Миранда Джулай

Первый нехороший человек

Miranda July

THE FIRST BAD MAN

Copyright © M. July 2015

Перевод © Ш. Мартынова, 2017

* * *

Майклу Чедборну Миллзу

Глава первая

К приемной врача я подъезжала так, будто снималась в кино, которое смотрел Филлип: стекла в машине опущены до упора, волосы вразлет, лишь одна рука на руле. Остановившись на светофоре, я таинственно вперилась в даль. