, куда и съехались в апреле 1721 года шведские и русские представители.

Шведскую депутацию возглавлял, бывший подручный казнённого Герца граф Лилиекштедт. Министрами с русской стороны были определены Петром его старые посланцы на Аландском конгрессе — генерал Брюс и Андрей Иванович Остерман. Хотя Остерман и получил для особого почёта чин тайного советника, но главной скрипкой в российской депутации являлся на сей раз не он, а Яков Виллимович Брюс, получивший царскую инструкцию: держаться твёрдо и ни от одной требуемой провинции — Ингрии, Карелии с Выборгом, Эстляндии и Лифляндии — не отступать. Генерал-фельдцейхмейстер поручение царя выполнял неукоснительно. Да и шведы стали после Гренгама куда как уступчивей. Правда, поначалу они объявили, что «скорее согласятся отрубить себе руки, чем подписать такой мирный договор». Но Брюс на их слёзный вопль ответил жёстко: без Лифляндии и Выборга царское величество мира не заключит, а Швеции будет довольно получить обратно одну Финляндию. После этого шведы «сильно стояли» только за Выборг, поскольку он — ключ ко всей Финляндии, а из Эстляндии требовали вернуть только Пернов и остров Эзель. Но Брюс, зная, что и в 1721 году английский флот не смог помешать высадке нового русского десанта на шведском побережье залива Ботникус, остался непреклонен. «Выкиньте из головы всё это! — сухо заявил он. — Пернов принадлежит Эстляндии, где нам соседа иметь вовсе не нужно; а Выборга отдать вам нельзя».

В этот момент Пётр пустил в ход и дипломатию династическую.

27 июня 1721 года в день, когда отмечалась очередная годовщина Полтавской виктории, в Санкт-Петербург въехал со своей свитой второй претендент на шведский престол — герцог голштинский Карл Фридрих. У голштинца как сына старшей сестры покойного Карла. XII было куда более прав на корону Швеции, нежели у его соперники, принца гессенского Фридриха, в жилах которого не было ни капли крови славной шведской династии Ваза. И хотя на шведский престол сел гессенец, в Стокгольме имелась и сильная партия сторонников последнего. Ваза (хотя бы и по женской линии), и шведские уполномоченные и их хозяева — король Фредерик и королева Ульрика-Элеонора — об этом прекрасно знали.

В Петербурге герцога голштинского приняли вдвойне радушно: ведь его там рассматривали не только как средство давления на шведский двор, но и как возможного жениха старшей дочери Петра I, Анны.

При вступлении на брега Невы экипаж молодого герцога везли восемь тяжеловозов, подаренных в своё время Карлу Фридриху покойным Герцем.

— Эти-то лошади, государыня, доставили в тысяча семьсот восемнадцатом году в Стокгольм колесницу с гробом убиенного Карла Двенадцатого, а вот та маленькая верховая, что бежит за каретой, — личный подарок покойного короля нашему герцогу. Карл Двенадцатый сам любил ездить на ней верхом! — любезно разъяснял голштинский посол Бассевич царице Екатерине состав герцогского выезда.

Но Екатерину и её фрейлин, столпившихся на крыльце, боле интересовали, конечно же, не лошади, а новоявленный жених. А если бы матушка-царица оглянулась на верхние окна Летнего дворца, то узрела бы весёлую курносую мордашку Лизаньки и побелевшее лицо своей старшей дочери Анны. Обеим принцессам строжайше было предписано не объявляться перед герцогом раньше времени, потому как то не велят правила европейского политеса.

Но как тут удержаться и не взглянуть на суженого? Потому Анна и Елизавета умолили дежурную статс-фрейлину, Катиш Головкину, дозволить хотя бы глазком взглянуть на заезжего принца из-за шторки.

Карл Фридрих выпорхнул из кареты как диковинный раззолоченный мотылёк: розовый кафтан с позументами, розовый жилет, розовые штанишки с розовыми бантиками, розовые чулки и розовые туфли с красными каблуками — весь как розовое облако. Даже его короткий, по последней парижской моде, паричок был обсыпан не белой, а розовой пудрой. Представляясь Петру I, герцог наклонил голову, и лёгкая пудра поднялась над ним розовым облачком. Герцог не выдержал и чихнул. Пётр, в ноздри которого тоже попала ароматная французская пудра, чихнул ответно и дружески засмеялся. И тотчас заулыбались и царская свита, и свита герцога, и об этих улыбках немедля передали в Стокгольм.

В шведской столице узнали и другое: на приёме Карла Фридриха в царских покоях особое внимание и доверие гостю оказала царица. Екатерина не только усадила молодого герцога подле себя, но и громогласно объявила, что, «ежели бы дело зависело от неё, ничего не было бы упущено, чтоб без промедления восстановить Карла Фридриха в его правах на шведский престол».

Сумел угодить голштинец и царю Петру, которому сделал желанный подарок: преподнёс ему знаменитый гольштейн-готторпский глобус. Через особую дверцу в этот огромный глобус могло войти двенадцать человек и, сидя там за столом, наблюдать за движением светил, которые показывал искусный механизм. Пётр от души был рад этому подарку, и матримониальные планы голштинского герцога сразу далеко продвинулись в Петербурге. И снова полетела полезная весточка в Стокгольм.

Успехи претендента на шведскую корону в Санкт-Петербурге особенно смутили новообъявленного короля в Стокгольме. Фредерик I хорошо понимал всю шаткость своего положения. Его расчёты на Англию провалились, британский флот не мог защитить от русских набегов шведские берега, и в разорённой Швеции все, от баронов до последнего мужика, требовали скорого мира. Даже Ульрика-Элеонора поняла, что королевские короны, и ей и мужу, удастся сохранить, только дав Швеции мир. И неприступный дотоле Государственный совет рекомендовал королю принять русские условия. И вот в Ништадт полетели новые гонцы с известием, что король Фредерик согласен в обмен на возврат Финляндии передать России «в полное, неотрицаемое, вечное владение Лифляндию, Эстляндию, Ингрию и часть Карелии с дистриктом Выборгского лена». Единственное, что выторговали шведские посланцы в Ништадте, было повторное обещание царя выплатить два миллиона ефимков за Лифляндию и Эстляндию и право для шведских купцов беспошлинно покупать хлеб в Риге, Ревеле и Аренсбурге. И что было особенно приятно для Фредерика, царь обещал «не мешаться в домашние дела шведского королевства». Впрочем, герцог голштинский оставался жить в Петербурге на правах жениха — искателя руки Анны Петровны, и в Стокгольме об этом постоянно помнили.

Так Пётр I в Ништадте добился всего того, о чём два года назад просил на Аландах. Россия получила не узкое окно в Европу в устье Невы, а самый широкий выход на Балтику. Чего не мог достичь в Ливонской войне Иван Грозный, того через сто пятьдесят лет добился Пётр Великий. Сам Пётр одним из первых узнал о мире, когда в Лисьем носу перехватил гонца из Ништадта — бравого гвардейца Обрезкова с победной реляцией от Брюса и Остермана.

Царь тут же надорвал конверт грязными от земляной работы руками (Пётр был занят, как всегда, делом — сажал дубовые жёлуди вокруг своей дачи, которую так и именовал — Дубки) и спешно прочёл главные условия подписанного мирного договора.

— Вот она — долгожданная и радостная весть! — Пётр хлопнул по плечу стоявшего перед ним навытяжку гвардионца, спросил весело: — Рад миру, Обрезков?

— Рад, государь! — ответил старый сержант и неожиданно добавил: — У меня ведь три раны от этой войны! Одну под первой Нарвой получил, когда отступали, другую под Лесной, когда наступали, а третью под Полтавой, когда всё шведское войско побили!

— Что три раны имел и в строю остался — хвалю! Вся Россия через три кровавых школы прошла. И ничего, выдюжила и победила! Даровал нам Господь добрый и вечный мир! — Пётр посмотрел на широкую тихую гладь Финского залива и сказал уже тихо, как-бы для себя: — И ещё даровал нам отныне Господь море!

Петру так понравилось пришедшее ему на ум сравнение Северной войны с «трёхвременной жестокой и кровавой школой», что он, сообщая о Ништадтском мире, даже в Париж своему послу Василию Лукичу Долгорукому отписал: «Все ученики науки в семь лет оканчивают обыкновенно: но наша школа троекратное время была (21 год), однако ж, слава Богу, так хорошо окончилась, как лучше быть невозможно!» Василий Лукич со свойственной ему говорливостью обегал с тем царским письмом все парижские салоны, и оттуда слова о «троекратной кровавой школе», через которую прошла Россия в Великой Северной войне, облетели все европейские столицы. И многие высокие умы задались вопросом: а будет ли после той «троекратной школы» учреждена академия?

МИРНЫЕ ТОРЖЕСТВА

Поутру 4 сентября 1721 года царская бригантина, подгоняемая добрым вестом, на всех парусах вошла в Неву и дала первый залп из трёх пушек сначала у Подзорного дворца, второй залп — у Адмиралтейства, третий — у Петропавловской фортеции.

Привлечённые этой непрестанной пальбой, на набережную высыпали ремесленный люд, торговцы и матросы, городские обыватели и господские слуги. Все видели, что бригантина идёт под царским штандартом и за рулём стоит сам Пётр. Что же значит сия пушечная пальба, какую новость привёз царь? Английская эскадра, уже третий год крейсирующая в балтийских водах, вырвалась на кронштадтский рейд? Войска германского цесаря выступили из Силезии и идут к российским рубежам? Шведы одержали нечаянную викторию над русским войском?

Один тревожный слух сменял другой и катился по набережным, но вскоре долетело радостное известие — государь привёз мир! За двадцать один год непрестанной войны это слово и позабылось, а иные отроки стали уже взрослыми мужами, так и не пожив в мирное время.

— Как, например, наш Алексашка! — Никита с ласковой насмешкой глянул на своего долговязого кузена, поспешавшего вместе с ним к Троицкой пристани. — Эвон как журавлём бегает, что сам государь, Пётр Алексеевич! Мне за ним нынче и не угнаться!

Алексашка, с той поры как перешёл во флот, вытянулся, окреп в кости.

— Само собой, разъелся на флотских харчах. Во флоте-то порцион вдвое боле армейского! — посмеивался над ним Роман.

На груди у Алексашки позвякивает медаль за участие в славной виктории над шведской эскадрой у острова Эзель. Да ныне корабль его стоит в сухом доке в Кронштадте на шпаклёвке — вот Алексашка и объявился у дядюшки в мастерской.

У Троицкой пристани им бы и не пробиться сквозь тысячную толпу, ежели бы не кипучая натура Алексашки: где мольбой, где тычком проложил дорогу себе и Никите, так что подошли к самим шеренгам преображенцев. Через плечо усатого капрала Никита увидел вдруг самого царя и поразился его открытой восторженности. Лишь после Полтавской виктории видел он Петра, объятого столь сильным радостным чувством. Взгляды их встретились, и на ходу Пётр бросил своему художнику:

— Мир, Никита, мир! Сегодня же соберись с пиротехниками и архитекторусами... Составьте план празднества и фейерверков. Да не на день — на месяц!

Толпу сразу же облетело это счастливое слово «мир», и самые посторонние люди стали обниматься и целоваться друг с другом.

Меж тем Пётр зачитал в Сенате главные условия Ништадтского мирного договора: «Его королевское величество Свейское уступает сим за себя и своих потомков и наследников... его царскому величеству и его потомкам в совершенное непрекословное вечное владение и собственность в сей войне, чрез его царского величества оружия от короны Свейской завоёванные провинции: Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию и часть Карелии с дистриктом Выборгского лена... с огородами и крепостьми: Ригою, Дюнамюнде, Перновом, Ревелем, Дерптом, Нарвою, Выборгом, Кексгольмом и всеми прочими к помянутым провинциям надлежащими городами, крепостями, гаванями, местами, дистриктами, берегами, с островами: Эзель, Даго и Меном...»

И хотя сенаторы уже многократно слышали об этих условиях, выставляемых в Ништадте российскими депутатами, теперь, когда мир был подписан, прожекты стали реальностью. Россия получала самый широкий выход к морю, и не случайно первая награда, преподнесённая Сенатом Петру, была награда морская. Вышедший вперёд всех сенаторов генерал-адмирал Апраксин про-? сил Петра принять звание полного адмирала. И та награда была для Петра самою приятною.

После благодарственного молебна в Троицком соборе царь взошёл на помост (сооружённый стараниями догадливого генерал-полицеймейстера невской столицы Девьера) и громким радостным голосом кратко обратился к тысячной народной толпе: «Здравствуйте и благодарите Бога, православные! Что такую долговременную войну всесильный Бог прекратил и даровал нам с Швецией счастливый вечный мир!»

Восторженные крики были ответом на эту радостную весть. Люди ликовали, обнимались, многие плакали — особенно те, у кого на войне погибли мужья, сыновья, родичи.

Кричал и Алексашка. А Никита как художник любовался статной фигурой Петра I. Отставив вперёд ногу в высоком ботфорте, Пётр застыл как живая статуя. «Вот оно — воплощение новой России!» — подумал Никита. И вдруг услышал, как за его спиной французский посол Кампредон громко шепчет высоченному пруссаку Мардефельду: «Царь, кажется, освоил приёмы самого Цицерона, в любом случае эта пауза в его речи — эффектный приём!»

Но Пётр меньше всего думал в ту минуту об ораторских приёмах. Его заполняло другое, сильное и радостное чувство: вот его звёздный час! Даже не Полтава и Гангут, а сей победный мир — истинный звёздный час и для него, и для России! Новая Россия стала твёрдой ногой у моря и народу русскому там жить! У Петра от волнения стал комок в горле, он не мог более говорить и поступил просто — принял из рук догадливого Данилыча царскую чарку с надписью «немала сила», зачерпнул простого вина из бочки (такие бочки были расставлены не только на помосте, но и по всей площади) и поднял чарку: «За здравие народа русского!»

Словно услышав здравицу Петра, грянул салют из Петропавловской фортеции и Адмиралтейства. Стоящие у винных бочек гвардейцы сняли свои караулы, и народное гуляние, начавшись на Троицкой площади, распространилось скоро по всему Петербургу. До позднего вечера по всему городу разъезжали всадники с мирными Знамёнами, на коих изображены были, стараниями Никиты и его учеников, пальмовая ветвь мира и лавровый венок. Сопровождавшие всадников трубачи победно трубили в серебряные трубы, а литаврщики били в тяжёлые литавры, выбивая в такт одно слово: «Мир! Мир!»

Все последующие дни Санкт-Петербург гудел как улей, люди веселились и радовались — и дома, и в шумных компаниях. По улицам строгой военной столицы впервые свободно гулял праздный народ: все так привыкли к долгой войне, что, казалось, не знали, что делать с внезапным миром.

Десятого сентября явилось машкерадное шествие. На Троицкую площадь оно двинулось от австерии «Четыре фрегата», названной так в честь виктории при Гренгаме, где и были полонены четыре шведских фрегата. Впереди шествия выступали трубачи, одетые арабами, с белоснежными тюрбанами на головах. За ними широко шагал в платье простого матроса сам Пётр I (иноземцы удивлялись, что царь ходит по городу без всякой охраны) и искусно выбивал корабельную дробь на своём заслуженном старом барабане, обтянутом телячьей кожей.

Шедшая сзади царица была выряжена голландской пейзанкой в тёмной душегрейке и юбке из чёрного бархата. Рядом С ней в чёрном церемониальном платье бургомистра славного ганзейского города Гамбурга гордо шествовал Меншиков. Светлейшему и на наряд тратиться не пришлось — платье бургомистра подарили ему в свой час благодарные гамбуржцы за то, что Александр Данилович смилостивился и взял с вольного города контрибуцию не в триста, а всего в двести тысяч талеров.

Екатерина и Меншиков следовали за Петром, как две его чёрные тени, и многим странным показались их тёмные наряды, словно они не ликовали, а оплакивали конец войны.

— Впрочем, чему удивляться! — заметил маркиз Кампредон своему другу Мардефельду. — Ведь эта парочка вознесена в России на самые верхи только войною!

Далее шла закутанная в плащи целая толпа ряженых. На площади, по знаку царя, ряженые разом сбросили свои плащи и перед народом предстали тысячи разных масок и причудливых нарядов.

День был тёплый, солнечный (бабье лето стояло в разгаре), и многие наряды были потому самые лёгкие. Иные придворные щёголи вырядились краснокожими индейцами, прикрывшись только набедренными повязками; многие губернаторы и воеводы обрядились турецкими пашами и сераскерами; вернувшийся недавно из Исфагани посланник Артемий Волынский и его свита были в персидском платье; герцог голштинский и его двор выступали в шёлковых фуфайках и цветных панталонах — праздничных нарядах французских поселян.

Вся эта толпа словно пчелиный рой летела за царём и царицей. И замыкала шествие колонна гвардейских офицеров в форме римских легионеров, с лавровыми венками на челе.

Гвардейцы маршировали дружно, под барабан, словно шли на приступ фортеции. Но в огромной зале в Почтовом доме, где были накрыты столы для участников машкерада, их сегодня поджидала баталия не с Марсом, а с Бахусом. Князь-папа Всешутейного собора (за смертью Зотова его место занял толстый и вечно пьяный Бутурлин), одетый в тигровую шкуру и увешанный виноградными лозами, изображая бога вина и веселия Бахуса, возглавлял пиршество. Его подручные шуты, вооружившись пастушьими бичами-пузырями, наполненными горохом, погремушками и свистками, как угорелые носились меж столами и строго следили, чтобы гости при каждом тосте (а пили, само собой, за здоровье государя и государыни, за победный мир и все славные виктории прошедшей войны) осушали свой кубок до дна. А так как никто не хотел рисковать и поплатиться жестоким штрафом (кубок большого орла вмещал целый штоф водки — причём, по условиям штрафа, его надобно было осушить на одном дыхании равно как кавалерам, так и дамам), то весь машкерад уже через три часа распевал весёлые песни. Как вспоминал потом участник пиршества молоденький камер-юнкер Берхгольц, «сам царь пил, танцевал по столам, пел песни и веселился как ребёнок».

Правда, камер-юнкер не знал, что Пётр I на другое же утро встал ни свет ни заря, в четыре часа, и принял направлявшихся в Стокгольм за ратификационными грамотами Остермана и Толстого. С ними ехал и французский посол маркиз Кампредон в роли посредника.

По воспоминаниям маркиза, Пётр встретил их в одном шлафроке, в спущенных до пят заштопанных чулках и стоптанных башмаках. Но наказ послам дал твёрдый и разумный: скорее добиваться ратификации договора! Затем царь бодро осушил с ними «посошок» на дорогу и уже в пять часов утра помчался на адмиралтейскую верфь, где спускался новый стопушечный корабль.

На верфи Пётр сам открыл спуск, нанеся первый удар тяжеленной кувалдой при отнятии подмостков, после чего корабль сперва медленно спустился со стапеля, а затем как стрела слетел в воду, причём деревянные полозья под ним сломались вдребезги. Но корабль гордо выпрямился и торжественно пошёл по воде. И тотчас с его верхней палубы раздались громкие звуки литавр и труб и приветственно ударили пушки из Петропавловской фортеции и с артиллерийских верков Адмиралтейства.

— У нашего государя ныне три десятка таких могучих линейных кораблей! — любезно сообщил генерал-адмирал Апраксин собиравшемуся отплыть в Швецию французскому послу.

— Русский флот сейчас сильнее шведского и датского, вместе взятых! А царь Пётр спускает всё новые корабли, я видел своими глазами, что у него есть и стопушечные!.. — через неделю объявил маркиз Кампредон Государственному совету Швеции. И голос его был услышан. В Стокгольме не замедлили с ратификацией мирного договора. Весть о том полетела в Санкт-Петербург.

На берегах Невы начались новые торжества — отмечали подтверждение Ништадтского мира.

После торжественной литургии в Троицком соборе зачитали ратификационные грамоты. Ведший службу архиепископ Псковский Феофан Прокопович призвал с амвона «тройственным всенародным благодарением воздать славу Господу нашему за благополучный и свыше нам данный мир».

Хотя голос преосвященного гудел яко труба иерихонская, московитов, привыкших к густым дьяконским басам и переливам, трудно было удивить громогласней.

И удивлял не глас, а полёт пастырской мысли и призыв пастыря: «Представляйте себе пред очи трудные приступы и атаки неприступного Нотебурга, твёрдого Выборга, крепких и богатых Дерпта, Ревеля и Риги, славные виктории под Лесной, Полтавой и Гангутом! И все сии воинские подвиги свершил данный России во главу великий и дивными талантами обогащённый муж!»

Когда Феофан закончил своё слово, со всех сторон раздались одобрительные возгласы. И одобрение переросло в восторг, когда сразу после окончания проповеди весь Сенат почтительно окружил царское место и вышедший вперёд канцлер, Гаврила Иванович Головкин, торжественно попросил государя от имени всех сословий принять титул Петра Великого, Отца Отечества и Императора Всероссийского. Пётр согласно наклонил голову. Конечно же он знал о готовящемся предложении Сената и не дале как вечор спорил с Гаврилой Ивановичем, который по-старомосковски желал, чтобы Пётр принял титул императора Восточного как прямой наследник императоров Византии.

— Москва есть третий Рим! С детства наслышан! Но Петербург, Гаврила Иванович, не Рим, а новая жизнь России. И ежели принимать титул, то титул императора не римского, а Всероссийского! — пресёк Пётр византийские подходы своего канцлера.

И вот свершилось — он император Всероссийский.

Пётр вышел из собора на площадь, где царило всеобщее ликование. Здесь же были выстроены двадцать семь полков, приведённые Михайлой Голицыным из Финляндии. Это были те самые полки, что победно завершили Великую Свейскую войну. И Пётр сегодня обращался прежде всего к ним, к солдатам, обращался как их предводитель-император.

— Зело желаю, чтоб наш весь народ прямо узнал, что Господь Бог прошедшею войною и заключением сего мира нам сделал. Надлежит Бога всею крепостью благодарить! — гремел голос Петра над затихшей площадью. И нежданно для иноземных послов новоявленный император вдруг грозно молвил: — Однако ж, надеясь на мир, не надлежит ослабевать в воинском деле, рабы с нами не так сталось, как с монархией Греческой!

Стоящие рядышком новый астраханский генерал-губернатор Артемий Волынский и описавший все гавани на Каспии капитан-лейтенант Соймонов понимающе переглянулись — оба знали о готовящемся государем Персидском походе.

В ответ на приветствие императора полки произвели Атакой дружный беглый огонь, что вся площадь окуталась дымом.

Загремел пушечный салют со ста пятидесяти галер, стоящих на Неве. А следом дали приветственные залпы из бастионов Петропавловской фортеции и верков Адмиралтейства. Вся Нева от Петербургской стороны до Васильевского острова окуталась таким густым пороховым дымом, что октябрьское солнце как бы село в пороховую тучу.

— Да-с, господа! Мы присутствуем при рождении империи! — заметил маркиз Кампредон другим иноземным послам.

Правда, сам Пётр сказал послам о Ништадтском мире иное: «Сия радость превышает для меня всякую радость на земле!»

Вечером на Неве в честь мира был зажжён великий фейерверк. Пётр как опытный пиротехник сам руководил праздничным фейерверком, бегал по набережной и всем распоряжался. Огонь и вода были родными стихиями императора, и никогда ещё Петербург не видел такого роскошного зрелища.

Сначала на Неве возникли два огромных рыцаря: на щите одного изображён был двуглавый русский орёл, на щите другого — три шведских короны. Рыцари сошлись как бы в воздухе (на деле щиты с их огненным изображением тянули за собой две галеры) и, к великому восторгу многотысячной публики, собравшейся на набережных, пожали друг другу руки.

— Сие значит вечный мир между нами и шведами! — пояснил Никита своим родичам, любовавшимся фейерверком с балкона Дуняшиного дома.

Рядом с двумя братьями, Романом и Никитой, восседали и корабельный врач Александрии верный Кирилыч, награждённый снова, по случаю мира, офицерским чином.

— Пора мне в отставку подавать, а не за чинами гоняться, — отвечал Кирилыч на все поздравления со счастливым производством. — Война-то закончилась!

Однако, когда раскрасневшаяся Дуняша, счастливая уже оттого, что все в сборе и все живы-здоровы, поднесла ему стаканчик рябиновой, Кирилыч осушил его залпом и воодушевился:

— Ну, а ежели, опять в поход пойдём, ты, Ромка, замолви там наверху за меня словечко — старый драгун всегда к походу готов!

— Всё-то вам в походы ходить! — рассердилась вдруг хозяйка. — А детишки меж тем одни без отца растут! — Дуня нежно потрепала по головкам своих мальцов, но Алёша и Николка и не обернулись, увлечённые сказочным зрелищем царского фейерверка.

— А может, и мне абшид взять, Никита? — Роман бережно усадил своих мальцов на колени. — Глянь: Алёше седьмой годик идёт, Николке — шестой, а моя Дуняша уже третьего поджидает! Вот и буду сынов воспитывать, дабы потом отца не огорчали!

— И подавай, подавай в отставку, проси абшид! — У Дуняши от радости даже глаза заблестели. И, обращаясь к Никите, совсем по-бабьи запричитала: — Ведь он весь у меня израненный, а после гренгамской пульки левой рукой едва шевелит!

— Вот и будем жить мы с тобой, Кирилыч, в Новгороде, судаков в Дуняшкиных амбарах пересчитывать! — подмигнул своему верному вахмистру Роман.

Но теперь, когда и впрямь можно было получить абшид, уходить с привычной армейской службы в мирную жизнь Роману было страшно и боязно, хотя в этом он не признавался даже себе. Привык ведь за семнадцать лет к походной солдатской службе. А к чему он в мирной жизни пригоден? По правде сказать, он и не знал.

— Зачем же обязательно в новгородском амбаре сидеть — там та же сырость, что и в Петербурге. Переезжай-ка лучше, Ромка, в Москву, на наше отцовское подворье. В Москве воздух сухой, здоровый, там ты все раны залечишь! — неожиданно поддержал Дуняшу Никита. И все вдруг как-то ясно ощутили, что долголетняя война и впрямь кончилась и можно подумать о самых мирных делах: детях, доме, семье.

— Твоя-то благоверная отчего к нам не пожаловала? — спросила Дуняша Никиту, хотя в общем-то была довольна, что спесивая камер-фрау не испортила родственную компанию.

— Во дворце она, у государыни... Там ныне опять «рием! — нехотя ответил Никита.

Роман, который был уже наслышан от знакомых гвардионцев о ветрености свояченицы, поспешил перенести разговор:

— Гляньте! Ещё два щита зажглись! — Роман спустил своих мальцов с колен, и они тотчас повисли на чугунной решётке балкона.

— На первом щите богиня правосудия — Фемида — попирает ногами двух фурий — ненавистниц России, — ласково растолковывал Никита своим племяшам огненные фигуры. — А на другом, видите, на входящем в гавань корабле огненная надпись: «Конец венчает дело!»

А что за огненный храм вдали вознёсся? — Дуня любопытствовала не менее своих мальцов.

Никита улыбнулся и пояснил:

— Сие храм Марса, бога войны. Сейчас двери в оный храм, Дуняша, закроются и наступит для России вечный мир и благоденствие!

И словно услышав его слова, двери в храм Марса и впрямь затворились и грянул такой пушечный и ружейный салют, что, по словам очевидца, «вся Нева, казалось, была объята пламенем и можно было подумать, что земля и небо готовы были разрушиться».

— Не верю я в вечный мир! Стреляют уж больно шибко! — Кирилыч самовольно глушил рябиновую. А Роман подумал, что и он не верит, потому как знает уже приказ — готовиться к скорому походу в Астрахань. Но мечта об абшиде уже прочно поселилась в его душе — ведь его война, Великая Северная, победно закончилась.

Часть четвёртая

КЛЮЧИ ОТ АЗИИ

ЖАРА В ИСФАГАНИ

И СЛАДКИЕ НОЧИ В ШЕМАХЕ

Летом 1717 года жара в древней персидской столице Исфагани стояла нестерпимая. Сухой ветер из жарких пустынь Белуджистана нёс горячий мелкий песок, покрывавший голубые купола мечетей, крыши шахских дворцов и купеческих караван-сараев; бессильно поникли увядшей от зноя листвой деревья в садах; весело журчащие по весне арыки пересохли, заметённые знойной пылью. Казалось, сама пустыня вошла в город.

Мелкий песок шуршал за узкими решетчатыми окнами днём и ночью, так что Артемию Петровичу Волынскому, русскому послу в Исфагани, иногда снилось, что он и сам уже закопан в песок. И когда, закутавшись в плащ, он ехал по вымершим от зноя улицам на аудиенцию к шаху Гуссейну или на встречу с визирем и фаворитом шаха Эхтимат-Девлетом, ему казалось, что Исфагань — город мёртвых.

Только по вечерам, когда жара несколько спадала, столица Персии оживала: начинал шуметь огромный базар, открывали свои лавчонки купцы в караван-сараях, и в жилище Волынского, обнесённое высокой стеной, по которой разгуливала стража, и тем скорее походившее на тюремное узилище, а не на резиденцию полномочного российского посла, долетали звонкие голоса уличных разносчиков.

Но как раз вечером Волынскому и его товарищам по посольству, думному дворянину Андрею Лопухину и англичанину на русской службе Джону Белю, запрещали покидать здание посольства. На все укоры Волынского первый министр шаха Эхтимат-Девлет только покачивал головой, выкатывал на посла свои коричневые бараньи глаза, и не говорил, а словно блеял: «Нельзя! Никак нельзя!» — и боле ничего не объяснял.

Впрочем, Артемий Петрович через купцов-армян из Джульфы — пригорода Исфагани — уже знал, чем вызвана перемена в отношении персов к русскому посольству.

Ведь поначалу, когда после трудного путешествия через прикаспийские степи и горы Кавказа, Ардебиль и Ребриз, посольство добралось-таки до логова персидского льва, встретили его здесь очень приветливо. Русского росла со всей свитой разместили в загородном дворце одного из вельмож, стоявшем на высоком холме в окружении пышного сада, разрешали свободно ездить и ходить по всему городу и его окрестностям. Первым детдом, пользуясь этой свободой, Артемий Петрович посетил купцов-армян из Джульфы, давно создавших целую компанию для торговли с Москвой. Договоры о торговле с армянской компанией подписал ещё царь Алексей Михайлович в 1667 и 1673 годах. И по тем договорам купцы-армяне получили разные великие пошлинные льготы с условием везти шёлк-сырец в Европу не через владения турецкого султана, а по Волге. Однако, хотя договорам уже скоро полувек как минет, армянские купцы по-прежнему предпочитали наезженный путь через Алеппо в Смирну, а в Россию везли шёлку самое малое число вьюков.

Среди многих царских наказов, данных Артемию Петровичу, был наиглавнейший: повернуть торговлю шёлком на север, тем более что ныне, когда Россия стала на Балтике твёрдой ногой, товары с Волги в Европу можно было доставлять морем не через далёкий Архангельск, а прямо через Санкт-Петербург. И Артемий Петрович навещал Джульфу, пожалуй, чаще, чем дворец самого шаха. Речь в Джульфе и впрямь шла о самой великой на Востоке торговле. Ещё по пути в Исфагань русскому послу, который отличался большой любознательностью, стало известно, что из одной прикаспийской провинции Гилянь караваны верблюдов ежегодно доставляют в турецкую Смирну девять тысяч вьюков шёлка. А в каждом том вьюке было до девяти пудов шёлка-сырца, ценой девяносто рублей за пуд. Вот и выводило, подсчитал Волынский, что из одой Гиляни уходило шёлка более чем на семь миллионов рублей золотом, немногим меньше, чем весь годовой доход царской казны. А ведь шёлк везли ещё и из других персидских владений — Ширвана и Мазандерана. Кроме того, через эти провинции шаха пролегал и Великий шёлковый путь из далёкого Китая. Дале путь шёл уже через владения турецкого султана на Алеппо и Смирну, и султан получал от того великие прибыли.

«А ведь самим купцам — прямая выгода, — размышлял Пётр, отправляя посольство Волынского в Исфагань, — теперь, когда закончен вышневолоцкий канал, соединивший Волгу с Балтикой, направить сей великий и денежный шёлковый путь на Санкт-Петербург! Скажи им, что из Невского парадиза при добром попутном ветре десять дней до Гамбурга, пятнадцать до Лондона и Амстердама. — Пётр показал на морской карте. — И никаких тебе на пути курдских разбойников, грабящих в горах купеческие караваны, ни турецких пашей, требующих бакшиш. Так и разъясни армянским купцам в Джульфе».

Артемий Петрович и сейчас помнил, как летала по карте трубочка Петра, уже, казалось, видевшего на берегах Невы суда с грузом шёлка.

Пётр давал своему послу напутственную аудиенцию в здании Адмиралтейства. В распахнутое окно долетал перестук кузнечных молотов, визг плотничьих пил, стук топоров. На стапелях готовились к скорому спуску сразу четыре линейных многопушечных корабля и два фрегата. И Артемию Петровичу эти бодрые звуки с огромной корабельной верфи, пожалуй, ещё более, нежели царский наказ, внушали веру, что ныне, после Гангутской виктории, когда Балтику очистили от шведских каперов, можно и впрямь повернуть на Север Великий шёлковый путь.

Но то, что в деловом строящемся Петербурге казалось близким и возможным, в сонной и ленивой восточной Исфагани оказалось несбыточным.

Армянские купцы, особливо те, что торговали с Астраханью и Москвой, с великим радушием встречали Артемия Петровича в своём караван-сарае, угощали его рахат-лукумом, шербетом, засахаренными финиками, и мазандеранским сахаром, пили с ним превосходный; зелёный чай, который так бодрит при несносной жаре, но на том дело и кончалось.

Уходить с наезженного пути на Алеппо и в Смирну они не собирались. Веками стояли на том пути привычные, караван-сараи, веками шли по нему караваны верблюдов и в Смирне уже дожидались венецианские и генуэзские суда. Всё на этом пути было выверено вековым опытом многих поколений, так что армянские купцы заранее знали, какой бакшиш надобно дать шахскому досмотрщику в Эриване или турецкому паше в Эрзеруме. К тому же караваны верблюдов тянулись по этому пути во все времена года.

А в России, купцы превосходно об этом знали, зимой стоят лютые морозы, осенью и весной непролазная грязь. За лето же едва успеешь переплыть Каспий и добраться до Петербурга. А там, впереди, ещё Балтика и Северное море. И хотя этот русский посол и уверяет, что Балтийское море ныне, после гангутской победы царя Петра, очищено от шведских каперов, но война-то Свейская ещё не закончена, а пока война не закончена, всё на ней может перемениться. И тогда конец торговле!

И купцы из Джульфы, внимая сладким речам Артемия Петровича, пили с ним крепкий чай, хитро переглядывались, качали головами и дружно твердили: «Шёлк — товар нежный, а у вас там война и морозы!» Правда, толк от этих встреч всё же был. У купцов-армян, при их богатстве, во дворце шаха Гуссейна все двери были открыты. И когда русское посольство вдруг из роскошного загородного дворца перевели за крепостные стены и поставили у дверей строгую стражу, именно купцы из Джульфы, для которых и стража при большом бакшище была не стража, быстро разъяснили Артемию Петровичу главную причину резкой перемены шаха и его министров к посольству. Оказывается, до шахского двора дошла весть о том, что астраханский губернатор князь Бекович-Черкасский пошёл с немалым войском в поход на Хиву.

— А хивинского хана шах Гуссейн, равно как эмира бухарского, издавна за своих подданных считает, хотя никакой дани они ему и не платят! — разъяснил пробравшийся к Волынскому как-то вечером армянский купчина Давид Манусов. Купцу этому Артемий Петрович доверял наособицу. Во-первых, сам купец человек пришлый, родом из Гянджи, и в Джульфе жил случайно по своим торговым делам, а во-вторых, из всех купцов-армян только он согласился на уговоры посла и вызвался доставить в Астрахань сто вьюков шёлка-сырца из Гиляни.

Волынский щедро отблагодарил купца и сговорился встретиться с ним на обратном пути в Шемахе. А на другой же день посол потребовал нового свидания с визирем.

Конечно, дураков в своей жизни бурной Артемий Петрович видел много — среди старых московских бояр и знатных польских панов, новых придворных вельмож и заносчивых наёмных генералов из немцев. Но такого скопления дураков и глупцов, как при дворе шаха Гуссейна, ему ещё встречать не доводилось. Во главе сей когорты стоял сам шах, о котором Артемий Петрович не без досады сообщал в Петербург, что «редко такого дурачка можно сыскать и между простых, не токмо среди коронованных...». Вся жизнь старого сластолюбца проходила в гареме среди шестисот жён и маленьких наложниц, которым стареющий Гуссейн отдавал явное предпочтение. От серальных излишеств нижняя губа шаха безвольно отвисла и по ней вечно стекала слюна, которую он и не стирал даже во время аудиенций. Делал это за шаха его верный Эхтимат-Девлет, который обтирал слюну с губы повелителя шёлковым ширазским платочком. Во время всех трёх аудиенций шах ни разу не перебил Волынского, на всё согласно кивал головой, а под конец тыкал пальчиком в широкую грудь Девлета и объявлял: «Он всё решит! — И добавлял: — Согласно моим повелениям!»

Но Артемий Петрович давно уже ведал, что Девлету и повелений никаких от этого дурачка-шаха не требуется — для визиря все дела решал великий бакшиш. В первую же встречу визирь, не скрывая жадности, принял в дар роскошную соболью шубу с царского плеча, и, хотя несносная жара проникала даже в затенённую дворцовую залу, открытые двери которой выходили во внутренний садик, где тихо журчал фонтан и откуда долетал аромат цветущих роз, Эхтимат-Девлет с удовольствием весь приём парился в соболях.

«Может, он жир так сгоняет?» Волынский улыбнулся про себя, глядя, как крупные капли пота стекают по обрюзглым щекам первого министра. Зато визирь благосклонно выслушал речи Волынского о дружбе и союзе меж двумя соседями — Россией и Персией. Но как только речь пошла о новом торговом договоре, Девлет без обиняков сказал, что нужна ещё одна соболья шуба — для любимой жены шаха. В следующую встречу он попросил соболей для старшего сына шаха, затем для дочерей своего повелителя и, наконец, для второго, нелюбимого сына шаха — Тахмаспа.

— Зачем нелюбимому-то давать? — удивился Волынский. Но Эхтимат-Девлет хитро подмигнул послу:

— Аллах ведает, кто сегодня любимый, кто нелюбимый! У нашего повелителя любовь переменчива!

К десятой встрече с визирем Волынский раздал на бакшиш всю пушнину, которую захватил с собой на многие тысячи, но все речи о союзе и торговом договоре так и остались пустыми словами. И это при том, что союз с Россией более нужен был шаху, нежели царю. Царство Сефевидов распадалось, но при дворе шаха никто не хотел заглянуть правде в глаза. А тем временем мятежные племена афганцев на востоке сплотились под знамёнами своего нового предводителя Мир-Махмуда и готовились к походу на Исфагань; отделились Луристан и Белуджистан, причём белуджи опустошили Южную Персию и разорили её крупнейший порт в Персидском заливе Бендер-Аббас; на западе восстал Курдистан, и курды грозили Тавризу; волновались лезгины и кумыки на Кавказе, призывавшие к себе на помощь турок как единоверцев-суннитов против персов-шиитов.

При таких обстоятельствах любой визирь в Исфагани, находящийся в здравом уме, должен был, казалось, с благодарностью ухватиться за протянутую царём руку помощи, но советников шаха куда более интересовали русские соболя, нежели прямой союз с великим Петром. Волынский доносил о сём с горечью: «...они не знают, что такое дела и как их делать, притом ленивы, о деле же ни одного часа не хотят говорить! И не только посторонние, но и свои дела идут у них беспутно, как попалось на ум, так и делают безо всякого рассуждения: от этого так своё государство разорили, что, думаю, и Александр Великий в свою бытность не мог войною так разорить!» На сём Артемий Петрович поставил точку.

Однако же, несмотря на всеобщее разорение, спеси и бахвальства у сефевидских вельмож не убавилось. При одном известии о походе Бековича-Черкасского на далёкую Хиву, которая никогда и не была под властью Сефевидов, Волынского со всей его свитой по приказу визиря взяли чуть ли не под стражу. В бешенстве (а характер Артемий Петрович имел самый горячий) Волынский сообщил в Петербург, что сей Эхтимат-Девлет «всякого скота глупее, однако такой фаворит, что шах ему в рот смотрит и что велит, то делает, того ради здесь мало поминается и имя шахово, только его; прочих же всех, которые при шахе были поумнее, тех он всех изогнал, и ниже, кроме него, почти никого нет, и так делает что хочет, и такой дурак, что ни подарком; ни дружбою, ни рассуждением подойтить к нему невозможно, как уже я пробовал всякими способами, однако же не помогло ничто».

И вдруг в сентябре 1717 года отношение к русскому посольству при шахском дворе снова переменилось. До Исфагани дошла весть, что весь отряд Бековича-Черкасского изрублен хивинцами, а голова самого несчастного князя выставлена на всеобщее обозрение. Советники шаха позлорадствовали над неудачей русских, но посольство Волынского решили отпустить с миром и почётом. Кто знает, ежели афганцы возьмут Исфагань, не придётся ли шаху со всем двором бежать поближе к русской границе? Посему подписали наконец торговый договор, по которому русским купцам дозволялось на равных с другими иноземными купцами вывозить шёлк-сырец из Гиляни и Ширвана. На прощальной аудиенции вручили Волынскому дружескую грамоту Шаха к царю и как презент Петру I — огромного слона, приведённого из Индии. Артемий Петрович через того слона пробил себе дозволение держать обратный путь не Перез Тавриз, вокруг которого шалили курды, а через безопасную Гилянь, дабы слона не убили! Возвращался он неспешно и всё замечал по пути: и неслыханное богатство Гиляни шёлком-сырцом, и пороховые мануфактуры в городе Саве, «понеже около сего места добывают множество селитры», и удобные для войска переходы, и дороги через горы. Пройдя через Гилянь, Волынский прибыл в главный город Ширвана — Шемаху, хан которого хотя и являлся вассалом шаха, но творил в своём ханстве всё, что было его душе угодно. Артемий Петрович явился в тот город глубокой осенью, когда снег уже закрыл высокие кавказские перевалы. Так что пришлось здесь и зазимовать — ведь драгоценный подарок шаха, теплолюбивый индийский слон Али, на снегу мог невзначай и простудиться.

— Не мору же я нарушить священную волю твоего повелителя шаха — в целости и сохранности доставить слона моему могущественному царю в знак старой дружбы и великого уважения! — с любезной насмешкой разъяснил посол свою задержку хану Шемахи.

Хан хотел что-то молвить своему визирю-беку, но, должно быть, потом испугался, что этот красноречивый гяур отпишет ещё ябеду в Исфагань или, ещё хуже, приведёт в Шемаху русское войско, и согласно склонил голову.

После того Артемий Петрович снял богатый дом возле русского караван-сарая, занятого купцами из Астрахани и Москвы, и спокойно зазимовал в столице Ширвана.

Времени он и здесь, однако, даром не терял, и пока его советник, думный дворянин Андрей Лопухин, кормил слона (Али съедал прорву зелени), Волынский обходил караван-сараи и богатые торги Шемахи, прицениваясь к товарам и знакомясь с купцами, знавшими все пути-дороги и на Кавказе, и в Персии, и в Османской империи.

Купцы, с которыми говорил Волынский, все дружно жаловались на правителей-лихоимцев и разбойников-горцев, беспощадно грабивших их караваны.

— Хотя бы царь привёл своё войско и навёл здесь порядок на дорогах! — говорили не только христиане-армяне, но и мусульмане-ширванцы, индийцы и даже сами персы.

В одном из больших караван-сараев повсюду звучала русская речь — здесь размещались обычно купцы из России, да и сам караван-сарай принадлежал богатейшему купчине Евреинову, ведшему торг не токмо в Шемахе, но и в Гиляни, Мазандеране и даже в далёкой Бухаре.

Самого Евреинова посол, правда, не застал — он был в Москве; но зато познакомился с его ловким и разбитным старшим приказчиком Андреем Семёновым. Приказчик был человек молодой, но смелый, потому как ведал силу купецкой фамилии Евреиновых, коих знал сам царь. Он скоро созвал на встречу со знатным послом всех русских купцов, что были тогда в Шемахе, и Артемий Петрович охотно просидел с земляками целый вечер. Впервые за своё многомесячное посольство отведал он, не чинясь, русской водочки, крякнул, закусил солёным огурчиком и капусткой, стал слушать купецкие жалобы. А жаловались купцы в один голос.

— Во всём шемахские власти чинят нам, русским, разор, — дружно твердили купцы, — и первые средь грабителей — здешние высшие правители!

— В позапрошлом году местный юзбаша двое суток держал на цепи астраханского купца Павла Осьминина и его людей, притом били аж по пяткам палками, требуя бакшиш в двадцать тысяч рублей! — горячились купцы-астраханцы.

— Да что юзбаши, если сам шемахский хан прямой вор и мздоимец! — смело выступил евреиновский приказчик.

— Как так? — удивился Артемий Петрович, хотя многое знал и о проказах своих отечественных воевод.

— А вот так! — Андрей Семёнов даже голоса не понизил. — Привозим мы, значит, товар, и его смотрит первый министр хана, визирь-бек. И назначает за товар самую низкую цену. Торговаться с ним — ни-ни! А отбирает он себе и хану за ту цену самые лучшие вещи. Платит же через год или два. Случается, и совсем не платит!

— Ловко! — Артемий Петрович запомнил тот манёвр хана крепко, и сам, став потом астраханским, а затем и казанским генерал-губернатором, манёвр сей использовал в своей тактике.

— Что ж никому не жалуетесь? — Посол обвёл взглядом лица земляков.

— А кому здесь нам, русским, жаловаться? — с горечью ответил тот же Андрей Семёнов. — В Шемахе, к примеру, не токмо у турок, но и у французов есть свой консул, а у нас?

— Будет теперь и у нас здесь консул! — Волынский с важностью достал грамоту. — Везу вот я новый торговый договор с шахом в Санкт-Петербург. И по этому договору иметь нам консула не токмо в Шемахе, но и в самой Исфагани и на равных с другими иноземными купцами торговать по всей Персии.

— Ив Бендер-Аббасе, что на Персидском заливе, торговлю можно вести? — выступил вперёд высокий купец с лицом, казалось, сожжённым солнцем. По его внешнему виду — молодец был в тюрбане и индийском наряде — Волынский принял его поначалу за индуса, из тех, что торгуют с Астраханью, и немало был поражён, когда тот заговорил по-русски.

— И в Бендер-Аббасе можно торг вести! Торгуют же там англичане и голландцы, почему бы и нам нельзя?

— Да ведь через тот порт, боярин, идёт вся индийская торговля с Персией! — У мнимого индуса даже глаза вспыхнули.

— Кто таков молодец? — обратился Артемий Петрович к Семёнову.

— Из нашего купецкого дома человек, Василий Попов! — весело ответил евреиновский приказчик. — Ровно пять лет назад как послан был в Индию! Мы было с Михаил Григорьевичем Евреиновым уже совсем порешили: пропал наш Василий, сгинул! Ан нет, живуч русский человек! Вот неделю назад и объявился в Шемахе наш молодец, да не один — целый караван верблюдов с добрым товаром индийским привёл!

— Где же ты бывал, Попов, что видел? Говори! — властно приказал Артемий Петрович.

И весь оставшийся вечер посол и русские купцы слушали рассказ о путях-дорогах в Индию через Персидский залив и Аравийское море, о многолюдных и чудных городах Дели и Агре; богатых землях, с которых снимают по три урожая в год, сказочных лесах-джунглях и полноводных реках Инде и Ганге. И всё это Василий видел своими глазами, и всё это лежало рядом, под боком!

— Выходит, мой торговый договор с шахом вам, купцы, и знатную торговлю с Индией сулит! — Артемий Петрович весело обвёл взглядом собравшихся.

Купцы радостно зашумели, и только Андрей Семёнов прищурился с хитринкой и словно ушатом холодной воды обдал:

— Договор с шахом иметь, конечно, хорошо, но токмо слово шаха даже в самой Персии ныне мало что значит, а от Шемахи до Исфагани и совсем далеко!

— Ну, это мы посмотрим! — гордо ответил тогда Волынский и твёрдо обещал купцам: — Быть в Шемахе русскому консулу!

Однако через день посол и сам убедился, как далеко от Шемахи до Исфагани.

— Да что мне тот указ, коль шаха здесь нет! — взорвался вдруг визирь-бек, когда Артемий Петрович показал ему торговую грамоту и сказал, что скоро царь пришлёт в Шемаху русского консула. — И потом, грамоту твою подписал не шах, а этот бездельник Эхтимат-Девлет. А я плевал на это ничтожество и его указы! — горячился визирь-бек.

«Великий, должно быть, навар бек берёт без консула и с Евреиновых, и с прочих российских купцов!» — подумал Волынский, но визирь-беку привёл иной грозный резон:

— Думаю, государь и Сенат в Петербурге сей полезный договор немедля подтвердят, после чего, конечно, подтвердит его и великий шах. И ежели ты и тогда не примешь нашего консула, не токмо Исфагань, но и Санкт-Петербург тебе укорот могут сделать! — грозно пояснил русский посол; и по тому, как визирь-бек побледнел, понял, что те слова дошли до самого сердца первого министра Шемахи. Ведь русские военные корабли видели уже на рейде Баку, а оттуда до Шемахи рукой подать. Боле Волынскому в его делах местные власти не супротивничали. И он, и его люди всюду ходили свободно, а по ранней весне Волынский решил было прикупить и загородный дом.

— В Шемахе всё одно будет скоро русский консул, и дом тот достанется ему... — рассуждал Артемий Петрович в лавке Евреиновых.

Но Андрей Семёнов заметил не без ехидства:

— Это пока вы, сударь, в том доме стоите поя сильной охраной (в охране посольства было полсотни драгун и полсотни казаков), жить там, может, и безопасно. Но стоит вам отправиться в Россию, как загородный дом непременно разорят лезгинцы!

— А я попрошу хана поставить к той даче сильную охрану, — стал было возражать Волынский, но евреиновский приказчик рукой махнул:

— Что лезгинам ханское воинство! Да и повязаны здешние власти с этими разбойниками одной верёвочкой! Не верите? Так пройдёмте в лезгинский караван-сарай, я вам кое-что покажу!

Артемий Петрович у лезгин ещё не был и из великого любопытства пошёл. Чего только в тех лавчонках не было! И тонкая белая парча из Индии, и персидские большие шёлковые платки, вышитые золотом и серебром, и ширванские овчинки на опушку шуб и шапок. Всеми цветами радуги переливались дорогие бухарские и персидские ковры, коих Артемий Петрович не видывал и в Исфагани. И шелка, шелка! Казалось, весь Великий шёлковый путь работал на сей караван-сарай.

— Откуда у бедных горцев такое изобилие товаров? — удивился посол.

— Знамо, откуда! Из разбитых купеческих караванов, вот, сударь, откуда! — озорно подмигнул лихой приказчик, сам многократно водивший караваны через горы Кавказа. — Да вот, пойдёмте во двор, я покажу вам их главный товар!

На широком подворье караван-сарая было многолюдно.

— Ишь, новую партию живого товара сегодня пригнали! Продают в рабство и мужиков, и девок, и детвору! Чистые разбойники! — Андрей Семёнов, не скрывая враждебности, сплюнул.

— Да, я вижу, среди рабов есть и местные жители: и ширванцы, и грузины, и армяне? — удивился Волынский.

— Вот-вот! Под Шемахой разбойники сёла жгут, а людской товар сюда же, в Шемаху, на невольничий рынок гонят! — пояснил приказчик.

— Куда же хан смотрит! — вырвалось у Волынского.

— А хан знатный бакшиш имеет за то, что смотрит да все их бесчинства сквозь пальцы! — пожал плечами купец, сам не раз дававший бакшиш хану и его челяди.

— О, мой господин, выкупите меня! Я не хочу в горем к этому старому турку! — Молоденькая грузинка вырвалась вдруг из понурой толпы невольников и бросилась в ноги Волынскому.

Подбежал было надсмотрщик с плетью, но Волынский уже поднимал девушку из пыли, и надсмотрщик остановился. Да и как не остановиться, коль за спиной русского гяура десяток драгун уже схватились за палаши.

(Посол знал Восток и всюду ходил со знатной охраной).

— Кто ты такая и где выучилась говорить по-русски? — расспрашивал тем временем Волынский девушку.

— Меня ещё маленькой отец вывез в Москву. Он служил тогда у царевича Имеретинского, который перешёл на русскую службу. Но отец мой под Нарвой попал в плен к шведам вместе с царевичем! Мать осталась, ждала отца несколько лет в Москве, да не дождалась — вернулась вместе со мной к своим родичам в Кахетию. А на днях имение дяди спалили эти разбойники, — показала она на подступавших к послу лезгинов, — маму и дядю убили, а меня привели на невольничий рынок и продают старому турку в гарем. О, выкупите меня, мой господин! И увезите в Москву! — Тёмные глаза девушки налились слезами.

Артемия Петровича охватило чувство жалости.

— Выходит, твой отец — русский офицер? — переспросил он девушку. — Ну, тогда тебе и впрямь в Москву надобно! Война со шведом к концу идёт, и отец твой скоро вернётся из плена. Звать-то тебя как, красавица?

— Нина! — Голос у девушки был высокий, чистый.

— Ну что ж, Нина, идём на посольское подворье! — Волынский взял девушку под локоток.

Но здесь путь послу решительно преградили рослые молодчики, откровенно положив руки на рукоятки кинжалов. Впереди них в расшитой золотой черкеске, поигрывая плетью, стоял горбоносый верзила с лицом, украшенным многими шрамами.

— Это мой товар! — гордо сказал он русскому гяуру, пока другие молодцы примеривались к драгунам.

— Сам Дауд-бек, их предводитель и первый в этих горах вор! — шепнул на ухо Волынскому приказчик.

«Не воевать же мне с вором на базаре, не пристало сие послу!» — мелькнуло у Волынского, но Андрей Семёнов сумел порешить дело миром. Хотя и болтал он с Дауд-беком по-лезгински, Артемий Петрович всё же различил, что в разговоре том мелькает имя Евреинова. И оно, судя по всему, произвело на Дауд-бека больше впечатления, чем титло царского посла.

— Сто золотых за девку — вот и вся цена! Ну да я ещё поторгуюсь с Даудом. А вы, сударь, ступайте с вашей Ниной смело! — сказал приказчик после переговоров. — Да присматривайте, чтоб эти разбойники ещё раз, уже из вашего дома, её не умыкнули. Такой лихой народ!

Было непонятно: то ли он осуждал, то ли восхищался этими джигитами с большой дороги. Так или иначе путь был свободен.

Вечером, умытая в турецкой бане, умащённая душистыми маслами, шурша гюлистанскими шелками, девушка пила кофе и ела шербет со своим новым повелителем.

Артемий Петрович с удовольствием внимал её высокому голоску, в котором все русские слова звучали как-то иначе, по-восточному. Во дворике журчал маленький фонтан, из сада через раскрытые окна прилетали дурманящие запахи цветущего миндаля. И голова у посла закружилась, он крепко поцеловал эти сочные, как плоды, зовущие губы. И начались ночи любви.

Но скоро надобно было возвращаться из сладостной Шемахи в солдатский Санкт-Петербург. Растаяли снега на перевалах, первые караваны прошли из Шемахи на Низовую и Дербент, куда уже прибыли суда из Астрахани.

Артемий Петрович, может быть, и потянул бы время. Восточная нега сладко и незаметно овладела всем его существом — столь сладки были минуты любви! Но с первым же караваном из Низовой явился бравый гвардейский сержант и привёз грозный царский указ немедля поспешать с возвращением, да по пути разыскать, нет ли в тех горских краях шерсти, подобной испанской?!

— Клубок той гишпанской шерсти я из Петербурга доставил! — браво отрапортовал сержант Баскаков.

И Артемий Петрович понял, что пора на службу! Да и Шемаха, признаться, надоела. Деревья отцвели, из арыков воняло. Уже в мае стояла жара. Собрав свой караван, Волынский выступил в дорогу. Шли бойко — ведь после двухлетней отлучки люди возвращались к себе на родину. Только вот слон не спешил в новые края: по-прежнему шествовал важно и неторопливо. Андрей Лопухин, проклиная всё на свете, на стоянках вместе с драгунами косил для слона пользительные травы.

Из-за слона-то, собственно, и задержались, и лезгины сумели выследить караван. Уже за перевалом, когда расположились на поляне на стоянку, из близлежащего леса выскочили конные лезгины и лихо понеслись на русских. Хорошо, что в лагере ещё не легли спать — солдаты успели встать в ружьё и встретить неприятеля дружным залпом. Лезгины повернули, но продолжали коршунами кружить вокруг лагеря.

— Гляньте, а ведь то — наш старый знакомец, Дауд-бек! — Андрей Семёнов, примкнувший со своими сидельцами к каравану посла, указал Волынскому на всадника, горячившего красавца аргамака и призывавшего своих сотоварищей в новую атаку.

— Сейчас вы у меня получите, разбойники! — Артемий Петрович как бывалый бомбардир сам навёл орудие на понёсшихся на лагерь лезгин. Картечь смела самых лихих, остальные повернули.

Волынский видел, как под Дауд-беком убило лошадь, но подскакавший, нукер привёл запасную. Лезгинский предводитель вскочил на неё, как барс, и, уже мчась обратно в лес, вдруг обернулся, сорвал ружьё и выстрелил, явно метя в высокую фигуру Волынского. Но посланная с коня пуля, нашла иную жертву. Рядом с Волынским кто-то негромко вскрикнул, и когда он обернулся, то увидел Нину. Она медленно падала и упала бы, не подхвати её Андрей Семёнов.

— Поздно! — ответил он на немой вопрос посла. Бережно уложил её на траву и закрыл ей глаза.

Артемий Петрович сорвал треуголку и закрыл своё лицо: не хотел, чтобы драгуны видели, как их командир плачет. Слышал только, как Семёнов рассказывал:

— А ведь она, как началась баталия, тотчас за ружьё взялась и всё время господина посла оберегала. Я ей говорю: вернись назад, девка! Так нет, не хочет! «Я, говорит, этому Дауд-беку второй раз в полон не дамся!» И сдержала слово!

Нину похоронили там же, на поляне, в честь её как по боевому товарищу дали поминальный залп из всех ружей.

Дальше караван благополучно дошёл до Дербента, откуда посол морем отплыл в Астрахань. Только слона повели степью — не нашлось ни одного судна, способного принять на борт это индийское чудо.

Из Астрахани Артемий Петрович поспешил в Санкт-Петербург, где подробно доложил о своём посольстве. С ним прибыл и Василий Попов, рассказавший Сенату о своём путешествии в Индию. Господа сенаторы зело дивились, а государь ответствовал кратко: «Кончится скоро война со шведами, тогда надобно нам тот путь в Индию открыть!»

Но ещё и Северная война не завершилась, а Волынский был уже направлен царём в Астрахань готовить поход в кавказские земли.

КАСПИЙСКИЙ ПОХОД

Артемий Петрович, по-молодому перепрыгивая через две ступеньки, взбежал на самый верх сторожевой башни, строго спросил дозорных солдат:

— Нейдут?

— Парусов не видать, господин генерал-губернатор. Чаю, государев караван в Царицыне задержался! — Дежурный поручик опустил подзорную трубу.

— Кой чёрт в Царицыне, коли гонец прискакал с вестью, что государь уже в Чёрном Яру, — сердито буркнул Волынский и сам прильнул к подзорной трубе. Но на реке было пустынно: мелькали только рыбацкие лодки да неторопливо тянулись отдельные купецкие баржи. — Ладно, сам посижу с вами в дозоре. Здесь хоть ветерком обдувает.

На открытой верхней площадке башни и впрямь тянуло холодком — дул слабый ветерок с севера, почти незаметный на знойных улочках лежащей внизу Астрахани.

— Арбуза опробовать не желаете, господин генерал? — Старик сержант водрузил на походный барабан красавец арбуз.

— Должно, зелёный, хоть и ранних сортов! — недоверчиво глянул поручик.

— Дай нож! — Артемий Петрович сам так ловко ударил, что арбуз хрустнул и развалился, — А ты говоришь, зелёный! — Крепкими белыми зубами Артемий Петрович впился в сочную мякоть.

— Благословен край, где зреют такие плоды земные! — Сопутник Волынского, морской офицер-крепыш, взял добрый кусок сочного арбуза.

— Край-то богатый, да убожества много. Глянь, в каких сермягах мои солдаты ходят. Ума не приложу, как мне их на парад перед государем выставить! — Артемий Петрович сердито воззрился на солдатские балахоны. — А ведь полгода уже прошло, как послал тридцать четыре тысячи рублей в Казань, на мундирное платье. Там и исчезли они в канцелярии соседа моего, казанского генерал-губернатора Петра Апраксина. И кому прикажешь жаловаться, ежели его старшой братец, генерал-адмирал Фёдор Матвеевич Апраксин, — глава флота российского? — Волынский не без насмешки уставился на моряка. Затем беспечно махнул рукой. — Ну да ничего, скоро сам государь узрит астраханское воинство! И думаю, тотчас выдадут моим солдатам новое мундирное платье, а мне ни за что по шее накостыляют! — И, став вдруг серьёзным, Артемий Петрович снова обратился к своему спутнику-моряку: — Так что, Фёдор Иванович, по всем твоим обмерам выходит, что самая глубокая гавань — бакинская, а самый удобный залив для десанта — Энзели? И ближе Баку места для удобной высадки нет?

— Ежели будет добрый норд, то нагонит воду в Аграханский залив и туда могут войти скампавеи! Но великим судам идти в то мелководье всё одно нельзя.

То же и в Низовой. Только вот ещё в Дербенте есть годная глубина. Но сей город, сами ведаете, не в наших руках. — Моряк отвечал неспешно и обстоятельно, по всему видно, знал себе цену.

Ещё бы, капитан-лейтенант Соймонов по справедливости считался лучшим картографом во всём флоте российском. Прислан он был самим государем делать обмеры глубин и заснять чертёж всего западного и южного побережья Каспия. Несколько лет два лёгких брига под командой Соймонова и его сотоварища Вердена ходили вдоль каспийских берегов, рискуя сесть на мель иль погибнуть от страшных и нежданных на сем коварном море бурь. Справились, обмерили всё побережье.

«Человек он смелый и надёжный! Из наших, новиков! — Артемий Петрович с удовольствием оглядел крепкую кряжистую фигуру моряка. — Такого с капитанского мостика никакой шторм не собьёт. И работу сделал для предстоящего похода самую нужную. Впрочем, и мы постарались!» Артемий Петрович оглянулся на причалы, где стояли собранные им морские суда. А на берегу в амбарах укрыты многие пуды провианта и другого снаряжения для дальнего похода.

Да и сам Каспийский поход во многом его, Волынского, рук дело. Не он ли сам писал государю, после того как в прошлом сентябре Дауд-бек лезгинский да Сухрай кумыкский захватили и разграбили Шемаху, что лучшего предлога для похода в те края и не найти. Ведь разбойники ограбили в Шемахе всех русских купцов и отбили у оных товару на сотни тысяч. Один Матвей Григорьевич Евреинов понёс на том деле, как сообщил Волынскому его старый знакомец по Шемахе Андрей Семёнов, сто семьдесят тысяч убытку! Приказчик Евреиновых примчался в Астрахань в порванном платье и с перевязанной головой.

— Думал, там и конец свой найду, как подожгли разбойники наш караван-сарай, да спасибо моим молодцам-сидельцам, похватали пищали в руки и пробились через лезгин! — рассказывал Семёнов.

Волынский отправил его прямо в Санкт-Петербург, дабы вместе со своим купцом принёс челобитную государю и поведал Сенату о шемахском погроме.

Но купецкая челобитная была лишь предлогом для Каспийского похода, и, кроме Евреиновых, имелись в том походе, как ведал Артемий Петрович, и другие интересанты. Ещё осенью прошлого года вице-канцлер барон Шафиров, генерал-адмирал Апраксин и Пётр Андреевич Толстой составили кумпанство по торговле шёлком-сырцом. Кумпанство открыло шёлковые мануфактуры в Москве и Санкт-Петербурге и, само собой, шемахским погромом было весьма недовольно.

Главное же — погром в Шемахе задевал великий прожект самого государя, к которому и он, Волынский, своим посольством в Персию руку приложил. Точнее, прожектов было два: первый — направить Великий шёлковый путь из Гиляни на север, через Россию, и второй — открыть кратчайшую дорогу в Индию. Посему Артемий Петрович совсем не удивился, получив под Новый, 1722 год послание от государя: «Письмо твоё получил, в котором пишешь о деле Дауд-бека и что ныне самый случай о том, что вам приказано предуготовлять. На оное ваше мнение ответствую, что сего случая не пропустить, дело то изрядно, и мы уже довольную часть войска к Волге маршировать велели на квартиры, отколь весною пойдут на Астрахань».

К сему счастливому для Артемия Петровича известию о предстоящем походе приложено было письмецо и от его старинного доброхота кабинет-секретаря Макарова, коий сообщал: «Здесь о взятии Шемахи согласно с великим мнением все рассуждают, ибо есть присловица крестьянская: когда завладел кто лычком, принуждён будет платить ремешком...»

«Ну что ж, скоро Дауд-бек с сотоварищами и отведают широкого солдатского ремня Петра Великого!» Артемий Петрович по достоинству оценил каламбур кабинет-секретаря.

И момент для похода по нынешнему состоянию персидских дел был самый счастливый. Артемию Петровичу от купцов стало известно, что уже в феврале 1722 года мятежные афганцы стояли в пятнадцати вёрстах от Исфагани, а в марте разгромили войско шаха Гуссейна, которым командовал этот дурак Эхтимат-Девлет. В глупости оного Волынский убедился ещё во время своего посольства в столицу Персии. Ныне же Эхтимат-Девлет проявил себя и явным трусом, первым бежав от афганцев. Не отстал от него по трусости и глупости и его повелитель шах Гуссейн, который сам явился в лагерь афганцев и отрёкся от престола, после чего предводитель афганцев Мир-Махмуд овладел Исфаганью. Правда, младший сын Гуссейна Тахмасп иль Тохмас-Мирза не признал власти афганцев и бежал на север страны, где провозгласил себя шахом. Вся Персия была теперь охвачена огнём междоусобиц. При таких обстоятельствах, полагал Артемий Петрович, русские войска должны были вступить в персидские владения как друзья молодого шаха Тохмаса для спасения гибнущей династии Сефевидов.

«Но за помощь, как известно, надобно платить!» Артемий Петрович прикрыл глаза, словно наяву увидел тутовые рощи Гиляни, нефтяные колодцы под Баку, плантации сахарного тростника в Мазандеране, хлопок в Астрабате. Сказочно богаты были прикаспийские земли, а взять их сейчас можно легко и с малой силой.

— Вижу! Царский караван на подходе! — пробудил Артемия Петровича от сладких грёз солдат-дозорщик.

Волынский резво вскочил, схватился за подзорную трубу. Из жаркого полуденного марева появились десятки, а затем сотни парусов и мачт, и скоро вся Волга до горизонта было покрыта судами петровской флотилии.

Артемий Петрович сломя голову помчался вниз — надобно было строить у причала гарнизон, встречать государя. Засуетились и пушкари в башнях астраханского кремля, выкатывая заряженные для салюта орудия, готовые к приветственным залпам.

И вот уже простым глазом можно было увидеть идущую впереди всех судов царскую скампавею. Налетевший крепкий сиверко надувал паруса, дружно работали гребцы на вёслах, и подгоняемая могучим течением Волги лёгкая скампавея чайкой неслась по воде. На капитанском мостике, рядом с рулевым, Артемий Петрович тотчас разглядел хорошо знакомую высоченную сутуловатую фигуру.

«Император! Пётр Великий!» Как всегда при встрече с государем, у Волынского было два чувства: первое — радость, что явится государь, всё разберёт и рассудит; второе — тревога и страх: вдруг увидит какую неустройку. Звон и сейчас на капитанском мостике грозно опирается на знаменитую дубинку!

Но все эти мысли отлетели в сторону, как только ударил приветственный салют с крепости. Загрохотали в ответ и орудия с царской флотилии, и вскоре вся река покрылась облаком порохового дыма.

Как казалось Волынскому, встречей и выставленными войсками государь остался доволен (выставили единственный полк, одетый в мундирное платье а вооружённый исправными фузеями).

Одно показалось губернатору странным. В суматохе высадка с галер царской свиты (прибыла и свет матушка царица Екатерина Алексеевна, давняя благодетельница Волынского) Пётр молвил, как бы невзначай показывая на черноокую красавицу фрейлину:

— Княгинюшку Марью Кантемир устрой наособицу, в тихом месте!

— У меня в виноградниках загородный домишко есть? — вопросил Артемий Петрович.

— Там и размести! — согласился Пётр.

— И князя-отца с ней?

— Князя Кантемира помести со всеми членами походной канцелярии в городе! — резко приказал Пётр и широко, по-журавлиному, зашагал к крепости.

На другой день царь и генерал-адмирал Апраксин спозаранку осматривали суда, приготовленные для похода.

— Сии плоскодонки, может, и удобны для мелководья, но первый же сильный ветер их перевернёт и утопит! — сердился генерал-адмирал. — Да и сделаны наспех, тяп-ляп, гляньте: вот эти, ещё не выйдя из Астрахани, потонут!

— Да ведь их не я и на воду спускал! — смело ответил Артемий Петрович, упреждая царский гнев.

— На чьей же верфи эти посудины построены? — В голосе Петра послышались раскаты грома.

— На казанской, государь, у Петра Матвеевича Апраксина! — с видимой почтительностью доложил Волынский, но за почтительностью крылась насмешка.

Генерал-адмирал насмешку ту уловил и побагровел от раздражения. Оплошность младшего брата, казанского генерал-губернатора, могла обернуться царской опалой на всю фамилию. Но обошлось. По всему было видно, что всё в это погожее июньское утро веселило государево сердце: радовала и готовая к выходу в море огромная эскадра, и возможность скоро увидеть за древним Хвалынским морем новые неведомые земли, и скорое свидание с Марией.

— Вот что, адмирал! Займись-ка шпаклёвкой сих посудин. Даю на работы неделю! Ну а мы с тобой, господин губернатор, обозрим Астрахань и окрестные места! — распорядился Пётр.

Генерал-адмирал, мысленно перекрестясь (кажись, пронесло царский гнев), бросился собирать команды корабелов и плотников, а Артемий Петрович отправился с царём осматривать Астрахань, К счастью Волынского, Пётр впервой посетил это окно на Восток и на всё смотрел с любопытством, боле отмечая новины и диковины, нежели небрежности и оплошности. Первым делом осмотрели шёлковую мануфактуру. Артемий Петрович имел в ней пай вместе с Евреиновыми и не без гордости показал государю новенькие французские станки, недавно доставленные из Лиона.

— Отменно! Значит, в столице французского шёлка уже ведают, что через Астрахань идёт шёлк-сырец! — Пётр весело обернулся к Волынскому, сказал доверительно: — Мне вот перед походом французский посол маркиз Кампредон свой прожект представил. По оному вся торговля Франции с Индией, Персией и Аравией должна ныне идти не через Атлантику и Индийский океан, где владычествуют англичане, а через Петербург на Волгу к Астрахани и дале через Персию на порт Бендер-Аббас, что в Персидском заливе, и на аравийский порт Маскат. По тому прожекту французские купцы будут вывозить из восточных краёв шёлка и белую нефть, краски и восточные приправы: шафран, перец, мускат. А туда повезут свои сукна, парижскую галантерею и разные искусные изделия. Чуешь, Артемий Петрович, какие прибыли нам яко посредникам сей прожект сулит?

— Чую, государь! Надобно нам токмо и для себя, и для французов самую малость сделать — достать ключи от врат Востока и распахнуть их настежь!

— И где ж те врата обретаются? — удивился Пётр.

— По одной шемахской сказке, государь, те железные врата на Кавказ и в Персию стоят в теснине Дербента! — Волынский с нежностью вдруг вспомнил ласковый голос Нины, рассказывающий ему ту сказку.

— Что ж, те двери мы в этом походе и откроем! — твёрдо сказал Пётр. — И богатства, что втуне лежат, употребим в дело!

— Окроме шёлка, в землях тех ещё одно богатство есть — нефть! — весело заметил Артемий Петрович.

Пётр хмыкнул:

— Наслышан, наслышан. Покажи и мне сей полезный минерал!

Волынский повёл Петра к амбару, где стояли бочки с нефтью, доставленной из Баку.

— Нефть сия зело пригодна для зажигательных снарядов! — пояснял Артемий Петрович. — Ещё византийцы употребляли её противу дружин князя Игоря. Ныне же брандсгугели, сиречь снаряды, начиненные нефтью, применяют и голландцы, и англичане. Действие их удивительное!

По знаку губернатора пушкари выкатили уже заряженную тем снарядом пушку. Пётр отстранил бомбардира, сам навёл орудие на деревянную мишень, приложил фитиль. Попал с первого выстрела — сухое дерево тотчас было объято пламенем.

— Зело изрядно! Надобно весь наш флот снабдить сими брандсгугелями! — тут же порешил государь, довольный и выстрелом, и действием зажигательного снаряда. И тут же деловито осведомился: — И много ли в том Баку нефти?

— Алексей Баскаков, посланный мной прошлым летом консулом в Шемаху, по пути завернул и в Баку. Доложил, что на двадцать вёрст от города вырыто, почитай, девяносто нефтяных колодцев, а в самом городе боле полусотни нефтяных амбаров. — Артемий Петрович с гордостью сообщил цифры из докладной отважного гвардейца. Память на числа у него и впрямь была удивительная.

— Гут, камрад, гут! — Когда государь переходил на немецкий или голландский, то был высший знак доверия. Волынский знал сие и просиял.

Дале повёл Петра в караван-сарай. Собственно, караван-сараев в Астрахани было два: один для индийских, другой для персидских и армянских купцов. Чего только не было в лавках, размещённых в нижних этажах этих длинных каменных зданий! Золотая и серебряная чеканная посуда и переливающиеся камни-самоцветы, нежные гилянские шелка и тончайшая индийская парча, восточные благовония и пряности — всё там поражало и манило покупателя. В глазах рябило от нарядного разноцветья бухарских и персидских ковров, холодного блеска дамасских ятаганов и кинжалов-бебутов.

— Ах, Петруша! Я сегодня здесь всю свою казну растранжирила! — В одной из лавок Пётр и Волынский наткнулись на Екатерину с её фрейлинами. Женское воинство было растревожено словно пчелиный улей, а сопровождавшие царицу слуги были уже до головы нагружены покупками. — Нет, ты только подумай, эта дурацкая чалма не желает уступить мне тот коврик менее чем за сто золотых! — Екатерина показывала на роскошный ковёр, на котором вязью были вышиты некие суры из Корана.

— Позвольте, государыня, я доставлю себе радость и предложу вам сей презент! — выступил вперёд Волынский.

— Ах, Артемий Петрович, я и так не знаю, как тебя благодарить за вчерашний подарок — арапку с арапчонком, а ты уже в новые расходы входишь! — за противилась было Екатерина и глянула на Петра.

Но господин первый бомбардир был скупенек и не поощрял жёнкино мотовство. Вот и сейчас щекой дёрнул в знак неудовольствия, но сказал с лукавством:

— Чаю, у господина губернатора ныне весь Восток в кармане лежит! Пусть его платит!

Купец-бухарец с приказчиками быстро скатали ковёр и положили к ногам царицы.

А Пётр уже отвернулся, на ходу бросив Екатерине:

— Мы с господином губернатором в ихнюю чайхану идём! Женский пол они туда, как в мечеть, не допускают. Так что до вечера!

В чайхане и впрямь сидели одни мужчины, и казалось, не столько пили сколько благоговейно вдыхали чайный аромат.

— В такую жару, государь, чай — самый пользительный напиток! — улыбнулся Волынский, наблюдая, как Пётр скрещивает свои ноги-жерди, пытаясь усесться на ковре по-восточному. Сам Артемий Петрович за своё долгое посольство давно уже выучился этому искусству.

Подбежавший хозяин, узнавший императора (ведь его профиль был выбит на золотых и серебряных червонцах и рублёвиках, а царский лик красовался во всех присутственных местах и кабаках Российской империи), предложил было для царственного посетителя поставить столик со стульями, но Пётр отмахнулся, а Волынскому пояснил:

— Потерплю полчаса и на корточках. Зато все восточные купцы будут знать, что я чту их обычаи. Поступать надобно с ними с великим ласкательством, коль мы желаем сманить всю восточную торговлю на север.

И точно, меж сидевшими в чайхане купчишками сразу возник оживлённый гул: разве мыслимо, чтобы какой-нибудь шах из персидских Сефевидов или турецкий султан из потомков Сулеймана Великолепного так же вот почтили купечество, как сделал этот странный царь московитов?

Артемий Петрович разглядел среди купцов давнего знакомца по Исфагани армянина Манусова и сказал о том государю.

— Зови! — весело сказал Пётр. Хотя он обливался потом и ноги затекали, но зелёный чай был хорош и сбивал жару.

Манусов отвесил низкий поклон царю и ни за что не хотел садиться в его присутствии, пока тот сам не повелел.

— Как идёт торг? Не жалеешь ли, что доставил шёлк-сырец в Астрахань, а не в Алеппо иль в Смирну? — живо заинтересовался Пётр.

Хитрый армянин понял, что тут надобно отвечать без утайки, и признался честно, что цены на шёлк в Астрахани ныне упали, кроме него наехало много и других купцов из Гиляни.

— Так вези шёлк дале, в Петербург: ныне туда прямой путь водой. А оттуда, ежели не продашь сырец на шёлковые мануфактуры в Москве или в Петербурге, фрахтуй корабль — и через две недели ты в Амстердаме.

— А не ограбят ли нас разбойники на Волге? — напрямую спросил купец.

Пётр хмыкнул, спросив насмешливо:

— Ты мой флот из сотен боевых судов на реке видел? Чаю, там, где я проплыл, все разбойники надолго попрятались. У нас горцев нет, а Стеньке Разину ещё при моём батюшке голову на плахе срубили. Так что бояться вам, купцам, ныне в России нечего, да и на Балтике после Ништадтского мира — чистая вода! Плыви, с Богом, да торгуй, не мошенничай! А ты, Артемий Петрович, дай купцу добрую посудину и выправи льготную подорожную, чтобы никаких податей не платил. Ведь он доброе дело начинает, глянь, и других купцов за собой на север потянет, и пойдёт Великий шёлковый путь не в Смирну, а в Петербург! — Пётр отставил пустую пиалу, поднялся во весь свой огромный рост, привлёк к себе Манусова, поцеловал в лоб, сказал: — С Богом!

Невозмутимые краснобородые купцы-персиане в чайхане опять зашумели как мальчишки, потрясённые неслыханной царской милостью.

А Пётр, уходя из чайханы, доверительно положил тяжёлую длань на плечо Волынского:

— Вот что, Артемий Петрович, надобно и мне какой-нибудь презент для моей зазнобы выбрать!

— Да вот Манусов и выберет! — весело сказал генерал-губернатор.

Обрадованный купчина тотчас подскочил, затем отошёл к купцам-сотоварищам, с минуту пошептался, а затем повёл в самый дальний угол караван-сарая, в заветную лавку. И вынес на ладони красавец рубин, пылавший как влюблённое сердце.

— Сколько? — спросил восхищенный Пётр.

Но купчина приложил руку к сердцу:

— Не обижай, государь! Позволь и мне тебе дар поднести!

Пётр рубин взял, но решил всё-таки и личный презент княгинюшке поднести. И выбрал дорогой шёлковый платок, шитый золотом.

«Э! Государь-то, кажись, и впрямь влюблён!» — тревожно подумал Волынский. Ведь он-то все свои дальние расчёты связывал с Екатериной Алексеевной, своей великой заступницей и покровительницей.

Пётр и в самом деле впервые за долгие годы после своего увлечения Монсихой, казалось, вдруг потерял голову. Конечно, была ещё и Катя, но с ней всё было иначе: доверие, покой, привычка, а затем и дети. Правда, Екатерина всегда умела развеселить, да и в трудах и походах была ему прямой помощницей. В его кочевой жизни — настоящая полковница при первом полковнике.

Здесь же было иное. С той рождественской ассамблеи в Москве у Дмитрия Кантемира всё и началось. Старый князь был широко учен, знал не только западные — французский и итальянский, но и восточные — арабский и турецкий языки, ведал латынь и греческий. Как сына господаря Молдавии турки долго держали князя Дмитрия амантом-заложником в Константинополе, где он дружил и с греческими, и с мусульманскими богословами и философами, стал писать первые труды по истории и философии, занимался музыкой и даже посвятил султану Ахмеду свою «Книгу искусства музыки». Во время Прутского похода 1711 года Кантемир, будучи господарем Молдавии, перешёл на сторону Петра. И царь, даже окружённый турками на Пруте, не выдал молдавского господаря неприятелю, укрыл его в обозе, а после окончания войны наградил многими поместьями и произвёл в сенаторы Российской империи.

Пётр обычно любил побеседовать с учёным старцем за шахматами, но на сей раз, то ли оттого, что крепко захватил его праздник (на Рождество 1722. года в Москве всё ещё триумфовали Ништадтский мир), то ли от праздничной музыки, то ли от лукавых взглядов дочки князя — красавицы Марии, но не удержался, отошёл от почтенного хозяина и сам повёл танец-цепочку. В том танце все танцоры были повязаны друг с другом платочками, и куда вёл их глава кадрили, туда и шли. Вот тут-то он совсем по-мальчишески и завёл свою кадриль на самый чердак огромного боярского дома, подаренного когда-то Петром старому Кантемиру.

— В палатах сих проживал в свой час Васька Голицын, полюбовник и фаворит царевны Софьи! — по пути объяснял Пётр шедшей за ним первой в связке Марии, — А на чердаке сей злодей встречался с чародеем Сильвестром Медведевым, сожжённым потом на костре, и через трубу они вместе взирали на звёзды. И дух колдуна до сих пор витает в этих тёмных углах! — обернулся Пётр к своей кадрили.

— Ой, страшно, девоньки! — завизжала какая-то фрейлина. Но Пётр уже нащупал ручку чердачного люда и, поднатужившись, своими ручищами распахнул люк, так что с крыши осыпался снежный вал. А в распахнутый люк заглянули холодные далёкие звёзды.

— А я вот не боюсь, ни капельки не боюсь! — прошептала Мария и глянула на него тёмными глазами с каким-то вызовом.

— Эх, чёрный глаз, поцелуй хоть раз! — рассмеялся Пётр и вдруг предложил: — А не покататься ли нам на тройках? Ночь-то лунная!

И помчался лихой царский поезд по заснеженным московским улицам. Екатерина тогда недужила и с ними не поехала, а Мария, вот она, рядом! Летела из-под полозьев санок снежная пыль, и рождалась в сердце нечаянная радость. Пётр поцеловал эти вишнёвые зовущие губы и почувствовал, как тонет в омуте тёмных глаз.

С той лихой скачки и закружилась эта нежданная в его-то годы любовь. Пожалуй, даже Анну Моне, свою первую метрессу, он не любил так, как Марию. Жёнка Екатерина сперва молчала, узнав о новой царской зазнобе (фрейлинские девки донесли, само собой), думала, должно быть, что сие — мелкая шалость. Но когда спроведала, что Пётр определил Кантемиршу в фрейлины к царице Прасковье Ивановне и зачастил в Измайловское, где держала та царица свой двор, поняла, что дело нешуточное. Измайловское было Екатерине из всех дворцов неподотчётно — по своей воле жила там вдова покойного царя Иоанна, брата Петра! У царицы Прасковьи Пётр мог творить что угодно. И особливо стало страшно, когда царь объявил Екатерине, что берёт Кантемиршу и в Персидский поход. Конечно, у хозяина и раньше были полюбовницы, но всё то было дело случайное, налётное. Да и девки у Петра были всё боле из простых портомоек. Он сам давал им солдатскую цену: копейку за поцелуй. Но Кантемирша, та другое дело — старинного княжеского рода, можно сказать, иноземная принцесса. Ране у хозяина таких и не водилось. Ведь он не токмо на верфи сам топором махал, но и в любовном обращении любил простоту. Екатерина тут нимало не обольщалась — ведь и сама начинала при дворе как царская Портомойка, Катька Василевская. И потому, узнав о новой фаворитке, явно испугалась. Правда, Пётр давно обвенчался с ней, но ведь до сих пор не короновал. Так что Екатерина была царицей без короны, а таких Иван Грозный, к примеру, эвон скольких в монастырь отправил! Да и у самого хозяина первая жёнка, Евдокия Лопухина, в монастыре сидит, даром что была не токмо венчанной жёнкой, но и коронованной царицей.

Словом, тревожно было в начале Персидского похода на душе у Екатерины Алексеевны, Но делать нечего, решилась терпеть змею, даже зачислила её в свою свиту. А про себя порешила: случай поможет! И потом, был ещё Артемий Петрович, давнишний конфидент. По силе своей при дворе Волынский, конечно, не Александр Данилович Меншиков, старинный полюбовник и сотоварищ, но помочь должен: много и у неё, и у любимца царицы — камергера Виллима Монса, ведавшего её вотчинной канцелярией, есть доверительных писем Артемия Петровича с просьбой о покровительстве и заступничестве. И по письмам тем выходило, что брал астраханский губернатор великие дачи и взятки с астраханских купчишек. Да и что письма, ежели даже лучший из купцов, Матвей Евреинов, жалился, что насильно заставил его Волынский дать ему пай в компании, ведущей торг через Шемаху. Потому-то, когда Дауд-бек ограбил в Шемахе лавки Евреинова, Артемий Петрович принял сие как личное горе. Может, он и весь Персидский поход затеял ради собственного прибытка и корысти? Екатерина жёстко сжала губы. И подумала: «Ну, голубь, ты ныне в моих руках!»

А голубь меж тем разливался перед государем соловьём, когда через Кабацкие ворота выехали из города к Волге, где прямо у причалов шумели богатейшие торги: рыбный и зеленной!

Кади с чёрной и красной икрой, как тяжёлые мортиры, стояли посреди рыбного торга. Помимо мелких покупателей, в рыбных рядах крутились приказчики главнейших московских и петербургских купцов и заморские гости как с Запада, так и с Востока.

— Икорку добывают из белуг, севрюг, осётров, и спросом она пользуется немалым и у английских лордов, и у индийских раджей! — на ходу пояснял Волынский.

— Ведаю, ведаю! Сам пробовал как-то нашу икорку в Париже у регента Франции, дюка Орлеанского. Сей гурман каждое утро икорку ест. Говорит — молодит! — рассмеялся Пётр. И весело заметил: — На золоте сидишь, Артемий. А отчего бы нашим дуракам кумпанство не организовать, чтобы самим икорку за море везти? Не то вот на Запад-то икорку везут англичане и голландцы. На Восток — армяне. А наши почему дале Москвы не ездят?

— Верно, государь! Для многих наших астраханцев, по правде сказать, и Петербург — заграница! — согласился Волынский.

— Дураки, сидни! Сидят на богатстве, а силы его не ведают. А меж тем где такое чудо найдёшь! Полюбуйся, какая рыбища! — Пётр показывал на огромную белугу, которую поднимали рыбаки из лодки. В последний момент очнувшаяся белуга сбила мощным хвостом одного из рыбаков с мокрых и скользких от чешуи мостков и плюхнулась на мелководье.

— Уйдёт, ой уйдёт! — крикнул чей-то испуганный голос.

Белуга в ответ взревела. Рыбаки бросились в воду добивать рыбу.

— Купи эту рыбку и повели отправить на стол государыне, — распорядился Пётр. — Да пусть передадут, что я ныне у неё не обедаю. Откушаем на твоей даче. Угостишь, Артемий?

— Почту за честь, государь! — Волынский склонил голову, а через минуту его расторопные денщики уже грузили вытащенную из воды оглушённую рыбину на повозку.

— По такой жаре надобно бы и искупаться, господин губернатор! — За городом Пётр подстегнул арабского скакуна.

— Здесь недалеко, государь! Вон они, мои виноградники! — Артемий Петрович плетью показал на виноградники, густо покрывавшие приречные холмы. Не доезжая до них, свернули к каменному белому дому, укрытому в густом саду, спускавшемуся к реке.

— Дача сия принадлежала в свой час покойному князю Ржевскому, — толковал Волынский при спуске к Волге.

— Тому воеводе, что убит мятежниками в тысяча семьсот шестом году? — осведомился скакавший сбоку генерал-майор Матюшкин.

— Тому самому! — неохотно ответил Артемий Петрович. Матюшкина, человека гордого и независимого, губернатор недолюбливал. Поругались ещё ранней весной, когда Матюшкин, прискакав из Петербурга принимать намеченные к походу полки, открыл многие недостатки в астраханском воинстве.

«И сколь настырен! Ведь я и не звал его на дачу. Так нет же, увязался за государем, царёв, мол, конвой!» В сердце у Артемия Петровича всё кипело, но при Петре он, само собой, не мог проявить свой бешеный норов, к тому же знал, что государь в сём молодом генерале души не чаял и прочил ему великую славу.

— Глянь-ка! Там в купальне у тебя, господин губернатор, девки голые полощутся! Простодушный воин умолк, увидев, как гневная судорога исказила лицо Петра. Ведь там в купальне плескалась как раз Мария со своей камеристкой.

— Ты вот что, генерал! Возвращайся-ка с драгунами в Астрахань и передай штабу и государыне, что я ныне здесь переночую. У меня с господином губернатором с глазу на глаз переговорить есть о чём! — приказал Пётр.

— Но, государь, как же так, без конвоя? — удивился Матюшкин. — Ведь тут, прямо за Волгой, степь и самые что ни есть разбойные места!

— Да ты глаза разуй, генерал! Видишь на ближнем винограднике лагерь? У меня там целый эскадрон кабардинцев стоит. Самые что ни есть надёжные люди. Любых степняков перережут. Да и в доме стражи хватает! — Волынский с удовольствием оборвал генерала-самохвала.

К купальне подъехали уже вдвоём.

— Плыви сюда! — позвала Мария.

Пётр сорвал одежду, приказал Волынскому:

— Ты вот что, Артемий, ступай в дом, распорядись с обедом. А мы здесь поплескаемся. Жара у вас в Астрахани несусветная! — И с тем тяжело плюхнулся с мостков в воду.

Обедали уже к вечеру, так что и не заметили, как обед перешёл в ужин.

Волынский предложил из комнат перейти в сад. Здесь, почти у самой реки, развели костерок, в походном котелке закипела душистая уха. Артемий Петрович не допустил повара. Сам делал первый навар из простой рыбы, затем в тот же навар опустил судака.

— Теперь у нас уха монастырская, — весело пояснил при том государю и Кантемирше, а в третий раз заправил уху уже осетриной. — Вот теперь уха царская, государь! На тройном наваре! — Волынский отхлебнул из деревянной ложечки и причмокнул от удовольствия.

— Да ты, я вижу, не дурак хорошо поесть, Артемий! — Пётр отведал ушицы с явной охотой, хотя рыбу-то вообще не очень жаловал.

Мария, та больше молчала, сидя рядком с любым на душистом мягком сене, заменявшем стулья. Смотрела, как зажигались звёзды, тихо плескалась вода у берега, прислушивалась, как шевелится у неё в чреве ребёночек — от него, от Петруши. Волга в полутьме казалась огромным морем, противоположный берег растворился в сумрачной полумгле.

А Артемий Петрович сказывал дивные сказки про Исфагань и Тавриз, Шемаху и Дербент — загадочные восточные города.

Но Мария знала уже по тому, как настойчиво бьёт ножками младенец, что в сей дальний поход она уже с Петром не пойдёт.

Меж тем с реки повеяло прохладой, и Пётр встревожился и повелел:

— Ступай-ка в дом, Мария! Боюсь, застудишься! — И на немой вопрос Артемия Петровича сказал совсем доверительно, когда скрылось белое платье княгинюшки: — Так-то вот, брат, ещё одного наследника поджидаю!

Волынскому хорошо было ведомо, как переживал государь внезапную кончину своего младшего сына, Петра Петровича. Господь Бог словно захотел наказать великого Петра, и младший сынок скончался через несколько месяцев после жестокой смерти старшего, Алексея.

И вот теперь, выходит, Пётр опять ждёт прямого наследника.

«Но ведь не от жены наследник-то будет, а от полюбовницы!» — едва не вырвалось у Волынского, но вовремя прикусил язык: вспомнил, что ведь и обе здравствующие цесаревны, Анна и Елизавета, рождены матушкой Екатериной ещё до венчания с царём и, следовательно, по закону — внебрачные детки.

Впрочем, Пётр не сидел долго у костра после ухода Марии, выпил чарку виноградной водки из личного погреба губернатора, выдохнул:

— Наша хлебная чище! — и ушёл в дом.

А Артемий Петрович, напротив, долго ещё пробыл у костра, смотрел на тёмную неоглядную реку, из века в век катившую свои воды в Хвалынское море, и думал: вот так и наша жизнь несёт каждого в своё море, но доплывём ли до берега, не утонем ли при шторме? А в том, что в царском доме зреет великий шторм, он боле не сомневался.

Матушка-государыня сама заговорила с ним о том деле на другой же день, после того как Волынский возвернулся с государем в Астрахань.

Артемий Петрович впорхнул в спаленку Екатерины Алексеевны (то была спальня его собственной жёнки, поскольку государю и государыне Волынский уступил свои губернаторские хоромы) весёлый и довольный: только что в присутствии штаба и всех придворных чинов император пожаловал его званием генерал-адъютанта.

«Так что ежели по военному рангу я ещё токмо полковник, то по придворному чину уже генерал!» — откровенно радовался губернатор. Но Екатерина Алексеевна радость ту мгновенно потушила.

— Жалоб на тебя нынче много, господин губернатор, поступило! — сухо приветствовала она Волынского. Артемий Петрович оторопел, слушая попрёки Екатерины, ведь вчера ещё как была довольна его презентами, а ныне? И тотчас догадался, что матушка-полковница конечно же не за купцов-челобитчиков радеет, а недовольна тем, что приветил он в своём загородном домишке царскую полюбовницу!

— Лгут купчишки, все лгут! — горячо начал оправдываться Волынский, а про себя думал: «Так чего же ты на деле-то от меня хочешь, матушка?»

— Купчишки, они, может, и лгут, но не такой купчина, как Матвей Евреинов. Ты ведь у оного не токмо пай в его кумпанстве потребовал, но и должен ему многие тысячи, а денег не повертаешь. И почему сие? — Екатерина Алексеевна глянула на него так свирепо, что чёрные усики на её верхней губе явственно проступили, а челюсть отяжелела яко у бульдога.

«Да она ведь и есть бульдог! Ишь как вцепилась, портомойка, зубами в самого царя — намертво держит, не отпускает. Ну сильна, матушка!» — лихорадочно соображал Артемий Петрович, отбиваясь от злых наветов челобитчиков. А их было много.

Выходило, что, кроме Евреиновых, жалобы царице (известно было, что, в отличие от государя, матушка принимала все челобитные охотно) принесли и многие именитые астраханские гости, и даже иные великие вельможи, державшие на Каспии свои рыболовни, как-то: Меншиков и Головин с сотоварищи.

— Так ведь, матушка-государыня, запирают их приказчики рукава Волги сетями в самый нерест и оттого вечная опаска, что уйдёт рыба от Астрахани! — ловко отбивался Волынский.

Но здесь Екатерина нанесла ему самый жестокий удар: жалобу купцов-армян из Джульфы. Те, само собой, были злы на Артемия Петровича, что тот по возвращении из своего посольства в Персию доложил государю и Сенату, что купцы из джульфинской компании свои давние договоры не выполняют и шёлк-сырец из Гиляни по-прежнему везут в Алеппо и Смирну, а в Астрахань отправляют самую малость, хотя и пользуются в России великими таможенными льготами. По представлению Волынского, Сенат все привилегии той компании тотчас отменил, и теперь из Джульфы, конечно, писали, что Артемий Петрович брал у них ещё в Исфагани великие презенты.

Брать-то он тогда и впрямь брал (сами ведь и давали), но всё потратил на подкуп Эхтимат-Девлета и других министров шаха. Но как же сейчас докажешь? Хорошо ещё, что его расписок у тех купцов не осталось — деньги давали под честное слово. Правда, всё одно перед государем ответ держать будет надо. Трудно, ох как трудно! Артемий Петрович совсем было пал духом, как вдруг услышал в говоре царицы иные ноты. Сперва даже показалось — не ослышался ли? Но нет, Екатерина Алексеевна замурлыкала яко кошка, просящая сливок.

— Так это ты, Артемий, говорят, ту змею подколодную, Кантемиршу, вечор в своём загородном домишке пригрел? — бросила Екатерина первый пробный камешек.

— Матушка-государыня! Я человек подневольный! — Волынский бросился на колени.

— И то! — сказала Екатерина многозначительно и добавила: — Да ты поднимись с колен-то, поднимись!

«... Выходит, тут ещё не всё пропало!» — подумал Артемий Петрович, резво встав с колен.

— А ты заметил, должно, что девка та ныне на сносях? — снова замурлыкала Екатерина Алексеевна, но крылось в том мурлыканье нечто недоброе.

— На шестом месяце девка, как не заметить! — отозвался Волынский.

— Чаю, у здешних баб при такой жаре выкидыши-то часто бывают? — напрямую вдруг спросила Екатерина.

«Эвон что!» — обожгла Артемия Петровича страшная догадка.

— Ну так вот — я все ябеды на тебя кладу в заветную шкатулку, где и письма твои лежат, и хода им пока не даю. А ты за девкой той беременной приглядывай: как бы раньше времени не разрешилась мёртвым плодом! — И приказала властно: — Ступай!

Когда Артемий Петрович был уже у порога, царица вдруг словно невзначай вспомнила:

— Кажись, Артемий, у тебя врач, итальянец Антремони, большой мастак на слабительные пилюли, пусть-ка и мне принесёт!

Артемий Петрович вышел из покоев матушки-полковницы как ошпаренный. На дворе жара, а в голове ещё жарче — вот-вот упадёт. Подумал было тотчас явиться к первому полковнику и поведать о всём без утайки. Но как правду докажешь: у Екатерины Алексеевны целая шкатулка с ябедами и его письмами-признаниями, а у него пустые слова. Да и нужна ли ему правда, не лучше ли лжа? Ведь как бы в будущем ни переменился к нему хозяин, хозяйка-то всегда на его сторону станет, потому как связаны они теперь одной верёвочкой.

И в тот же день Артемий Петрович отправил Антремони к матушке-полковнице. А ещё через неделю у Марии Кантемир случился выкидыш. По той страшной июльской жаре никто тому и не удивился. К тому же знали, что княгинюшка переела зелёного винограда.

Ни Петра, ни верного Артемия не было в том загородном домишке, когда у Марии родилась мёртвая девочка. Был там только врач Антремони.

* * *

18 июля 1722 года небывалая по силе русская флотилия появилась на Каспии. Северный ветер весело надувал паруса более чем восьмидесяти крупных судов, за которыми следовали сотни стругов и островных лодок. Флот вёз десант в составе четырёх астраханских полков и двадцати батальонов отборной пехоты, переброшенной из Прибалтики, общим числом в двадцать одну тысячу солдат. Кроме того, по суше берегом в конном строю шли семь драгунских полков, двенадцать тысяч украинских, четыре тысячи донских казаков и более четырёх тысяч союзных калмыков. Грозная туча с севера нависла над Кавказом и Персией.

На царской яхте рядом с Петром вместо Марии Кантемир, болевшей после выкидыша, была его привычная спутница, матушка-полковница. Загоревшая под южным солнцем, весёлая и расторопная, Екатерина сама распоряжалась, как накрыть лучше стол в кают-компании, кого чем угостить и как приветить. По её проворству, прыти и стати матушке-полковнице никак нельзя было дать и сорока лет. Казалось, вот-вот полезет сама на мачту ставить паруса вместе с матросами. Тем более что её не укачивало, чем Пётр гордился как своим личным достоянием. А сама Екатерина ликовала: злая соперница осталась на берегу!

В кают-компании на столе красовался букет из роз, подарок догадливого Артемия Петровича, и их нежный аромат мешался с запахом крепкого трубочного табака.

Екатерина после обеда удалилась в свою каюту, распорядившись распахнуть окошки и иллюминаторы, и солёный морской бриз разгонял табачное облако. Среди оставшихся за столом мужчин пошёл разговор весёлый, вольный, тем паче что за обедом баловались изрядно ромом и водочкой, пили и моряцкий грог.

Впрочем, сам Пётр боле пробовал своё любимое венгерское, сравнивая его с красным кизлярским и астраханским.

— А всё-таки наше винцо кислее, чем венгерское, и почему так? — пытал он Волынского.

В ответ Артемий Петрович только руками разводил:

— Должно, в Астрахани почва селитренная, да и соли много. Я ведь посылал, государь, присланного тобой «виноградных садов мастера» Ивана Праха и в Дербент, и в Шемаху для покупки виноградных лоз, но не привилась та лоза на нашей почве.

— Словом, у Праха все дела прахом пошли! — гоготнул адмирал Апраксин.

— То, что Праха за лозой посылал, дело доброе! — строго прервал Пётр расходившегося после чарочки прославленного флотоводца. — Хвалю и за то, что училище для садовников в Астрахани учредил. Но отчего, ежели астраханская почва солёная, не развести сады и виноградники в другом месте, скажем в Гребенях?

— Э, государь! Почвы-то в Гребенях и на Тереке и впрямь отменные. Да вот незадача — горцы там набеги Делают!

— Эка невидаль, горцы! Мы шведа били, a тут какие-то горцы! — снова перебил разговор генерал-адмирал.

— И не говори, Фёдор Матвеевич, коли чего не знаешь! — Чувствуя царёву поддержку, Волынский отвечал дерзко и смело. — Кавказские горцы — самый что ни есть отчаянный народ. Казак его на пику, а он и с пики казака шашкой норовит достать. Потому из-за их наездов Гребени зело опасное место и заводить там сады и виноградники пока невозможно.

— А ежели усмирим горцев? — Пётр добродушно попыхивал трубочкой, пускал дым в круглое окошко.

— Тогда другое дело, государь. Думаю, учреди мы линию крепостей по Тереку, сразу Гребени станут цветущим садом.

— Яко Гилянь? — бросил с другого конца стола капитан-лейтенант Соймонов. За царский стол попал Фёдор Иванович впервой, но держался спокойно, с достоинством. Ещё бы, ведь все карты Каспийского моря, которое он описывал уже третий год, в его руках.

— А какова она, Гилянь? Да ты подойди сюда, налей-ка чарку доброй мальвазий.

— Гилянь, государь, приятнейший и полезнейший сад! — Соймонов потеснил Волынского, сел рядом с Петром. — В сей провинции ведь не токмо шёлковые деревья растут. Виноград и цитроны, померанцы и смоквы, гранаты и маслины — всё произрастает в таком изобилии, что край похож на райский Эдем. К тому же там на заливных полях возделывается лучший сорт риса, привезённый из Индии, и тем рисом Гилянь не токмо сама кормится, но и других кормит.

— Я вижу, ты не терял времени попусту! — Пётр, по всему видно, был очень доволен работами Соймонова. — Ну а скажи, господин капитан, какие гавани на Каспий самые удобные?

Об этом Пётр мог спрашивать Фёдора Ивановича в любой час. Даже разбуди его ночью, он тотчас бы отрапортовал: г — Дербент и Баку наиболее пригодны для великих судов по причине глубин (до сорока сажен), а бухта Энзели, что у персидского города Решта, самая безопасная от осенних штормов. Сей залив — как бы озеро на двадцать вёрст в обширности, и соединён с Каспием узким каналом. Суда здесь могут чуть ли не прямо к караван-сараям приставать! А от Решта, через. Казвин, идёт прямая дорога на Исфагань. Словом, государь, здесь самая удобная гавань для торговли и с Гиляныо, и с Персией! — решительно заключил Фёдор Иванович, который вообще-то не одобрял принятый план высадиться сперва в мелководном Аграханском заливе, дождаться там конницы, а только потом идти уже к Дербенту. Его бы, Соймонова, воля — он сразу плыл бы к Баку и Решту. По всему чувствовалось, что Каспий для этого обветренного и загорелого до черноты капитана стал за трёхлетнее плавание всё равно что родным домом.

Пётр слушал его как заворожённый. Чудной сказкой звучали для него слова: Гилянь, Ширван, Исфагань! А дале за ними крылась таинственная Индия. Не удержался, спросил капитана о заветном:

— Как мыслишь, какой путь в Индию для нас самый способный?

И здесь Соймонов тоже сказал вдруг своё:

— Я так рассуждаю, государь. Европейцам до Ост-Индии надобно через два океана плыть. А нам от Камчатки намного способнее до неё китайскими морями идти.

— Пустое! — отмахнулся Пётр. — Я то всё знаю, да то, далеко! А был ли ты в Астрабатском заливе?

Соймонов согласно наклонил голову.

— А коли был, то знаешь ли, что от Астрабада до Балха в Бухарин и до Водокшана на верблюдах только двенадцать дней ходу, а там в Бухарин средина всех восточных коммерций...

— На верблюдах сам, государь, не ездил, а вот бухта в Астрабате мелковата! — честно ответил Соймонов.

— Бухту и углубить при желании можно! — сердито буркнул Пётр. Но отпустил капитан-лейтенанта без сердца.

Вскоре, впрочем, Пётр сам убедился, что мелководье — самая великая пакость на Каспии. Уже при высадке в Аграханском заливе шлюпки не могли подойти к берегу, и солдаты брели до суши с пол версты по колено в воде. Матушку-полковницу и её фрейлин, чтобы не замочили ножек, матросы переносили на широких досках, так же как и мешки с мукой и прочие запасы.

А когда высадились, выяснилось: кавалерия, что шла по суше, ещё не прибыла. Пришлось прямо здесь у залива разбить палатки и стать лагерем. Июльская жара была нестерпимая, а в Аграхани не было ни одного деревца, кроме мелкого степного кустарника. Сильный ветер из калмыцких степей срывал палатки, нёс тучи песка и сухой пыли, порой закрывавшей солнце. Бывалые офицеры и солдаты вспоминали несчастный Прутский поход, когда вот так же шли через сожжённую солнцем степь, где последняя трава была уничтожена саранчой.

Наконец, на седьмой день, из пыльного знойного марева показалась конница генерал-майора Кропотова. Многие драгуны брели пешие, цепляясь за стремена верховых. Подскакавший к Петру Кропотов доложил, что корпус его по пути несказанно страдал от безводицы, а многие люди и лошади пали и от бескормицы, потому что на всём пути от Астрахани не встретили никакого обещанного астраханским губернатором провианта и заготовленного им якобы заране фуража и сена.

Пётр объехал фронт измученных походом драгун, велел дать войску роздых, а вечером вызвал в свой шатёр Волынского. Из царского шатра Артемий Петрович выскочил весь в слезах и рваном кафтане, порванном петровской дубинкой.

— Ныне же, сукин сын, возвращайся в Астрахань я доставь провиант и фураж! — Разгневанный Пётр был страшен: лицо исказила судорога, глаза налились кровью, казалось, ещё минута — и он раскроит дубинкой голову незадачливому губернатору. Хорошо ещё матушка-полковница заступилась. Смело подошла к царю, увела его в шатёр. Там он рухнул в постель, а Екатерина стала рукой поглаживать его встрёпанные волосы, и он затих. Только пробормотал, перед тем как заснуть: — Нет вокруг людей, совсем нет верных людей!

Артемий Петрович, дабы не искушать судьбу, той же ночью на быстроходной бригантине отплыл в Астрахань. И хотя губернатор скоро выслал и провиант и фураж, удача отвернулась от Волынского. Семнадцать ластовых судов, груженных в Астрахани мукой, разбило штормом при устье реки Миликент, другую эскадру с провиантом буря потрепала в Аграханском заливе, причём многие суда выбросила на мель.

Крушение сих двух эскадр, собственно, и решило судьбу похода.

* * *

Роман разыскал брата вдали от лагеря на берегу Нижнего Терека. Уединившись в кустах, дававших хоть какую-то защиту от палящего солнца, Никита завершал портрет Петра I, начатый им ещё на Волге, когда он сопровождал государя на царской скампавее. Пётр был в том плавании бодрым и необычно радостным, много шутил и смеялся и с художником, и со своей новой фавориткой Марией Кантемир.

— Погоди, закончишь мою парсуну, будешь потом и эту черноокую княгинюшку, Никита, писать. Как, Мария, не откажешь моему персонных дел мастеру? — весело говорил Пётр, косясь на свою красавицу молдаванку, сидевшую в покойном кресле на носу галеры.

Сам царь стоял за рулём и держал его так привычно и умело, что сразу чувствовалась рука бывалого морехода. «Вот так он всю Россию ведёт вперёд, как опытный лоцман!» — мелькнуло в голове у Никиты, пока Мария рассыпалась в комплиментах перед художником, получившим отличные аттестации от флорентийских и парижских академиков живописи.

— Да не в аттестациях, Марьюшка, дело! Природный талант есть у Никиты, и я о том ещё королю Августу до всяких академиков писал! — с гордостью за своего мастера бросил Пётр своей молодой фаворитке.

Впрочем, гордился он не только за своего Никиту, но и за себя, точнее, за своё умение находить и выдвигать талантливых людей.

— Ежели поискать, то у нас в России добрых мастеров не мене, чем на Западе, найти можно! Токмо вот пропадают они у нас втуне. А всё оттого, что вельможи мои боле о своей выгоде пекутся, нежели о поощрении талантов! — Пётр решительно повернул руль и не пропустил очередной поворот реки.

Таким решительным и уверенным, помолодевшим то ли от занятия любимым делом, то ли от встречи с юной красой, и запечатлел Никита царя на этом походном портрете.

Но в Астрахани многое переменилось. Мария, после нечаянного выкидыша, дале в поход не пошла, и возле Петра снова угнездилася матка-полковница. Екатерина же недолюбливала Никиту и за то, что он выгнал перед походом из своего дома её протеже Лизку Маменс, а ещё боле за то, что не польстил государыне в последнем портрете: показал её такой, как она есть — с бульдожьей челюстью и чёрными усиками, которые она подбривала. Не осталась царицей незамеченной и близость художника к ненавистной Кантемирше, с которой мастер, по приказу Петра, ещё в плавании начал писать портрет.

И хотя портрет остался незаконченным, Никита сразу почувствовал тяжёлую руку матки-полковницы, как только отплыли на Каспий. По приказу Екатерины, в подчинении которой находились в походе все придворные чины (а Никита числился придворным живописцем), художника тотчас перевели с царской галеры на корабль, вёзший девок-фрейлин, царицыных шутов и шутих. С ними он и доплыл до Кавказа.

Никита, правда, не особливо был расстроен тем, что его отставили от царского стола, да и беседы с шутом-умницей Балакиревым были куда занимательнее, чем с иными сановниками, но всё же он тотчас уловил гнев, царицы и решил держаться пока подальше от первой полковницы. Да и государь его не требовал. За всеми походными делами Петру было попросту недосуг позировать художнику. Впрочем, эскиз был набросан Никитой ещё на Волге, и теперь, сидя в широкополой италианской шляпе (вот и пригодилась на Кавказе), мастер спокойно заканчивал царский портрет.

— Подними руки! Стрельну! — раздался вдруг из-за кустов громкий голос, и Никита, вздрогнув, поднял голову и увидел пропылённого всадника. А через минуту уже крепко обнимал брата.

— Да погодь, братушка, погодь! Поверишь, две недели шли, не слезая с седел, сквозь пыли и песчаные бури, пока вы на корабельных палубах загорали! — весело говорил брату Роман. — Так что позволь мне сейчас обмыться, а потом обо всём и потолкуем!

— Ты поосторожней с купанием-то. Не дай Бог, с того берега тебя горец подстрелит! — встревожился Никита.

— Какой горец! — Роман беспечно отмахнулся от брата, стягивая пропылённые одежды. — Сам Кропотов мне сказал, что наши передовые дозоры уже за Тереком, на Сулак вышли.

— Мало куда вышли! Эти, брат ты мой, разбойники по ночам меж всеми дозорами ужом проскользнут, а потом гремучей змеёй обернутся. Здесь война необычная, не то что со шведом. Лезгины, они никакого регулярства не признают, а за Одиночными солдатами поохотиться" любят. Раздобыть ружьецо, патроны, порох и лошадь — вот забава для здешних джигитов! — разъяснял Никита, Как опытный кавказец (в Аграхани стояли уже две недели), повадки частенько тревоживших лагерь лезгин.

— А кто у них первый предводитель будет? — спросил Роман, пробуя ногой воду. — Чаю, персидский наместник-шамхал из Тарк?

— Да нет, тарковский шамхал — человек смирный. Сам страдает от горцев-разбойников и, говорят, хочет перейти от шаха под высокую государеву руку. А вот в горах в Утемишах засел лезгинский бек Махмут. И к нему стекаются джигиты со всего Дагестана. Прошлой весной он Андрееву слободу у гребенских казаков отбил и весь здешний край разорил и ограбил. Вот он-то, а не тарковский шамхал или дербентский наиб, почитай, и правит всем Северным Дагестаном! — Поясняя все здешние конъюктуры, Никита невольно залюбовался крепкой слаженной фигурой брата. Подумать только, трижды был ранен на Свейской войне, а в тридцать пять лет выглядит на двадцать: в непрестанных походах брюхо-то не запустишь.

— Сплаваю-ка я к твоему грозному Махмуту, потягаюсь с ним силушкою! — Роман обернулся к брату, озорно подмигнул и бухнулся в воду. Быстрое течение понесло его на правый берег Терека. Но Ромка был пловец опытный, с течением сильно обмелевшего Терека легко справился.

А на другой день Роману Корневу пришлось переводить через Терек свой полк новгородских драгун. Шли в авангарде всей армии, двинувшейся на Тарки. Шамхал — правитель этого городка и впрямь мечтал перейти под высокую руку белого царя, ведь всё одно от далёкого шаха в Исфагани нет никакой помощи от лезгинских набегов. А русский царь — вот он, рядом, во главе огромного войска. И шамхал приказал открыть настежь ворота своей крепостцы и сам со своими советниками вышел встречать северного государя.

Пётр, уважая покорность и седины шамхала, армию свою в Тарки не ввёл и город не разорил. В признательность за это шамхал подарил царю при его посещении городка лихого аргамака и острую саблю из дамасской стали. Пётр со свитой осмотрел городские укрепления, посетовал, что такой ров и лягушка перескочит, и решил Тарки не укреплять, а построить в устье Сулака новую крепость — Святой Крест. Зашёл он и в мечеть, перед входом в которую, уважая обычай, снял тяжёлые ботфорты. Екатерине войти в мечеть было как женщине нельзя, зато она посетила гарем шамхала, где её угощали восточными сладостями и фруктами. Особливо ей понравился урюк и поджаренные фисташки. Первая жена шамхала поднесла царице гилянские шелка и индийскую парчу.

Пока Екатерина через толмача болтала с жёнами и наложницами шамхала, Пётр I обсуждал с правителем поход супротив Махмута Утемишского.

— Разобьёшь, великий государь, войско этого разбойника, даю слово, мой сосед, наиб Дербента, сам поднесёт тебе ключи от врат Азии! — Шамхал степенно поглаживал седую бородку, а в глазах блестела лютая ненависть к разбойнику Махмуту, который не только пожёг все селения под Тарками, но и открыто отрёкся от самого шаха Гуссейна, объявив себя подданным турецкого султана. — Эти горцы — такие же сунниты, как и турки, и потому говорят, что, уходя от шаха к султану, они уходят от ложного шиитского вероучения к правоверному суннитскому. Но на деле эти разбойники в горах не признают власти ни шаха, ни султана. Да и с тобой, великий государь, мало считаются. Дауд-бек ограбил вот твоих купцов в Шемахе, завидуя его славе, захватил здесь на Гребенях казачью Андрееву слободу! — подливал шамхал масла в огонь царского гнева.

— Подожди, дадим мы разбойнику укорот! — твёрдо пообещал Пётр, запоминая слова шамхала о том, что если разгромить войско Махмута, то Дербент сам откроет перед царём свои врата.

И вот драгуны Кропотова и астраханские полки под командой Матюшкина были посланы на Андрееву слободу.

Никита упросил брата взять его в свой полк.

— Конь у меня добрый, ружьецо исправной тульской работы, да и сам, чать, помнишь, как я под Полтавой в строю новгородцев стоял! — отмёл Никита все возражения брата. — Ну а главное моё оружие — карандаши и кисти — всегда у меня в сумке к седлу приторочены! Ведь погляди, какие чудеса в сём краю: и южное море, и заснеженные горы, и люди самых разных племён; воинству Кавказ — стена меж Европой и Азией! — Художник был и впрямь в восторге от раскрывшихся новых видов.

— Ну а ежели государь и государыня тебя не отпустят? — сомневался ещё Роман.

— Да они не заметят моего ухода. Государю сейчас войну вести, а не позировать, царице же вид мой неугоден! — сказал Никита не без горечи.

— Что так? — удивился Роман. — Ведь ты всю Волгу плыл на царской скампавее.

— В том-то и загвоздка, что на царской, а не на царицыной. К тому же там ещё одна особа плыла, которая мне портрет заказала... — И Никита поведал брату о Марии Кантемир и её бедах.

— Ну что ж, дай нам Бог подале от царей держаться! Идём в поход! — дал своё согласие Роман, и Никита поспешил к своей палатке. По пути встретил своего прямого начальника — камергера царицы Олсуфьева, попросил его отпустить в поход с братом.

Легкомысленный камергер только рукой махнул: ступай с Богом! А про себя подумал: «Авось, заарканят тебя горцы, всё матушке-царице гора с плеч, У неё давно уже на примете другой мазилка есть — французик Каравакк. Славный мастер, каждую пуговку на платье матушки-государыни выпишет!» Так Никита попал в поход вместе с братом.

До Андреевой слободы шли весь день: драгуны материли медлящую пехоту, а солдаты — нестерпимый зной, не дающий идти скорым шагом. До слободы так и не дошли и разбили лагерь в шести вёрстах от оной. В лагерь со свитой прискакал к вечеру и Пётр, объехал полки. Увидев Никиту в строю новгородцев, взвился:

— Как посмел без моего указу?!

Никита гнева не убоялся, отвечал смело:

— Здесь я по воле моего прямого начальника, обер-камергера Олсуфьева, государь!

— Нежится, поди, твой камергер с какой-нибудь фрейлинской девкой, пока мы тут походные щи хлебаем! — ответил Пётр уже добродушно и, подсев к солдатскому костерку, приказал: — А ну, покажи, мастер, рисунки.

Никита раскрыл альбом с зарисовками гор Кавказа, русских судов на Каспии, фортеции в Тарках. А дале и вовсе по-походному: солдатский бивак, казаки с пиками наперевес, несущиеся на горцев, схватка драгун с лезгинами.

— А что, Никита, думаю, не учили тебя тому в академиях? — рассмеялся Пётр, разглядывая рисунки.

— Твоя правда, государь, не учили! — согласился Никита. — Парижский академик Ларжильер назвал бы всё это низким стилем! Однако у одного мастера я и в Париже войну на полотнах видел.

— Кто таков? — заинтересовался Пётр.

— Я как-то говорил уже о нём, государь! Звали того мастера Антуан Ватто, и писал он не токмо галантные празднества, но и дороги войны.

— Писал, говоришь? Что, помер? — И когда Никита согласно наклонил голову, царь дёрнул щекой, Сказал громко: — Жаль мастера! Не то пригласил бы в Россию, вот он и писал бы вместе с тобой дороги войны. Ведь это не пуговицы на модном платье рисовать, это жизнь! — И, помешивая угольки В затухающем костерке, добавил задумчиво: — Куда ещё приведут нас дороги войны, господа офицеры?

И словно отвечая на царский вопрос, на линии передовых дозоров вдруг ударили выстрелы, а вслед за тем из темноты на огни русского лагеря бешено понеслась десятитысячная конница Махмута.

Гортанные вопли и молодецкий посвист, ржание тысяч коней и грохот выстрелов — всё было в этой ошеломительной ночной атаке. Как опытный воитель, бек Махтут напал на лагерь внезапно, в ночной темноте, когда русские, дабы не поразить своих, не могли открыть огонь из пушек. Испытанные в боях драгуны-новгородцы выстрелов не испугались и скоро построились коино в три боевых линии.

— Атакуй, Корнев, ночных злодеев во фланг, а Я поскачу в центр к астраханцам! Боюсь, прорвут там фронт новобранцев! — И Пётр растворился в ночи.

— Пров, скачи за государем! Как бы его не перехватили лезгинцы! — приказал Роман своему верному вахмистру и, обернувшись к полку, выкрикнул нараспев, по-кавалерийски: — По-олк! Палаши на-го-ло! Вперёд, марш! — И дрогнула земля от Слитной тысячной массы лошадей и людей, драгуны понеслись в сечу.

Чутьё полководца не подвело Петра: четыре полка, составленные из рекрутов-астраханцев, не успели построиться и стали отступать к батарее, когда туда примчался царь. По пути злой аркан едва не зацепил Петра, и хорошо, что Пров успел разрядить седельные пистолеты в подкравшегося чеченца. (В войске Махмута были не только лезгинцы, но и чеченцы, и ингуши, и другие горцы, привлечённые воинской удачей устемушского бека).

— Наводи поверх пехоты на конных! — приказал Пётр майору-артиллеристу. — Здесь в центре нашей кавалерии нет, на конях токмо разбойники!

И вот по царскому приказу задрали вверх свои жерла восемь гаубиц и плюнули картечью поверх голов русской пехоты в массу вражеской конницы.

Первое, второе! Пли! — громко скомандовал майор, и картечь расколола надвое конные толпы Махмута.

А тем временем Матюшкин под прикрытием картечного огня выстроил вокруг батареи полки астраханцев, и по его знаку раздались ружейные залпы.

В наступавшем рассвете с флангов ударили на заметавшуюся под огнём неприятельскую конницу драгуны Корнева и Кропотова, и горцы не выдержали, бросились назад к Андреевой слободе.

Началась весёлая рубка в преследовании, и Роман не останавливал своих драгун, порешив на плечах неприятеля ворваться в Андрееву слободу.

Никита скакал рядом с братом, не столько орудуя палашом, сколько прикрывая Романа.

Однако в преследовании ряды драгун смешались, а из-за палисадов, коими ощетинилось это осиное гнездо Махмута, ударили меткие выстрелы. И один из первых рухнул с убитого коня на руки подскакавшему брату лихой полковник новгородских драгун.

— Ромка, как же ты так неосторожно! — Никита перебросил брата через седло своего коня и, ведя коня за уздцы, поспешил навстречу стройным рядам подходившей русской пехоты.

— Что, Корнев, ранен? — Пётр нагнулся с лошади, посмотрел на побелевшее лицо драгуна, приказал жёстко: — Ты вот что, Никита, перевяжи брата и доставь его в тыл живым и целым. Мне, брат, ни мёртвые полковники, ни мёртвые художники не нужны! — А затем, завернув коня и прямо, по-драбантски, расставив свои длинные жилистые ноги в огромных ботфортах, пронёсся перед строем пехотных полков, грозя шпагой неприятелю. И по знаку царской шпаги ударили барабаны, и, ощетинившись штыками, батальоны астраханских рекрутов с такой фурией бросились в атаку, что им бы позавидовали и гвардейцы — преображенцы и семёновцы. Теряя товарищей, астраханцы в ожесточении штурмом взяли палисады я ворвались на улицы Андреевой слободы. Сам Махмут-бек едва спасся в горы с несколькими нукерами; всё его войско было частью истреблено, частью разбежалось.

Пётр тут же на походном барабане отписал не без усмешки победителя Сенату в Санкт-Петербург: «Оный господин (Малмут) 19 августа нечаянно нас атаковать изволил (чая нас неготовых застать), которому гостю зело были рады (а особливо ребята, которые свисту пуль не слыхали) и, приняв, проводили его кавалерией и третью частью пехоты до его жилища, отдавая ему контрвизит...»

Контрвизит и впрямь оказался счастливым, и, как и предсказывал тарковский шамхал, наиб Дербента после взятия Андреевой слободы никакой противности русскому войску не оказывал и перед воротами сам вручил царю ключи от города. По старинному преданию, Дербент был основан чуть ли не Александром Македонским, установившим здесь, в узком проходе, соединявшем Европу с Азией, железные ворота. Теперь ключи от Азии оказались в руках Петра. Сенат, узнав о падении сей древней фортеции, поздравил «Петра Великого, вступившего на стези Александра Македонского».

Ничто, казалось, не препятствовало дальнейшему походу императора в Закавказье. Оттуда уже прибыли посланцы от единоверных правителей: грузинского царя и армянского католикоса. Оба звали Россию на помощь как супротив турок, так и персов, обещая выставить вспомогательное войско. Но на военном совете, собранном 29 августа в Дербенте, открылось, что после внезапного крушения двух караванов, провианта у войска осталось едва ли на три недели. У Петра ещё жил в памяти горький прутский урок, когда он пошёл навстречу туркам без провианта и угодил в страшную ловушку. Помнили о том и его генералы. И потому совет единодушно порешил, оставив сильный гарнизон в Дербенте, возвратиться осенью в Астрахань. На обратном пути по плану Петра была заложена крепость, именованная Святой Крест, и оставлен сильный гарнизон. Тем самым ограждались от набегов горцев на сады и виноградники в Гребенях.

Четвёртого октября Пётр благополучно приплыл из Аграхани в Астрахань. Но Персидский поход на том не закончился. 6 ноября Пётр I лично проводил эскадру Соймонова в Гилянь. Десант под командой полковника Шипова должен был высадиться в заливе Энзели и «перво идти в Рящ». Шипов и Соймонов приказ тот исполнили, и в ноябре 1722 года русские войска вошли в Решт. На другой год генерал Матюшкин с четырьмя полками высадился на Апшеронском полуострове и взял Баку. После того все юго-восточное побережье Каспия оказалось в руках России. Сам Пётр вернулся из Персидского похода в декабре 1722 года. При торжественном вступлении войска в Москву впереди вели арабского скакуна самых чистых кровей, на чепраке коня красовались ключи от Дербента.

— Сии ключи — ключи от всей Азии! — весело бросил Пётр иноземным послам. А про себя думал, что один из этих ключей — от Великого шёлкового пути, другой ключ — от пути в Индию.

На следующий же год выяснилось, что Пётр редко шутил понапрасну. В сентябре 1723 года персидский посол подписал в Петербурге договор, по которому шах Тохмас уступал Петру Великому провинции Ширван с Баку, Гилянь с Рештом и Мазандеран с Астрабатом. И снова в Петербурге гремел победный салют и был фейерверк. Столица триумфовала.

Никита созерцал сей салют из дома своего брата. Роман всё ещё был в постели, харкал кровью. «Доктор говорит, что пулей ему лёгкое задело, придётся менять гнилую петербургскую непогодь, переезжать в Москву», — говорила стоящая у окна Дуняша. А Никита созерцал пышный фейерверк и думал, какой дорогой ценой создана империя.

КОРОНАЦИЯ МАТУШКИ-ПОЛКОВНИЦЫ

По возвращении из Персидского похода влияние Екатерины Алексеевны на своего полковника возросло как никогда прежде. Злодейка Кантемирша удалилась от двора, а мелким шалостям своего старика Екатерина никогда не препятствовала. Пётр, впрочем, и сам в ту пору словно остепенился, больше сидел на месте в своём любимом парадизе, меньше стал скакать из одного конца России в другой, ведь поездки в двуколке по российскому бездорожью требовали железного здоровья. А здоровье-то убывало. Стоило съездить по весне на Ладожский канал, посмотреть работы, которые шли зело трудно и где людишки мёрли яко мухи, как поясницу так растрясло, что, вернувшись, сразу слёг и стонал несколько дней. Новый царский лекарь Блюментрост, сменивший скончавшегося Арескина, впервые почувствовал свою силу и стал выговаривать Петру за ту поездку. Пётр помнил, конечно, что отец Блюментроста лечил ещё его батюшку, Алексея Михайловича Тишайшего, но он-то сам «тишайшим» отнюдь не был. Накричал на лекаря, едва не прибил его палкою. Затем сказал уже отходчивее: «Болезнь упряма, природа знает своё дело! Но и нам надлежит бороться и заботиться о пользе государства, пока силы есть!» И, едва встав с постели, тотчас вернулся к государственным делам и заботам. Ныне, когда все войны счастливо закончились, более всего Петра тревожили дела внутренние. Государства всеобщего блага построить не удалось. Немногие, яко Меншиков, сказочно богатели, большинство впадало в нищету и убожество. И не о мужике речь шла — к нищете русского мужика привыкли.

Хуже иное: беднело северное купечество, после того как вся торговля из Архангельска повернулась в Петербург, где все дела вершили купцы-иноземцы; нищало среднее и низшее шляхетство, оторванное пожизненной воинской службой от своих деревень; стонал от возросших налогов посадский люд. Озолотились только близкие ко двору вельможи. Ране Пётр богатству ближних радовался, но теперь, при общем разоре, оно стало вызывать у царя иные чувства. Пётр всё чаще стал задумываться: а отчего это у сибирского губернатора, князя Гагарина, карета с золочёными колёсами? На какие такие шиши помощник Толстого по делам Тайной канцелярии Скорняков-Писарев, став главным управляющим на стройке Ладожского канала, сразу воздвиг себе пышные хоромы в Петербурге? Откуда берёт многие тысячи господин вице-канцлер, новоявленный барон Шафиров?

Гагарина, Скорнякова-Писарева и обер-фискала Нестерова казнили, барона Шафирова в последнюю минуту сняли с плахи и заточили в темницу, но прав был обер-прокурор Ягужинский: воровства в России, видать, не извести! Одних казнили, заменили новыми, но те ещё более развернулись.

Друг любезный, Данилыч, средь бела дня ограбил целый полк на Украине, украл землю у казаков. Пришлось назначать ревизионкомиссию по делу светлейшего. Проворовался и другой бывший любимец, Артемий Волынский. Пришлось и в Астрахань назначить следствие. От всего этого у Петра часто случались припадки, болела голова. Хорошо ещё, что рядом друг верный, Катеринушка, снимает боль, успокаивает. Больного Петра посетил посол французский, маркиз Кампредон. Просил не огорчаться — ведь всё в этом суетном мире относительно, а наше существование заключено в трёх словах: жить, умереть и быть судимым вышним судом!

J Впрочем, похоже, француз-то о вышнем суде молвил для красного словца. Маркиз Кампредон настолько был поглощён суетными житейскими делами, что о Боге особливо и не задумывался. После Ништадтского мира и провозглашения Петра императором маркиз всецело был занят сладкой мечтою: сосватать одну из русских принцесс — Анну или Елизавету — за подрастающего в Париже короля, Людовика XV. Пётр замыслам тем не противился. Правда, за Анну сватался какой уже год живший в Санкт-Петербурге герцог Голштинский, но у Лизаньки рука была свободной и Пётр готов был отдать любимую дочь за Бурбона. Сие укрепило бы и престиж молодой империи, и франко-русский союз, основу которого заложил ещё Амстердамский договор 1717 года, заключённый после путешествия царя во Францию. Там, в Париже, Пётр не только сам видел пятилетнего короля, но и, подхватив его на руки, поднялся с ним по лестнице, весело бросив встревоженным придворным: «Всю Францию несу на себе». Так что впечатления о Людовике у него были самые добрые. Ведь король-мальчик смеялся, доверчиво прижавшись к огромному дяде. И потому маркиза Кампредона принимали при петербургском дворе с отменной учтивостью, а в Париж был отправлен в свой черёд опытнейший дипломат князь Куракин, дабы способствовать тому сватовству.

Словом, не только дела внутренние, но и дела семейные стояли ныне на первом месте, и, само собой, Екатерина имела в последних равный с ним голос.

И чтобы придать больше блеска своей семье и прикрыть как-то простолюдинство своей жёнки перед родовитыми Бурбонами, император решился наконец короновать Екатерину. Ведь когда они венчались после Прутского похода, коронации Екатерины не было. Впрочем, он и сам не был тогда ещё провозглашён императором. Ныне же иное... Для блеска и славы империи нужна была и императрица.

И вот 15 ноября 1723 года вышел царский манифест к своим подданным, в коем указывалось, что во всех «наших трудах наша любезнейшая супруга государыня Екатерина великою помощницею была... и во многих воинских действах, отложи немочь женскую, волею с нами присутствовала и елико возможно вспомогала, а наипаче в Прутской кампании с турки, почитай отчаянном времени как мужески а не женски поступала, о том ведано всей нашей армии и от них несумненно всему государству...». И далее манифест заключал, что данною нам от Бога за такие супруги нашею труды...» Екатерина достойна императорской короны.

Коронация в Москве состоялась, однако, только через полгода после выхода манифеста, 7 мая 1724 года.

Причин той задержки было две: во-первых, будущая императрица желала обновить свой гардероб и вообще предстать на коронации в Москве во всём блеске, а во-вторых, обнаружились и некоторые супротивники. Среди народа многие толковали: «Нестаточное дело женщине быть на царстве, она же иноземка». Иные смельчаки прямо заявляли: «Креста ей целовать не буду! Коль баба царём, то пусть ей бабы крест и целуют!» Среди раскольников снова пошли толки об антихристе и его полюбовнице. Ну да то чернь, против неё и полиция, и войско есть. Но супротивники коронации простой лифляндки императрицей открылись и средь знатных вельмож. И первым среди них был родовитейший боярин, князь Дмитрий Михайлович Голицын, с 1721 года ставший президентом Камер-коллегии и ведавший посему всеми финансами империи.

У Петра к этому боярину, потомку великого князя литовского Гедимина, по знатности рода превосходившего самих Романовых, отношение было двоякое. С одной стороны, он знал князя Дмитрия Михайловича как опытного дельца, дипломата и управителя. Пётр хорошо помнил, что не кто иной, как Голицын, посланный с посольством в Стамбул после Нарвской конфузив, сумел тогда удержать турок от войны и подтвердить с ними в 1701 году мирный договор.

Назначенный после того губернатором на Украину, князь Дмитрий двадцать лет сидел в Киеве и крепко держал в своих руках столицу Украины. Петру деться было некуда: разве не Голицын предупреждал его о готовящейся измене Мазепы, а ведь мог за ту честность разделить злую судьбу Кочубея и полковника Искры! Когда же изменник-гетман переметнулся на сторону шведов, кто, как не Голицын, привёл свою пехоту в помощь драгунам светлейшего? Та пехота и взяла штурмом гетманскую столицу Батурин, где Мазепа накопил для шведов огромные запасы боеприпасов, провианта, фуража и разного воинского снаряжения. И в час Полтавы киевский генерал-губернатор успел перекрыть путь к Днепру другому соратнику Карла XII, польскому королю Станиславу Лещинскому, не допустил соединения орляков со шведами. Словом, внёс свою прямую лепту и в Полтавскую викторию. Все эти заслуги своего наместника на Украине царь хорошо помнил, потому я держал его в Киеве до конца Свейской войны. Знал Пётр и ещё об одной достойной черте у Дмитрия Михайловича. Старый князь отличался неслыханной среди петровских вельмож честностью. Всем ведано было, что за время своего долгого правления на Украине он не взял себе и полушки из царской казны. За небывалую среди вельмож честность он, собственно, и был назначен Петром руководить всеми финансами империи.

Но ведал Пётр о Голицыне и иное. Хотя Дмитрий Михайлович и служил ему верой и правдой, но многие царские начинания открыто не одобрял за их поспешность и неосновательность. Особливо выступал против преклонения перед всем иноземным и среди ближних людей часто говаривал: «К чему нам сии затеи? Разве мы не можем жить так, как живали наши отцы и деды, которые не пускали к себе иноземцев!»

Впрочем, царский указ ехать в Венецию учиться морскому делу Голицын выполнил и в свои тридцать четыре года отправился в славянские владения Венецианской республики. Но в Рагузе и Дубровнике он занимался не столько навигацией, сколько учился у знаменитого славянского учёного мужа Мартиновича, от коего приобрёл глубокие познания в политических науках. Будучи уже в Киеве, он продолжал те знания углублять, собирая труды Гобезия и Локка, Лисия и Гуго Гроция, сатиры Боккалини и гишторические сочинения Пуффендорфия. Многие из оных книг он повелел студентам Киевской греко-славянской академии перевести на русский язык. Вот почему, когда Пётр принялся за составление внутренних законов для Российской империи, князь Дмитрий стал ему первым помощником. Именно Голицыну и служащему под его началом Генриху Фику Пётр поручил ознакомиться со шведскими законами и постановлениями, дабы самые пригодные перенести в Россию. С тем Фика командировали в Швецию, сам Пётр частенько наведывался на подворье своего президента Камер-коллегии. И толковали царь и Голицын не только о налогах и прибытках государственных, но и о нужных переменах в суде, местном и вышнем управлении.

Пётр настолько ценил своего старика (хотя князь Дмитрий всего на десять лет был старше Петра, но от многих умствований рано поседел и в свои шестьдесят и впрямь казался стариком), что не раскатывался прямо к крыльцу боярина, а оставлял двуколку у ворот я шёл через двор пеший, в сенях же спрашивал внука: что дед, уже молился? И если оказывалось, что старый князь ещё бьёт поклоны в молельне, проходил в его библиотеку, брал какую-нибудь учёную книгу и ждал. Пожалуй, только к Якову Долгорукому Пётр относился с таким видимым почтением, как к князю Дмитрию.

Но оказалось, одно дело — внимать советам учёного князя, другое — слушать его возражения царской воле в Сенате. Добрые советы Пётр умел всегда выслушивать (принимать или не принимать — на то была его воля), но открытого супротивства не терпел. Особливо когда князь Дмитрий осмелился возражать по столь личному для императора делу, как коронация Екатерины. Дело сие Пётр почитал сугубо семейным, понеже ещё в начале 1722 года издал указ о наследии престола, где прямо заявлял, что в воле государя самому себе назначать наследника, не считаясь со старшинством. Уже тогда Голицын говорил ему, что сей указ — нарушение древнего русского права, по которому престол переходил после кончины монарха к старшему сыну или его внуку. Поелику сыновей у Петра боле не было, и царю, и князю Дмитрию было ясно, что речь идёт именно о внуке — сыне несчастного Алексея, Петре Алексеевиче. Пётр тогда те речи боярина оставил втуне, поскольку разговор был тайный, келейный. Но теперь сей гордец вздумал супротивничать открыто, объявив в Сенате, что негоже короновать Екатерину после того, как она уже двенадцать лет была венчанной женой государя, и ничего, вполне обходилась, без всякого умаления царскому имени, и без короны. Все сенаторы, и Голицын конечно, сразу же поняли, что коронацией Екатерины Пётр указывает на неё и её потомство как на своих прямых наследников и отодвигает в сторону от наследства своего внука. Речи супротивника тотчас передали царю.

Будь вместо Голицына светлейший князь Меншиков, в тот же час ознакомился бы с царской дубинкой. Но князь Дмитрий был удостоен большего: его лишили всех регалий и званий и посадили в казематы Петропавловской фортеции.

И здесь Екатерина (то ли по своему природному уму, то ли по наставлениям Меншикова) сделала ловкий шаг: сама попросила Петра простить вину Голицына. Лифляндка хорошо понимала, что за князем Дмитрием стоит вся старомосковская знать, с которой Она в случае кончины хозяина сразу окажется с глазу на глаз в окружении немногих верных людей. И здесь Екатерина вдруг поймала себя на мысли, что уже давно, с того памятного царского указа о наследстве, подумывает о скорой кончине хозяина.

И самое удивительное, что подумал о том же и Пётр, правда по-иному: а что будет с моими сороками-воровками, дочками любимыми, ежели я вдруг умру? Почувствовал он в ту минуту какую-то страшную внутреннюю слабость и понял, что о скорой своей кончине он впервые думает всерьёз. А поскольку думал всерьёз, то сразу понял, что матка-полковница, пожалуй, права и не стоит сейчас ему ссориться с родовитой знатью.

Посему Пётр скоро повелел князя Дмитрия без суда из казематов освободить, вернуть все ему регалии, чины и звания, но обязать во время коронации нести за Екатериной шлейф её императорской мантии. И лифляндка была страшно довольна, что, когда под торжественный перезвон всех сорока сороков колоколов московских она вступала в Успенский собор, шлейф её императорской мантии нёс родовитейший русский вельможа.

Однако хотя широкая императорская мантия для многих закрыла тёмное происхождение Екатерины Алексеевны, но старый князь, хотя и исполнил царскую волю, стоял на своём и в тот же вечер сказал своему младшему брату, славному полководцу и генерал-аншефу Михаилу Михайловичу, прискакавшему в Москву с Украины, где он командовал целой армией: «Цена сей новоявленной императрице самая солдатская: копейка за поцелуй! Для нас, Миша, по-прежнему единый законный наследник — Пётр, сынок несчастного Алексея».

Князь Михайло согласно склонил голову перед старшим братом, волю которого почитал после кончины батюшки как волю отцовскую.

И во многих других знатных домах толковали о том же.

Так короновали в 1724 году Екатерину Алексеевну, а мыслили уже о скорой кончине Петра Великого.

Часть пятая

КОГДА УХОДИТ ЗЕМНОЙ ПОЛУБОГ

Во второй половине сентября 1724 года на берега Невы опустилось тихое бабье лето. Первые осенние дожди прошелестели, и осеннее солнышко заблистало на красных черепичных крышах и отмытых мостовых Санкт-Петербурга. В Летнем саду замелькала белая паутинка, а солнечные лучи с раннего утра приветливо дрожали и дробились в мелко застеклённых, на голландский манир, высоких окнах Летнего дворца и будили молодых принцесс: весёлую, пятнадцатилетнюю хохотушку Лизаньку и старшую, тихую чернобровую красавицу Анну.

Лизанька сама распахивала настежь окна, и в её спальню врывался свежий воздух осеннего сада. Воздух пах горьким дымком от костерков садовников, на них сжигали опавшие листья, узорчатым ковром покрывавшие садовые аллеи и лужайки, на которых ещё клубился утренний туман. Лизанька морщила курносый носик от удовольствия, звонко чихала от утренней сырости.

Анна вставала позднее: томная, строгая. Да и то рассудить надобно — скоро она должна была стать наречённой невестой приезжего заморского принца из Голштинии. Оттого и на младшую сестрицу посматривала свысока, рассуждала о всём со степенной важностью, как и подобает будущей герцогине-правительнице, хотя нет-нет да и завидовала беспечной весёлости Лизаньки. У той ещё всё в тумане, а женихи пребывают токмо в великих замыслах батюшки да в прожектах Коллегии иностранных дел Российской империи.

А меж тем её-то суженый спозаранку уже перед окнам и маячит, явился с приветственной музыкой.

Утреннюю тишину будили звуки флейты и гобоев, небольшой оркестр герцога голштинского начинал свой концерт перед окнами проснувшихся принцесс.

Молодой герцог Карл Фридрих стоял перед оркестром, как полководец перед маленькой армией. Зевал, конечно, в кулак от недосыпу, но что поделаешь — дщерь Петра Великого стоила ранней побудки.

Смешливая Лизанька беспечно перевешивалась из своего окна («как роза с ветки», галантно заметил герцог), смеялась смешной позитуре жениха.

Анна смотрела на сестрицу с досадой: ведь несколько раз и она, и матушка наказывали сестрице не высовываться, потому как европейский политес не велит.

Но до политесу ли Лизаньке, когда столь занимательное действо, как сватовство.

«А жених-то, жених! Разодет в пух и прах, что твой барон Строганов: парижские башмаки на красных каблуках; кафтан не иначе как испанского бархату; камзол золочёный, версальский; кружева и на манжетах, и на жабо точно брабантские... Парик новоманирный, короткий (а наши-то балбесы всё ещё носят длинные парики, волоса до пупа); так-так, а на шляпе-то не иначе как камни-самоцветы! Батюшки, да, никак, он через лорнет на меня пялится... На-кось выкуси!»

Лизанька показала дерзкий язычок женишку и спряталась за занавеску, давилась от смеха. Представилось, что сей талант обернётся золотым шмелём да и ужалит!

Анна на смех Лизаньки не дивилась, хорошо ведала природную весёлость сестрицы. К окну она подходила неспешно, после того как камер-фрау и девки одевали её, втискивали в корсет, поправляли платье на жёстком обруче, взбивали высокую причёску: парик Анна, в отличие от придворных щеголих, не носила, да и к чему ей оный, коли от матушки унаследовала прекрасные природные тёмные волосы. Единую вольность и позволяла: украшала высокую причёску алой розой.

Затем подходила к закрытому окну и через стекло любовалась на своего заморского герцога: жених был и молод, и хорош собой, что же более потребно. И Анна, закрыв глаза, томно поводила головкой в такт музыки и поднимала руку с цветиком, словно шла с женихом в менуэте.

Впрочем, знала ведь плутовка, что сии знаки-Карлу Фридриху весьма приятны; на прошлой ассамблее у Меншикова весь вечер твердил, что с этой розой в волосах и белоснежной поднятой ручкой Анна — вылитая испанка, и ему мерещится уже звон кастаньет. Правда, поначалу Анна задумалась; а хорошо ли сие иль мизерабль выглядеть испанкой? И как послушная дочь спросила, конечно, матушку, которая в сих хитростях куда как искушена.

Екатерина Алексеевна глянула на неё как-то наособицу, точно впервые узрела выросшую дочь, а затем звонко рассмеялась, прижала к пышной груди и прошептала необычно, заговорщически:

— Конечно же хорошо, дурёха ты моя, дурёха! Испанка — сие страсть, и, значит, дюк сей влюблён в тебя страстно!

Впрочем, Анна и без того ведала силу своих чар над герцогом. Третий год Карл Фридрих в Петербурге и всё ждёт от батюшки слова согласия. Видно, такова их судьба: дождётся! Потому она была совершенно спокойна и не разделяла тревог матушки; твёрдо верила: чему быть, того не миновать!

Меж тем Екатерину Алексеевну, в отличие от дочки, мучило многое: «А вдруг герцог передумает аль с ним что случится? Вон ведь как его спаивают и у Апраксиных, и у Меншиковых! При дворе в Санкт-Петербурге всем памятно было, как ещё один герцог — тот, Курляндский, обвенчавшись с царевной Анной Иоанновной, на собственной свадьбе так упился, что после оной вскоре и помер. И кукует сейчас Анна Иоанновна одиноко и печально на пустынном подворье герцогского замка в Митаве. А ну как и мою Анхен такой же злой случай ждёт-поджидает?» Екатерина Алексеевна даже с другом своим старинным, Александром Даниловичем Меншиковым, о том переговорила, и светлейший обещал помочь, упредить вельмож. И спасибо, слово сдержал и герцога голштинского перестали доставлять с ассамблей пьяным в стельку, бревно бревном.

Но самая-то великая опасность для счастья Анны таилась, пожалуй, совсем рядом за стенкой, где похрапывает хозяин, господин первый бомбардир Пётр Алексеевич. «И что ему, чёртушке, ещё в голову взбредёт? — не без печали рассуждала по ночам Екатерина, ворочаясь « пуховой постели. — Мало, вишь, ему герцогского титла, подавай в семью королевский. И эта стрекоза французская, маркиз Кампредон, так и блестит перед очами хозяина: молодой-де король Людовик Пятнадцатый растёт не по дням, а по часам и вот-вот войдёт в полную силу. А моей-то Анне каково в девках маяться и ждать, пока Бурбон повзрослеет?! Хорошо ещё, в последнее время маркиз переменил фронт, заводит ныне беседу о Лизке — птенчике. Ну да той ещё петь и чирикать! А с Анной надобно было не медлить. Сегодня же переговорить с хозяином... — решила Екатерина Алексеевна. — Потребно невзначай соглашаться, дабы не упустить герцога. Министр-то его Бассевич на днях уже об отъезде речи повёл. А герцог-то влюблён. Почитай, каждое утро является с приветственной музыкой... — Екатерина Алексеевна глянула в окошко. — Вот и опять здесь!»

Она наблюдала за щёголем-женихом и его свитой сбоку, из поварни, где проводила обычную утреннюю ревизию. Многое во дворце Екатерина Алексеевна доверила своему обер-гофмейстеру Василию Олсуфьеву, но токмо не кухню. Сказалась, должно быть, старая привычка, идущая ещё с сиротских лет, проведённых в услужении у пастора Глюка в Мариенбурге, где она тоже ведала кухней, а до того ещё наголодалась изрядно. Потому кухню и винный погреб Екатерина оставила за собой, и никакому Олсуфьеву сюда ходу не было. Да и взгляд тут потребен зоркий: не то шельмецы-повара тотчас всё растащат.

Екатерина Алексеевна с удовольствием осмотрела свою просторную поварню: всё чисто, прибрано, сияют в солнечных лучах до блеска отмытые кастрюли и сковородки, сверкает серебряная посуда, запертая в особом шкапчике.

Здесь, среди кастрюль, Екатерина Алексеевна чувствовала себя полным генералом. Выслушала доклад старшего повара, сама проверила кладовые, где висели окорока и копчёные колбасы, доставленные из Ревеля; спустилась в ледник, полюбовалась на огромных замороженных осётров — дары астраханского губернатора; заглянула в винный погреб, где рядами высились крепкие бочонки с бургонским, мозельским, венгерским винами. Виночерпий доложил, что вечор доставили бочонки с добрым токаем — подарок государю от князя Эстерхази. Екатерина Алексеевна сама попробовала вино — не отравлено ли? Но токай был отменный, не заметила, как и выпила стаканчик до конца. Распорядилась подать его к обеду — токай был любимым вином хозяина. А впрочем, угодить Петруше проще простого. С утра ест токмо холодное мясо с солёными огурцами и мочёными яблоками. Так что забота здесь была не хитрая: отправить в царский кабинет холодную курицу, да чтоб с водкой, настоянной на разных полезных кореньях, которые водку крепили и придавали ей особый вкус. Придворные льстецы величали сию водку петровской, поскольку государь сам алхимничал с сим полезным напитком.

Правда, Пётр с утра выпивал токмо одну походную чарочку, но Екатерина посылала в кабинет целый штоф, зная, что государь здесь же отличал чаркой угодившего ему вельможу.

Ежели с господином бомбардиром хлопот больших у Екатерины Алексеевны по кухонной части поутру не было, то когда дело доходило до собственного стола, приходилось крепко подумать: ей самой и Лизаньке никак нельзя марципанов и прочих сладостей, не то тотчас разнесёт! Крупны были в теле! Екатерина вздохнула. До сладостей она была великая охотница.

«Зато Анна — совсем другое дело: и в кого такая вертлявая оса уродилась? Талию пальцами обхватишь. А впрочем, в кого же, как не в меня! — Екатерина Алексеевна про себя улыбнулась и выпила рюмочку анисовой, душистой. Увидела, как за окном музыканты собирают уже свои инструменты, а щёголь-герцог раскланивается перед принцессами. — Ведь и у меня была столь тонкая талия, что первый-то муженёк, бравый шведский драгун, бывало, брал её в две ладони. — Екатерина выпила ещё рюмку анисовой, хихикнула: — Надо же, столько лет того шведа не вспоминала, а тут... — Выпила третью рюмку и показала язык вслед уходящему герцогу. — Хотя ты и кавалер-щёголь, но мой-то нынешний талант во всём поизрядней будет! — Вздохнула, зажмурилась, и тотчас представился во весь рост знатный красавец, камергер Виллим Монс, дорогие сладкие губы. — Как он целовал эту грудь! Но только грудь, и ничего боле, потому как она императрица, и боле нельзя. — И тут же задумалась: — А отчего же нельзя? Ведь за окном бабье лето, самый что ни на есть праздник. Как это у русских говорят: «В сорок пять баба ягодка опять!»

Екатерина оглядела покрытый осенним золотом Летний сад. «Вся природа ликует, а я разве не часть оной?»

И явилась дерзкая мысль: «Хозяина-то черти ныне в Олонецкие заводы гонят. А я не поеду, сошлюсь на женскую хворь. И останусь в Санкт-Петербурге — себе во всём вольна. Ведь я ныне коронованная императрица!»

Коронация Екатерины свершилась в Москве ещё по весне, но она всякий раз поражалась своему новому состоянию. «Императрица!» — это слово переливалось для неё излюбленными голубыми алмазными подвесками. И это слово решило всё. «Разве я себе не вольна?!» — билась дерзкая мысль. «Вольна, во всём вольна, ведь ты ныне императрица!»: — ответствовал ей какой-то тайный бес. И она этому бесу поверила.

Когда камер-лакей распахнул перед ней увенчанные амурами светлые двери, солнечный луч упал к её ногам, и по тому лучу золочёным кузнечиком подскакал он, душонок, дорогие сладкие губы. Согнулся в изысканном поклоне, чмокнул в ручку, заглянул бесстыже прямо в глаза. Обмерла сердцем, но глаза не отвела, взглядом ответила. Виллим, конечно, всё понял, усмехнулся уголком губ, громко объявил, что все бумаги по делам вотчинной канцелярии подготовил и может сделать доклад по ним её величеству в любое угодное время.

— Пройди в мой кабинет и жди! — властно приказала Екатерина и грозно оглядела защебетавших фрейлин.

Девки так и зыркают, не дай Бог, учуют нечто, тотчас передадут хозяину. «С ними надо ухо ой как востро держать! — подумала Екатерина. — Иные ведь о том лишь и мечтают, как бы занять моё место. В Астраханском походе, к примеру, Машка Кантемир сама под пьяного хозяина легла и даже понесла от него. А ещё природная княгиня! Да Бог миловал, случился выкидыш, Кантемиршу прогнали со двора. Не то, говорят, уже и корону царскую примеряла!» В тёмных глазах императрицы наливался такой гнев, что фрейлины тотчас замолкли и потупили очи.

Одна гордячка Головкина дерзко выдержала её взор и, похоже, даже усмехнулась нехорошо. «Ну, погоди, барышня! Отплачу я тебе, даст Бог, за все свои страхи!» — зло подумала Екатерина, но в сию минуту отвлёк её весёлый толстячок, этаким колобком подкативший к руке. То был любимый шут, Ивашка Балакирев Екатерина благоволила к нему наособицу, поскольку приведён он был ко двору Виллимом Монсом, у которого выполнял самые тонкие и тайные поручения.

— Зачем, матушка, гневишься! С утра сердце горячить — к вечеру устанет! Аль сов какой видела, так скажи, я тебе любой сон отгадаю! — тоненьким дискантом проверещал Балакирев, и круглое лицо его расползлось в такую дурацкую улыбку, что стало похоже на широкий масленый блин.

— А сон и впрямь был чуден! — горловым, искусственным голосом пропела Екатерина. — Будто гуляю я с фрейлинскими девками по летнему огороду и налетел вдруг вихорь и у Катьки Головкиной платье сзади на голову задрал, а под платьем-то ничевошеньки...

Тут, как и ожидала Екатерина, все фрейлины дружно захихикали и обернулись к побелевшей от злости Головкиной.

— А из-за кустов вдруг как выскочит белый козёл, как поддаст Катьке под голый зад... И к чему бы сие? — Екатерина Алексеевна в недоумении развела руками.

Фрейлины уже не хихикали, а ржали, яко молодые кобылицы. А Балакирев нежданно упал на четвереньки и с диким воплем: «Бее! Блее!» — козликом поскакал на Катиш Головкину. Та едва успела подобрать тяжёлое парчовое платье, чтобы шут не обмарал слюною.

— Государыня, позвольте мне выйти, мне дурно... — пробормотала Головкина.

— Иди, матушка, иди! Да снам чужим и наветам чуждым не особо-то доверяй! — уже добродушно молвила Екатерина.

«Петербургская злая оса», как в свете звали Головкину, пулей вылетела из залы. Смеющиеся фрейлины вытирали слёзы на глазах. Посмешила матушка-царица на славу. Шутка удалась, и Екатерина милостиво возложила руку на плечо Догадливо подскочившего шута и прошествовала в свой кабинет, где её нетерпеливо поджидал Виллим Моне, дорогие сладкие губы. Занятия предстояли личные, но отменно важные: по делам собственной вотчинной канцелярии её величества.

— Своя рубашка — она завсегда ближе к телу! — весело осклабился Балакирев, закрывая дверь в кабинет Екатерины.

В то самое время, когда Екатерина Алексеевна решала дела семейные, на другой, мужской, половине дворца решались вопросы самые важные, государственные.

Закутавшись в долгополый персидский халат (трофей из последнего похода), Пётр I, вопреки обыкновению, никого из вельмож к себе не допустил и сидел в своём кабинете совершенно одиноко, нацепив на нос смешные голландские очки в тонкой оправе. Очки эти он купил ещё во время своей второй поездки в Амстердам, и очки те были от дальнего взгляда. Потому как ныне, когда великими викториями и славными мирными трактаментами закончились все войны и походы, взгляд на дела российские должен был быть не дальний, сквозь пороховой дым, а ближний, пристальный, как через микроскоп голландца Левенгука.

Надобно было заняться внутренними законами и установлениями для молодой империи. Впрочем, Пётр I готовился к этим трудам уже третий год, когда сразу после Ништадтского мира отправил в Швецию молодого гамбургского юриста Фика, дабы оный ознакомился со всеми законами и установлениями Шведского королевства. Тогда он ещё полагал, что шведы, которые оказались учителями в трудах воинских, такими же явятся и в трудах мирных.

Но вот Фик явился недавно из своего заморского вояжа и объявил, что хотя законов в Швеции много и он привёз с собой целый сундук фолиантов, законы те сами шведы, после того как погиб Карл XII, все переменили и шведская аристократия там ныне такую власть забрала, что Швеция, почитай, стала родной сестрицей польской шляхетской республике, Речи Посполитой. Ну а политичные порядки в Польше, где «каждый шляхтич в огороде был равен воеводе», Пётр I и его приближённые сами отменно ведали. Во время Северной войны случалось, что почти вся Речь Посполитая была под русской рукой.

Посему Пётр определил Фика в Камер-коллегию, ведавшую всеми финансами Российской империи, и приказал ему на досуге разобраться со шведскими законами вместе с президентом коллегии князем Дмитрием Михайловичем Голицыным. «Старик он злой, желчный, супротивник многих моих перемен, но не шепчет о том за спиной, а говорит прямо, открыто. К тому же и сам учен в Италии и Рагузе, читал и Макиавелли, и Томазия Гоббса, и Локка, и Гуго Гроция. В сих делах ему нет равных...» — думал Пётр, отдавая Фика под начало Голицына и приказав обоим подготовить ему краткий экстракт, что из прежних шведских законов пригодно для империи Российской.

Пока же, дабы не тратить время втуне, Пётр решил завершить то, что было начато, да не закончено сполна: «Гисторию Свейской войны» и «Морской устав». Он положил себе за правило каждое утро натощак, пока голова ясная, три часа сидеть за письменным столом, и так же как он выполнял все свои зароки, выполнил и этот. К немалому удивлению вельмож, не мчался с утра в Адмиралтейство и не шёл к Нартову в токарню, а сидел перед листом чистой бумаги. И здесь понял, сколь трудна бумажная работа. Правда, дописывать Морской регламент было легче, чем сочинять общую «Гисторию», ведь первые морские установления он дал ещё в молодости, во втором Азовском походе в 1696 году.

Сколь давно всё это было — и весенний разлив Дона, и скрип сотен уключин на галере «Принципиум», и весёлый дебошан французский Франц Лефорт, определённый, к немалому удивлению, в великие адмиралы... Пётр закрыл глаза, вытянул на столе огромные жилистые руки... и увидел вдруг, как качается на мачте передней галеры красный фонарь. Такие фонари он приказал поднять на мачтах каждого судна, дабы в ночной тьме не налетали друг на друга, не мешали порядок в караване. И порядок в караване он тогда наладил, а вот как наладить порядок между людьми? Конечно, в старину говорили: порядок от Бога! Но Божий порядок есть только на небесах, а здесь, на земле, порядок соблюдает власть помазанника Божьего, его власть! И ныне, когда он дорабатывал статьи «Морского устава» (первое издание уже вышло), приходилось вникать в самые мелочи.

Он задумчиво погрыз ноготь (дурная привычка, от которой отвыкнуть так и не мог) и застрочил быстро, пропуская буквы, спешил, дабы не забыть в Регламенте простого матроса и на берегу, так как гуляют морские черти здорово и крепко. «Аще кто девицу изнасильничает, — разлетались брызги чернил, — да сказнён будет смертию». Пётр остановился, вспомнил, как по взятии Нарвы самолично заколол несколько таких насильников. Подумал, что снова явится большая кровь, и приписал уже отходчиво: «При суждении о сих делах судья должен поступать, впрочем, с великим рассуждением: где и когда сие учинено, кричала она или не кричала, есть ли у неё ссадины или кровоподтёки, когда она на то жалобу принесла, тотчас же или помедлив день или два... тогда часто по всему видно бывает, что и она к тому немалую охоту имела. Некоторые, правда, полагают, что публичная девка изнасилована быть не может, но сие неправильно, ибо насилие всегда есть насилие, и надо на самое дело и обстоятельства смотреть, невзирая на персону, над коею учинено». Пётр довольно хмыкнул, подписал: «Статья 116».

День с утра задался, не упущено было ещё одно, пусть и малое, но дело.

«Вершить дела с утра, что открывать путь аппетиту!» — мелькнули слова покойного доктора Арескина, с которым вместе ездил в Париж, посетил там заседание Академии наук.

И тотчас вспомнилось, ещё одно незавершённое дело. Славный французский географ, академик Делиль, тогда, в Париже, просил снарядить экспедицию, дабы спроведать, соединяется ли Азия в Сибири с Америкой. И он обещал сие спроведать.

Вернувшись из Парижа уже в январе 1719 года, отправил в Восточную Сибирь двух навигаторов, Ивана Евреинова и Фёдора Лужина, наказав им строго: «Ехать вам до Тобольска, и от Тобольска, взяв провожатых, ехать до Камчатки и далее... и описать тамошние места, сошлася ль Америка с Азиею, что надлежит зело тщательно сделать».

Навигаторы были в той командировке три года, но за неимением на Камчатке больших судов в открытый океан выйти не смогли и недавно представили токмо карту ближних к Камчатке Курильских островов. Ныне следовало снарядить в те края великую экспедицию и поставить во главе оной знающего и толкового капитана. И сие надобно обдумать и обговорить с генерал-адмиралом. Пётр вышел в столовую, где уже был накрыт малый стол. За столом и не заметил, как съел кусок холодца, потом налил чарку «Петровской» и обвёл глазами столпившихся у дверей вельмож.

— Фёдор Матвеевич! Присаживайся! — повелел он генерал-адмиралу Апраксину.

Поднёс и ему чарку. Генерал-адмирал крякнул, но выпил бодро, по-моряцки. Пётр одобрительно усмехнулся, затем спросил озабоченно:

— Кому можно отдать команду над назначенной Великой северной экспедицией?

— Да лучше коммодора Витуса Беринга, пожалуй, и не сыскать! — сразу нашёлся генерал-адмирал.

Фёдор Матвеевич Апраксин, может, и не был великим флотоводцем, но капитанов своих знал хорошо, и Пётр ему в том крепко верил.

— Витус Беринг — потомственный моряк, многому учен, и хоть и датчанин, а говорит обычно по-русски, да и с нашими офицерами и матросами в обхождении прост! Такой моряк, государь, в деле не подведёт! — Апраксин загорячился.

Вот эту черту и любил Пётр в своём генерал-адмирале — Фёдор Матвеевич за своих офицеров всегда горой. Пётр весело улыбнулся, вспомнил, как однажды застал он генерал-адмирала, самолично загоняющего сваи на Крюковом канале вместе с кадетами из Морского корпуса. На царский вопрос, что значит сие магнифико, генерал-адмирал ответствовал честно, не лукавя: коли определил петербургский губернатор, светлейший князь Меншиков, сих отроков, вместо того чтобы флотскому искусству обучать, тяжёлые сваи на каторжной работе забивать, то и он, адмирал, будет им в том прямой помощник. А кораблями и флотами пусть приказчики Меншикова управляют!

Пётр честность ту оценил, тут же приказал кадет возвернуть в Кронштадт на корабли и отдать в науку добрым капитанам. Алексашку же познакомил в тот день ещё раз со своей дубинкой, правда, келейно. «Да, видать, понапрасну. Сей прощелыга давно мою дубинку почитает за царскую милость!» Пётр глянул в дальний угол, где смиренно укрывался светлейший. И пришла вдруг лютая злость на сердешного друга — ведь на столе давно лежит бумага от генерал-прокурора Ягужинского, в коей перечислены многие вины светлейшего. И среди оных — самая страшная: мало того, что уворовал миллионы, так ещё перевёл многие тысячи на амстердамский банк.

«На чёрный день. За границу бежать изготовился, друг сердешный!» Пётр поманил к себе пальцем Меншикова.

Светлейший подошёл робко, как бы ожидая удара. Да и то сказать, судьба его в последнее время была самая незавидная. После раскрытия почепского дела, в коем выяснилось, что светлейший без стыда без совести уворовал в Почепе земли у казаков Стародубского полка, ему пришлось не только возвернуть захваченную землю, но лишиться прежней царской милости и доверия: Меншиков был снят с должности первого президента Военной коллегии. Его оставили, правда, сенатором, но настырный обер-прокурор Пашка Ягужинский продолжал вести следствие о многих винах светлейшего, и мало ли что прокурор мог ещё раскопать, понеже во времена своего великого фавора Александр Данилович и впрямь перестал различать, где его собственная казна, а где государева. А ведь был богатейшим, вельможей в Российской империи, имел сто тысяч душ крепостных, рыбные промыслы на Каспии и на Белом море, соляные варницы, стекольные, суконные и шёлковые мануфактуры, дворцы в Петербурге. «Так нет, всё ему мало, мало и мало. Ещё свои долги казне не возвернул, а уже сразу за Почепом требует себе на Украйне Батурин». Пётр как бы с любопытством взглянул на побледневшего от страха Меншикова. Но не вскочил, не закричал, не прибил. Гнев его словно ушёл в печаль о старом и верном камраде, с которым прошли все молодые годы. Сказал тихо:

— Ты, мейн фринт, возьми-ка бумагу нашего генерал-прокурора и ответствуй ему честно по каждому пункту. — Потом добавил вроде бы беззлобно, но так холодно и отстранённо, что Меншиков даже вздрогнул: — А коли не оправдаешься по всем пунктам, особливо по вкладу в банк амстердамский, пеняй на себя!..

«Уж лучше бы побил, как встарь, дубинкой, мы ведь ничего, мы к тому привычные!» — тоскливо подумал Меншиков, забирая из рук Петра ябеду Пашки Ягужинского. Вспомнил, как Екатерина Алексеевна, его всегдашняя заступница, передала честно, что царь молвил при последнем с ней разговоре: «Ей-ей, Меншиков в беззаконии зачат, и во всех грехах родила мать его, и в плутовстве скончает живот свой». А под конец хозяин так рассердился, что закричал дико: «Коли он не исправится, то быть ему без головы!» — с ужасом шептала ему Катя, и по этому шёпоту Меншиков понял, что его старинная полюбовница говорит чистую правду.

— Ступай, ступай! — напутствовал его Пётр. — Мне тут с господами министрами о государственных делах переговорить надобно, а ты поди подумай о своём!

И эти слова царя сразу отдалили Александра Даниловича от других вельмож, которые отшатнулись от него, словно от зачумлённого. По образовавшемуся меж ними коридору Меншиков ступал как-то странно, вышел из дворца на полусогнутых.

А к царю один за другим стали подходить с докладами президенты коллегий, сиречь министры. И о том, что времена ныне переменились, лучше всего говорил порядок докладов. Первыми подошли не военные, а министры статские.

Сначала отдал Петру бумаги на подпись президент Камер-коллегии князь Дмитрий Михайлович Голицын, ведавший всеми финансами империи. За ним шёл друг Голицына, бывший посол в Голландии и в Англии, а ныне президент Юстиц-коллегии граф Андрей Артамонович Матвеев. Потом следовали доклады Мануфактур- и Берг-коллегий, за ними отчёт давала Коммерц-коллегия, и только в конце Пётр заслушал доклад нового президента Военной коллегии князя Аникиты Ивановича Репнина. Такая очерёдность лучше всего говорила о перемене обстоятельств в положении Российской империи. Ведь осень 1724 года была второй мирной осенью для России после длившейся двадцать один год Великой Северной войны и состоявшегося сразу за ней Каспийского похода Петра I. «И что нам за царя-воина дал Господь! — громко роптали во всех городах и весях, когда Пётр затеял тот Каспийский поход. — Не успела одна война победно закончиться, как он уже на новую собрался!»

Но, к счастью для россиян, новый военный поход закончился быстро: до Персии Пётр I не дошёл, а взяв Дербент, скоро возвернулся в Москву. Впрочем, во время триумфального вступления царя в Первопрестольную на красном чепраке арабского аргамака возлежали ключи от оного Дербента, а город сей, как ведомо было многим, сам по себе был ключом ко всему Кавказу и Азии, и война там продолжалась без Петра. Генерал Матюшкин по царскому указу занял Баку, а лихой полковник Шипов вошёл и в саму Персию, где взял столицу провинции Гилянь — город Решт. Но та война была уже малая, удалённая, и её как бы и не было, поскольку союзный персидский шах сам отдавал города и провинции под царскую высокую руку, дабы их не заняли турки. Но и с турками Петру I удалось в 1724 году заключить соглашение, война с ними была отодвинута, хотя на Украине и стояло шестидесятитысячное русское войско под командой лучшего петровского генерала князя Михайлы Голицына. В Стамбуле ведали о том войске и от войны с Россией на юге воздерживались.

На севере же произошла полная перемена отношений со Швецией, которая не только подписала в 1721 году славный для России Ништадтский мир, но в 1724 году даже вступила в союз с новоявленным российским императором. Словом, впервые за многие годы Россия отдыхала от беспрерывных войн и походов. Никакие внешние неприятели не грозили ей боле, и Пётр мог на покое заняться внутренними делами, которые прежде решались наспех, второпях, на скаку, потому как всё время поджимала война и приходилось сообразовывать с ней свои планы и действия.

Но оказалось, что решать дела внутренние ещё труднее, чем внешние: столько накопилось разных законов и указов за век нынешний, да и за век прошлый, за все годы, прошедшие после «Уложения» батюшки Алексея Михайловича, что временами Петру казалось — через сию толщу ему никогда не продраться.

А ведь пора было подумать и о своём, личном. Последние годы его всё чаще одолевали болезни: особливо почечная скорбутка, от которой он лечился ещё на водах в Карлсбаде и Пирмонте. Вот и ныне ночью всю поясницу тянуло.

Он глянул на стоявший в золотом уборе Летний сад и порешил вдруг: «Сегодня же по ясной погоде отправлюсь на Олонецкие минеральные воды, они, чаю, помогут. Да и на Олонецкие заводы загляну». Карельские лечебные воды были его новиной, и Пётр ими гордился яко первооткрыватель и горячо рекомендовал всем близким. «Но Катеньке осенняя дорога, почитай, невмоготу, придётся одному собираться? Да по дороге надобно работы на Ладожском канале обозреть — пишут, что там людишки мрут яко мухи! А для того дела лучше взять с собой Сашку Румянцева, он только что на Украине все дела с гетманским правлением отменно управил! И ныне дежурным генерал-адъютантом у дверей маячит». Пётр отпустил министров, а Румянцеву приказал остаться:

— Вот что, друг любезный, собирайся в путь-дорогу, сегодня же едем на Олонецкие воды. Да по пути на труды на Ладоге воззрим. Отправимся водою. Распорядись!

Румянцев всё понял с полуслова, выскочил за дверь. Этим и нравился Петру: был скор, решителен и вершил чудеса — статус Венеры из самого Рима достал, след беглого царевича открыл! Пётр своего бывшего расторопного денщика час от часу боле ценил и недавно произвёл в генерал-адъютанты.

— И куда сей оглашённый поспешает, даже меня едва дверью не пришиб! — В столовую вплыла матушка-государыня.

Пётр глянул на неё с удовольствием: Екатерина и в сорок лет хороша — чернобровая, румяная, звон колышет грудью. Подошла, ласково чмокнула его в лысеющее темя.

— Еду, Катя, надобно работы на канале осмотреть, да и на заводах Олонецких побывать.

— Всё-то ты в спешке! А вот доктор Блюментрост не велит. У тебя всего две недели как приступ был! Чаю, не забыл, как кричал?! — сердито спросила Екатерина.

— Помню, помню! — буркнул Пётр. И как не помнить, когда не только почки схватило, но и вышла задержка мочи.

Однако затем глянул на жёнку с хитрецой, яко больной на сиделку, и сказал уже весело:

— Да я ведь, Катюша, не токмо по делам поспешаю. Прежде чем на заводы отправиться, я на воды минеральные загляну, подлечу скорбутку-то!

— А кто же за тебя в Петербурге-то править будет, коль Меншиков в опале? — по-государственному озаботилась Екатерина.

Пётр на то нежданное рвение в государственных делах рассмеялся, а потом ответил уже серьёзно:

— А вот ты и правь! Ведь ты ныне императрица!

Это напоминание о пышной майской коронации в Москве всегда умиляло Екатерину; но сегодня она решила не отступать от мужа, пока весел и отходчив, и снова напомнила о женихе-герцоге, ждущем его царского слова.

— Быть по сему! — ответил наконец Пётр.

Он тоже понимал, что тянуть боле с заждавшимся женихом нельзя. Хотя, ежели подождать, где-нибудь в Гишпании для Аннушки и королевская корона найдётся. Но Гишпания далеко, а герцог здесь, в Петербурге.

— Быть по сему! — сказал твёрдо. — Вернусь с Олонца — устроим помолвку Аннушки с герцогом.

Екатерина не удержалась, звонко чмокнула его в губы. За этот открытый и весёлый нрав, а не токмо за пышные бока, пожалуй, и любил он Катю Василевскую.

«Ишь как командует, собирает хозяина в дорогу!» — не без умиления подумал Пётр. За последние годы он стал наблюдать в себе стариковскую черту — нет-нет да и умилялся от всякого пустяка. Ране за ним такое не водилось!

Шлёпнул Екатерину по дородному заду:

— Ну смотри, правительница! Поджидай своего старика!

На Неве стоял уже скороходный бот, и ветер весело надувал паруса.

И дале дела пошли столь же весело и споро. Целебные воды так помогли, что на Олонецких заводах Пётр собственноручно выковал железную полосу весом в три пуда. Из Карелии в Петербург не спешил, а заглянул сперва в Старую Руссу. Снова он был весь в движении, которое и почитал главным нервом человеческой жизни.

После Старой Руссы, где осмотрел галерную верфь и солеварни, Пётр задержался на день ещё в Новгороде. Он много раз бывал в сём граде проездом, но оставался надолго токмо в начале Северной войны, когда после первой Нарвы здесь собрались разбитые части и возрождалась армия. Тогда же здесь вокруг кремля-детинца воздвигли земляные бастионы, ждали нашествия шведа. Но швед не явился, ушёл в Польшу, а полуразрушенные бастионы и ныне ещё стоят. Пётр взошёл на самый сохранившийся из них, что стоял у реки, и с него обозрел заречные дали. На Торговой стороне в тихом октябрьском тумане высились белоснежные церкви Ярославова дворища; вдали голубыми шлемами воинов Александра Невского поднимались купола Георгиевского собора. Пётр подумал, что и святой князь Александр узрел в свой час и эти дали, и церкви. И полюбил Новгород, и приобрёл здесь славу столь великую, что она пережила века. Вот и он, Пётр, уйдёт скоро из этой жизни, оставив людям свою славу, а новгородские монастыри и церковки будут по-прежнему переглядываться друг с другом. И хорошо, что он в этом году перенёс мощи Александра Невского в свой парадиз на Неве, в лавру. Успел-таки.

Хотя со всеми делами никогда не управишься. Тем не менее он и в Новгороде не токмо церкви смотрел, но успел заглянуть и на парусную мануфактуру, порадовался: столь прочные паруса шили здесь для балтийского флота. А ведь под крепким парусом можно по любой волне бежать.

Эта мысль взбодрила, и хотя чувствовал, как снова тянула боль в пояснице, нашёл в себе силы, пошёл на торжественную службу в Софийский собор. В соборе сел на царское кресло, установленное ещё для Ивана Грозного, оглядел пышный иконостас. Новгородские иконы все нарядные, пёстрого письма.

Службу вёл сам архиепископ Феодосий. Голос яко труба иерихонская, что при маленьком росточке преосвященного преудивительно, — и откуда в нём такая сила берётся? Скорее от великой гневливости. Преподобный Феодосий всегда всем недоволен, и всего ему мало. Пётр определил его первым распорядителем в Синоде, так нет, мечтает быть патриархом. Чтоб быть равным ему, царю.

Пётр с любопытством разглядывал низенького, тучного и краснолицего иеромонаха, пока тот вещал с амвона. Вспомнил, как по нынешней весне имел разговор с Феодосием в Покровском, под Москвой. Батюшка выпил за столом тогда изрядно да и ляпнул: ране, мол, пастыри правили мирянами, а ныне миряне — пастырями. И потому потребно возродить патриаршество во всём его новом блеске.

«И будущим патриархом конечно же себя зрит!» Пётр усмехнулся жёстко, ещё раз глянул на архиепископа. Преосвященный вещал из Апокалипсиса и тоже поглядел в его сторону, как бы грозился: «Аще кто поклоняется зверю и иконе его и приемлет начертание на челе своём или на руке своей, тот имать пити от вина ярости Божией, вина не растворена в чаше гнева Его, и будет мучен огнём и жупелом пред Ангелы святыми и пред Агнцем. И дым мучения их во веки веков восходит: и не имути покоя день и нощь поклоняющиеся зверю и образу его и приемлющии начертания имени его...»

«Так, так, отец преподобный! А я-то думаю: отчего это раскольники меня зверем считают? Оттого, видать, что парсуны мои, яко образы, во всех коллегиях и присутственных местах обретаются. Да что там раскольники, хорош бес и сам отец Феодосий! На людях глаголет, что он, мол, прямой гонитель суеверий, а на деле вопиет, яко юродивый в раскольническом скиту. И не впервой, поди, о каком-то звере болтает. Сие надобно проверить, доносы-то на Федоску со всех сторон шлют».

Пётр погладил отполированные временами ручки кресла, на котором когда-то восседал царь Грозный, я точно ощутил, как переливается в него из прошлого царский гнев.

«Говорят, Иван Грозный все камни в сём храме обстукал, всё клады искал. А мне с посохом стучати непотребно: доподлинно известно, что Федоска во многих новгородских церквах золотые оклады ободрал и в слитки сплавил. Надобно токмо наказать Румянцеву — пусть его людишки проследят и тот золотой Федоскин сундук откроют. Но пока не следует пугать злоязычника, дабы не укрыл сокровищ...» Пётр подошёл под благословение владыки, поклонился. А затем с отстранённым любопытством взглянул на его отвисшие от жира щёки: «На сем челе мы и поставим в Тайной канцелярии царские знаки: вор, дважды вор! Будешь тогда болтать о ненужном мне патриаршестве и строить из себя святого митрополита Филиппа. Воровство и святость не уживаются. Конечно же, опять все закричат, что я зверь, но что поделаешь, ежели я император, а в империи должна быть одна власть. Потому и Синод создал, и сам стал во главе православной церкви!» Пётр перекрестился и, взглянув на икону Вседержителя, вздохнул: «Что ж, великий Боже, и ты гневен в свой час бывал и посему простишь, думаю, и мой гнев, и мои прегрешения. Ведь я твой помазанник на сей грешной земле!» С тем и покинул собор.

Обедать отправился в Юрьев монастырь, где случилось знамение. Монах-ключарь, подавая вино царю, облил его матросское платье. Но Пётр и тут сдержался, да и монах не растерялся, рассмешил, пропел козлиным фальцетом:

— На кого, государь, самая малость, а на тебя вся благодать!

Благодати сей под тройную монастырскую уху хлебнули они с Сашкой Румянцевым изрядно. Давно он не позволял себе таких излишеств, да больно уж горело сердце, возмущённое злыми намёками Федоски.

— Ну скажи, разве я зверь, а не человек?.. — спрашивал Пётр Румянцева, когда стояли уже у корабельного трапа...

— Государь, ты мой прямой благодетель... — Сашка не то поддерживал его под локоток, не то сам за него держался, чтобы не упасть.

— Попомни, я человек, а не зверь! И в звериное число шестьсот шестьдесят шесть я не верю. Человек азм есть, а не зверь! — С тем он и взошёл на корабль.

А утром, когда проснулся в тесной каютке, за иллюминаторами уже весело журчала чистая ладожская вода.

В осеннюю непогоду лучше всего было посиживать дома у камелька или подоле нежиться в тёплой постельке. Екатерина Алексеевна потянулась в сладкой утренней истоме, прислушиваясь, как стучит ледяными пальцами по окну нудный осенний дождик, и подумала: «Всё, кончилось бабье лето». И вдруг явилось: а ведь это и её лето кончается. Вот-вот возвернётся хозяин, и снова потянется с ним и её, почитай, солдатская жизнь: побудка в пять утра, распоряжения по кухне, обязательные ассамблеи, подневольные пьянки при спуске кораблей. А по правде, к чему ей корабли-то? Вчера вот являлись из Адмиралтейства, приглашали на спуск нового фрегата «Скорпион». Не пошла. И торжество отложили до приезда хозяина. Ведала, сколь милы Петру корабельные забавы. Вот и пусть себе тешится, а у неё свои заботы — тонкие, нежные, амурные.

Екатерина глубоко вздохнула, с радостью вспомнила, как вечор столь страстно прижал её у тёплой голландской печки Виллим Монс, что она совсем уже было решилась тут ему и отдаться, да вовремя спохватилась — за дверью кабинета поджидают фрейлины, и среди них эта «злая оса» Головкина! Пришлось оттолкнуть друга сердешного. Но при расставании не выдержала, шепнула горячо:

— Приходи завтра для доклада поране, часов в пять!

И Виллим ответил каким-то горловым, высоким голосом:

— Повинуюсь, царица моя! Явлюсь в срок!

Екатерина ещё раз потянулась, хрустнула косточками, сладко замечталась: «А хорошо бы Виллима прямо сюда и зазвать: кровать-то двойная, широкая!» И вдругорядь перепугалась: «А ежели сие горничные девки узрят? Тотчас ведь всё разнесут, сороки!»

В это время из нюрнбергских настенных часов — подарок дражайшего и любезного друга царской семьи саксонского курфюрста Августа — выскочила кукушка, прокуковала пять раз. «Батюшки светы, а вдруг Виллим уже явился, а я-то всё ещё в постели нежусь?»

Екатерина с неожиданной для её дородного тела быстротой выпрыгнула из постели и бросилась к зеркалу. Наспех причесала роскошные тёмные волосы, споро набросила лёгкое платье: горничных не звала, пусть дрыхнут, сороки! Во дворце и впрямь всё ещё спали: с отъездом Петра не только дворец, но и весь город, казалось, отдыхал от обязательной государственной службы.

Екатерина даже туфли не надела, дабы не стучать каблуками, ведь у неё не ноги — лапищи! Правда, маркиз Кампредон безбожно льстил, когда дарил ей парижские туфли: сразу видно, мол, государыня, что с этим миром вы стоите на доброй ноге! Но была в тех речах какая-то скользкость и туманность! Екатерина же скользить не любила, и когда шла по дворцу, то печатала шаг, как гренадер-преображенец. Но ныне в тёплых шлёпанцах царица молоденькой девонькой прошелестела мимо храпевшей в кресле камер-фрау Луизы Маменс. Та дура дурой, но один глаз открыла. Правда, тут же и закрыла. Дура была верная. У дверей кабинета Екатерина даже ахнула про себя: а вдруг он не там, вдруг не явился!

Но он явился. Согнулся в изысканном версальском поклоне, а штанишки-то бархатные. Екатерина сама крепко, почти по-мужски обняла его (недаром была полковницей) и поцеловала в вишнёвые губы. Монс задрожал всем телом, прижал её к печке-голландке, хранившей ещё вечернее тепло, стал целовать в шею и в грудь. И всё же она сообразила, что и в этот ранний утренний час в низенькое окошко могут заглянуть, увидеть. Сказала по-деловому:

— Погодь, Виллим, погодь!

Подошла к окну, задёрнула шторы. И только тогда в полутьме повернулась к нему и томно попросила:

— Расстегни-ка, дружок, шнуровку на платье!

Монс подскочил как чертёнок и сильно дёрнул за шнуровку. Платье упало к её ногам.

— Штанишки-то сам сними, дурачок!

Екатерина удобно развалилась на широкой софе, предусмотрительно поставленной вечор по её приказу, и весело смотрела, как чертыхается её возлюбленный, развязывая розовые бантики на штанишках из лионского бархата. Но когда он бросился на неё, она приняла его услужливо и нежно, как всегда привыкла принимать мужчин. И столь сладостным было её бабье счастье, что не выдержала, застонала от удовольствия.

А меж тем фрейлины сменились. Вместо верной Лизки Маменс у дверей заступила дежурить Катиш Головкина. И она те любовные стоны услышала и улыбнулась.

На длинных ресницах караульного солдата в Летнем саду таял мокрый снег. Солдат часто мигал, тянул жалобно под нос: «Вы далече, вы далече...» Петербургское небо кашляло по-чахоточному: мокрым снегом и ледяным дождём. Журчала талая вода, стекая по округлому животу девки Венус. Солдат охранял мраморную богиню, дабы не испохабили. Меж угольных боскетов кустарников белели мраморные тела славных статусов. Они стояли, забытые, под дождём и снегом, италианские богини, французские боги. Только голого купидошку бородатые плотники обшивали тёсом. Купидошку любила сама хозяйка.

Старушка-нищенка пробралась в заброшенный в спешке государственных дел Летний сад, достала из торбочки корочку хлеба, пососала. Глаза у неё повлажнели, подобрели. Богиня плодородия Церера, хитро улыбаясь, поглядывала. Старушка встала с чугунной скамейки, устало оперлась на клюшку, перекрестила бесстыжую мраморную девку — чать, и ей, голубушке, холодно — и побрела то ли в Суздаль, то ли в Ярославль, а может, и в Господин Великий Новгород: всюду одно и то же — неурожай. Часовой старушку не остановил. Он караулил славную богиню Венеру, самую знатную в Российской империи статую.

Её соседке, богине Церере, пышной италианочке, среди снега и петербургской непогоды стало совсем грустно. Белый мрамор чернел. Нахохлившийся воробей забрался в причёску богини изобилия и глупо чирикал: «Чирик-чирик! Чирик-чирик!» — что в переводе на удобопонятный язык Российского государства всегда значило: «Хлеба, хлеба, хлеба!»

У входа в сад сивиллы-прорицательницы мёртвыми глазами смотрели на мутную невскую воду. Но оттуда поднимался туман. Нева всё ещё не застыла.

В другом углу сада хохотала богиня Талия, играла на лире Терпсихора, кружились в хороводе капли дождя и первые снежинки. На мраморных ягодицах богини лирической поэзии Евтерпы разгулявшийся гвардеец, торопецкий князь Масальский, выводил непечатное ругательство. Его изощрённый в европейских политесах приятель, полуполковник Палумхорст, любовался голой мраморной мамзелькой. В руках у мамзельки куропатка, в глазах туман, под ногами раскрывающий пасть крокодил. Куропатка и крокодил означали сладострастие. Сытый полуполковник Палумхорст громко смеялся.

На тупиковой аллее долговязый молодой человек в длинном плаще, скрывавшем порыжелые ботфорты и облезший кафтан, невесело созерцал богиню правосудия. По замыслу славного архитекторуса Баратти, богиня должна была держать в руках меч и весы. Но в России античные атрибуты были утрачены. Богиня правосудия судила в России как Бог на душу положит.

Рядом с богиней правосудия расположился господин Нерон. Этого ни дожди, ни ветры не брали: на берегах Невы Нерон чувствовал себя как дома.

Ударила пушка в Петропавловской фортеции. Пробили звонкую дробь барабаны у Троицкой церкви — конец экзерцициям, сиречь воинским упражнениям. Бросали работу мастеровые в Адмиралтействе. Только что облепленный сотнями людей стопушечный корабль, стоявший на стапелях, опустел и сейчас напоминал деревянными рёбрами грудную клетку некоего морского монстра из Амстердамского музеума. Санкт-Петербург садился обедать.

Наш обтрёпанный галант с некоторой небрежностью пошарил в карманах камзола. Запустил понюшку табаку в нос, чихнул громко. Серо-зелёные кошачьи глаза от плезира сощурились, молодой человек повеселел и, размахивая тяжёлой, вырезанной из дуба палкой, зашагал на негнущихся, по петровской моде, долговязых ногах мимо греческих и римских богов к пузатому зданию, украшенному яркой лазоревой вывеской. Кривые, скошенные буквы на вывеске с трудом соединялись друг с другом, но ежели соединялись, то образовывали непривычное московскому взору название: «австерия», сиречь «трактир».

У входа в австерию «Три фрегата» висела картинка с изображением толстого мужика верхом на бочке. От постоянной петербургской сырости картинка посинела, толстый мужик поскучнел, а бочку неучтиво разодрал кортиком загулявший голландский шкипер. И всё же когда скупое петербургское солнце зажигало краску на черепице мокрой крыши австерии и забиралось под карниз, нос толстого пьяницы на картинке величественно алел и все узнавали в нём бога вина и веселия Бахуса.

«Здравствуй, Бахус, какой ты непрезентабельный! Здравствуй, чудище!» Дубовая палка непочтительно постучала по красному носу греко-римского бога. Двери австерии распахнулись, и на крыльцо вывалилась целая компания бородатых голландских матросов с зазимовавшего в санкт-петербургской гавани брига. Вслед за ними густым шлейфом потянулись клубы табачного дыма, перемешанного с щекочущими ноздри парами кислых щей и португальского кислого вина. Молодой человек пропустил почтенных навигаторов, а затем, точно решившись на отчаянный штурм, шагнул навстречу обольстительным запахам кухни австерии.

Длинная зала была переполнена матросами, мастеровыми с адмиралтейских верфей, работниками с канатных мануфактур, гвардейскими солдатами и гулящими девками, пропускающими спросонок по доброй кружке густого эзельского пива. В дальнем углу, растерявшись от этого шума, разноязычного гама и замысловатых иноземных проклятий, матросского хохота и солдатского смачного мата, смирно сидели новгородские мужички, доставившие в новостольный град говяжьи туши и свежую рыбу. Качали головами, удивлялись: такого они даже в московских вертепах не видывали — там хоть говорят по-русски, а здесь человек вроде и по-русски говорит, а ты его всё равно не понимаешь — сие Санкт-Питербурх!

— С хорошим зюйд-зюйдом, герр гофмаляр! — Хозяин трактира, бывший боцман, в знак почтения снял вязанный на немецкий манер разноцветный колпак и учтиво поклонился из-за перегородки.

Бочки с ямайским ромом, марсалой, знаменитой среди матросов ререг and brandy, словно в атакующей колонне, плотными рядами возвышались за спиной трактирщика. Здесь, в полумраке, за стойкой, в колеблющемся свете из люка, ведущего вниз, в поварню, ароматы нехитрых мясных блюд показались господину гофмаляру особенно обольстительными.

— Послушай, Петерсон! — забарабанил он длинными нервными пальцами по полудюймовой доске трактирной стойки.

Доска ещё пахла смолой: должно быть, трактирщик получил её от загулявшего плотника с верфи.

— Да, герр гофмаляр?

— Ты хочешь картину, Петерсон?

— О, какая честь, господин гофмаляр!

Толстый Петерсон засуетился за стойкой:

— Это для меня большая честь, большая честь! Ведь ваш хозяин — живописец самого государя императора! Боюсь, что я не смогу с вами рассчитаться. Я не император, я бедный маленький чухонский трактирщик... Помню, когда я плавал на «Святом Варфоломее», наш капитан, ох и франт был, всегда носил чистое нижнее бельё, так вот, наш капитан заказал себе картину в Антверпене и заплатил... чтоб меня здесь убило, он заплатил столько, сколько стоила половина нашего фрахта. А я не капитан, господин гофмаляр, я бывший боцман, а ныне скромный трактирщик. Но господин гофмаляр, наверное, шутит?

Маленькие заплывшие глазки трактирщика внимательно ощупывали платье молодого художника. От него не ускользнули ни затасканные полы кафтана, ни потёртая тулья некогда модной заморской шляпы, ни стоптанные, по всему видно последние, башмаки.

— Я много не возьму с вас, Петерсон... — Голос у молодого живописца самый почтительный, а всё же чудилась насмешка.

Из люка тем временем протянулись полные женские руки, держащие огромный поднос с кровавыми ревельскими колбасками, густо посыпанными перцем и обложенными мочёными яблоками.

Господин гофмаляр облизнулся. «Э, да наш малый просто голоден!» Трактирщик самодовольно улыбнулся и поставил коварный поднос как раз под чуткий нос молодого человека.

— Я дорого не возьму, Петерсон. Скажем, вы ставите меня на мунд-порцион на полгода — я ем у вас утром, днём и вечером...

Художник проглотил слюну — из люка, как из таинственной преисподней, появилось новое блюдо, дабы совращать смертных. То был поросёнок: целиком зажаренный, румяный, набитый гречневой кашей, с пучком зелени во рту — казалось, он улыбнулся. Художник закрыл глаза, он чувствовал, что его впрямь тошнит от голода. Как во сне, он услышал голос трактирщика:

— Я хотел бы совсем небольшую картинку, господин гофмаляр, что-нибудь поучительное: «Возвращение блудного сына» или «Лот с дочерьми». Но я не могу кормить вас полгода, мясо ныне подорожало!

Проклятые колбаски были, должно быть, с чесноком, голова кружилась всё сильнее, и уже в каком-то синем чаду неясно проступало лицо трактирщика, бочки с марсалой, белые руки, тянущиеся из люка, как вдруг кто-то властно взял его за плечо:

— Так вот где тебя, Мина, черти носят!

Мина обернулся и увидел перед собой своего хозяина и учителя, господина персонных дел мастера Никиту Корнева.

— Да я ничего, я только того, поесть, — забормотал Мина, вспомнив, что поутру ушёл из мастерской, так и не выполнив наказ учителя: растереть краски наособицу — для иконы высокого письма, а не для обычного портрета.

Впрочем, господин персонных дел мастер словно впервые увидел голодные глаза своего ученика и, похоже, засовестился: сам он, когда был занят большим заказом, о хлебе насущном и не помышлял, а меж тем в его доме, на кухне, после ухода жены и впрямь хоть шаром покати. От голодухи, пожалуй, и разбежались все ученики, один этот дылда Колокольников и остался! И неожиданно для Мины и для Петерсона, почтительно замершего за стойкой (он-то хорошо ведал, что звание «персонных дел мастер» самим государем приравнено к чину полковника), знаменитый живописец вдруг рассмеялся:

— А ведь ты прав, друже, что в трактир заглянул. Ведь как взяли мы великий заказ преподобного Феодосия, так и впрямь уже неделю как перебиваемся с хлеба на воду!

Обращаясь к трактирщику, властно приказал:

— А ну мечи, Петерсон, на стол всё самое лучшее!

Услужливый Петерсон самолично провёл господина придворного живописца и его ученика в верхние чистые комнаты, и вскоре все лучшие яства с поварни перекочевали на их стол.

— Угощайся, Мина! Новгородский архиерей сегодня поутру воззрел на наши труды праведные и пришёл от них в такое восхищение, что тут же как вице-президент Святейшего Синода повелел немедля рассчитаться с нами честь честью, что и было исполнено! Так что слава отцу Феодосию!

Никита пригубил кружку тёмного рижского пива, закусил ревельской миногой, с какой-то даже нежностью полюбовался, как навалился его ученик на поросёнка с кашей. Вспомнил себя — такого же молодого и беспечного, уминающего за обе щеки в той самой заветной римской траттории у красотки Розы. И выряжен он тогда тоже был, как и Мина, в заношенное платье с чужого плеча, но зато впереди, казалось, открывается целая жизнь! А ныне всё позади: и великая мечта стать российским Тицианом, и погубленная любовь к Мари Голицыной! Да и эта нелепая женитьба спьяну на Лизке Маменс — фрейлинской девке Екатерины Алексеевны. Лестно, вишь, стало — сама императрица сватает! Словно и не ведал, что оная Лизка, почитай, со всеми придворными щёголями амуры крутила! Ну а когда разобрался да выгнал блудницу из дому, так тут же и сел на мель — все заказы от царского двора тотчас отобрали и передали французику Каравакку. Спасибо ещё отцу Феодосию, выручил яко новгородец новгородца, подбросил заказ — обновить иконостас в самом Петропавловском соборе. Впрочем, заказ этот Никита принял не столько из-за тощего кошелька, сколько из-за изголодавшейся от безверия души. Ибо прежней простой веры в себе более не чувствовал, а до новой ещё не дошёл. И когда подновлял иконы, это, как никогда ранее, в себе и открыл. В иконах, подновлённых его рукой, блистала италианская цветистость и нарядность, но веры-то, веры не было, и он сам сей обман ведал. Но шумный и несколько бестолковый отец Феодосий, хотя несколько раз самолично смотрел обновлённый иконостас, фальши сей не чувствовал. Пожалуй, только помощник вице-президента Синода Феофан Прокопович уловил нечто, но промолчал, лукаво улыбнувшись мастеру. Понял, конечно, всё понял великомудрый, потому как и сам учился в римском коллегиуме святого Афанасия и конечно же знал толк в картинах италианского письма. Оттого только заговорщицки приложил палец к губам за спиной отца Феодосия: обманем, мол, дурака!

Но сам-то Никита не мог ответить Прокоповичу тем же знаком, сам-то он и впрямь истово хотел снова по-простому, по-доброму уверовать, но не мог. Господин персонных дел мастер с тоской взглянул в округлое окошко, сделанное под корабельный иллюминатор: сердитый зюйд гнал с моря в Неву морскую воду, срывал черепицу с крыш. Вода в Неве прибывала и прибывала, и все говорили о скором наводнении. Вот так и в его душе всё прибывала тоска. Само собой, сие не могло продолжаться долго и должно было как-то разрешиться по-новому: и в нём самом, и в городе, и в государстве!

И здесь мрачные размышления художника прервал вдруг дробный стук каблуков по витой лестнице. А вслед за тем снизу появился сперва двурогий парик, венчавший маленькую головку, затем шитый золотом кафтан и парчовый камзол, затем штаны из лионского бархата, шёлковые чулки и мужские туфли на красных каблуках, а когда всё это собралось и обернулось к Корневу, из кружевного жабо выглянуло лицо его старинного парижского знакомца Сержа Строганова.

— Так вот где он отныне обедает, наш знаменитый Тициан! В матросском трактире! Впрочем, художник — не вельможа, он сам себе во всём волен! Я даже завидую вам, Никита: ни тебе этикета, ни придворного церемониала! Всё так просто — захотел я пошёл в трактир! — Беспечный барон Строганов плюхнулся на стул, услужливо подставленный подскочившим Миной.

Никита меж тем взирал на своего парижского знакомца как на явление из какой-то чужой и дальней жизни: там были и залы дворца Люксамбур, где они с бароном восхищались картинами славного Рубенса, и сады банкира Кроза, где в летнем театре ставились весёлые комедии, а по вечерам устраивались беспечные празднества и где они свели знакомство с Антуаном Ватто, который на их глазах из полной безвестности вознёсся к великой славе после своей галантной картины «Путешествие на остров Киферы». Но всё это было в прошлом и как бы не с ним, Никитой. А сейчас за окном плыла вздувшаяся от ледяного зюйда Нева и где-то на Крюковом канале стоял его полупустой и холодный дом, куда не хотелось возвращаться. Впрочем, с бароном Строгановым домой возвращаться было без надобности.

— Никуда я вас не отпущу, mon cher! Напрасно, что ль, я целый день гоняюсь за вами по всему Петербургу. Дома ваш пьяный Кирилыч сказал, что вы в Петропавловском соборе, там меня оповестили о вашем триумфе у преподобного Феодосия и сказали, что вы помчались получить полный расчёт. Ну я и рассудил здраво: куда может пойти одинокий художник, когда у него звенит в кошельке? Само собой, в трактир. Вот я и не пренебрёг, явился. И точно, вы! Меж тем, Никита, мне вы вот так потребны! Мы с Катит Головкиной и вашей старой знакомой Мари Голицыной положили поставить в моём театре «Три сестры» Данкура. Тут я и вспомнил, что вы ещё у Кроза помогали писать декорации к сему спектаклю самому Антуану Ватто. Дамы мои тотчас всполошились и послали немедля за вами? Так что, будьте добры, мастер! Не откажите по старой дружбе. Да и карета ждёт!

Строганов, как всегда, был столь красноречив, дружелюбен и мил, что отказать ему и впрямь было никак нельзя. И потом уже ёкнуло сердце. Ведь там он снова встретит Мари. Конечно, с прошлых флорентийских встреч миновало уже восемь вёсен. И за минувшие годы и он и она отведали несчастного супружества; и он и она развелись; и он, и она несчастливы. Но как знать! Никита решительно поднялся из-за стола. Приказав Мине расплатиться и заодно купить себе новое платье (золотой рублёвик был увесист), знаменитый мастер совсем по-молодому, бодро постукивая ботфортами, сбежал вслед за Строгановым, которого лакей внизу уже облачал в пышную соболью шубу.

«Молодой Строганов богат и умеет жить!» — говорили в Петербурге про новоявленного российского барона. Покойный батюшка, богатейший купчина Строганов, добился-таки своего. Многими пожертвованиями на молодую петровскую армию и флот, на гошпитали для увечных воинов и на стройки Петербурга и Кронштадта снискал от государя великую милость. И когда Пётр I хотел наградить именитого купца за многое рвение к отечеству, то услышал отцовский вопль: «Не мне, не мне, а сыну моему!» И звание барона получил от Петра I не отец, а сын. Вскоре после того батюшка скончался, а молодой барон отгрохал себе пышные хоромы на Невской першпективе и зажил магнифико, принимая весь Петербург.

Однако грубые удовольствия петровских ассамблей, где вперемешку под грохот пивных кружек в лихом шведском танце драбант проносились изумлённые бояре в рогатых париках и заморские шкиперы, бравые гвардейские сержанты и выпущенные из теремов на полную волю полногрудые московские красотки, новоявленному барону никак не нравились.

— При дворе нет ни оперы, ни театра, государь и его свита находят удовольствие в самых низких забавах. Чего стоит кубок большого орла?! — При воспоминании об этом чёртовом литровом кубке, который царь самолично наполнял своей знаменитой «Петровской» и заставлял выпить до дна, лицо барона Строганова страдальчески сморщилось.

Никита усмехнулся, наблюдая за сей гримасой, — он сам был свидетелем, как царь потчевал барона из кубка орла, упрекая его за роскошь и мотовство. «А живёшь-то ты, друже, и впрямь магнифико и по роскоши гонишься за самим Меншиковым...» — насмешливо подумал Никита, оглядывая столовую комнату, уставленную мебелью из красного дерева, украшенную французскими гобеленами и венецианскими зеркалами.

— Ах, Версаль, Версаль! Ты помнишь, mon cher, эти новые сады Семирамиды? — Барон Строганов вздохнул задумчиво. — Там прошли блистательные недели моей жизни!

Барон и господин придворный живописец чокнулись. Зазвенел тонкий богемский хрусталь, от рогатых париков запрыгали смешные чёртики по стене, обтянутой голубым шёлком. В свете восковых свечей заискрилось вино. В камине трещали сухие дубовые поленья. Красноватые отблески над камином выхватывали из тёплой домашней темноты нижнюю часть искусного гобелена:, козлиные ноги сатиров и белые полные ляжки вакханок. Сотрапезники замолчали. Маленький оркестр за стенкой заиграл чувствительную пастораль. Музыка навевала мечты и сладкие грёзы. Барон растрогался, закрыл глаза и увидел Версаль как наяву: тысячи свечей, перемигивающихся со звёздами, и звёзды, отражающиеся в блестящем паркете зеркальной галереи Версальского дворца, мелькание масок, огни фейерверков над версальскими запрудами, незнакомые дамы меж боскетов, карнавальные наряды — китайские мандарины, монашки, турецкие паши, рыцари, красавицы, выряженные франтами времён короля Франциска I — в разноцветных штанах и буфах, любовный шёпот и сладкие поцелуи в тёмных аллеях.

А господин придворный живописец вспоминал тем часом Флоренцию с её старинными башнями и картинными галереями, по которым они бродили с Мари, а затем Париж, мастерскую Ларжильера и опять Мари. Они с бароном были где-то близки друг другу в воспоминаниях, хотя, казалось, что могло быть общего между художником, которого не всегда ждал дома обед, и бароном Строгановым, известным богачом и знатоком придворного церемониала?!

— Да, мой дорогой! В Версале прошли блистательнейшие недели моей жизни, яко краткий миг, а здесь?! Из беспрестанного рассеяния вступил на царскую службу. Но, увы, так и не стал вторым Тюреннем или, на худой конец, герцогом Мальборо. Потому прощай разводы, караулы, гауптвахта и прочие рыцарские замыслы! Сам государь узрел меня после возвращения из Парижа и махнул рукой — вот так! — Барон ручку высунул сквозь брюссельские кружева манжеты и безнадёжно помахал ладошкой. — После чего меня, барона Строганова, определили по провиантмейстерской части к князю Дмитрию Голицыну, президенту Камер-коллегии. Не человек, а сухарь. Правда, души самой чистой! И ума превосходного. Одно плохо — на службу требует являться к восьми утра и беспрестанно загружает счетами. Вот и подождите, я и сейчас вспомню, что из Ярославля на сегодня есть недостача в сто двадцать кулей муки и корму для невских драгун. Представляете, я, барон Строганов, и сто двадцать кулей муки! — Барон рассмеялся громко и саркастически.

Оркестр за стеной заиграл старинный англицкий контрданс.

— Ну а как ты? Откуда? Говорят, был в Москве, ходил в Астраханский поход с государем, потом женился. Да, кстати, Мари Голицына-то часто о тебе спрашивала!

У Никиты всё поплыло перед глазами — и толстое, румяное лицо барона, и эта голубая столовая, и петербургское серое небо за окном.

— Да, был в Москве и Астрахани, потом женился на немочке, думал быть счастливым, да не пришлось, — отвечал он барону.

А в голове стоял хмель, было и весело и страшно — Мари здесь, Мари спрашивает о нём. Он обязательно напишет её третий портрет — не такой, как во Флоренции, и не такой, как в Париже: не италианский, не французский — петербургский портрет. Но первым свой портрет желал заказать Серж Строганов.

— Ты токмо, голубчик, рыцарские доспехи во всём блеске на мне изобрази — ведь я ныне барон! — Никита и не заметил, как барон начал ему самовольно тыкать. — А голову разверни вполоборота. Вот и мои душечки, Мари и Катиш, в один голос твердят, что в полуфас я куда авантажней выгляжу, нежели в профиль! — С последними словами барон подлетел к двум хорошеньким женщинам, впорхнувшим в столовую залу, галантно чмокнул их в ручки.

— А мы и не ведали, что у вас гость-красавец! — Катит Головкина смело и одобрительно окинула взором высоченного Никиту.

— День добрый, мастер! — услышал вслед за тем Никита такой знакомый до сердечной боли грудной ласковый голос и согнулся в новом поклоне.

А когда распрямился, встретил нежный и зовущий взгляд Мари Голицыной. Глаза у Мари прежние, с поволокой. Жемчужно-пепельные — так он определил их цвет ещё во Флоренции. И вспомнилось, как она закрывает их под поцелуями.

— Ах, да вы старые знакомцы! — Головкина не без насмешки оглядела парочку и обернулась к барону: — Что я вижу! Опять на столе у вас, сударь, целый телёнок! Да разве при вашей комплекции можно сие позволить?

Катиш без стеснения, как бы желая показать, что в этой компании все свои, похлопала барона по округлому, крепкому ещё брюшку. Впрочем, кто-кто, а она сию вольность могла себе и позволить — ведь они с бароном были даже помолвлены. Правда, у Катиш Головкиной имелся ещё один женишок на примете — сам генерал-прокурор Пашка Ягужинский. Да токмо жаль, оный славный амантёр пока ещё женат. Хотя сему горю можно и помочь — развод-то на что дан!

— Ну веди, показывай нам храм Мельпомены! — приказала Головкина властно — то ли как будущая жена, то ли как лицо, близкое к генерал-прокурору.

— Прошу! — Строганов повёл своих гостей через картинную галерею, где Никита меж портретами французской школы нежданно увидел и тот флорентийский портрет Мари Голицыной.

— Как он сюда попал? — вырвалось у Никиты.

— Да всё бывший муженёк Мари, Бутурлин. Проиграл нашему барону в карты женин портрет! Хорошо саму жёнку не проиграл, вовремя его бросила! — желчно ответствовала за Мари Катиш Головкина, и Никита подумал, что, пожалуй, не зря её прозвали при дворе «петербургской осой».

А барон тащил их уже через какие-то совсем старомосковские светёлки и горницы, где при их появлении девушки-кружевницы прекращали пение, вскакивали и кланялись господам.

— Да сколько же у тебя девок, барон? — Катиш задорно подтолкнула своего суженого. — Никак, за сотню? И все такие красавицы. Гарем, яко у султана турецкого!

Барон смущённо оправдывался, что эти девки — отменные кружевницы, купленные за немалые деньги.

— Голосистые, что и говорить! А ведь они, пожалуй, в нашем спектакле и хор могут составить, а самых изрядных и в балете представить можно! — Катиш Головкину, похоже, совсем не смущала гаремная жизнь её женишка, все её помыслы были уже там, на сцене.

Никита, побывавший в театрах Дрездена, Венеции и Парижа, сразу же оценил строгановскую сцену за простор и удобство. Да и голоса под этим высоким потолком звучали отменно!

— Нам срочно надобен занавес и декорации к трём действиям и шести картинам! — перечисляла меж тем Головкина художнику свой заказ.

— Работать-то я буду не один — с Миной Колокольниковым, а он скор на руку, за два месяца и закончим! — весело ответил художник.

— Не за два месяца, а за две недели потребно закончить!

Катиш Головкиной не терпелось со спектаклем, яко со спуском линейного корабля. Ещё бы, у неё и генерал-прокурора Ягужинского с этим действом были связаны великие замыслы: хотели зазвать в театр самого царя и показать ему в интермедии сценку о рогатом муже. Дабы тем окончательно решить судьбу коронованной мужички и ненавистницы, матушки-государыни. Первый-то шаг уже сделан. Намедни, когда царь воротился с Ладоги, Катиш самолично подбросила под его дверь подмётное письмецо, где столь толково и подробно было сказано об амурах Екатерины Алексеевны с её галантом-красавчиком, что не верить сему письму было никак нельзя. И ныне в царском дворце идёт шумный спектакль. «Ну а здесь мы устроим оному продолжение!» Катиш Головкина победно оглядела тёмную залу и сказала строго, по-государственному:

— Дело важное, не терпит отлагательств, так что закончишь всё за пару недель.

Но художник — каков наглец! — только плечами пожал:

— Ищите другого мастера, сударыня.

Что за дело ему, вольному художнику, до государственных забот Катиш Головкиной!

— Послушай, Никита, я ведь беру на себя все расходы! Нанимай с десяток подмастерьев! — поспешил на выручку своей невесте барон.

Однако мастер упёрся:

— Зачем мне своё доброе имя в спешке терять? Ведь не подмастерьям же работу подписывать, а мне.

И здесь вдруг вмешалась Мари.

— Ну а если я попрошу... — сказала тихо. — Напишешь за три недели?

Никита обернулся к ней и снова увидел эти глаза с поволокой и подумал, что ежели сейчас откажется, то никогда боле не увидит так близко Мари.

А она улыбнулась тайно, заговорщически:

— Я и сама помогать тебе буду. Ведь мастер ещё во Флоренции научил меня растирать краски...

И Никита покорно наклонил голову.

Когда Пётр двадцать три года тому назад высылал Анхен Монс из России, после того как ему открыли глаза на её любовные шашни на стороне, он никак не думал, что семейство немецкого кабатчика из Кукуя ещё раз вторгнется в его личную жизнь. Но, должно быть, именно Монсам было самим Богом суждено наказать его за чрезмерную гордыню.

«Человек — самовластен!» Когда Пётр громко говорил всем об этом, он имел в виду себя, поелику единственным самовластцем в России был только он, император. Но на поверку был самовластцем лишь по названию, а на деле и им правила Божья воля. И вот сперва ему изменяет Анна, преступив через их любовь, которая всегда казалась ему нерасторжимой, а через годы её младший братец Виллям Монс наносит второй удар, соблазнив своей смазливостью эту дуру сорокалетнюю, Катьку-чухонку.

Он намеренно употреблял сейчас самые злые слова о своей жёнке, отгораживаясь ими, яко щитом, от той простой истины, что Екатерина прочно вошла в его жизнь и выкинуть её так же легко, как когда-то выкинул Анну, он просто не мог. Прежде всего, от Екатерины были на руках две дочки, его кровь, к которым он привязан, как ни к кому на свете. Разве что покойную матушку Наталью Кирилловну он любил столь сильно, но в то же время и иначе, чем своих сорок-баловниц.

Вот и сейчас он слышит их лёгкие шаги и голоса в верхних покоях. Старшая, Анна, конечно же, всё знает, и только младшая, Лизанька, остаётся в счастливом неведении и как ии в чём не бывало разучивает звонкие песенки за клавесином. Впрочем, и она видела, наверное, зарёванные глаза своей матушки, но значения сему не придала: мало ли слёз лила на её короткой памяти матушка, становившаяся с годами всё более слезливой. Вот и сейчас, поди, рыдает, запёршись в своей спальне, после того как он не допустил её до решительного объяснения.

Да и что тут объяснять! Как только он по прибытии получил подмётное письмецо (узнать, кто писал, пока так и не удалось — все буковки в письме написаны левой рукой), тотчас приказал гвардии майору Ушакову начать следствие. И Виллим Монс при первом же кнуте повинился. Призналася в сводничестве и Катьки на подружка, генеральша Балк.

Так что дело было раскрыто через первую лёгкую попытку. Правда, не допрашивали под кнутом главную виновницу и ответчицу — Екатерину Алексеевну, поскольку не было на то его царской воли.

А как он мог дать волю своему гневу? Ведь позор лёг бы на всю царскую семью, и прежде всего на его дочерей. И конечно же, не состоялась бы помолвка Анны с герцогом голштинским. Вот почему Катька отделалась пока лёгким испугом, а вечор состоялась наконец помолвка Анны. Но с Катькой во время помолвки он и словом не обмолвился. Более того, приготовил ей страшное напоминание. Пётр взглянул на голову казнённого намедни Виллима Монса, стоявшую в банке со спиртом. Голову красавчика-немчика государь препарировал собственноручно — недаром слыл учеником славного голландского анатома Рюйша. Голова получилась яко живая, и токмо смертельный оскал зубов прикрыть не удалось. Хотя оно и лучше — будет для Катьки страшным напоминанием о той злой участи, которая и её со временем поджидает. Нет, он не сошлёт её сразу в монастырь, как первую свою жёнку, Дуньку Лопухину. Ту дуру он сослал не за измену, а просто за её природную глупость.

Здесь же иное, и быть Катьке-мужичке со временем битой и поднятой на дыбе! Пётр хрустнул сильными пальцами, и глаза налились безумием, словно уже узрел кровь на белоснежных плечах, которые столь часто целовал. С трудом остыл и вдруг поразился: отчего же это он так ревнует Катьку к мёртвому Монсу? Ведь когда брал её в жёны, знал же, что она солдатская девка, которая с кем только не спала — и со шведским капралом, и с русским солдатом, и с другом сердешным Алексашкой. Да и покойному фельдмаршалу, Борису Петровичу Шереметеву, не токмо портки стирала! И вот поди же, ни к кому из тех бывших амантёров он Катьку не ревновал, а к Монсу сразу же прикипел лютой ненавистью. И не потому даже, что Монс был братом покойной Анхен и выходило, что Анхен мстила ему даже из могилы. Нет, здесь иное!

Пётр нагнулся с кресла, в коем сидел, укутавшись в одеяло от сильного озноба, приоткрывая дверцу ровно гудящей печки-голландки, взглянул, как бешено пляшут языки пламени. Здесь иное, иное! Здесь предали его честь, насмеялись над высшей властью! Ведь для него в Екатерине заключалось две женщины: одна, лифляндка Марта Скавронская, солдатская подстилка, ушла в прошлое и исчезла, а другая, венчанная жена Екатерина Алексеевна, которую он всего полгода как короновал императрицей и тем как бы указал своей преемницей. Но она через сие преступила. И когда она изменила и предала, Екатерина Алексеевна тотчас исчезла и снова явилась на свет Катька-блудница. Оно конечно, он и сам грешил многократно, но ведь на то природный царь! К тому же он всегда ставил себе прямой заслугой, что никогда не позволял со своими полюбовницами никакого мотовства, в отличие, скажем, от своих союзничков — дражайшего друга короля Августа или Фредерика Датского.

— Моя цена всем ветроходным жёнкам самая солдатская — копейка за поцелуй! — поучал он, например, короля Фредерика в Копенгагене, укоряя его за широкое мотовство с фаворитками.

«А вот Катьке я не копейку, а целое царство жаловал, а она за это и ломаного гроша не поставила!» — подумал горько. И снова вскипел великий гнев. Крикнул обер-камергера Матвея Олсуфьева и приказал, кивнув на голову Монса:

— Поставь-ка к ней в опочивальню, да так, чтоб к изголовью поближе.

Олсуфьев трясущимися руками взял банку с головой. Пётр взглянул на него с жестоким любопытством: оно конечно, Матвей — человек верный, да ведь его младший братец Васенька у Катьки в любимцах ходит. Так что придётся пытать и Ваську, ну а коли повинится, то и Матвея. Верных-то людей вообще, выходит, на свете нет!

Олсуфьев перехватил жёсткий царский взгляд и едва не уронил банку от страха: знал, что за таким взглядом кроется дыба и плаха. А ну как и его голову в склянку! Свят, свят, свят! И поспешил выйти за дверь.

А Пётр снова нагнулся к печке. И вдруг острая боль пронзила поясницу. Он не выдержал и застонал громко. Тотчас двери распахнулись и в комнату брюхом вперёд важно вплыл доктор Блюментрост.

— Немедля в постель, мой государь, немедля в постель! — Блюментрост от серьёзности надувал щёки.

На сей раз Пётр не стал спорить со своим медикусом, хотя всегда был невысокого мнения о его талантах и не дале как в сентябре прибил Блюментроста палкой. Но что поделаешь, его любимый доктор Арескин уже несколько лет как скончался, а других медицинских светил в Петербурге не водилось. Вот и пришлось взять Блюментроста, отец которого лечил ещё самого батюшку, Алексея Михайловича.

В постели боль в пояснице несколько стихла, но начался жар. «Должно быть, напрасно я у Лахты спрыгнул в ледяную воду, спасая людей с тонущего бота. Людей-то спас, да себя, выходит, погубил!» — мелькнула у Петра последняя мысль, а затем он словно провалился в жаркую тьму. Впал в забытье. Доктор Блюментрост пощупал пульс и велел отворить царю кровь.

У прусского посла в Санкт-Петербурге барона Мардефельда собирался по четвергам небольшой, но изысканный кружок ценителей музыки. Обычными посетителями были французский посол маркиз Кампредон, посол Швеции граф Цедеркрейц и датский посланник барон Вестфаль. Иногда к небольшому оркестру Мардефельда присоединялись музыканты герцога голштинского, которых привозил президент тайного совета Голштинии Бассевич. Почти весь дипломатический корпус в Петербурге собирался на сих «музыкальных четвергах».

Вот и ныне, пока музыканты настраивали свои флейты и гобои, послы собрались в небольшой, но по последней парижской моде обставленной лёгкой мебелью гостиной и перебрасывались свежими петербургскими новостями. Собственно, большая часть послов и являлась на эти «четверги» не столько для того, чтобы внимать сладкой музыке волшебного Люлли, сколько затем, чтобы узнать о всех переменах при петербургском дворе.

— Говорят, царь безнадёжно болен... — процедил сквозь зубы граф Цедеркрейц.

«Для участника столь неудачной для Швеции Северной войны болезнь Петра Первого — как бы возмездие за все шведские беды», — подумал маркиз Кампредон и рассмеялся с показной беспечностью:

— Ну что вы, граф! Государь к Новому году беспременно выздоровеет, и мы снова узрим его величество с плотницким топором на корабельной верфи. — Кампредон намекал на известную всему дипломатическому миру царскую аудиенцию, когда Пётр принял маркиза на готовом к спуску корабле и заставил его карабкаться за собой на высокую мачту.

— Однако, господа, я счастливо выдержал это испытание, только голова немножко закружилась. Чего не сделаешь ради устройства брачных дел моего молодого короля! — Француз весело улыбнулся и победоносно оглядел собравшихся.

Но они уже в какой раз слышали рассказ Кампредона об этой корабельной аудиенции и потому пропустили его мимо ушей. А вот нынешняя болезнь Петра интересовала дипломатов всерьёз. Ведь если царь умрёт, тотчас встанет вопрос о наследниках.

«Коль престол займёт Екатерина или её дочери, старшая из которых уже обвенчана с герцогом голштинским, то это будет прямым ударом для датского интереса, поскольку Голштиния — давний враг Дании...» Толстячок Вестфаль с тревогой оглядел собравшихся и отметил про себя досадное отсутствие в обществе Бассевича. Ведь Бассевич после помолвки герцога с принцессой Анной отныне лицо самое близкое к русскому двору и потому знает все последние известия.

— Царь Пётр навряд ли на сей раз одолеет болезнь, так мне вчера сообщил сам доктор Блюментрост! — упрямо стоял на своём костлявый высоченный швед.

Его лицо, пересечённое шрамом, полученным ещё под Полтавой, побледнело от волнения, и оттого кровавый рубец ещё более бросался в глаза. Для Цедеркрейца кончина царя означала неизбежные волнения и смуты в России, и в этом случае, как знать, у Швеции вновь могла появиться надежда вернуть утраченные земли. И конечно, лучше, ежели на престол посадят не Екатерину, которая наверное останется в Петербурге, а сына покойного царевича Алексея. Ведь знатные бояре, что его окружают, и прежде всего старик Голицын, давно мечтают возвернуть столицу в Москву.

Меж тем хозяин музыкальной гостиной барон Мардефельд дал знак своему небольшому оркестру, и скрипки нежно повели тягучий менуэт Люлли. Барон в такт музыке покачивал головой, и казалось, всецело отдался своему увлечению, только вот взор его всё время был устремлён на лепных амуров, трубящих в победные рога над дверями. Барон ждал, когда двери распахнутся и появится Бассевич, обещавший доставить последние известия из дворца. Так уж случилось, что интересы Пруссии и Голштинии на время совпали, и Мардефельд и Бассевич стали горячими сторонниками Екатерины Алексеевны. Что касается Бассевича, то здесь интерес был явный: в том случае, ежели на престол взойдёт Екатерина, её зять, герцог голштинский, само собой, может рассчитывать на русскую военную помощь во многих прожектах (а среди них был и замысел посадить герцога на шведский престол, ведь Карл Фридрих по матери — сын старшей сестры убиенного Карла XII, в то время как ныне правящий в Швеции Фридрих Гессенский не имел в себе и капли крови династии Ваза, будучи только мужем младшей сестры Карла, Ульрики-Элеоноры). Словом, Бассевич мог рассчитывать, что с воцарением Екатерины голштинцы не только будут заправлять при русском дворе, но и посадят со временем своего герцога на престол в Стокгольме.

Мардефельд тонко улыбнулся, словно уловив какую-то ему одному доступную ноту в музыке. Он просто подумал, что Бассевич-то, в общем, проиграет, поскольку править при Екатерине будут, конечно, не голштинцы, а некая могущественная персона, которую отчего-то все поспешили сбросить со счетов. И хорошо, что эта персона давно связана с интересами берлинского двора. Ведь не кто иной, как он сам, Мардефельд, подсказал десять годков назад передать этой персоне некий драгоценный рубин. И хорошо, что молодой король Фридрих Вильгельм послушался своего музыкального дипломата.

Командующий русской армией под Штеттином Александр Данилович Меншиков рубин сей принял. И Пруссия, не сделав ни одного выстрела и не потеряв ни одного солдата, получила в дар от светлейшего князя Меншикова мощную шведскую крепость, запиравшую устье Одера. Царь, правда, сделал выволочку своему любимцу, но дело уже было сделано, и Штеттин отныне навечно находится во владении прусского короля. Вот отчего так улыбалась Мардефельду идея посадить на русский престол Екатерину Алексеевну. Ему было отлично известно, что сия государыня заниматься государственными делами по своему недалёкому уму и природной лени просто не сможет и тотчас возьмёт в соправители своего старого конфидента Данилыча.

И здесь музыканты вдруг резко оборвали мелодию — за высоким окном, должно быть в Петропавловской фортеции (окна особняка Мардефельда выходили на Неву), ударила пушка. Тревожный выстрел в столь неурочный час означал необычайную новость. Лица дипломатов напряглись — вдруг царь и в самом деле скончался? Но тут двери распахнулись и в гостиную, весело неся своё дородное брюшко, этаким колобком вкатился розовый и улыбчивый голштинский посланник Бассевич.

— Успокойтесь, господа, пока ничего важного! Обычное петербургское наводнение. Моя карета по дороге едва не обратилась в корабль!

Все бросились к окну. В наступавших сумерках седые волны взлохмаченной Невы, казалось, слились с вечерним туманом. Видно было, как вода подступала уже к высокому крыльцу.

— Смотрите-ка, господа, по улице бильярд плывёт! — рассмеялся беспечный маркиз.

— И в самом деле, бильярд! — удивился датчанин. — Скорее всего это от Апраксиных — у них бильярдная комната в полуподвале.

— Да ведь и у меня стоят сундуки в полуподвале... — всполошился вдруг граф Цедеркрейц и поспешил распрощаться с хозяином.

За ним откланялись Кампредон и Вестфаль — у всех возникла тревога за свои посольства.

Мардефельд и Бассевич остались вдвоём. Барон дал знать музыкантам на хорах продолжать музыку и бережно подвёл голштинца к высоченному английскому камину, где весело потрескивали отменно просушенные дрова.

— Не будем обращать внимания на непогоду, любезный друг! — Барон деликатно усадил Бассевича в кресло. — Сейчас нам подадут отличный грог.

После доброй чашки грога глаза Бассевича повлажнели, и он, не дожидаясь приглашения барона, радостно сообщил последнюю новину: царь так плох, что повелел отпустить на волю всех колодников, за исключением самых разбойных, дабы молились за его здравие.

— Однако вряд ли царю поможет и само милосердие. Блюментрост уверяет, что всё одно ничто не спасёт бедного государя. Правда, Пётр ещё борется со своим недугом и даже решил вдруг заказать свой портрет. Последняя большая причуда — портрет больного императора в. постели!

— Подождите, мой друг! Кто же будет писать портрет? — перебил хозяин разговорчивого Бассевича.

— А разве это столь важно? — Голштинец легкомысленно запустил в нос понюшку испанского табака из золочёной табакерки и звонко чихнул.

— А как же! — сердито ответствовал хозяин. — Разве вы не знаете, что у царя всё ещё нет завещания? И у царской постели должен стоять наш художник, дабы услышать из уст умирающего только те слова, которые нам угодны!

— Луи Каравакк?! — Бассевич догадливо щёлкнул пальцами в такт музыке.

— Конечно же, друг мой! Ведь французы тоже хотят, чтобы трон заняла Екатерина. Зачем же, по-вашему, маркиз Кампредон хлопочет о браке молодого Людовика с принцессой Елизаветой?

— Но царь скорее всего призовёт в свою опочивальню этого русского мазилку Никиту...

— При сем соображении беспечность Бассевича как ветром сдуло. Он вскочил:

— Я тотчас же мчусь за Каравакком и самолично доставлю его во дворец. Вы правы, барон, в эти последние чаем у постели императора должны стать наши люди!

Бассевич поспешил откланяться. А музыкальный дипломат вытянул ноги к жаркому камину. Он никуда не спешил — знал, что Александр Данилович Меншиков явится к нему сам.

Когда Мари согласилась позировать в его мастерской, Никита вместе с Кирилычем и Миной целый день приводил в порядок свой обветшавший дом. Этот наскоро отстроенный ещё до Гангута особняк с мансардой принадлежал ранее царскому медикусу Арескину и после смерти последнего отошёл в казну. Огромная, в несколько тысяч томов, библиотека Арескина была переда на царской Кунсткамере. Туда же переместили и личную аптеку доктора, и все собранные им раритеты.

Большую залу, в коей при Арескине помещалась библиотека, Луиза Маменс превратила в приёмные покои. Но после развода с Лизкой в гости к Никите забредали разве что лихие художники, которым была бы водка и селёдка на столе. Посему парадная зала была закрыта и не отапливалась, отчего в ней завелась сырость, зимой изморозь новогодними ёлочными гирляндами свешивалась с потолка.

Свою мастерскую Никита устроил в светлой мансарде. Там же и спал, а Кирилыч и Мина размещались внизу, в двух небольших светёлках подле просторной кухни, самом тёплом углу полузаброшенного дома.

Все попытки Никиты и его сотоварищей привести хоть в какой-то порядок приёмные покои успехом не увенчались: большой камин не разгорался, а когда зажгли свечи, то столь явственно стало разорение и запустение в большой зале, что Никита безнадёжно махнул рукой и приказал снова закрыть парадные двери. Всё, что он сделал, так это перенёс большой персидский ковёр, вывезенный им из Каспийского похода яко трофей, из бывшей супружеской спальни в свою мастерскую.

Ковёр сей Лизка хотела было тоже забрать при отъезде, но он воспротивился и сказал, что сей ковёр — царский подарок, и Лизка уступила, поскольку кто его ведает: может, и впрямь дар императора. Ведь Никита вместе с царём проделал весь поход на Дербент, вполне могло статься, что ковёр тот и в самом деле подарок самого Петра.

Прочие же вещи — серебряную посуду, бельё, мебель — Лизка при отъезде решительно забрала с собой, сказав, что всё это пригодится ей на новой квартире. Никита не возражал — лишь бы скорее убралась из дома эта рыжая и крикливая рижская девка.

Теперь, конечно, пожалел о своей уступчивости, когда выяснилось, что даже кофе для Мари придётся подавать в грубой солдатской кружке.

Впрочем, верный Кирилыч участливо посмотрел на своего сироту-хозяина и пожалел: достал из своего сундучка бокалы богемского стекла (откуда только стянул, шельма) и поставил их подле бутылки бургонского. Ящик этого превосходного вина подарил Никите на днях Серж Строганов, который был в полном восторге от его декораций к спектаклю. Только вот жаль: хотя декорации и были закончены в срок, спектакль не состоялся — по случаю болезни императора все скоморошьи затеи и празднества в Санкт-Петербурге были запрещены строжайшим сенатским указом.

Когда карета Мари остановилась перед его домом, Никита, как был, с непокрытой головой, кубарем скатился вниз по лестнице и встретил её у самого крыльца.

Мари, кажется, и не обратила внимания, что он ведёт её в дом с чёрного хода, а поднявшись в мастерскую, небрежно стянула с руки перчатку и, как была, в лёгкой собольей шубке, устроилась в покойном кресле, оставшемся ещё от прежнего хозяина, доктора Арескина. Она и спросила первым делом: не бывший ли это дом Арескина, словно само кресло, накрепко пропахшее какими-то лекарствами и заморскими травами, напомнило ей о покойном докторе. И только потом внимательно осмотрела всю мастерскую. И конечно же, сразу узрела себя. Ведь её флорентийский портрет висел на самом видном месте у окна и был хорошо освещён. Портрет тот Никита с трудом возвернул от Строганова яко плату за декорации. Барону очень не хотелось расставаться с этим шедевром (так беззастенчиво льстил ему Серж Строганов), и он предлагал взять плату деньгами, но Никита твёрдо стоял на своём, и Строганов по старой дружбе уступил.

С возвратом портрета Никита как бы возвращал в свою мастерскую те сладкие дни во Флоренции, когда расцвела любовь художника и молоденькой русской путешественницы, для которой он открывал Флоренцию, как инкрустированную позолоченную шкатулку, наполненную драгоценностями. И среди этих драгоценностей сияли картины Рафаэля и Леонардо да Винчи, белела мраморная скульптура Микеланджело, зеленели кашины Флоренции и её окрестностей. Они ездили по флорентийским холмам в неспешной наёмной кабривиатуре, и Никита, показывая на высокие купола церквей, проступавшие в голубых вечерних сумерках, рассказывал о великом городе и его великом искусстве.

Молоденькая москвичка как зачарованная слушала пылкие сказы своего красавца чичероне о том, как император Карл V подал кисть, выпавшую из рук Тициана, чтобы великий художник завершил его портрет: «Ведь император ведал, Мари, что земная жизнь лишь недолгий и краткий миг, а на портрете великого мастера он заживёт второй, вечной, жизнью».

И вот тогда-то Мари властно потребовала:

— Хочу и я свой портрет! А ты будешь моим Тицианом!

Писался тот портрет на флорентийской мансарде, окна которой выходили в сад, где поутру благоухали розы и их нежный аромат долетал в распахнутое окно. И сама Мари казалась ему только что распустившейся розой. Он так и не решился бы, может, её сорвать, ежели бы она сама не поцеловала его первой. За её внешней мягкостью всегда угадывались голицынская горячность и решимость. Вот и сейчас не убоялась прежней любви, решилась и приехала, хотя и знала, что речь пойдёт не токмо о портрете.

Никита оглянулся на свою модель и вдруг обмер: Мари скинула уже соболью шубку и парчовое платье. И её тело белело, яко статуя Венеры.

— Так и напиши меня Венерой! — не сказала, а потребовала низким, горловым голосом, после того как он всю её осыпал поцелуями.

Никита токмо и успел наказать Кирилычу всем объявлять, что его нет дома. А наверху, в мансарде, снова воцарилось флорентийское счастье.

Профессор аллегорий господин Каравакк уныло брёл по Васильевскому острову. Сырой ветер забирался под тонкий плащ, и профессор зябко ёжился. Небо мрачнело. Профессор поглядывал на полные ржавой болотной воды облака и боялся, что вот-вот пойдёт дождь со снегом — петербургский, привычный. Тусклые фонари ещё не зажигались, и господин профессор часто попадал в лужи. Но, хотя он и ругался на трёх европейских языках, карету господину профессору не полагалось, поелику он ещё не получил чин статского советника. Только сей чин давал право на желанную карету, но чина не было, и профессор, проклиная всех и вся, тащился пешком по скверно мощённой петербургской улице, беспрестанно натыкаясь на сваленные доски, корабельный лес, кучи щепы, груды кирпича. Улицы были изрыты канавами неизвестного предназначения, перспективы пересекали глубокие рвы, пышно именуемые каналами, и над всем этим разгромом дымился петербургский туман, превращая город в некое наваждение. Господин профессор проклинал страну варваров и ту минуту, когда он подписал контракт с петербургским двором.

Морды огромных лошадей выросли из тумана совершенно внезапно. Раздался запоздалый крик: «Пади!» И господин профессор упал — скорее от страха, чем от боли.

Очнулся в карете. Скрипели рессоры, мелькали за окном раскачивающиеся на ветру фонари. Карета мягко покачивалась.

— Вас послала мне сама судьба, господин Каравакк. — Голос был мягкий, задушевный — рейнский говор.

Господин профессор не сразу разобрался, от кого он исходит. В сумерках кареты напротив сидели двое. Один низенький, толстый, другой долговязый, в шляпе с длинными полями.

— Не узнали? — спросил низенький.

Фонарь над окном кареты, должно быть, шатнулся, и свет выхватил лицо толстяка — круглое, румяное, с толстыми красными губами. Теперь Каравакк не мог не узнать тайного советника, первого министра герцога голштинского, злоязычного господина Бассевича. А второй? Какая честь! Профессор поспешил снять шляпу перед герцогом, будущим зятем умирающего императора. Молодой герцог равнодушно смотрел в окошечко.

Бедный Каравакк ещё больше удивился, когда тайный советник сообщил ему, что они только что заезжали в его маленький домик.

— Вы хотели бы иметь совсем другой домик, уважаемый профессор? — Луи Каравакк услышал в голосе тайного советника звон золотого металла и навострил уши.

Он любил этот звон. За долгие годы скитаний по разным странам, отвергшим его несомненный талант, он пришёл к горькому заключению, что деньги — это единственный надёжный друг. Луи Каравакк был догадлив и не любил ходить вокруг да около. Он прямо спросил, что должен делать, и ему ответили, что он должен ехать во дворец, дабы писать последний портрет императора.

— Но государь имеет своего русского мастера! — Раздражение профессора наконец нашло выход.

При одной мысли об этом российском Тициане Луи Каравакк вскипел гневом.

— А вот это уже моя забота! — Господин тайный советник и не подумал скрыть жёсткую усмешку. — Вам всё устроят, главное, слушайте: нам нужны последние слова государя на смертном одре, последние слова!

И здесь профессору всё открылось. Завещания государя ещё не было. И фортуна могла перемениться, если Пётр не вспомнит ни матушку-царицу, ни свою старшую дочь Анну, невесту герцога голштинского. Каравакк должен быть там, в опочивальне, куда пускают только врачей и художников, и слушать, слушать, слушать!

У роскошных палат светлейшего князя Меншикова, что на набережной, великий герцог и его министр быстро вышли, кутаясь в плащи, как заговорщики.

А карета помчалась дальше в ночь, увозя Луи Каравакка навстречу его судьбе.

Никогда он не мыслил, что будет умирать вот так, просто по-домашнему, в спальне, пропитанной запахами лекарств, окружённый толпой баб и медиков. При его скорой и напряжённой жизни, проведённой в вечном поспешании, скорее всего и умереть он должен был бы так же, на скаку, как умер его шведский соперник Карл ХII, получивший свою пулю в траншее под безвестной норвежской крепостью Фридрихсгаль.

Всё-таки то была славная и геройская смерть, достойный конец незадачливого воителя.

Впрочем, и он, Пётр, не раз мог бы так же получить свою случайную пулю. К примеру, под Полтавой, где одна шведская пулька прострелила ему шляпу, другая попала в седло. Но он; верил тогда в свой звёздный час, и Господь миловал: третья пуля попала в Константинов крест, висевший на груди. Так что спасли его Господь и Константин Великий, римский император, от которого через византийских Палеологов крест попал в Москву, в сокровищницу русских царей. И то был благоприятный знак-судьбы, что он повесил сей крест на шею перед самой Полтавской баталией. Но ведь на шее висел в тот час ещё и маленький Катин медальончик с её волосами, И здесь его снова пронзила страшная боль. Не та боль в почках... К ней он за недели болезни почти притерпелся. А другая боль была острее — боль душевная! И снова вспомнилась голова Виллима Монса.

На его стон откликнулась Анна, старшая дочка. Спросила плачущим голосом:

— Батюшка, больно?

Он открыл глаза, посмотрел ясно, грустно подумал: «Боже, как Анна похожа на неё, вылитая мать в молодости. А вот младшенькая, что сунулась с другой стороны постели, вылитый мой портретец: нос пуговкой, щёчки округлые, глаза живые. Правда, глаза сейчас у Лизаньки красные от слёз».

— Эх вы, сороки! — сказал он им тихо, добрым голосом и слабо махнул рукой. — Идите-ка к себе в покои, отдыхайте. А я тут без вас подремлю.

Дочки, обрадованные, что к батюшке вернулась ясная речь (вечор он уже и не говорил, метался и стонал в беспамятстве), послушно вышли. Они и впрямь, должно быть, намаялись за бессонную ночь.

Екатерина всю ночь была вместе с дочками и стояла сейчас у изголовья. Заслышав разумную речь мужа, даже словечко какое молвить убоялась — поспешила бесшумно выскочить следом. Помнила, как накануне Пётр, завидя её, страшно завращал полубезумными глазами и гаркнул страшно: «Катьку на дыбу!» Хорошо ещё, что сразу впал в беспамятство. А не то ведь нашлись бы ревнивцы государева дела, вроде лихого генерал-адъютанта Румянцева, тотчас по царёву указу схватили бы и потащили в застенок.

И Екатерина вдруг поняла в тот час, что отныне более всего она желает своему господину не долгой жизни, а скорой смерти. И было неясно, то ли радоваться, то ли плакать, что он вот очнулся и снова говорит разумно и внятно. «А вдруг будет жив? А ну коли?..» В приёмной снова перехватила злой, насмешливый взгляд Румянцева — всё караулит. И для чего? Конечно же, он Монса пытал! Екатерина потупила голову и проскользнула в свои покои.

Пётр видел, как тенью выскользнула из опочивальни его жёнка, но не позвал, не вернул. После Монса она ему не жена, а солдатская девка, Марта Скавронская. И вернулась великая злость. Злость как бы возвратила ему силы, и голова стала ясной, жар спал. Он со вниманием прислушался к учёному спору.

Медицинский консилиум как раз решал роковой вопрос: что же делать дале? Самоуверенный и спесивый Блюментрост предлагал ещё раз пустить государю кровь. То был любимый приём старой доброй немецкой школы, заветы коей молодой Блюментрост усвоил ещё от своего отца.

— Вы, должно быть, хотите отправить государя к Нашим праотцам, любезный Блюментрост! — сердито выговаривал немцу маленький толстячок с такими румяными щёчками, что, казалось, их натёрли свёклой. Но щёки натёрла не свёкла, а крепкий морозец, что настиг доктора Бидлоо по дороге из Москвы, откуда он был спешно вызван к больному Петру.

Бидлоо представлял противную немецкой шотландскую медицинскую школу и так же, как покойный Арескин, закончил в своё время прославленный медицинский колледж при Эдинбургском университете.

— Вы совсем спятили, Блюментрост! У государя после купания в ледяной воде была простудная лихорадка, а вы частым пусканием крови ещё боле ослабили больной организм. Да с такой лечебной методой и здорового человека можно загнать в гроб! Видит Бог, у больного высокая температура, а вы три недели подряд пускаете ему кровь! — Горячий шотландец даже руки вскинул, точно и впрямь призывая в защитники самого Господа Бога. Но вместо Бога защитником ему стал царь.

А ведь Бидлоо-то прав, Блюментрост! — сказал Пётр явственно.

Поражённые врачи бросились к царской постели и увидели, что больной уже сидит, обложившись подушками.

— Бидлоо прав, и прежде чем лечить проклятые почки, потребно вылечить простудную хворь, а не кровь пускать! — сердито выговаривал Пётр своему лейб-медику.

— Посему выпейте, государь, чашку крепкого бульона! — подскочил Бидлоо. Пётр согласно кивнул головой.

Обрадованный кажущимся выздоровлением императора генерал-адъютант Румянцев самолично доставил бульон с царской кухни. Перед этим не удержался, хлебнул из чашки на всякий случай: не отравлен ли? При таких консидерациях во дворце всё возможно! Румянцев и впрямь хорошо был осведомлён о деле Монса.

Бульон подкрепил Петра, и он удалил всех из комнаты. Задержал токмо генерал-фельдцейхмейстера Брюса, осведомился строго:

— Почему до сих пор не вызван персонных дел мастер Никита?

— Да никак не найдут его, государь! Сгинул, шельма! Пятого гонца к нему шлю, а в доме одно ответствуют: ушёл по делам и не возвращался!

Брюс был здесь не совсем точен. Он и впрямь отправил двух гонцов к этому русскому гофмаляру и готовился послать уже третьего, когда всё вдруг переменилось. Брюс был вызван в покои великой государыни и там, к своему немалому удивлению, застал вдруг самого светлейшего князя Меншикова. А меж тем Брюс был осведомлён, что после казни Виллима Монс Пётр наказал не допускать Меншикова во дворец, яко вельможу, находящегося под следствием. Йо Екатерина Алексеевна пренебрегла, как пренебрегла и другим царским распоряжением: не допускать её в государеву опочивальню. Вошла сама.

— Мой дорогой Брюс, я слышала, у тебя затруднения с этим мазилкой Никиткой? — ласково спросила матушка-государыня.

— Пустое... Я сейчас отправлю за ним двух сержантов-преображенцев. Они весь Петербург обыщут, но достанут шельму хоть из-под земли! — простодушно ответствовал Брюс.

— А стоит ли стараться, мой генерал! — вмешался вдруг Меншиков. — К чему нам какой-то Никитка, когда я привёз во дворец прославленного Луи Каравакка?

Меншиков хлопнул в ладоши; лёгкие дверцы, увенчанные амурами, распахнулись, и перед Брюсом вырос важный и представительный профессор аллегорий Луи Каравакк.

Сам Брюс всегда отдавал предпочтение доброму иноземному мастеру перед этим выскочкой Никиткой и потому повелел профессору идти в царскую приёмную и ждать, пока позовут. И вот, похоже, случай улыбнулся Каравакку: царь вынырнул из беспамятства, но не забыл своей причуды — снова зовёт живописца.

— Государь, позволь войти Каравакку?! — предложил Брюс. — Он здесь, со всеми своими мольбертами, красками и кистями обретается!

Но Петра не оставляла великая злость: он ещё Жив, но стоило на миг впасть в беспамятство, как даже верный Брюс перестаёт выполнять его прямые распоряжения. Пётр поманил Брюса и, когда тот наклонил к нему голову, сказал страшным шипящим голосом:

— Не забывайся, Яков, и помни, я пока что здесь царь!

Брюс побледнел и опрометью выскочил в приёмную залу. Увидев Румянцева, не сказал — гаркнул так, чтобы слышал Пётр:

— Господин дежурный генерал-адъютант! Государь кличет живописца Никиту! — И добавил уже просящим голосом: — Из-под земли, батенька, достань, найди!

— Найду! — весело и угрожающе пообещал Румянцев.

Он-то обещать мог: все знали, что в свой час именно Румянцев разыскал след царевича Алексея в Италии. Так что на него Брюс мог крепко положиться.

Оставшись один, Пётр лежал тихо, покойно, чтобы каким-то Неосторожным движением не разбудить ту страшную боль в пояснице, от которой, казалось, всё тело прожигали насквозь калёным железом. Ныне он на себе понял, какую боль испытывают те, кто висит на дыбе в застенках, и повелел на время приостановить все кровавые допросы в Тайной канцелярии. Тихо там стало, и у него здесь тихо: болезнь словно уснула, но сон тот был чуткий, и он ведал, что в любую минуту сон мог прерваться и тогда злые гарпии снова вопьются в его тело.

«Это он мне мстит за мою нечеловеческую гордыню...» Пётр повернул голову к тому углу, где теплела свеча перед иконой Вседержителя. Икона та писана была знаменитым Феофаном Греком, и глаза Вседержителя — византийские, яростные — зловеще поблескивали во тьме.

— А ты недобр к роду людскому... — сказал Пётр вслух и, показалось, услышал в ответ: «А ты не говори за весь род людской!»

Но как он не мог говорить: ежели не за весь род людской, то за Россию он один в ответе.

И здесь снова явилась душевная боль, которая мучила его с того самого часа, когда он понял, что помирает и никакие доктора ему не помогут. И встал вопрос: кому всё отдать? Кому передать Россию, эту огромную, неустроенную храмину, раскинувшуюся от Балтики до Тихого океана? И на этих-то просторах он задумал построить свой парадиз, но оный не удалось воздвигнуть даже в одном городе, Санкт-Петербурге. И вот он покидает новую Россию, а среди его возможных наследников никто не способен закончить её верхние этажи, хотя фундамент для них он заложил, на века вперёд заложил.

Пётр устало смежил веки. И мысленно стал перебирать своих возможных наследников. Может быть, не явись дело с Виллимом Монсом, он, не раздумывая, объявил бы наследницей Екатерину. Недаром столь торжественно короновал её по весне императрицей. Правда, русское право почитало царицу-мать лишь опекуншей при малолетних наследницах. То же русское право прямо указывало как на прямого наследника на его внука, Петра Алексеевича, единственного остающегося мужчину в царском роде.

Но что ему, Петру Великому, старые обычаи! Разве не сам он издал указ, что только по его последней воле может быть назначен наследник. И вот ныне он остался один на один с сей последней волей. И было страшно ошибиться. Понеже та его воля предопределит судьбу России. Хотя выбор был до странности не велик!

Как-то получилось, что он, который рассчитывал ещё жить и жить, крепкую промашку допустил именно в семейных делах.

Ведь после Полтавской виктории, когда он стал фактическим властелином всей Восточной Европы, то оказался столь завидным женихом, что друг любезный, польский король Август, с которым он возобновил тогда союз, прямо намекал, что сами Габсбурги не прочь породниться с царём. Так нет же, пренебрёг эрцгерцогиней, предпочёл тёмную лифляндскую мужичку. Она ему, правда, в тот полтавский год сделала подарок: родила дочку Лизаньку, а следом мальчонков, Петра и Павла. Однако мальчики не зажились, преставились во младенчестве. То, должно быть, Бог его покарал за казнь старшего сына Алексея.

Он открыл глаза и снова встретился со страшным взглядом с иконы. «Сыноубийца! — казалось, говорил взгляд Вседержителя. — Сыноубийца!»

«Что может быть паче того греха, Господи! Сознаю и каюсь, сознаю и каюсь! Вот всё твердил, что сын Алёшка к правлению негож: привержен к старым обычаям и пьян каждый день. А теперь понимаю — не я то твердил, а Катька и Ментиков то говорили моими устами. И разве Алёшенька не силился мне помочь в самое тяжёлое время. Северной войны, когда шведы шли на Россию? Крепил Москву, посылал под Полтаву обученных рекрутов, был во всём покорен отцовской воле. Даже женился по моей воле на нелюбой им немецкой принцессе. И. только однажды воспротивился, когда вздумалось мне заставить его отречься от всех наследственных прав и упечь в монастырь. Да мне ли захотелось то сделать? Не Катьке ли сие и захотелось? Ведь у неё тогда уже был свой мальчонка на руках. А я, старый дурень, соглашался и, боле того, ради пользы Отечества тайно казнил Алёшеньку за побег к австрийскому цесарю. А меж тем, ежели разобраться, сей побег лучше всего говорит, что бунтовала-то в Алёшеньке моя кровь, и были у него и сила, и воля, и мог бы царствовать! А что пьянство, то пустое: сегодня пьёшь, завтра перестанешь, по себе ведаю. Мог он царствовать, мог! Так нет же, удушили воровски, подушкой! Вот и жжёт меня Вседержитель взглядом и тело огнём пытает! Ведь недаром Господь вскоре после сей лютой казни над Алёшей с небес первый знак дал: прибрал к себе малолетку Петра Петровича. Так что ныне одного наследника мужского и оставил: сына Алексея — Петра. Словом, Господь дал тогда знак, да я тот знак не понял. Не понял!»

Пётр закричал страшно, столь острая боль пронзила тело. Двери на сей вопль тотчас распахнулись, и в опочивальню поспешили доктора, духовники и кабинет-секретарь Макаров, дабы принять завещательный тестамент. Но завещания по-прежнему не было.

В малом театре барона Строганова в тот час шла репетиция «Трёх кузин» модного французского комедианта Данкура.

Никита сидел в уютной затемнённой зале, тепло в которую подавали стоявшие по углам печки-голландки. Слышно было, как в них совсем по-домащнему всё ещё потрескивают угольки.

А на сцене, освещённой люстрой с сотней дорогих восковых свечей, шли весёлые приключения трёх хорошеньких кузин, преследуемых знатными амантёрами. Особенно хороши были на сцене Мари и барон Строганов. В роли Николетты Мари много пела и смеялась, и голосок её был чист и прозрачен яко родниковый ключ.

«А ведь у неё голос, не уступающий голосу прославленной французской актёрки Демар!» — искренне изумился Никита. Он как-то видел сей спектакль в Париже, в домашнем театре известного богача Кроза, и мог сравнивать.

«Правда, декорации к тому спектаклю делал сам: знаменитый Ватто, и моя поспешная мазня не идёт с ним ни в какое сравнение. Но и то сказать — уложился в три недели... Досадно, что поставили столь жёсткий срок. А всё Катиш Головкина. А сама-то опять слова забыла, подавай, мол, суфлёр, репризу», — с насмешкой отметил Никита.

В самом деле, и Катиш Головкиной, и её амантёру по сцене Павлу Ягужинскому было сегодня не до театрального действа. Господин генерал-прокурор, который ещё на прошлой репетиции всех поражал лёгкостью, с которой запоминал роль, ныне то и дело сбивался с текста и, как и Катиш, требовал непрестанных подсказок. После репетиции Ягужинский и Головкина не захотели даже взглянуть на подготовленную Строгановым пастораль: помчались во дворец, где вот-вот должен был начаться великий спектакль.

— Но мы-то люди частные, гражданские, что нам за дело до перемен в государстве, всё одно — Россия как была Россией, так ею и останется! — беспечно заметил барон, хотя Никита и Мари почувствовали, что в глубине дущи Строганов крайне раздосадован тем, что генерал-прокурор увёз его невесту в своей карете.

Впрочем, нежная пастораль скоро вернула барону хорошее настроение. Глядя на своих крепостных девок, выряженных пастушками и изображающих под нежную, тающую музыку пасторали французских поселян, барон плотоядно облизывал губы.

— А Дунька-то, Дунька моя, подумать только, какие каприолы выделывает! — вслух восхищался Строганов.

— Да и ножки хороши! — насмешливо заметила Мари.

— Зато у вас, княгинюшка, голосок наособицу! — Барон галантно поцеловал ручку Мари.

У Никиты же вдруг потемнело в глазах. Явилась на ум трезвая мысль, что все они здесь — знатные господа одного круга, и только он среди них — случайная, залётная птица. И ведь его настоящее место там, среди выряженных на диковинный манер Дунек. И даже любовь Мари — не боле чем случайный каприз знатной барыни. Пройдёт сия прихоть, подвернётся какой-нибудь барон Строганов, и выскочит она вдругорядь замуж — представилось ему с беспощадной ясностью.

И за столом, куда барон созвал всех актёров-любителей, эта мысль уже не покидала Никиту, и он, не обращая внимания на нежные взгляды Мари, сидел мрачный, нахохленный.

— Бедный государь! Он, как пророк Моисей, вывел нас из невежества через пустыню войны! — разглагольствовал меж тем сидящий во главе пышного стола Строганов. — И вот теперь, когда мы присовокуплены к обществу политичных народов, время — сей безжалостный старик Сатурн — у нас его отбирает. Человек оглушил своими победами весь мир и умирает оттого, что в его почках завелись камни. Вот суетность славы, мой милый.

Барон, если не волновался, всегда говорил лишь о том, о чём все говорили. Волновался же он редко, и токмо тогда, когда чуждые обстоятельства пытались регламентировать его частную жизнь. Во время разговора барон встал и протянул руки к камину. В большом венецианском зеркале отражались огни свечей, уплывало в зеркальную глубину и возвращалось изображение Сергея Строганова — золочёный голубой кафтан, модные башмаки с красными каблуками, плотные панталоны телесного цвета, обтянувшие крепкое брюшко; улыбались красивые длинные глаза, белый парик ещё сильнее подчёркивал первозданный московский румянец.

Никита усмехнулся, подумал, что барон даже улыбается в такт менуэту — строгой, математически рассчитанной гармонической музыке. Маленький оркестр играл за стенкой.

— Друг мой, вы ведь знаете громкую славу Ватто? Он решительно затмил италианцев! А всё через то, что первый понял — существенной чертой живописи является приятность.

Барон обращался теперь к Никите. Он явно хотел отвлечь своего парижского знакомца от грустных мыслей. «Приятность, приятность, приятность...» — журчала московская скороговорка барона. На тарелке Никиты, из-под поросёнка с хреном, выступала «Смерть римской весталки Туации, утратившей своё девство...» — поучительная и полезная картинка. Оркестр с воодушевлением исполнял сладкую музыку Люлли.

Строганов меж тем даже глаза закрыл, точно вспоминая волшебные краски Ватто. А когда открыл, то увидел за окном серую, скверно мощённую петербургскую улицу. Разбрызгивая грязь, скачет по государственным делам офицер. Треугольная шляпа надвинута на брови, ноги в ботфортах выше колен вытянуты прямо, по регламенту. За офицером идут два мужика в рваных тулупах нараспашку — тепло им, должно, пьяные; баба-чухонка, брезгливо задирая юбку, переходит вброд Невскую першпективу. По чёрному, не замерзшему ещё каналу гонят плоты. Крепкие, в три обхвата, брёвна затонули в тяжёлой, свинцовой воде. Дребезжит колокол в солдатской церкви. Скучно-то как Строганову, о Господи!

За кофе барон принялся жаловаться на Петербург — все здесь служат, все вечно заняты, все помешались на государственных делах. При дворе нет оперы, царские ассамблеи провоняли табаком. Золочёные ложечки приятно звенели в маленьких фарфоровых чашечках. Молчаливый слуга-англичанин поставил на стол свежий букет полевых ромашек из оранжерей барона. Как истинный аристократ, барон любил простоту.

Право, друзья, царские ассамблеи — это развлечения монстров, а не галантных жентильомов. И ходят туда не ради веселия, а из чувства долга. Все наши старики — это турки, которые помешались на долге перед государем! Но я не турок, я — европеец. — Барон Строганов с тоской глядел на низкое петербургское небо, рваной солдатской шинелью укрывавшее город. — Я никому ничего не должен, господа! Никому. Мои мужики исправно платят подати — что же ещё! Империя создана. Я понимаю, когда она строилась, нужны были герои. Но сейчас... Попробуйте кофе со сливками, княгиня, право, чудесно!

Барон от души радовался собеседникам. Наконец он мог говорить на точном и грациозном французском. И с кем? С соотечественниками. Он даже воодушевился. Опираясь на генеалогическое древо, барон ныне требовал вольностей для благородного российского шляхетства, требовал укрощения свирепого зверя — самодержавства. Требовал, конечно, шёпотом, потому что рядом, за Невой, была Петропавловская фортеция, а в ней — Тайная канцелярия.

Никита знал, что на сем генеалогическом древе выстроились все предки барона, начиная с татарского князя Луки Строганова, который якобы ещё в 517 году помер. Древо не столь давно было написано Миной и зарегистрировано в департаменте геральдики. Барон древу верил. Ведь за этого мнимого татарского предка его покойный отец, знаменитый купчина Строганов, отвалил в департамент геральдики немалые деньги.

Речи сиятельного вольнодумца были прерваны стуком Трубо подкованных солдатских ботфортов. Дверцы, увенчанные амурами, трубящими во славу рода Строгановых, разлетелись, и два сержанта-преображенца выросли на пороге яко некий фантом. Барон побледнел. Сладкая музыка Люлли за стенкой почудилась вдруг дикими завываниями сибирских каторжников. Явление гвардейских сержантов в те годы обычно не предвещало семейных радостей.

Один из сержантов, с усиками под великого государя (сержанты во все времена подражали великим людям), вытащил бумагу. На бумаге стояла тяжёлая казённая печать. Сержант важно поправил кошачий ус, посмотрел в упор на побледневших сотрапезников, спросил трубным голосом:

— Кто из вас будет государев живописец Никита Корнев?

У барона отлегло от сердца и на лицо вернулся приятный румянец. Никита встал. Второй сержант подошёл к нему, лихо сдёрнул треуголку:

— Господин персонных дел мастер, его превосходительство генерал-фельдцейхмейстер Брюс приказывает доставить вас во дворец. Карета ждёт!

Сержант говорил почтительно: но царскому регламенту персонных дел мастер числился полковником.

Первый сержант тем временем увидел в углу статую богини Дианы, загоготал дико, сплюнул на паркет.

Барон прикрыл глаза ручкой. Провожал непрошеных гостей через чёрный ход. В длинном коридоре пахло яблоками, тёплым женским телом. За дверью послышался девичий смешок, мелькнула коса, длинная исподняя рубашка. Завидев сержантские усы, девка взвизгнула, замелькали круглые шафрановые пятки. Один из сержантов сделал ей козу.

Барон кивнул с порога преображенцам наособицу горделиво. Впрочем, сержанты на него и не смотрели.

— Прощайте, мой друг, увидите господина Брюса — кланяйтесь! — Барон протянул палец.

Никита рассмеялся в душе. Барон всё-таки был не европеец — он был большой московский барин, и ничего больше. И вдруг из-за спины барона выскочила, как была в мягком платье данкуровской кузины, его Мари, обвила шею руками, поцеловала, шепнула жарко:

Если что, помни — я у тебя всегда есть!

Сержанты хмыкнули, но промолчали. Барон отвернулся, будто и не заметил. А у Никиты опять настал праздник в душе.

Придворная карета, разбрызгивая грязь и мокрый снег, понеслась во дворец. Сержанты, матерясь на непогоду, поскакали следом.

Вечерний свет в Петербурге имеет перламутровый оттенок. Даже самые разгорячённые лица в таком освещении кажутся тихими.

В углу делового петербургского кабинета теплилась лампада перед иконой святого Филиппа, заступника больших боярских родов. Напротив иконы портрет европейский, работы славного российского живописца Никиты Корнева. На портрете вполоборота изображён важный старик — в латах, с орденской лентой через плечо. Губы презрительно сжаты, сухи, серые глаза смотрят холодно. Белая тонкая рука оперлась на эфес шпаги.

Сие было погрудное изображение кавалера российских орденов, президента Камер-коллегии и сенатора империи, знатного московского боярина и вместе с тем политического деятеля высокого европейского полёта — князя Дмитрия Михайловича Голицына.

Под портретом в длинном турецком халате и при очках спокойно сидел в кожаном кресле сухонький старичок, по-домашнему тихий и приветливый.

В сумерках не сразу было ясно, что сей старичок и означенная важная персона — суть одно и то же лицо. Князь Дмитрий был со своими и не позировал.

По-январскому потрескивали поленья в печке, неспешно шли мысли, пока Маша, любимая племянница, вслух читала письмо. Старый князь, казалось, заснул, но всё слышал. По многократным деловым ассамблеям он давно усвоил, что сквозь дрёму доходит самая суть. Так он пропустил начало — все эти титулы и поклоны, хотя и любил старинное вежливое обращение. «О житии моём возвещаю, что пришло самое бедственное!» Ну это пустое! Письмо было от внука Алёши, проходившего трудную навигаторскую науку в Голландских штатах. «Наука определена самая премудрая, а про меня вы сами знаете, что, кроме природного языка, никакого другого не могу знать!» Старик недовольно приоткрыл глаза; У старшего сына дети не удались. Да и сам Григорий, хотя и сенатор, и брюхо запустил, а на науку туп. Два младших сына — Юрий и Сергей — умницы, обучены политесу и иностранным языкам, сам князь Дмитрий знает латынь, польский и италианский говор — а этот — невежа! «...А паче всего в том тяжесть, что на море мне быть невозможно — болен. Дедушка! Будь милостивцем, упроси, чтобы взяли меня в Москву последним рядовым солдатом». И сие — благородная ветвь благородного древа! Старый князь брезгливо поморщился, вздохнул. Знал, что завтра всё равно напялит ордена и регалии, отправится к генерал-адмиралу и недоброжелателю Фёдору Апраксину — просить за незадачливого внука. В том сила рода. Старомосковское чувство. У молодых его нет. «...А моей жене Наталье не сказывай, что я печалью одержим: сам ты её печальный нрав знаешь, а больше её горячность сердца ко мне». Мари ещё и дочитать не успела, а уже заголосила, завыла Наталья. Остальные бабы окружили её в кружок, закрыли широкими юбками французскими и запричитали на деревенский манер.

Князь цыкнул:

— Чего раскудахтались, куры?!

Раньше бы разбежались в страхе, забились бы в углы, а сейчас Мари ножкой топает, кричит:

— Что вы, дядюшка? Не видите — любовь!

Князь рассмеялся в душе, глядя на её раскрасневшиеся щёчки. И взор сердитый, презрительный, сухой — наша, голицынская, порода. А скажи такая вертихвостка в его молодые годы: «Любовь!» — батюшка сразу бы за кнут — учить! Теперь она учит. Бегут годы, бегут.

Старый князь остался один — кашлял, с грустью смотрел, как догорает в печке письмо. Сколько их было так сожжено, писем! Потому как переписку не оставлял — сжигал. Мало ли что найдут в самом пустом письме, ежели на допрос?

Зашипела и погасла свеча перед портретом. И он потемнел. Колычевская икона, висевшая как раз напротив портрета, ярко выступила из темноты киота. Голицын закрыл глаза от её обнажённого блеска. И тотчас пришли заветные мысли. Он, князь Дмитрий, был с Петром, пока шла великая борьба за выход к морю, потому что не менее Петра хотел славы и богатства России. Разве не он, Голицын, выкручивался в Стамбуле в самые тревожные дни после первой несчастной Нарвы, не он выстроил Печорскую фортецию в Киеве? Разве не он помог в час Полтавы: и когда упредил шведов в мазепинской столице Батурине с её огромными запасами провианта, и когда отрезал на Правобережье-от-армии Карла XII шведский корпус Крассау и шляхетскую конницу польского самозваного королька Станислава Лещинского? А после Полтавы не он ли, Голицын, держал за глотку мазепинцев на Украине и отбивал лихие наезды польской шляхты и крымских татар? Двадцать лет сидел он в Киеве образцовым-генерал-губернатором. Потом война кончилась. Царь вызвал его в Петербург и, как самому честному своему помощнику, доверил все финансы империи. Снова сурово нахмурилась в киоте заветная икона святого Филиппа. Святой Филипп — в миру убиенный опричниками Грозного знатный боярин Фёдор Колычев. Бесстрашный и гордый человек, восставший против ненужных казней и мучительств.

Князь Дмитрий посмотрел на икону, щёлкнул сухими длинными пальцами, усмехнулся: «Да, у прежних бояр были с самодержавством свои счёты».

А ныне из всех бояр, пожалуй, он, Голицын, один и остался, яко последний мамонт, забывший умереть. Господин бомбардир, Пётр Алексеевич, боярскими чинами более никого не жаловал — в новоучреждённой империи шли свои чины — по регламенту. И боярская дума незаметно вымерла. Её не отменяли — она просто вымерла, так что никто о ней и не вспоминает. Даже он сам, Голицын, урождённый Гедиминович, для всех этих петровских дельцов такой же делец, действительный тайный советник, сенатор и прочая, прочая, и всё не по рождению — по регламенту. Редко кто и вспомнит, что он чуть ли не последний оставшийся в живых русский боярин. Но он-то знает! И коль настанет удобный случай, напомнит ещё всем этим безродным петровским новикам о подлинной аристократии России.

В полусумраке кабинета Голицына тускло поблескивали золочёные корешки книг. Книги князь Дмитрий собирал с великим тщанием, и книги с трёх сторон окружали старого князя. С четвёртой стороны, там, за окном, и далее, за Петербургом, начиналась Россия. Князь Дмитрий сидел в своём покойном деловом петербургском кабинете и мечтал о судьбе России. Тут не надобно удивляться. Князь был старик, и неприлично было в его возрасте мечтать о сладких девках — Венусах. Он был кавалером всех высших орденов империи, и здесь тоже был положен предел мечтаниям.

Князь Дмитрий мог мечтать о большем, нежели о собственных делах и карьере. Он мог мечтать о судьбе России — непостоянной и изменчивой судьбе, столь часто зависевшей от капризных самодержцев и тиранов. Оградить эту судьбу от бурь и ненужных штормов, направить её в выверенный опытными политиками конституционный канал, поставить препоны против азиатского самодержавства — вот о чём мечтал в тиши своего кабинета старый Голицын.

Завывал метельный ветер в дымоходе, срывал черепицу с голландских крыш Петербурга. И сейчас, когда Пётр умирает, наступает время Голицыных, время родовитых верховных семейств России. Наступает тот час, когда князь Дмитрий по-своему, без петровской спешки и неосновательности, сможет достроить храмину, оставленную великим преобразователем, достроить на свой манер, не отказываясь и в разрабатываемой им конституции от старых обычаев.

За окном разыгралась январская непогода. У аптеки, что рядом с голицынским домом, закричал человек а стих — точно и не было человека. Надвинулась серая грязная пелена, и смутно виден был в ней чёрный плывущий островок. Островок замер у голицынского подъезда с подслеповатыми львами и оказался на поверку венской дорожной каретой. Из кареты в сырость и грязь по-военному решительно выпрыгнул офицер в гренадерском зимнем треухе. Заскрипели застеклённые двери — высунулась трясущаяся от старости голова дворецкого.

— Батюшки! Сокол наш, князь Михайло! — По стариковской привычке дворецкий бухнулся в ноги.

Офицер поднял старика, рассмеялся, показал крепкие белые зубы под узкой щегольской ниточкой усиков, спросил простуженным баском:

— Что, братец дома?

И, не расслышав ответа, влетел в парадные комнаты. Разбежался было и в кабинет, но, увидев строгое лицо братца, щёлкнул шпорами, склонил голову, подошёл почтительно. Генерал-аншеф, победитель при Гренгаме, покоритель Финляндии, лучший полководец России, командующий Южной армией князь Михайло Голицын почитал старшего брата как отца. Да старший брат, при большой их разнице в возрасте и по скорой кончине батюшки, и был для младшего настоящим отцом.

— На, целуй руку! — Князь Дмитрий разговаривал так, точно видел уже сегодня брата на Невской першпективе. Поцеловал в ответ склонённую голову. Приказал садиться. И только тогда спросил; как доехал из Киева.

Князь Михайло на эти старомосковские причуды старшего братца улыбнулся. Но тайком, в угол. Знал, что причуды старика уважал даже царь Пётр.

Дело же, за которым он летел с Украины, было важное и давно порешённое между братьями: возвести на престол в случае кончины великого государя сына казнённого царевича Алексея, малолетнего Петра II, и ограничить в дальнейшем самодержавие приличнейшими узаконениями во славу российской аристократии.

Но о деле том сразу не заговаривали. Беседа поначалу шла о делах спокойных, домашних.

— Дочка твоя Машенька вернулась-таки из дальних странствий, ждёт тебя, не дождётся!.. Внук мой Алёшка, что в Голландских штатах обретается, к морской науке, почитай, совсем непригоден, завтра придётся за него просить у Апраксина... — сухо выговаривал старый князь.

И только по улыбке, упрятанной в глубине глаз, князь Михайло чувствовал, как рад был братец его скорому приезду в урочный час.

Лица скрывают. Художник должен открыть тайну лица. Но что Никита мог сказать о лице человека, который метался сейчас под балдахином массивной корабельной кровати? Человек уходил в мир иной, унося свою тайну. Свет от придвинутого к изголовью канделябра придавал обманчивый румянец зеленоватым, поросшим седой щетиной щекам. Волосы были мокрые, слипшиеся. Пётр тяжело дышал. Воротник белой голландской рубахи разорвал От нестерпимой боли. Но самое страшное, когда приходил в себя, и всё понимал, и не мог забыться. Увидев Никиту, попытался усмехнуться, прошептал внятно:

— Из меня можно видеть, сколь бедное животное есть человек!

Усмешка не вышла, рот жалобно скривился. Никита не выдержал, отвёл глаза — таким он Петра никогда прежде не видел. Странно было рядом с ним узреть колпаки медиков, больничные склянки, вдыхать сладковатый запах микстуры. Никита не раз писал государеву персону. И никогда не думал, что этот человек скончается в своей постели. Он мот утонуть в море, погибнуть в баталий, как и надлежало погибать герою... А Пётр умирал просто. И уносил тайну своей простоты и значения. Сие надо было понять и передать на холст — для потомков. Подмалёвок получился густой, плотный. Кисть ложилась уверенно, широко — такой широкий мазок Никита видел в портретах Тициана. В тишине комнат пробили навигаторские часы. Вдалеке за дверьми гудела дворовая челядь. Там его уже похоронили. Да и здесь... лица медиков становились всё более важными. Только он сам, наверное, ещё не хотел смириться. Секретарь Макаров стоял у изголовья с влажными красными глазами, а Пётр, корчась от боли, внятно диктовал ему указ о разведении на Украине гишпанских баранов.

Затем, когда боль несколько отпустила, приказал позвать моряков. Апраксин и коммодор Беринг только что приплыли из Кронштадта (Финский залив в ту зиму не замерзал). От них пахло солёной водой, пахло морем. У Петра даже задрожал кончик носа: сей запах он любил боле всего на свете, запах моря. И оттого взбодрился на миг, стал прежним Петром, скорым на решения, смелым, деятельным. Сам вручил Берингу давно уже составленную инструкцию, на словах пояснил:

— Главное помни, коммодор, определи точно, сходятся ли Азия с Америкой иль меж ними пролив есть. Прошу не для себя, для европейской науки прошу. — И усмехнулся неожиданно: — Мне вот во Французской академии географ Делиль едва ль не все пуговицы на кафтане оборвал, всё допытывался о том проливе...

— Казаки сибирские говорят, пролив между Азией и Америкой есть и в старину тем проливом уже ходили... — нерешительно заметил Апраксин.

— То слухи, Фёдор Матвеевич, а здесь наука, здесь точность нужна! — рассердился Пётр.

И наказал Берингу:

— Сам отбери в экспедицию добрых навигаторов и учёных географов. Да и картографа смотри не забудь! Впрочем, здесь, — Пётр указал на инструкцию, — всё указано!

Он устало откинулся на подушку. Моряки поклонилась, вышли. Пётр окинул прощальным взглядом кряжистую фигуру Беринга и удовлетворился:

— Добрый моряк, такой справится! Не убоится великой и трудной задачи!

И так вдруг самому захотелось в море, где таится столько открытий. И мелькнула надежда, что, может, ещё и сбудется сие и он узнает, соединяется Азия с Америкой или нет?

Но дрогнула предательская жалкая морщинка в уголке рта и явственно сказала, что поздно».. Эту морщинку Никита разглядел тотчас. Он, как никакой медик, замечал изменения в лицах своих моделей. Если таковых изменений не находил, ему казалось, что он видит копию своего портрета, а не живую персону. Сейчас у персоны было совсем, иное лицо, нежели на последнем портрете, такого лица он у Петра ещё никогда не видел.

И вспомнилась отчего-то одна ночь. Не нынешняя гнилая петербургская, а та, летняя, в Астраханском походе. Никите было отведено место на флагманской скампавее. Шли от Казани к Сызрани. Изредка мелькали непонятные огни на берегу, проплывали расплывчатые силуэты редких деревень и мельниц — тёмная, бескрайняя равнина расстилалась по сторонам реки, как море. Царская скампавея легко скользила по лунной дорожке на воде. Шли под косым парусом, не скрипели уключины тяжёлых весел — в глубине трюмов крепко спали солдаты, офицеры, господа генералитет. Грозным привидением высился у руля сей властитель. Пётр сутулился, и было видно, что он уже немолод, и смешно выглядели круглые очки на носу, но взгляд под очками был всё тот же — горячий, властный. И неслись берега. Никите показалось, что Пётр сквозь ночную тьму зрит будущее России и уверенно ведёт свой корабль к незнакомому берегу.

— Господа, — лейб-медик Блюментрост перебил воспоминания, — больной заснул, вы должны покинуть покой.

Из комнаты все вышли пятясь, хотя он любил, чтобы от него выходили легко и свободно. Пётр хотел всех остановить, но не смог — его шёпот не услышали. Тогда он смирился и понял, что это конец. И ничего не будет: ни женщин с холодными белыми плечами и тёплыми домашними губами, ни моря и его запахов — солоноватых, щекочущих ноздри запахов водорослей, смолы и свежих стружек, не будет тех ярких минут, которые так прочно вошли в его жизнь, что он и сейчас легко вспоминал их...

Чёрные голые ветки и редкий мелкий снег. Льётся тёплый свет из бокового оконца. Скрипят полозья. Снег от луны светло-зелёный. На ходу качающийся фонарь в карете освещает маленькое окошко. В окошке мордашка любимой дочки Лизаньки: кругленькая, раскрасневшаяся от мороза. Часовой у двора делает положенный артикул. На треугольной шляпе лунный свет, на рыжих усах — иней. «Какого полка?» — спрашивает Лизанька баском, подражая ему, отцу. Солдат моргает, вдохновенно кричит: «Лейб-гвардии Семёновского!..» — «Молодец, камрад!» Лизанька хлопает солдата по плечу и вместе с ним через три ступеньки — в тёплые горницы... Ах, какой приятный сон! Заворочался, ещё вспомнил: узкий канал в Амстердаме и он, совсем одни, никому не известный шкипер, бредёт в австерию... даже сейчас вздрогнул при сем воспоминании — в серебристом, мглистом осеннем воздухе крутые черепичные крыши на миг показались красными намокшими парусами. «Паруса... ставить!» — хотел приказать, и вдруг мелькнуло, что забыл одно, не терпящее отлагательств, самое важное дело, поднялся с подушек, схватил грифель и начертал на стоящей у изголовья доске: «Отдайте всё...» И здесь грифель брызнул и обломился. Пётр упал на подушки и закричал от настигшей его смертной боли. На крик двери распахнулись, и точно мышиный писк раздался — придворные вбежали, окружили, стали разглядывать надпись. Но он не успел закончить. Начался бред. «Ларетти и Блюментрост бальзамировать ловко не умеют, а жаль!» Даже в бреду он желал быть своим собственным анатомом.

У Александра Даниловича Меншикова в жизни был весьма важный принцип: он всегда брал, но сам никому не давал. Давали ему: светлейшему князю империи Российской, фельдмаршалу, генерал-губернатору Ингерманландии, сиятельному князю Римской империи германской нации, почётному кавалеру ордена Андрея Первозванного и кавалеру польского ордена Белого орла и датского ордена Белого слона, герцогу Ижорскому и коменданту покорённой Шведской фортеции Шлютельбург. И он брал: ведь не для себя, для славы государя, Петра Алексеевича. Как губернатор Санкт-Петербурга, он первым отгрохал пышные хоромы на Васильевском острове и проводил жизнь в непрестанном рассеянии: закатывал пиры, давал ассамблеи, пускал фейерверки. Поначалу именно здесь, а не в маленьком домишке царя устраивались приёмы для иноземных послов, проводились советы и конференции.

Само собой, на такую представительную жизнь нужны были поначалу сотни тысяч, а потом и миллионы. И он запускал руку в государственную казну и брал — да брал взятки! Но не для себя: для царя брал. Александр Данилович недовольно покосился на большой портрет Петра I кисти славного француза Натуара. На портрете Пётр грозно топорщил усики.

У Александра Даниловича заныла спина. Подошёл к печке-голландке, погрел косточки. Сколько раз прохаживалась царская дубинка по этой спине! А ведь всё, кажись, для его счастья делал. Какие виктории над шведом одерживал: Калиш, Штеттин, Фридрихштадт! Да и под Лесной и Полтавой кто, как не он, отличился! Так что чин фельдмаршала он своей знатной воинской славой заслужил. Ну а что взятки брал, так он не токмо взятки, но и многие шведские фортеции брал, и к тому, и к другому причастен, причастен! Это Пашка Ягужинский ни разу в жизни войска не водил, а туда же: генерал-прокурор, государево око!

Ягужинский последнее время был для Александра Даниловича яко зубная боль, при одном его имени светлейшего начинало трясти как в лихорадке. И ведь с мелочей началось. Ну, подумаешь, пощипал он казачков, округлил свои местности под Почепом. Дело обычное. Так нет же, Пашка Ягужинский сразу государю о жалобе казаков объявил, и притом улучил час, когда благодетель и отец Отечества пребывал в великом гневе. Сразу же на Украину следственную комиссию снарядил во главе с этой великой царской ищейкой Сашкой Румянцевым, и закрутилось дело. Тут и всплыли вдруг гульдены, так, мелочишка, отложенная им на крайний случай в амстердамский банк!.. Александр Данилович зябко Поёжился, поглядел на чистый лист бумаги: надобно звать секретаря и писать царю объяснение. Оно конечно, можно сказать, что гульдены те отложены для поездки в путешествие, скажем, в Англию. Ведь ежели государь действительный член Французской Академии наук, то и он не лыком шит: после Полтавской виктории сам славный Ньютон сообщил из Лондона, что избран он Александр Данилович Меншиков, почётным членом Королевского общества естествоиспытателей. Так что можно написать, что деньги те положены в амстердамский банк для науки...

Александр Данилович хотел уже вызвать секретаря, дабы записал эти соображения, но опять покосился на портрет царя я крякнул: «Нет, не поверит хозяин! Да и Пашка Ягужинский ещё над ним посмеётся: ишь, мол, нашёлся учёный муж, буковки еле-еле выводит, через секретаря все приказы пишет, а туда же — почётный член учёного общества! То-то смеху будет! Нет-нет, здесь надобно иное...» Вдруг в дверь кабинета постучали, да не робко, а сильно и властно.

— Входи! — приказал Меншиков, сердито думая, что это секретаришка его беспокоит, но дверь распахнулась, и на пороге вырос глава Тайной канцелярии Пётр Андреевич Толстой.

«Неужто сам заявился меня арестовать?..» Сердце у светлейшего ёкнуло и куда-то упало. Но по тому, как Толстой по старинному обычаю поклонился хозяину в пояс, а затем учтиво осведомился о здоровье Александра Даниловича и его домочадцев, Меншиков понял: нет, здесь иное.

И впрямь, усевшись в покойное штофное кресло, пододвинутое хозяином поближе к печке-голландке, Толстой откашлялся и сказал, чуть-чуть шамкая, по-стариковски:

— А ведь я, Александр Данилович, оттуда, — показал он пальцем за вздувшуюся Неву, — из дворца!

— Ну и что там? — У Меншикова пересохло в горле.

Конечно, он знал через верных людей обо всём, что происходит сейчас в царском дворце, но его-то туда пускали ныне токмо с чёрного хода. А как бы надо быть сейчас рядом с мин херцем!

— Плохо, Александр Данилович, совсем плохо! — Толстой хрустнул белыми длинными пальцами. — Государь, почитай, при смерти, а завещания нет!

— Как так нет? — вырвалось у Меншикова, знавшего, что после коронации Екатерины в Москве Пётр там же и составил завещание.

— А так, что прежнее завещание государь разорвал собственноручно, а новое не составил. Написал токмо: «Отдайте всё...» — а кому отдать, не указал. И не укажет, потому как бредит и вряд ли очнётся... — растолковал Толстой Меншикову, поглядывая на растерянного светлейшего не без насмешки.

Все они, птенцы гнезда Петрова, ныне словно себя потеряли. Привыкли во всём полагаться на хозяина, жить его волей. А здесь свою волю надобно проявить... Сам-то он, Толстой, ещё до утверждения Петра на царство в таких политичных передрягах побывал, кои и не снились Меншикову.

После кончины царя Фёдора поддержал Милославских, а не Нарышкиных и за то при правительнице Софье был в великой чести. Ну а когда зашаталась власть у царевны, вовремя сообразил, перебежал на противоположную сторону. Оно конечно, царь Пётр долго не доверял ему. Как-то даже обмолвился на ассамблее, возложив царскую длань на его плешивую голову: «Эх, голова, голова! Не будь ты столь умна, не сидеть бы тебе на этих плечах!» После того как он доставил из Неаполя в Москву убежавшего царевича Алексея, царь Пётр в него совсем уверовал, назначил ведать «Словом и Делом». Самое, значит, доверенное лицо он у сыноубийцы. Доверие сие крепкое, на невинной крови замешено... И Толстой усмехнулся жёстко, нехорошо, как при начале пытки.

Но Александр Данилович не обратил на это уже никакого внимания. Первая мысль окрылила его: коли царь умирает, не надобно писать какое-то объяснение о ничтожных гульденах. Сие мизерабль! Вторая... коль завещания нет, потребно сильное действо в защиту матушки Екатерины Алексеевны. И действо то произведёт гвардия.

— Гвардия? — вопросил он, и по тому, как Толстой согласно наклонил голову, понял, что попал в точку.

— Токмо, дабы господ офицеров и солдатиков привлечь к оному действу, — осторожно разъяснил Толстой, — потребны суммы, и суммы немалые.

У Александра Даниловича вытянулось лицо — нарушался его основной принцип: брать, а не давать! Светлейший заметался по кабинету.

Пётр Андреевич следил за ним с нескрываемой насмешкой. Потом пожалел, разъяснил толково: придётся одолжить у некоторых иностранных держав. И, как бы отметая возражения, взял себя длинными пальцами за шею:

— Иначе нам с тобою, Александр Данилович, каюк! Посадят Голицыны и Долгорукие мальчонку на трон, а он и вспомни, кто его батюшку на смертную казнь осудил. Так-то! А меж тем Голштинский герцог не меньше нашего желает видеть на престоле матушку-полковницу.

И словно кто-то подслушал слова Толстого, двери в кабинет распахнулись, и выросший на пороге мажордом объявил громогласно:

— Его превосходительство президент тайного совета Голштинии господин Бассевич!

Меншиков покорно махнул рукой:

— Проси!

И двинулся навстречу колобком вкатившемуся в кабинет, слегка запыхавшемуся ют волнения голштинцу.

Сумерки — время мудрости. В январском Санкт-Петербурге с утра уже сумерки. Вторую неделю болел император. Вторую неделю в императорском городе шло великое шептание. Из-под низеньких сводчатых арок вылетали кареты и бешено неслись по торцовым мостовым, разбрызгивая петербургский кисель — грязь со снегом. Балтийский ветер раскачивал по бокам карет красные фонари. Испуганные лица обывателей прижимались к круглым окошечкам-иллюминаторам — смотрели на небывалые разъезды знати. К вечеру на голицынском подворье венские кареты перемешались со старозаветными московскими колымагами.

Князь Дмитрий принимал гостей в мундире и при регалиях. Напоминал свой парадный портрет. За столом, впрочем, сидели не по чинам — по древности рода. Сие был совет ближних. Говорили открыто, не боясь Тайной канцелярии. Но и без старомосковской витиеватости.

Князь хотя из старых бояр, а человек деловой. Все финансы империи были зажаты в его маленьком сухоньком кулачке. Когда кулачок стучал по столу, тонко звенел хрусталь и гостям чудились миллионы.

Серж Строганов при стуке вздрагивал. На совете сем он был человек случайный. Заехал за Мари — звать на репетицию, да попал, видать, на другой спектакль. Он неодобрительно разглядывал убранство приёмных покоев князя.

В гостиной Голицына полная неразбериха: английская мебель, венецианское стекло, модный саксонский фарфоровый сервиз в зеркальном шкафчике, в одном углу — тёмные иконописные лики, а в другом — на дорогом персидском ковре турецкие ятаганы. Византийская суета! Зато в речах князя Дмитрия строгий петербургский порядок. Барон недаром учился в Париже разным высоким наукам, доходил даже до философии. Политические мысли он улавливал на лету.

Выходило так, что при нынешних конъюктурах восточный образец государственности (китайский или султанский) великий государь и отец Отечества Пётр Алексеевич надёжно похерил. Но Голицын мечтал отвернуться и от образца цезарского. За образец Россия должна была взять сама себя и исходить в развитии из своих старых обычаев и палат. Те обычаи и палаты были, на его взгляд, токмо аристократические. Гости согласно кивали напудренными париками.

Намечалось полное правление родовитой знати. Благодаря купленной родословной и Строгановы были ныне не из последних. Барон апробировал сию мысль с удовольствием. Он даже засмеялся радостно, но под взглядами важных стариков смутился, достал батистовый платочек и начал с мнимой небрежностью обмахиваться. В гостиной приторно запахло амброй.

Президент Юстиц-коллегии граф Матвеев чихнул. («Какие у этого вертопраха духи? Должно быть, из Парижа»).

Князь Дмитрий меж тем разгорячился, ещё раз ударил сухоньким кулачком. Несколько свечей потухло. В полумраке и речи стали тревожнее, опаснее — о престолонаследстве, словно великий государь уже скончался.

— Единым наследником престола я почитаю сына царевича Алексея — Петра Второго! — Старый Голицын выразился прямо, открыто.

Гости онемели от его смелости. Имя несчастного царевича Алексея всуе никогда не упоминалось. И то, что господин действительный тайный советник и президент Камер-коллегии позволил себе назвать его в качестве престолонаследника, говорило о круговороте времени более, чём диагнозы царских Лейб-медиков.

Слышно было, как потрескивают свечи. Стучался в окна сильный западный ветер. Ветер солоноватый, пахший морями, дальними большими городами и чужой, сытой; уютной заморской жизнью. Но ветер обдувал токмо Санкт-Петербург. А за чухонскими болотами на тысячи вёрст были разбросаны покосившиеся чёрно-белые деревни. Над ними стоял лютый мороз. Оттепель была лишь в Санкт-Петербурге. А Петербург — ещё не Россия.

Строганов закрыл глаза, вспомнил, как ещё полгода назад жил в весёлом, беспечном Париже, откуда дует дразнящий ветер, как в эти вечерние часы, перед очередным балом, парикмахер мыл ему волосы, заплетал и пудрил косу, а ещё через час он уже плыл в менуэте с герцогиней Беррийской. Голоса доносились до задремавшего барона жужжанием мух. «И о чём это они? О чём беседуют эти важные старики? Ах да, о большой политике! Но ведь политика — игра законных монархов. И неужто сии библейские старцы не понимают, что в жизни есть не одни политические интриги, дела и войны. В жизни есть и сладкие наслаждения». Чувственная нижняя губа барона отвисла — он точно наяву увидел сахарные лебединые плечики Мари: «А ведь плутовка всё ещё хороша... И коль расстроится моя помолвка с Катти, можно переменить фронт. Конечно, есть этот мазилка. Ну да его легко отстранить. А старика уговорим: пригласил же он меня на столь секретный совет».

— Самодержавие есть судьба России! — Сочный диаконский голос разбудил барона.

Говоривший — тучный, высокий, только что вошедший господин в тёмном камзоле — поглаживал окладистую, мокрую ещё с улицы бороду. Барон не знал переодетого монаха. Впрочем, он многих тут не знал и постоянно обращался к толстенькому маленькому немчику, господину Фику, своему сослуживцу по Камер-коллегии.

— Кто таков? — переспросил немчик быстрым шёпотом и усмехнулся: — Елеазар, Елисей, Самуил, Феофан — его имена. Сей господин был униатом, католиком, может, и протестантом. Учился в Польше и у иезуитов в Риме. Ныне архиепископ Псковский — Прокопович. Помесь лисицы и волка. Очень опасен. Ваш дядюшка старается перетянуть его в нашу партию.

— Вы, Прокопович, нерусский человек. А пришлые люди всегда лучше знают, в чём судьба России. Посему ваша правда: самодержавие — судьба России! — Этот-то тонкий, пронзительный голосок барон узнал сразу.

Василий Лукич Долгорукий сидел послом в Париже и Копенгагене, почитай, двадцать лет, а вот, поди же, и он поспешил к развязке. Было одно непонятно: смеётся ли он над монахом или говорит искренне. Таков уж он был — лукавый и злоязычный.

— Судьба... Судьба России... — Узкое иконописное лицо Голицына подёргивалось.

Казалось, ещё минута, и старик начнёт кричать от душившего его гнева. Но он совладал с собой — улыбнулся любезно. Любезные улыбки получались у князя Дмитрия с трудом.

— Судьба. — бурная река, господа. Но человек давно, научился строить отводные каналы. Я не токмо потому хочу царевича Петра, что он сын Алексея и прирождённый российский государь, я его хочу потому, что при сем малолетке самодержавие можно обставить приличнейшими узаконениями и содержать российское дворянство в должной консидерации.

«Правду говорят, что старый Голицын — самый разумный человек в России». Барону уже грезились золотые дворянские вольности.

Из старинных настенных часов выскочила кукушка, прокуковала. После чего хитрый механизм исполнил «Коль славен наш Господь в Сионе».

— Ограничение самодержавия?! Но это же новая великая смута! — Толстые щёки Феофана затряслись от гнева.

Барону сей спор напоминал качели — нехитрое деревенское развлечение: и на той, и на другой стороне была правда. Дворянские вольности нужны, ох как нужны, но смута ведь несёт и страшный мужицкий бунт. Нет, коли князь Дмитрий и метит в Вильгельмы Оранские, то пусть идёт один по этой опасной и неведомой тропе. Ему, барону Строганову, с ним не по пути.

В гостиной тем временем поднялся шум, точно в сумерках над пудреными париками пролетел красный мужицкий петух. Почтенные старцы кричали так громко, что в двери просунулась голова дворецкого.

— Виват императору Петру Второму! — Толстый, раздобревший на воеводских харчах князь Лыков, известный глупостью и Древностью своего рода, перекрывал все голоса. — Виват императору Петру Второму!

— Предок твой, князь Михайло Репнин, восхотел потерпеть гнев Грозного Иоанна, нежели сопутствовать ему в жестоких казнях и мучительствах. — Голицын загнал в угол президента Военной коллегии смирного и тихого Аникиту Репнина и только что не обрывал пуговицы на его камзоле.

Аникита Иванович отдувался, пыхтел — страшно было вот так, самому, принимать политичные решения. В душе он всегда был простой солдат.

— Виват императору Петру Второму! — Князя Лыкова мог хватить удар, столь усиленно отстаивал он права первородства.

— Важна толико единая часть народа — благородное российское шляхетство! — дятлом твердил Василий Лукич Долгорукий полуглухому Матвееву.

— Чтобы как в Англии аль в Голландии! — Матвеев, сей глава российской юстиции, несколько лет был послом в Лондоне и Амстердаме и один из немногих знал страшное слово «конституция».

Шум нарастал волнами, то переходя на старческий шепоток, то снова поднимаясь почти до уличных криков.

— Виват императору Петру Второму!

Успокоившийся уже Феофан взирал на багрового от натуги князя Лыкова с явной усмешкой.

Хитрый иеромонах колебался, взять ли ему сторону этих воспрянувших духом старобоярских аристократов или остаться верным Партизаном Меншикова. Единственной силой в этой старой партии был молчаливый офицер в узком голубом семёновском мундире. Всё ещё мнят, что князь Михайло Голицын пребывает на винтер-квартирах Южной армии. А он уже здесь! Да, правду говорят, что сей герой России — послушное орудие в руках своего брата. А у сего героя меж тем только на Украине шестьдесят тысяч отборного войска. Да и в гвардии Михайлу Голицына любят не меньше, чем светлейшего князя Меншикова; всем памятно, как деньги, полученные от государя за покорение Финляндии, он потратил на солдатскую обувь. Сие был мудрый ход. И придумал его, конечно, не простодушный герой Гренгама, а его старший братец, сей новоявленный Брут! Феофан Прокопович хорошо знал князя Дмитрия ещё по Киеву и потому не удивлялся его речам. «Свобода есть единственный способ, посредством которого может держаться правда!» Говорит так жарко, что и не подумаешь, как сей свободолюб железной рукой держал за горло Украину, пока шла нескончаемая Свейская война. Но, конечно, в одном он прав, когда вещает: «У нас все живут втайне, со страхом и обманом, везде приходится укрываться от множества доносчиков. Александр Данилович до такого градуса дошёл, что, почитай, всем государством правит!» При имени ненавистного фаворита шум превратился в грозный рёв.

Апоплексический князь Лыков даже пену пустил — по приказу Меншикова князя Лыкова в Архангельске, где он воеводствовал, посадили голой ж... на лёд, и при сем был сам государь и зело смеялся. За жалобы же ему были присуждены ещё батоги. Спасибо князю Дмитрию, заступился. Били с честью, не снимая рубахи. Ну как тут не желать конституций! Князь Лыков при сем ужасном для него воспоминании заплакал. Ответом на сии слёзы был вопль всеобщего негодования. Даже барон Строганов что-то кричал, хотя, впоследствии и не понимал, как это с ним могло случиться. Ведь он почитал себя хитроумным механизмом и учился повелевать всеми движениями души.

Скептичный Фик недоверчиво покачивал головой: эти рурские так много рассуждают о свободе, что, наверное, никогда не будут обладать ею.

Среди всеобщего шума не заметили ухода старика Голицына, вызванного дворецким. Но когда он вернулся, все поняли, что произошла смена времён. Старый князь был тих и задумчив. Выговорил негромко:

— Государь Пётр Алексеевич при смерти! Сведения точные. Живописец Никита только что из дворца. Надобно решаться и выступать, господа!

Старческий голос Голицына был сух, важен и деловит. Наступила тишина.

— Грёза царя яко рёв льва, кто раздражает его, тот грешит против самого себя! — словно и не к месту пропел Феофан библейскую заповедь.

После чего откланялся. За ним совершенно неожиданно первым удалился князь Лыков. Оставшиеся ещё промычали что-то о Южной армии и что не худо бы дать деньги гвардейцам, но денег никто не предоставил. И всё как-то быстро разъехались.

— Вот так всегда. Нам, русским, хлебушка не надо.

Мы друг друга едим и тем сыты! — на прощенье процедил Василий Лукич.

Он уезжал последним. Спешил во дворец, дабы знать все новины. Старый Голицын, в одном камзоле, с непокрытой головой, смотрел с крыльца, как в густой колеблющейся пелене тумана исчезает карета Долгорукого. Туман точно затянул её след — не слышно было и стука колёс. Все звуки стали влажными, тихими. На деревянном Исаакиевском соборе с хриплыми перебоями играла часовая музыка. Перекликались караульные. Князь Михайло, стоявший за спиной брата, зябко поёжился. Тот обернулся и не проговорил — пролаял:

— Царь Пётр запретил зваться кличками, хотел вывести в России новую породу людей, а вывел новоманирных рабов, и токмо!

Тем малый совет старых родов и закончился.

* * *

По возвращении от Голицыных Феофана Прокоповича поджидал гость нежданный и страшный — правитель Тайной канцелярии Пётр Андреевич Толстой. Преосвященный содрогнулся, войдя в кабинет и увидев в своих покойных широких креслах щупленького старичка, с видимым интересом изучавшего италианскую картину, на коей полунагая девица Даная принимала золотой дождь в широкий подол нижней юбки.

— Италианская манера? Славно, славно! Я и сам, государь мой, многократно в италианских землях бывал. Для начала в Венеции и Риме. Вдругорядь в Неаполе, куда ездил за преступным царевичем Алексеем.

Феофан с трудом вынес пронзительный взгляд из-под покрасневших, воспалённых век. На миг вспомнились кошмарные рассказы о кровавых застенках Тайной канцелярии. Так вот смотрел Пётр Толстой, наверное, и на царевича Алексея, когда пытал его в равелине Петропавловской фортеции.

Однако Феофан Прокопьевич не случайно почитался человеком политичным и ловким. Многое пришлось увидеть за бурную жизнь хитрому киевлянину. Он сменил три религии, учился на Украине, в Польше и в Италии, пока не закончил коллегиум святого Афанасия в Риме, устроенный папой Григорием XII специально для греков и славян. В коллегиуме преподавание вели отцы иезуиты. Льстиво шептали они любознательному юноше о его внешнем сходстве с римским папой Урбаном VII, прочили его в наместники престола святого Петра в Российских Европиях. Но хитрец провёл даже искушённых в человеческих душах отцов иезуитов и, вернувшись в родной Киев, снова перешёл в православие, наречён был Феофаном и определён в преподаватели Киево-Могилянской академии.

В дни, когда шведы вторглись на Украину, Феофан, потрясённый изменой Мазепы, остался твёрд в своей вере в единое славянское дело и предал анафеме изменника гетмана. А через несколько месяцев встречал в Киеве прославленного полтавского победителя и в речи своей сравнивал его с Самсоном, раздирающим пасть шведского льва, за что и был вознесён.

Пётр взял его в Петербург и не отпускал боле от себя, назначив архиепископом Пскова и вторым своим заместителем в Верховном Синоде, правящем всеми делами православной церкви в империи. Правда, был ещё и первый царский правитель в Синоде — архиепископ Новгородский Феодосий. Эвон как ныне рот раскрыл, поддакивал во всём старому Голицыну, а его, Феофана, словно и не заметил. Этому никаких конституций не надобно, ему бы патриаршество на Руси восстановить да самому стать владыкой. Феофан передёрнул плечами; споры его с Феодосием были давние, и касались, они не токмо патриаршества, но и всех петровских преобразований. Феодосий их в глубине души отвергал, Феофан же всей душой поддерживал. Его домашние покои, к примеру, были уставлены книжными шкафами и математическими снарядами, словно то была не обитель монаха, а кабинет учёного. Вкусы Феофана в сём случае сходились со вкусами государя, портрет которого высился в святом углу с краткой энергичной подписью: «Пётр I — император». Выше портрета висела икона; изображение святой Софии, воплощавшей, как ведомо, премудрость Божью и человеческую. По правде, и сам преосвященный веровал не только в Бога, но и в человеческий разум.

Оттого-то и шептались монахи и громко базарили бабки-богомолки, что преосвященный — настоящий оборотень и колдун, к которому каждую ночь приходит ужинать Люцифер, и болтали также, что второй распорядитель российского Синода не может говорить с монахом праведной жизни без того, чтобы у него изо рта не выходило синее пламя.

Но Пётр Андреевич Толстой злого колдовства не боялся, потому как в кровавых застенках Тайной канцелярии сам чувствовал себя полновластным Люцифером, и привела его к Прокоповичу не тайная наука ведьмовства, коей и сам он не был чужд в молодости, а самая мирская нужда. Для Петра Андреевича, как истого дельца, Пётр I умер уже тогда, когда не в силах стал отдавать приказы и распоряжения и предстояло срочно поставить на трон Екатерину, поскольку, окажись на троне мальчишка Пётр II, сынок покойного несчастного царевича Алексея, сразу вспомнят Петру Андреевичу Толстому, как обманом он увёз царевича в Москву из владений австрийского цезаря, пообещав ему отцовское прощение и ласку.

И Пётр Андреевич, человек дела, а не слова, не медлил ни секунды. Хотя и отвратно то было столбовому дворянину, вступил в политический союз с ненавистными случайными людишками, и в первую очередь с Александром Даниловичем Меншиковым; хотя и накладно то было, сам раскошелился на подкуп гвардейской черни; хотя и страшно то было, спешно готовил военный заговор. В тогдашнем Санкт-Петербурге многие шли на сей заговор в надежде на счастливый карьер и поворот в фортуне, не многие действовали по своей совести и чести, и только один Пётр Андреевич знал твёрдо, что ему отступать некуда, что он у той роковой черты, за которой виделась или ещё большая власть, или виселица. И оттого Пётр Андреевич шёл напролом там, где другие ещё могли остановиться в раздумье.

Он метался по гвардейским казармам, караулам, не жалел ни своего, ни чужого серебра и золота, вербуя гвардейцев в партию Меншикова и Екатерины, сам составил план подхода гвардейских батальонов к Зимнему дворцу и распределял роли между гвардейскими офицерами. Использовал подкуп, угрозы и лесть, связи с иностранными посольствами и подкидные письма, играл на великом страхе российского обывателя перед Тайной канцелярией и обещал в то же время ограничить её власть — короче, ставил тот классический спектакль гвардейского переворота, который, с небольшими обновлениями, пройдёт через весь осьмнадцатый век российской истории. И ежели все остальные спасали свой карьер, Пётр Андреевич спасал свою жизнь, и оттого, пока остальные ещё говорили, он уже действовал. Но и этому человеку действия, и его партии дельцов петровского времени нужен был человек слова, который выступил бы не из-за карьера или страха, а из внутреннего благородного принципа и тем бы придал вид благородства всей их партии. Таким человеком в противной партии был старый Голицын, таким человеком в партии новиков должен быть Феофан Прокопович.

С тем и приехал Пётр Андреевич Толстой к преосвященному. И разговор, с которым он приехал, должен был носить общегосударственный характер. Лишь на крайний случай Пётр Андреевич захватил переданный ему предметный памфлетец, так кстати подброшенный в Тайную канцелярию. Памфлетец тот сочинён был московским монахом Оськой Решиловым и назывался «Житие архиепископа еретика Феофана Прокоповича». Памфлетцем тем в крайнем случае можно было и пригрозить преосвященному, буде станет противиться переходу в лагерь светлейшего князя и Екатерины.

Пётр Андреевич чувствовал, как шуршит бумага в секретном кармане камзола, и оттого говорил всё уверенней. Он не случайно любил италианскую манеру письма. Широкими тициановскими мазками набросал он зловещую картину пренебрежений к реформам Петра со стороны противной партии.

Прокопович внимал речам старого интригана не без тайной насмешки. Выходило так, что главе Тайной канцелярии, о которой все думали, что она ведает всем и вся, неведомо было ни о тайном сборище у князя Дмитрия, ни о приезде младшего Голицына с Украины и Василия Лукича Долгорукого из Парижа. Меж тем сладко, как италианская музыка, звучала речь Петра Андреевича — правитель Тайной канцелярии живописал благостную жизнь России под скипетром Екатерины I. «Умрёт великий Пётр, но дело его будет жить!» — вот эту мысль Толстого Прокопович готов был поддержать. Ему вспомнилась тёплая южная ночь с огромными звёздами, высокие пирамидальные тополя над Прутом, журчавшая где-то под откосом в темноте река, костры армейского лагеря.

Феофан вышел тогда из душной палатки и подивился красоте и необъятности окружающего мира, в котором было так много неведомого и загадочного и который оттого был ещё более близок ему и дорог. И на высоком откосе неожиданно увидел Петра.

В накинутом на белую ночную рубашку кафтане, пригнув голову, великий Пётр мирно раскуривал солдатскую походную трубку и вглядывался в темноту противного турецкого берега. И Феофану на миг показалось, что это сама Россия смотрит на порабощённые турками Балканы и приступает вот сейчас, в эту тёплую ночь 1711 года, к великому походу за освобождение всех славянских народов. И хотя поход Прутский сложился неудачно, Феофан более не сомневался, что борьба за то славянское освобождение надолго обернётся судьбой России. Чтобы вести эту борьбу, нужна была сильная Россия, сохранившая и приумножившая петровские начинания. Но он не доверял ни светлейшему князю Меншикову, переводящему деньги в амстердамский банк, ни этому старому интригану Толстому, откровенно спасающему свой живот, ни Екатерине, мечтающей только о новых амурах и платьях, — он верил отныне в судьбу России, поскольку, как бы ни были ничтожны верховные преемники дела Петра, дело это захватывало уже не десятки и сотни, а тысячи, десятки и сотни тысяч людей и остановить эту весеннюю реку не могли никакие ревнители старозаветного покоя.

Феофан поднялся. Он был грузен, но высокий рост скрывал полноту и придавал ему величие. Преосвященный неучтиво прервал обходительный разговор старого интригана и прогудел насмешливым басом в густую бороду:

Подвигну духов мёртвых, адских, воздушных и водных.

Соберу всех духов, к тому ж зверей иногородных...

— Вот вам моя рука, Пётр Андреевич, а стишки сии — плод недозрелых трудов моих.

И пока Толстой просил написать прощальное слово, достойное великого монарха, где не забыть притом упомянуть и новую государыню, перед Феофаном проходили картины молодости: цветущие сады на киевском Подоле и меж ними он сам идёт с Днепра — загорелый, весёлый, похожий скорее на бурсака, чем на преподавателя риторики в академии, идёт на первое представление своей трагикомедии «Владимир».

Он думал сейчас о своей трагикомедии не без понятной насмешки и снисхождения и смотрел на неё с высоты всей своей дальнейшей большой и счастливой жизни, но в глубине души так хотел вернуть те далёкие дни своей молодости.

Совлеку солнце с неба, помрачу светила,

День в ночь претворю, будет явственна моя сила!

Феофан и впрямь был похож сейчас за своим письменным столом на могучего языческого бога. Пётр Андреевич точно и не вышел, а растворился бесшумно: Феофан ничего уже не замечал, широкой бурсацкой грудью навалившись на письменный стол.

«Ну, теперь достанется Митьке Голицыну и иже с ним в послании преосвященного. После кончины царя по всем церквам России протрубят «Прощальное слово» во славу дела Петра и партии новиков! — радостно потирал руки Пётр Андреевич. — С этими умниками всегда так. Поговорил умно — и ни денег, ни великих обещаний не понадобилось. А ведь Екатерина обещала удалить Феодосия Новгородского, как токмо взойдёт на царство, и поставить на его место Феофана. Этот уже тем хорош, что никакого восстановления патриаршества не требует!»

Карета Толстого неспешно катилась по сырым петербургским набережным. Спешить, впрочем, было некуда: гвардейский заговор готов, и теперь скорая кончина царя Петра поднимет занавес над сценой. У Новой Голландии карета Петра Андреевича с трудом разминулась с каретой Долгорукого. Оба вельможи, нежданно встретившись глазами, холодно отвернулись друг от друга.

А за письменным столом Феофана на чистый белый лист бумаги ложились слова выстраданной человеческой скорби: «Что делаем, о россияне, что совершаем?! Петра Великого погребаем!»

Павел Иванович Ягужинский по великому чину своему — генерал-прокурор и блюститель всех законов Российской империи — в глубине души был прирождённый музыкант, и ничто не доставляло ему такого удовольствия, как сидеть за клавесином и аккомпанировать Катиш Головкиной, у которой был такой низкий, волнующий голос:

Позабудем огорченья,

Днесь настали дни утех...

Он даже глаза прикрыл от удовольствия, слушая пение своего домашнего соловья. К тому же Катиш исполняла песенку собственного сочинения Павла Ивановича, и генерал-прокурор внутренне торжествовал и как автор, и как композитор.

Нам любовь дала мученья,

Но милей стала для всех...

Их взаимная любовь с Катиш Головкиной и в самом деле принесла великие мучения и Павлу Ивановичу, и его жене, да и самой Катиш. Ничего не поделаешь, предстояло развестись с нелюбимой женой, постоянно плачущей и хныкающей, которую он на днях отослал в Москву. Развод для генерал-прокурора был тягостен уже в силу своего чина, который требовал подавать всем россиянам уроки чистоты нравов.

— Посему великий государь навряд ли позволит развестись мне с жёнкой... — уныло толковал Павел Иванович своей возлюбленной.

Катиш Головкина особых слёз, впрочем, не лила, а целовала своего лапушку в губы. И в сей час не было никого слаще её, и Павел Иванович забывал даже про оспинки на хорошеньком подвижном личике Катиш.

И вдруг случилась великая метаморфоза. Государь при смерти, а его преемникам будет совсем не до частной жизни генерал-прокурора. И возможен наконец развод с опостылевшей жёнкой, а затем и женитьба на Катиш Головкиной, дочери канцлера, то бишь главы правительства российского. Это сразу укрепляло позиции Павла Ивановича при дворе, которые так легко могли пошатнуться после кончины государя: генерал-прокурор нажил себе неприятелей в обоих противных лагерях — и в окружении Екатерины Алексеевны, и среди сторонников Петра И. Впрочем, главным своим неприятелем Павел Иванович справедливо почитал известного Голиафа, Александра Даниловича Меншикова. И какая до сада, что государь умирает: поживи Пётр ещё месяц-другой, и судьба Меншикова и этой изменщицы Екатерины была бы решена: одного ждало бесчестье и ссылка, другую — монастырь. И сие они почли бы ещё за царскую ласку.

Павел Иванович так задумался, что и не заметил, как стал наигрывать вместо собственной песенки печальную фугу Баха. Он и впрямь был природным музыкантом — его отец играл на органе в лютеранской кирхе в московском Кукуе. Оттуда и возвысил его великий государь, поднял из грязи в князи!

После целого ряда дипломатических дел — поездки в Копенгаген для вербовки датского флота, миссии в Вену, где он встречался с принцем Евгением Савойским и цесарскими министрами, переговоров с герцогом Голштинским о приезде его в Петербург для сватовства на старшей царевне — бывший денщик стал пользоваться полным доверием Петра. Да и то сказать, был смел, упрям, показал и воинскую доблесть. Отличился, к примеру, в Гангутской морской баталии, где не убоялся отправиться парламентёром к отважному шведскому адмиралу Эреншильду. Но главное — Ягужинский был честен, за что и получил чин генерал-прокурора. И, став государевым оком, не убоялся дерзнуть против всесильного Голиафа — Меншикова, так прижал его в почепском деле, что светлейший уже «караул» кричал.

И вдруг колесо фортуны повернулось вспять: государь умирает, а Меншиков рвётся ныне поставить на трон Екатерину Алексеевну, дабы самому править всей страной. И тогда конец не токмо Ягужинскому, но и всей прокуратуре российской; К чему оная знаменитому казнокраду?

И здесь шею Павла Ивановича обвили прекрасные руки Катиш.

— О чём задумался, государь мой? — Голос у Катиш нежный, ласковый, домашний.

Павел Иванович усадил Катиш на колени, стал делиться с ней своими горестными размышлениями. Пожалуй, за это он любил Катиш боле всего: не плакса, всегда могла дать верный совет. Да и сама она не любила Меншикова, а Екатерину Алексеевну почитала своей злейшей врагиней. Но злость не ослепляла её, силы она рассчитывала точно.

— За Меншиковым, сударь мой, пойдут все новики, кроме тебя, да иные старые роды, к примеру Апраксины и Толстые, его поддержат!

Катиш соскочила с колен Павла Ивановича и расхаживала по гостиной, яко генерал перед баталией.

— Главное же, сударь, за Меншиковым пойдёт гвардия. Батюшка мне намедни сказывал, что по полкам шляются людишки светлейшего, раздают деньги, обещают чины и награды, коль гвардия кликнет императрицей Екатерину Алексеевну.

— Отчего же отец твой не пресечёт сию смуту? Ведь он же канцлер, а президент Военной коллегии Аникита Репнин — его друг и конфидент? — вырвалось у Ягужинского.

— Оттого и не пресечёт, что сам не знает, на что решиться, — Катиш остановилась у клавесина и взглянула на своего лапушку не без насмешки. — Сам рассуди, друг мой: кликнуть царём мальчонку Петра — не токмо отдать трон Голицыным и Долгоруким. Мальчонка-то подрастёт да и спросит моего батюшку Гаврилу Ивановича: «А отчего это ты, канцлер, моему отцу, царевичу Алексею, смертный приговор подписал?» И что отвечать прикажешь? Впрочем, — здесь Ягужинскому показалось, что Катиш даже ему свой злой язычок показала, — ведь и ты, друг мой, тот смертный приговор царевичу подмахнул? Аль не так?

— Так, так, но что делать-то?.. — вырвалось у побледневшего Павла Ивановича.

Здесь «петербургская оса» снова ловко села ему на колени и не ужалила — поцеловала ласково, сказала:

— А делай, что я говорю! Кто за тебя всегда заступится, так это молодой герцог Голштинский. Разве не ты ему царевну Анну сосватал?! И ежели не герцог, то его министр Бассевич добро помнит. И коли пока ему нужен Меншиков супротив Голицына, то, когда Катька сядет на трон, ты ему будешь нужен супротив этого Голиафа. Так что загляни на голштинское подворье, поклонись герцогу. Он за тебя всегда перед Катькой заступится...

— А ежели старые бояре победят и кликнут царём мальчонку Петра? — задумчиво спросил Павел Иванович.

— Ну, здесь будь покоен! — Катиш Головкина соскочила с колен своего любезного друга и впрямь показала ему язычок, рассмеялась. — В сём случае я сама тебе прямая заступница. Ведь Мари Голицына, первая моя подружка, — любимая внучка князя Дмитрия Михайловича. Да и отец её, князь Михайло Голицын, намедни в Петербург заявился. А у сего героя России — сам ведаешь — шестьдесят тысяч штыков на Украине. Так что брось свою унылость, выше голову!

Вот за эту весёлость и бодрый нрав и любил Павел Иванович «петербургскую осу». Для Катиш, казалось, никогда не было безвыходных положений.

И Павел Иванович твёрдо порешил: немедля после похорон государя-благодетеля развестись с немилой женой, помолвку Катиш со Строгановым разорвать и сыграть счастливую свадьбу.

Но он не успел объявить сии новины Катиш. Примчался сержант из дворца, привёз бумагу от кабинет-секретаря Макарова. В ней объявлялось прощение самым разбойным людям, дабы молились за здоровье царя.

Павел Иванович скрепил бумагу как генерал-прокурор, спросил сержанта-преображенца о самочувствии государя. И по тому, как преображенец не ответил, а токмо горестно махнул рукой, понял — конец!

Простившись с Катиш, Павел Иванович и сам велел заложить карету. Но поспешил не во дворец, а завернул поначалу на подворье герцога Голштинского.

Тревога захватывает сперва стариков. Санкт-Петербург же — город молодой. Стариков в нём мало. Но тревога разносится скверней тумана, не обходит и молодых, хотя молодые и не любят тревогу. Они её не лелеют — сразу ищут выход. Молодые всегда верят, что выход есть.

В гвардейской кордегардии, что на Моховой, близ церкви Сампсония, офицеры всё больше безусые. На низких мокрых сводах кордегардии мечутся влажные тени. Шипят сальные дешёвые свечи, падают карты на замызганный стол. Круглое лицо торопецкого князя Масальского в сизом от крепкого трубочного табака воздухе кажется вырезанным из сыра. Толстые пальцы, унизанные фальшивыми бриллиантами, набивают карманы. Масальскому везёт...

Немецкий полуполковник Палумхорст в карты не играет. Скуп. Курит трубочку, поглядывает из-за плеча. Делает знаки своему другу. Совсем ещё мальчик, Антиох Кантемир знаки сии не замечает. А если бы и заметил, решил бы, что тот пьян. Полуполковник — герой Священной Римской империи германской нации и друг принца Евгения Савойского, полуполковник для фендрика Кантемира — человек чести. Антиох пьёт перцовку. Совсем по-мужски крякает. Сестрицы бы ахнули. Но сестрицы в Москве. А деньги ускользают яко тень. От табачного дыма и водки кружится голова. И всё кажется призрачным и приснившимся. Толстые пальцы Масальского червяками шевелятся на зелёном сукне. Бриллианты дрожат фальшивым блеском.

В кордегардии всегда могут распахнуться двери, и пахнет морозной ночью и убийством. Потому на щёлк замка щёлкнули курки пистолетов. «Караул!» — долетел далёкий голос. Должно быть, на Фонтанке грабили.

— Господа гвардия! — Вошедший с порога остановил офицеров. — Там безделки, частный грабёж. А во дворце гибнет Россия!

Все узнали Мишку Бутурлина, известного во всей гвардии пьяницу и картёжника. Но сейчас его мясистое лицо имело соответствующее случаю скорбное и патриотическое выражение. И всем как-то стало неловко, и у всех стали постные и скорбные лида, хотя хотелось крикнуть: «Брось, Мишка!», выпить с ним перцовки и закатиться к весёлым дородным немкам. Но как это скажешь человеку, воплощающему гражданскую скорбь? Вот почему ему дали говорить — толстому Мишке.

— Господа гвардия! Полковник умирает — не дадим в обиду полковницу! Светлейший князь Меншиков имеет на вас великую надежду!

Мишку Бутурлина распирало от сознания своей государственной важности.

— Ура! — крикнул простодушный фендрик и тут же осёкся.

Толстые пальцы Масальского сдавили плечо, Антиох заморгал горячими южными глазами, ничего не понимая. Во дворце гибло отечество, была в опасности государыня — фендрик хотел действовать и спасать. Ведь в пятнадцать лет всегда хочется спасать отечество. Он непонимающе оглядывался. Господа офицеры ухмылялись. Спасение отечества было делом суетным и неверным. К тому же их отрывали от карт и водки — надёжного и полезного предприятия.

Напрасно Мишка Бутурлин кричал о заговоре, врагах государыни и страшном боярине Голицыне, который на каждой площади и в каждом углу строит козни самодержавству. Масальский ходил с туза. Выходило так, что господа офицеры хотели играть в карты. Спасение отечества совсем было уже отложили на неопределённый срок, как вдруг немецко-русский полуполковник Палумхорст заговорил о жалованье. Бутурлин крякнул. Не без разочарования достал увесистый чёрный мешочек. На зелёный стол посыпались жёлтые кружочки. За полтора года безупречной службы! Вспыхнул золотой костерок. И странным образом (впрочем, только для фендрика странным) всё переменилось. Спасение отечества становилось неизбежным и скорым делом.

— Долой Митьку Голицына! — горячился неизвестно откуда появившийся одноглазый преображенец. — Он хочет толстопузых бояр вернуть, а нам закрыть все случаи!

Другой незнакомец едва не оборвал все пуговицы на камзоле Антиоха, хотя тот, собственно, и не возражал патриоту.

— Господа! — Багроволицый Масальский забрался на стол, задыхаясь от волнения. — Господа! У нас умирает отец, но остаётся мать!

Он разорвал ворот не совсем чистой рубахи. Огромная запонка с фальшивым бриллиантом отлетела под ботфорты гвардейцев.

— Ура! — гаркнули господа офицеры, на сей раз уже без Антиоха.

То были голоса мужей... мальчики своё откричали.

Мишка Бутурлин тут же, за карточным столом, обрисовал, как следует всем поступать и действовать. По первому же сигналу о кончине государя надлежало поднять под ружьё преображенцев и семёновцев.

— Сигнал, господа, дадут вам светлейший и граф Толстой. Полки поведу ко дворцу я сам. Промедление смерти подобно!

Господа офицеры стали быстро расходиться по гвардейским казармам. Дежурить в кордегардии и охранять петербургских обывателей от воров остался один фендрик Антиох Кантемир.

Отвесив почтительный поклон старому князю, Никита попятился к выходу. Князь, как он и рассчитывал, не провожал. Старик на московский манир был спесив и провожал до дверей только равных.

Случай был нечаянный. Никита нырнул в маленький тёмный коридор. Замер, прислушиваясь. Где-то играли на клавесине. Потом проскользнул за двери и лицом к лицу столкнулся с гневным греческим ликом Христа-пантократора. Батюшки! Да это княжеская молельня! Машинально перекрестился. И дальше, дальше на сладкие звуки пасторали. Княжеский кабинет, крестовая, танцзала; по скрипящему паркету мимо картин и мебели на тёплую женскую половину. При быстрых шагах позвякивала тонкая посуда в зеркальных поставах.

Спальня была новоманирная. Посреди — огромная кровать на точёных ножках с балясами. Красная камка с подзором, как у славных мастеров Возрождения. Живые цветы. И в углу клавесин и Мари. Маленькая, хрупкая, перетянутая в поясе. Ничего не соображая, подошёл неслышно. Закрыл ей глаза руками. Мари вздрогнула. Сквозь пальцы в туалетном зеркальце увидела его лицо — взволнованное, смешное. Ласково отвела руки. А он уже Целовал плечи, глаза, рот. Когда опомнился, увидел, что она неслышно смеётся. Но всё же спросил:

— Ждали?

Показал записочку.

— Да, конечно.

Её интересует, как во дворце, как тот, Великий.

— И всё?

— Всё!

Ну хорошо! Рассказал, что Пётр бредил, ему было душно, кричал: «Откройте окно!» Звал людей... Успел написать: «Отдайте всё...» — и не закончил, впал в полное беспамятство. А вокруг была мышиная суета, интриги. Даже по его части. Вызвали, к примеру, Луи Каравакка. Хотели его подменить. Завещания-то царского по-прежнему нет!

— Какие могли прийти к нему люди? Там ведь одни рабы! — Мари сказала жёстко, презрительно.

Он не вынес, переспросил:

— А я?

— Ну, вы иное... вы — российский Тициан, — усмехнулась она.

И вся была лукавая, закутанная в тонкие муслиновые ткани, брюссельские кружева. Из кружев, точно из пены морской, выступала бледно-розовая грудь, и от этого бесстыдства, казалось, покрылись румянцем щёки, но то была игра света. От её смеха пересохло в горле, сказал заплетающимся языком:

— А вы — вы маленькая российская Венера!

Под картиной, изображающей богиню любви, полагалось помещать соответствующее двустишие:

Всеми силами гони Купидоново сладострастие,

Иначе твоей слепой душой овладеет Венера.

Схватил её, поднял на сильных руках, понёс к кровати. Сей сюжет Ватто — «Отплытие на остров любви».

Когда утром прощались, Мари куталась в шаль, была точно больная. И вдруг зло ужалила: вовсе и не любит его, а так... Он сразу даже и не понял — стоял, высокий, в плаще, при шпаге и совершенно беззащитный.

— Да, так! — Мари усмехнулась насмешливо, уголками губ, как научилась там, в Версале. — Не люблю, и всё тут. Ведь умная девушка всегда имеет много любовников и никакой любви. И потом, дядюшка, и отец выбрали уже нового знатного жениха... Да вам он отменно известен: Серж Строганов, старый парижский знакомец... Ну и подружка Катиш будет не в обиде. У неё новый женишок на примете!

Никита не успел опомниться, как захлопнулась дверь. Не барабанить же, поднимать шум, бесчестить. Уныло побрёл по каналу. В чёрную воду падал свинцовый петербургский снег, от которого бывают жестокие мигрени.

А Мари плакала. Уронила головку на клавесин и ревела совсем по-бабьи, забыв, что она французская маркиза и что ей надобно гордиться, что её скоро просватают за первейшего богача России барона Строганова. Просто над первой любовью женщинам всегда хочется поплакать. Ведь она единственная — первая любовь!

— Азов и флот стоили России миллион ефимков, и всё утрачено в несчастном Прутском походе, в Персии мы увязли в трясине бесконечной войны, и снова нужны деньги, деньги, деньги... А откуда их взять — деньги? У мужика с поротой задницей недоимок накопилось за многие годы, а платить нечем. Податное население в стране за годы Северной войны совсем перестало расти, и людишек во всех губерниях через каждый год губит неурожай, и что прикажешь делать тут, Миша? — Князь Дмитрий ходил по своему министерскому кабинету, яко тигр в клетке.

«Здесь, на службе, братец совсем другой человек, — подумалось младшему Голицыну, — быстрый, деловой, жёсткий, совсем непохожий на того мечтателя-политика, каким он был у себя дома под иконой святого Филиппа — Колычева».

— Купечество наше задушено мелочной опекой и строгим регламентом, по коему вся иноземная торговля сведена в Петербург, а Архангельск гибнет. А меж тем сам государь говорил, что торговля — верховная обладательница судьбы государства! Дворянству из-за непрерывной службы недосуг заняться устройством своего хозяйства, а государству нужны деньги, деньги и опять деньги. Для армии, флота, двора. А у меня вот дебет, а вот кредит! — Князь Дмитрий постучал пальцами по толстым бухгалтерским книгам. — Италианская бухгалтерия... И выходит, что уже многие годы расходы у нас выше доходов и рубль весит всё меньше и меньше. Так ведь, Фик?

Он обращался к сидевшему за конторкой помощнику для подтверждения своих мыслей. Ведь в руках Фика и была вся двойная бухгалтерия империи.

— И где же выход из сего тупика? — осторожно спросил младший Голицын.

Спросил осторожно, потому как и его Южная армия уже несколько месяцев не получала жалованья, и фельдмаршал в такую рань заехал в Камер-коллегию не только для родственного свидания, но и в надежде, что братец выдаст из казны некие суммы для Южной армии. Князь Дмитрий, однако же, сей намёк словно и не заметил, рубанул решительно:

— Мы сейчас, Михайло, до такого градуса дошли, что имеем один выход: увольнение! Увольнение коммерции от регламента, увольнение дворянства от обязательной службы, увольнение мужика от недоимок! Нам путь мошенника Джона Лоу, в одночасье поправившего французские финансы при дюке Орлеанском, негож и опасен, нас спасёт только общее увольнение. А начать его легче всего при царе-малолетке, коим бы управлял совет государственных людей. Ты думаешь, я за Петра Второго потому стою, что он прямой потомок царевича Алексея? Знавал я оного Алексея — Божий угодник был, не боле. А на нашей грешной земле одними Божьими делами не проживёшь. Кормиться самим надо и народ кормить. Путь я тут один вижу увольнение. И Пётр Второй, пока малолеток, для сих свершений самая подходящая фигура! А Катька...

Старый Голицын подошёл к высокому окну, мелко застеклённому на голландский манир, как все стёкла здания Двенадцати Коллегий, воззрился на пустынный солдатский плац, доходивший до самой Кунсткамеры. По случаю государевой болезни все воинские экзерциции были отменены, и огромный плац поражал своей наготой и пустынностью. Катька! Ему вспомнилось, как он, единственный из всех сановников, возражал противу запоздалой коронации безродной солдатской жёнки. Но Катька и Меншиков окрутили-таки царя-камрада. Его же, Гедиминовича, упекли для начала в Петропавловскую фортецию, а когда смирился и стих, заставили нести при венчании шлейф Катькиной императорской мантии. Горькие и страшные воспоминания! И, обернувшись к младшему брату, не проговорил — пролаял жёстко:

— Сия Катька — кунсткамера на троне! А Катькиному слову цена всем ведома — солдатский алтын за один поцелуй! При оной всеми делами будут вершить Меншиков да голштинцы! Посему и взываю к государевым мужам, дабы пресечь беззаконие, посадить царём мальчонку Петра по старинному обычаю.

— Может, великий государь выздоровеет? — осторожно заметил князь Михайло.

И подумал: сколь хорошо сие было бы для России. Но, точно отвечая на его вопрос, двери в кабинет нежданно распахнулись, и на пороге вырос князь Василий Лукич Долгорукий. По помятому лицу знаменитого дипломата было видно, что он целую ночь не спал.

— Я токмо что из дворца, князь Дмитрий! — Долгорукий устало рухнул на стул.

Затем поднял глаза на Голицыных и сказал глухо:

— Государь в шестом часу пополуночи помер!

— А завещание? — вырвалось у обоих братьев.

Долгорукий Покачал головой:

— Завещания нет!

— Едем! — решительно приказал князь Дмитрий брату.

Тот вытянулся по-военному. Князь Дмитрий спешно надел шубу, услужливо поданную Фиком, спросил Василия Лукича:

— Кто ныне во дворце?

— Апраксин, Брюс да, почитай, все сенаторы и генералы вот-вот съедутся!

— Ну, а Меншиков?

— Уже там...

— Говорил с ним?

— Говорил... Предложил ему вашу задумку: Петра Второго на трон, а Екатерину — в регентши.

— И что он?

Василий Лукич в ответ только головой покачал, вспомнил, как насмешливо переглянулись у смертного одра Петра светлейший и Толстой в ответ на его щедрое предложение, которое могло бы примирить обе партии.

— Значит, не согласны, новики! — Князь Дмитрий сердито поджал губы. — Ну что же, будем ловить свой случай! Летим во дворец!

Деловой, быстрой походкой князь Дмитрий вышел из кабинета в длинный и гулкий коридор Двенадцати Коллегий. Михайло Голицын поспешил за старшим братом, замечая на ходу, как быстро и почтительно расступались перед князем Дмитрием важные чиновные сановники, словно с ним уже идёт новая власть.

По пути князь Дмитрий не заговаривал боле ни с братом, ни с Василием Лукичом. Размышлял о покойном государе, с коим ехал прощаться. Было странно прощаться с таким живым и неугомонным человеком, каким был царь Пётр. Князь Дмитрий по возрасту был старше покойного государя и застал ещё благолепие и неспешность двора Алексея Михайловича Тишайшего.

С Петром I в эту старозаветную тишину словно ворвалась огненная петарда. Иногда князю Дмитрию казалось, что сей повелитель хочет распоряжаться не токмо своей державой, но и временем. Явился Пётр из каких-то других, неведомых нашему миру времён. Словно неистовый ямщик, он подгонял людей и страну. Кому, как не Голицыну, ожидавшему недавно своего смертного часа, было известно, сколь страшен бывал царь в гневе. Многие из окружения Петра опускались до прямого холопства, а вот с ним царь не совладал. И не столько в силу древности голицынского рода, идущего от великого князя литовского Гедимина, а в силу нравственной твёрдости князя Дмитрия. Ведь делали они с государем одно дело и имели общую цель: сделать Россию великой и цветущей. Отсюда и рождалась его, Голицына, твёрдость перед царём. А в путях они расходились. Старый Голицын осуждал многие дела Петровы за их поспешность и неосновательность, за слепое следование не ток-: мо иноземному образцу, но и иноземной моде. Преобразования же должны исходить из отечественных обычаев и нравов, и не здесь, в Петербурге, искать оные!

Князь Дмитрий прыгнул в покачивавшийся на крутой волне весельный шлюп, должный перевезти их с Васильевского в Адмиралтейскую часть. На Неве дул зюйд, гуляла высокая волна. Шлюп крепко качало. Старый князь качку переносил с трудом.

— Но дай срок, дай срок! — сердито пробормотал он себе под нос. — Вернём ещё столицу в Первопрестольную, вернём на здоровый московский морозец!

И князя Дмитрия словно ожгла радостная мысль: Петра I больше нет, нет той страшной силы, противу которой даже в мыслях выступать было боязно! И кто бы ни стал сейчас на престоле, близится его, князя Дмитрия, время, поелику в его руках главный державный ключ — все финансы империи. Если ранее он выполнял планы и прожекты Петра, то теперь будет проводить в жизнь собственные планы и прожекты и, чуждаясь вредной поспешности, достроит на полпути брошенную великим государем храмину новой России.

— Так-то, други! — весело заключил он и с поразившей Василия Лукича и брата бодростью взбежал по высоким ступеням Зимнего дворца, никому более не кланяясь и не уступая дороги.

К утру подморозило. Земля была мёрзлая, сухая. Ветер нёс ледяную крупу по недостроенным першпективам. Фигурки прохожих терялись в их бесконечности. Люди собирались в маленькие кучки, шептались и тревожно смотрели в сторону дворца. Все чего-то ждали. Не верили, что после его смерти ничего не произойдёт.

Пётр умер. Все привыкли к тому, что он долго, бесконечно долго царствует. Теперь ждали и боялись перемен. Одни — оттого, что хотели их и опасались, что их не будет, другие — оттого, что перемены всё равно должны случиться, но было не ясно, к чему оные приведут. И все тревожились.

Екатерина уже поутру знала, что всё предрешено в её пользу. Так сказал Данилыч. Она ему верила, но по-прежнему волновалась. Перед тем как пришёл Пётр Толстой звать в тронную залу, сидела она в боковой спаленке, смотрела на вздувшуюся даль Невы, слушала вой ветра за окном, безучастно перебирала старые письма Петра. Прочла устало: «Катеринушка, друг мой сердечный, здравствуй!» И нежданно для себя самой заплакала. Вспомнила Петрушины волосы. Они ей сразу понравились: тёмно-каштановые, волнистые. Такие были и у Лизаньки. Сквозь слёзы дочитала письмо: «...объявляю вам, что в прошлый понедельник визитировал меня здешний королище — дитя зело изрядное, которому седмь лет». Письмецо было из Парижа. Почерк у Петруши быстрый, скорый. «А что пишешь, что у нас есть портомойки, то, друг мой, ты, чаю, описалась, понеже у Шафирова-то есть, а не у меня, — сама знаешь, что я не таковский, да и стар». Он смешно оправдывался. А она-то с Монсом! И в голове решительно всё смешалось. Так она и сидела у окна, по-бабьи подперев рукой голову. Теперь, когда он умер, получалось, что она его снова любила.

В дверь поскреблись, и вошёл с почтительным смирением Толстой. Из старых родов, а перебежал вот, поди, к ней и Данилычу. То-то иезуит.

— Государыня, господа Сенат ждут!

— Иду, иду... — Замахала руками, засуетилась, бросилась к туалетцу припудрить следы слёз.

В коридоре опять услышала назойливое гудение чужих голосов, выпрямилась, как гренадер перед атакой, и вошла в залу. Гул смолк — увидела согнутые в привычном поклоне спины сенаторов и господ генералов.

Недвижно стояла на пороге.

— Посмотрите, государыня! — Толстой побледнел.

Из опочивальни, где лежал мёртвый Пётр, вышел военный в синем семёновском мундире. Мелькнуло: «Мишка Голицын! Явился! Почему без приказа?» Но тут же стало жутко: а кто теперь мог приказывать?..

Голицын всё-таки подошёл, отвесил почтенный реверанс. Но в том реверансе почудилась насмешка. За насмешкой той — шестьдесят тысяч штыков Южной армии. У Екатерины перехватило дыхание.

Но Михайло Голицын и бровью не повёл. Сделал ещё один реверанс и отошёл не пятясь, смело повернув спину. Спина эта — широкая, армейская — пугала не одну Екатерину, всех гвардейских фендриков!

У двери, что вела в опочивальню, опять зашумели.

— Так уж и нет! Так уж и нет! — Тощий язвительный вельможа в богатом пёстром кафтане вцепился в усталого, сразу как-то постаревшего секретаря Макарова.

— Повторяю вам, господин посол, никакого завещания государь не соизволил оставить.

Вельможа повернулся, и Екатерина опять удивилась: «Батюшки, да ведь это князь Василий Долгорукий, наш парижский посол! Он-то что в Петербурге делает?..»

В зале тем временем зашумели, заговорили, не слушая и перебивая друг друга. За окном стемнело от снегопада. Сначала снег шёл редкий, неохотный, а потом повалил хлопьями. В полутёмной зале эти лающие и бранящиеся старички, российские Тюренни и Сюлли, казалось, совсем забыли о ней. Оттого-то наступал озноб. А тут ещё Данилыч и Толстой куда-то пропали. В полусумраке незнакомый непридворный генерал (и откуда взялся?) чуть не толкнул её, да ещё сказал, хам этакий: «Ну-ко, подвинься...» — принял, должно быть, за фрейлинскую девку.

И тогда она чисто женским чутьём поняла, что надобно делать. Вышла в коридор и кликнула слуг — зажечь свечи. И всё сразу переменилось. Шум утих, и, перекрывая разноголосицу споров, тучный надменный генерал-адмирал Фёдор Апраксин спросил у бывшего государева секретаря с должной важностью, как и полагается в политичных государствах, нет ли какого завещания или тайного распоряжения покойного государя насчёт преемства престола?

Макаров, устало щуря глаза от света, в какой раз, но только уже для всех, ответил, что несколько лет тому назад государь составил завещание, но потом уничтожил. И сейчас ничего нет.

— Ничего нет, ничего нет, ничего нет! — прокатилось по зале.

Было страшно и неприлично решать самим. А за Невой, над Петропавловской фортецией, спускался личный штандарт императора: орёл, держащий в когтях эмблему четырёх морей. И куда-то исчезли Александр Данилыч и Толстой — люди решительные и сильные.

— Прошу дозволить мне сказать слово! — Наступило всеобщее облегчение.

Отец Феофан отбросил широкие шёлковые рукава сутаны, взялся перстами за бороду и стал вещать громогласно, точно с амвона:

— Разве не ведомо вам, други, из Священного Писания, что муж и жена единое целое? Полагаю, что недавним коронованием прямой преемницей себе государь указал супругу свою...

Но окончить Феофан не успел. Князь Дмитрий перебил преосвященного совсем неучтиво, сказал твёрдо:

— Не худо бы услышать о том прежде голос народа...

Поражённые смелостью старого Голицына, все опять зашумели, закричали, начали лаяться. Князя Дмитрия господа генералы чуть ли не за грудки брали, но тот в ответ заводил открытый разговор о мужском наследнике, Петре II.

В другом углу Василий Лукич нёс вздор о вредности самодержавства. Екатерина побледнела — вокруг были чужие лица. Даже знакомые — и те казались чужими. Молодой Строганов взглянул было, как она жмётся в углу, но тут же спесиво отвернулся и стал важно объяснять какому-то заезжему калмыцкому мурзе устройство Женевской республики.

Собравшиеся в соседней зале дипломаты с любопытством высовывали головы. Толстый голштинец Бассевич натянуто улыбался. Пробегавший мимо генералишка из Казани взял Бассевича за пуговицу и просил спешно разъяснить, что такое конституция. Голштинец оторопело мигал глазами.

Смятение стало всеобщим, когда Фёдор Апраксин подошёл к окну и с видимым облегчением вздохнул шумно:

— Ну, слава Богу! Идут!

Сквозь снежное сито ясно было видно, как через площадь ко дворцу шли две колонны: одна зелёная — преображенцы, другая синяя — семёновцы.

— Кто вызвал войска? — Холёные пальцы князя Дмитрия выбивали сухую дробь в такт уличной барабанной музыке.

Аникита Иванович Репнин, президент Военной коллегии и хозяин петербургского гарнизона, метнулся к двери. Сбегая по лестнице, увидел первых гвардейцев, крикнул тонким, высоким голосом:

— Кто смел? Кто смел без моего ведома привести войска?

— Я! — нахально ответил Мишка Бутурлин.

Он стоял перед героем Полтавы с улыбочкой, небрежно играя кистью серебряной офицерской перевязи.

— Я! По велению матушки Екатерины Алексеевны, коей все обязаны повиноваться, не исключая и тебя!

А внизу уже целое море касок и плюмажей. Аникита Иванович попятился. Из-за его спины вышли Александр Данилович и Толстой. Эти-то откуда взялись? Но потом по их мокрым от снега лицам и платью понял — тоже с улицы, с чёрного хода.

— Камрады! — театрально отставив ногу, гаркнул по-кавалерийски светлейший. — Камрады! Отец умер, но матушка жива!

— Ура! — заорали гвардейцы и полезли наверх по лестнице.

Аникита Иванович закрыл лицо руками со стыда — убежал. Гвардейцы отрезали господам сенаторам выход. Светлейший скинул широкий плащ, вышел на середину залы и, весь сияя, произнёс радостно, указывая на высунувшиеся в открытые двери мокрые лица воинов:

— Какого ещё выражения воли покойного монарха нам дожидаться?

Пётр Толстой, улучив минуту, подвёл Екатерину к светлейшему. Красные, влажные от волнения глаза Екатерины потемнели. Поняла — момент решительный. Сладко пропела, обращаясь к тем, кто за открытой дверью:

— Любезноверные мои! Исполняя намерение вечно дорогого моему сердцу государя, я посвящу дни свои заботам о государстве!

— Ура! — заорали гвардейцы.

— Пир был приготовлен, но приглашённые не явились, — заметил Василий Лукич старшему Голицыну.

Тот пожал плечами: увидим, мол, и согнулся в общем поклоне.

В Москве давно выпал снег. Почернелые бревенчатые срубы прятались за сугробы. Боярские хоромы и терема прятались за крепким частоколом. На обветшалых колокольнях «третьего Рима» прятались от холодов вороны.

В Москве все прятались. Город был в опале. Жить бы государеву человеку в сём вертограде российского сердца в тиши да покое, а нельзя. Придут, потащат в Преображенский приказ. А там немец или русский какой из пытошных мастеров спросит жёстко: «Почему живёшь на дедовском подворье, брезгуешь новой государевой столицей?»

И катился громоздкий боярский рыдван по новгородской дороге. Заспанный боярин с тоской смотрит в слюдяное окошечко: в Санкт-Петербурге бояр нет, только чиновные люди.

К вечеру снег повалил хлопьями. Белой шубой укрыл московские улицы, высокие крыши затейливых теремов, купола-луковицы восточных церквушек, нежные белоствольные берёзы в бесчисленных московских садах. Москва приукрасилась. Снег ей был к лицу. Даже почернелые срубы посадских людишек похорошели — накрылись пушистыми белыми шапками. А снег валил и валил — бесшумный, мягкий, заглушая редкие шаги запоздалого прохожего да скрип саней. Неслышно плыли к небу дымки из труб. В бревенчатых избах (брёвна-то в три обхвата, заповедные) жарко, сухо — пусть себе за окошком трещит жестокий мороз.

— Тихо-то как, о Господи! — Роман зевнул, перекрестил рот. Вряд ли кто сейчас узнал бы в этом московском обывателе бывшего блестящего полковника. После погони за царевичем, когда поразила его залётная пулька в альпийском лесу, левая рука до сих пор плохо слушалась, поскольку в то же плечо попала и ещё одна пулька под Гренгамом и, как сказал доктор-немец, был поражён некий нерв. Но особливо жестокую рану получил он в сече с горцами. Задето было лёгкое, и Роман стал харкать кровью. Так что сразу после Персидского похода получил он полный абшид и жил тихо-мирно на пенсионе, составлявшем половинное жалованье. Всего и заработал на государевой службе — далёкий хутор под Полтавой. Роман съездил в те края раз-другой, но толку от него было мало, потому как с землицей он никогда не возился, и управлять тем хозяйством он поручил племяннику по первой своей покойной жене Марийке. Пробовал было помогать Дуняше в её делах по солеварне под Старой Руссой и рыбном промысле, но жена — настоящая купчиха — управлялась с засолкой и продажей рыбки в Петербург куда лучше отставного господина полковника. Вот и сейчас она была по делам в Новгороде и детишек с собой прихватила. А господин отставной полковник засел на отцовском подворье в Москве и мог жить барином. Но скучно было Роману — привык он как истый петровский новик к непрестанному делу! И вот неожиданно для самого себя потянуло его к краскам. Ведь, как и старший братец Никита, прошёл он по юности через дедушкину науку и обучен был ремеслу богомаза. Но много после того Роман поколесил по Европе, много видел чудных картин и не хуже братца понимал, что искусство сие — не ремесло, что окроме навыков здесь и наука нужна. Через братца достал он книги по живописному мастерству, накупил холсты и краски и превратил старый отцовский дом в мастерскую. Писать начал сперва родных, и вот, напротив святого угла, где висели иконы дедушкиного письма, красовалась Дуняшина парсуна, а на другой половине избы, в детской комнатке Алёши, висел уже портрет мальчонки. Причём ежели Дуню он писал по старине, строго, без всякой живости (оттого и была парсуна), зато Алёшка вышел как живой, весь в движении, и даже братец Никита, когда был проездом в Москве, портрет сей одобрил.

— Крепка в нас, Ромка, дедушкина закваска, ох крепка! — рассмеялся тогда братец, и Роману та похвала была приятна, потому как братец — знатный живописец, персонных дел мастер.

И вот в свои сорок лет Роман снова сел за учение. Внимательно листал он тем вечером толстенную книгу с затейливыми готическими буквами. По-немецки-то он говорил свободно, а читал с трудом. Едва-едва переводил: «И подошёл Зевес, оборотись в быка, к девице Европе, и по своей воле уселась девица на спину чудного зверя, и поплыл к ней бык-Зевес в океан-море». Дивная и чем-то знакомая сказка про похищение Европы. И вдруг явилось: а ведь это наш великий государь, как тот сказочный бог Зевес, похитил европейские науки и искусства и доставил их в бескрайнюю Россию.

Печать в книге была густая, вязкая. Глаза слипались. В низенькой горнице жарко дышала расписанная заморскими птицами и травами огромная русская печка. Трещал сверчок. Всё располагало ко сну — старозаветной московской неге.

Под тёплым овчинным тулупом привиделся единорог, оная девка Европа и ещё какая-то девица, но уже без символа. Девица была преизрядная: играла чреслами, нагнулась, налегла тёплой грудью, защекотала длинными пахучими волосами. Роман даже костьми хрустнул, вздохнул, потянулся, хитро приоткрыл глаза — и чуть не сплюнул! Дыша винным перегаром и чесноком, над ним нагнулась рожа дядюшки, Осипа Решилова. Маленькие свинячьи глазки мигали из-под красных набухших век.

— Чего дрыхнешь, полковник, вставай, царь помер!

Роман сразу вскочил, обмер: что ж теперь будет? Да неужто и впрямь умер? Слухи, что великий государь болен, давно шли, а всё равно не верилось.

— Умер, умер антихрист! — ©сип довольно рассмеялся, снял с головы монашескую скуфейку, процедил сквозь гнилые зубы: — Садись, племяш, радость-то какая, пить будем!

— Не смей о государе так говорить! — с солдатской прямотой рявкнул Роман, но Осип знай похохатывал:

— Антихрист, анчутка, окочурился! А у барыни характер бараний. Сломим! И расцветёт христианская церковь, как при блаженной памяти царе Алексее Михайловиче Тишайшем!

За столом налил чарку водки, крякнул и зашептал, страшно закатывая глаза, пророчествуя. Тени от его рук заплясали на стене, обитой холстом, диковинный танец; сурово смотрели из углов иконные лики — казалось, что запела жалобную песню сама византийская Русь!

Из-за диких дядюшкиных слов Роман даже не услышал шума во дворе. Двери распахнулись, и на пороге выросло некое снежное привидение. Дядюшка и племянник обмерли. А привидение уже надвигалось, расставив руки, дабы обнять:

— Братец!

Когда Никита после баньки, чистый, разморённый, но какой-то скучный, сел за стол, дядюшка принялся осторожно расспрашивать петербургского племянника про последние столичные новости. Но Никита не благодушествовал. Отвечал по-петербургски нехотя, сквозь зубы, без всякого почтения к сединам. «Ах, молодёжь, молодёжь!» Дядюшка всё больше мрачнел. А петербургский племянник говорил зло, быстро, не лукавя по-старомосковски.

— Что будет? Не житие святых. Будет отныне вольготное дворянское царство! — Никите вспоминались разгорячённые вином и водкой лица гвардейских караульных, расставленных по всей столице, как в осаждённом городе. — А старого не ждите... Так-то, дядюшка!

Роман слушал речь преславного российского живописца и чувствовал, что братцу не нужен сейчас ни дядюшка с его политичными интересами, ни он сам со своими родственными расспросами. Ему надо остаться одному, дабы петербургская мгла и тоска в его сердце улеглись, отстоялись. И Роман потушил свечи. Ночью ему чудилось, что братец скрипит зубами, дабы не плакать, но когда прислушивался — успокаивался. Братец в верхних покоях пиликал на скрипке. Весело трещал за стенкой домашний сверчок.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

На другой день после Его смерти толпа, собравшаяся перед дворцом, поредела. Наступили обычные дела и хлопоты. Петербургские хозяйственные немки помчались в булочные за марципаном, хлебом и кофе. Мастеровые поплелись на мануфактуру. Купцы — в лавки. Город зажил обычной жизнью. Только вот часто говорили между собой о Его похоронах: какие они будут, где и много ль придёт народу? А после похорон стали уже вспоминать: сначала часто, а затем всё реже и реже, пока новые слухи о страшном каторжнике Ваньке-Каине и новых баталиях в Персии не заслонили и эти воспоминания. Теперь ежели его и вспоминали, то не все разом, а токмо отдельные лица.

Стало известно, что, узнав о смерти великого государя, прусский король учинил приличнейший траур, а короли датский и шведский — великое радостное шумство: балы, фейерверки и машкерады, во время коих тамошние придворные дамы так опились, что стали выделывать несусветные каприолы, показывая кавалерам нижние юбки и длинные аристократические ноги, чему русские послы зело дивились.

В марте под рёв труб и валторн тело перевезли в Петропавловский собор, где и отпели. Перед собором господа сенаторы и генералы между собой переругались, решая, кому надлежит нести прах. И так как все они были ради траура в чёрном платье, то напомнили безвестному десюдепортному мастеру Мине Колокольникову толпу мышей, с писком носившихся вокруг гроба.

И уже в апреле Мина Колокольников, приехав из Петербурга в Москву, зашёл в новую мастерскую учителя своего, живописца Никиты, и, застав там брата оного, Романа, и личного секретаря господина президента Камер-коллегии некоего немца Фика, показал им неприличную и богопротивную сатиру, названную «Как мыши кота погребают».

Ещё через месяц Петру Андреевичу Толстому приказано было учредить следственную комиссию, дабы дело об изображении кота Алабрыса раскрыть, виновников наказать и злостную картинку изъять. Но, как ни старался Пётр Андреевич, было уже поздно. Картинка пошла гулять по разным российским воеводствам, так что даже сей умудрённый государственный муж махнул рукой и сказал только слово: «Заговор!»

Тогда же Екатерина начала государственную деятельность и издала два новых указа к приличнейшим узаконениям Петровым. Первый указ запрещал доступ во дворец всем чинам ниже генерал-майора, второй — касался голубых бриллиантов. Отныне всем дамам Российской империи запрещено было носить оные бриллианты, так как голубой цвет шёл токмо к тёмным глазам императрицы. На том матушка Екатерина Алексеевна свою государственную деятельность прекратила, а править начал новоучреждённый Верховный тайный совет: в него из старых родов пустили сначала одного князя Дмитрия Голицына, принявши в должное внимание шестьдесят тысяч солдат, спрятанных в кармане его братца Михайлы на Украине, и отменное знание князем Дмитрием двойной бухгалтерии империи. А дабы матушка-императрица не мешала работе государственных мужей, Совет постановил все корабельные деньги отныне употребить для пополнения винного погреба Екатерины Алексеевны, полковницы и матери отечества.

Барон Строганов много смеялся над этим указом в гостях у графини Головкиной, которую он навестил вместе со своей новой наречённой невестой Мари Голицыной. Катиш Головкина и её новый суженый Павел Ягужинский злоязычно одобряли сие вольнодумство барона, а в это время играла сладкая музыка сдаваемого внаём оркестра герцога Голштинского.

Затем гостям показывали «Воздушный театр» среди липовых шпалер головкинской дачи. Толстомясая Параша изрядно-таки танцевала богиню Венеру. Затем вышла черноглазая красавица Дуняша в пудре, штанах и камзоле и представляла красавца Адониса. Сей Адонис пленил сердце легковетреного генерал-прокурора, за что Дуняша после спектакля получила по приказу графини пятьдесят батогов и была определена в портомойки.

Мари во время сего спектакля зябко ёжилась, следила за далёкими холодными звёздами. Тревожно шумели верхушки деревьев, запах моря и сладкий аромат деревенских лип перемешивались между собой на петербургских дачах. А Мари думала о всаднике, что мчится сейчас из Москвы по её зову, — лошадь шарахается от чёрного в ночи ельника, кричат дурным голосом птицы, а всадник упрямо поспешает на её зов. Гости Головкиной зааплодировали, оторвали Мари от её мечтаний, жених заботливо кутал её от вечерней сырости, спрашивал о чём-то. Ах да, о спектакле! Ну что же, большой петровский спектакль отшумел, настала пора малых представлений.

В Санкт-Петербурге взамен предполагаемого покойным университета открылась новая герольдмейстерская контора.

Никитин эскиз «Пётр I на смертном одре» дворцовые лакеи запрятали в чулан за ненадобностью. Вместо него в тронной зале дворца повесили пышный парадный портрет Петра Великого работы Каравакка. Пётр драпировался на нём в широченную императорскую мантию.

А весной в далёком сельце Таёжном, что за Енисеем, началась пахота. День был страдный, и от промёрзлой сибирской земли шёл сладкий дурманящий пар. Дымились чёрные борозды под сохой.

— Слышь-ко, Петрович! — издали крикнул возвращающийся с ярмарки односельчанин. — Слышь-ко, царь, бают, умер!

Петрович — дюжий, по-медвежьи неловкий и крепкий мужик в длинной льняной рубахе — распрямился, задумчиво погладил красивую густую бороду (за которую и двух налогов не жаль), сказал немногословно, для себя, потому как односельчанин не мог его уже слышать:

— Закружил Россию Пётр Алексеевич, как девку в плясе, теперь не остановится!

И, поплевав на ладони, зашагал за сохой, тяжело ставя в стороны босые ступни, точно шёл в далёкий путь на край света. И послушно потянулась за мужицкой сохой длинная чёрная борозда.

ОБ АВТОРЕ

ДЕСЯТСКОВ СТАНИСЛАВ ГЕРМАНОВИЧ родился в 1936 году в Петрозаводске. Закончил исторический факультет Ленинградского университета.

Доктор исторических наук, профессор С. Г. Десятсков не только историк и искусствовед, но и автор исторических романов. Первый его исторический роман «Верховники» был опубликован в 1980 году в издательстве «Современник». Затем в Лениздате был напечатан роман «Персонных дел мастер» (две первые части в 1986 г. и третья — в 1990 г.), рассказывающий об истории Северной войны, о перипетиях сложной дипломатической борьбы, которую вёл Пётр I. Действие нового романа С. Г. Десятского «Когда уходит земной полубог» начинается в 1707 году и заканчивается смертью Петра Великого.

Роман «Когда уходит земной полубог» печатается впервые.

Примечания

1

Дедушка же, царь Алексей Михайлович... — Речь идёт о деде царевича Алексея по отцовской линии — царе Алексее Михайловиче (1629 — 1676), сыне царя Михаила Фёдоровича. При Алексее Михайловиче усилилась центральная власть и крепостное право; подавлено восстание под руководством С. Т. Разина; произошёл раскол русской церкви.

2

То же и Алёшка: захотел ныне во что бы то ни стало повидать сосланную матушку и вот — помчался в Суздаль самовольно. — Имеется в виду царевич Алексей Петрович (1690 — 1718), сын Петра I от первого брака с Евдокией Фёдоровной Лопухиной (1669 — 1731). Мать царевича была воспитана в семье бояр Лопухиных — приверженцев старины и противников преобразований. Разлад между супругами завершился ссылкой Евдокия Лопухиной в Суздаль, где она в 1698 г. была пострижена под именем старицы Елены. Евдокия Лопухина стала знаменем антипетровской оппозиции. Царевич Алексей до 8 лет воспитывался у матери во враждебной Петру I среде, Боялся и ненавидел отца. Безвольный и нерешительный, он стал участником оппозиции реформам. Бежал за границу, был возвращён и осуждён на казнь, умер в тюрьме.

3

...с самим светлейшим князем Меншиковым... — Меншиков Александр Данилович (1673 — 1729) — один из ближайших сподвижников Петра I. Сын придворного конюха. Крупный военачальник во время Северной войны. При Екатерине I фактический правитель государства. Императором Петром II сослан в Берёзов, где и умер.

4

...и разумом подобен Соломону. — Имеется в виду Соломон — третий царь Израильско-Иудейского государства (ок. 965 — 928 до н. э.), изображённый в ветхозаветных книгах величайшим мудрецом всех времён; герой многих легенд.

5

Это всё Монсиха с... Лефортом... — Имеется в виду Анна Монс, любовница Петра I, с которой он познакомился в Немецкой слободе в Москве, и Франц Лефорт (1655 — 1699), один из ближайших сподвижников Петра I, швейцарец, поступивший в 1678 г. на русскую службу. Лефорт оказал огромное влияние на царя-реформатора, командовал флотом в Азовских походах, в 1697 — 1698 гг. один из руководителей Великого посольства.

6

...с грозным Фёдором Юрьевичем Ромодановским... — Ф. Ю. Ромодановский (ок. 1640 — 1717) — князь, государственный деятель, один из сподвижников Петра I и фактический правитель страны в его отсутствие.

7

...и быть бы отцу Якову Игнатьеву по своей силе и влиянию на царя вторым Никоном. — Никон (1605 — 1681) — русский патриарх с 1652 г. С 1647 г. пользовался огромным влиянием на царя Алексея Михайловича, который называл его «собинным другом». Патриарх Никон активно участвовал в решении политических вопросов, провёл церковные реформы, вызвавшие раскол.

8

...хотя давно были пострижены в монахини царевна Софья Алексеевна... — Между царевной Софьей Алексеевной (сестрой Петра I) и Петром шла жестокая борьба за власть, закончившаяся в августе 1689 г., когда царевна Софья решилась на государственный переворот, окончившийся неудачей. Власть сосредоточилась в руках Петра, Софья была заключена в Новодевичий монастырь.

9

Ну да то — всё проклятое, злое семя Милославских! — Отец Петра I — царь Алексей Михайлович был женат первым браком на М. И. Милославской, матери царя Ивана V и царевны Софьи, вторым браком царь Алексей Михайлович был женат на Н. К. Нарышкиной — матери Петра I.

10

...пробудить боевой задор у прочих российских Тюренней. — Имеется в виду Тюренн Анри (1611 — 1675) — маршал Франции, один из выдающихся полководцев своего времени. Превосходно владел искусством маневрирования, считал необходимым для достижения успеха в войне — решительное сражение.

11

Сто лет назад у нас уже было такое — и тоже супротив России швед и поляк вместе пошла! — Речь идёт а Смутном времени, периоде в истории России в конце XVI — начале XVII в., когда польские и шведские интервенты оккупировали северную и западную части России.

12

...посланец Мазепы... — Мазепа Иван Степанович (1644 — 1709) — гетман Левобережной Украины. Открыто перешёл на сторону короля Карла XII в октябре 1708 г. После поражения шведов в Полтавском сражении (1709 г.) Мазепа вместе с Карлом XII бежал в турецкую крепость Бендеры, где и умер.

13

...как увезли когда-то ляхи Ваську Шуйского. — Василий IV Шуйский (1552 — 1612) — русский царь в 1606 — 1610 гг. Борясь с польскими интервентами и Лжедмитрием II, заключил союз со Швецией, который привёл к шведской интервенции. Был низложен москвичами, умер в польском плену.

14

...дабы не выскочил из тёмного угла какой-нибудь новый Гришка Отрепьев! — Имеется в виду самозванец Лжедмитрий I (предположительно — Григорий Отрепьев) (? — 1606), В 1601 г. объявился в Польше под именем сына Ивана IV Грозного Дмитрия. В 1604 г. с польско-литовскими отрядами перешёл русскую границу, был поддержан частью горожан, казаков и крестьян. Стал русским царём в 1605 г. Убит боярами-заговорщиками.

15

...когда под Полтавой решались судьбы страны. — 8 июля 1709 г. произошло Полтавское сражение. Русская армия под командованием Петра I разгромила шведскую армию Карла XII. Полтавское сражение привело к перелому в Северной войне (1700 — 1721 гг.) в пользу России.

16

…царская метреска Марта Самуиловна Скавронская... — будущая императрица всероссийская Екатерина I Алексеевна (1684 — 1727). Дочь литовского крестьянина Самуила Скавронского. В Мариенбурге попала в русский плен в вскоре стала фактической женой Петра I. Церковный брак оформлен в 1712 г.; в 1724 г. состоялась коронация.

17

Такое токмо Курбский при Иване Грозном учудил. — Курбский Андрей Михайлович (1528 — 1583) — князь, боярин, писатель. Опасаясь опалы за близость к казнённым Иваном Грозным боярам, князь Курбский в 1564 г. бежал в Литву и принял участие в войне с Россией.

18

...отец мой имел дело с одним бородачом Никоном, а я с тысячами. — Имеется в виду конфликт патриарха Никона с царём Алексеем Михайловичем, отцом Петра I. По мысли царя, церковные реформы, активно проводимые патриархом, должны были стать новым этапом подчинения церкви светской власти. Никон, напротив, стремился использовать реформу для усиления власти патриарха, чтобы освободить церковь из-под опеки светской власти. Выдвинув тезис «священство выше царства», он пытался противопоставить власть патриарха власти царя.

Content

Когда уходит земной полубог

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Часть первая В ЛУЧАХ СЛАВЫ

ТАЙНОЕ СВИДАНИЕ

ВОЕННЫЙ СОВЕТ В ЖОЛКВЕ

ОТЦОВСКИЕ ПОУЧЕНИЯ

ПИВНАЯ ДУЭЛЬ

МАЗЕПА И ЦАРЕВИЧ

НОВГОРОДСКИЕ РЕКРУТЫ

МОСКВУ КРЕПЯТ

ШВЕДЫ ИДУТ

ЗАМЯТИЯ НА УКРАИНЕ

ПОБЕДНЫЕ КОЛОКОЛА

Часть вторая ЦАРЕВИЧ

БРАКИ СОВЕРШАЮТСЯ НА НЕБЕСАХ

СУЗДАЛЬСКИЙ МАЛИННИК

СВАДЬБА ЦАРЕВИЧА

ПОСЛЕДНИЕ БОЯРЕ

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ТУМАНЫ

ФАНТАЗИИ БАРОНА ГЕРЦА

НА ЦЕЛЕБНЫХ ВОДАХ В ПИРМОНТЕ

ПЕРЕГОВОРЫ В ГЕВЕЛЬБЕРГЕ

В ГОЛЛАНДСКИХ ШТАТАХ

ТАЙНОЕ ПОСОЛЬСТВО

НОВЫМ КУРСОМ

БЕГЛЫЙ ЦАРЕВИЧ

СХВАТКА В АЛЬПАХ

КОРОЛЕВСКИЙ ГАМБИТ

НЕАПОЛИТАНСКИЕ СЕРЕНАДЫ

В АРХАНГЕЛЬСКОМ

ОТРЕЧЕНИЕ

МОСКОВСКИЙ РОЗЫСК

МАРТОВСКИЕ КОШКИ

СУД ЦАРСКИЙ И СУД БОЖИЙ

Часть третья НИШТАДТ

НА АЛАНДСКОМ КОНГРЕССЕ

КОРОЛЬ-БЕРСЕКР

СИСТЕМА СТЭНГОПА

В КРОНШТАДТЕ

У ВРАТ СТОКГОЛЬМА

ОСЕННЯЯ СВАДЬБА

ВЕЛИКИЕ ПРОЖЕКТЫ ФОРИН ОФФИС

ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ОТЕЛЕ «БЕЛЫЙ ОРЁЛ»

ГРЕНГАМ

НИШТАДТСКИЙ МИР

МИРНЫЕ ТОРЖЕСТВА

Часть четвёртая КЛЮЧИ ОТ АЗИИ

ЖАРА В ИСФАГАНИ И СЛАДКИЕ НОЧИ В ШЕМАХЕ

КАСПИЙСКИЙ ПОХОД

КОРОНАЦИЯ МАТУШКИ-ПОЛКОВНИЦЫ

Часть пятая КОГДА УХОДИТ ЗЕМНОЙ ПОЛУБОГ

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

ОБ АВТОРЕ

Примечания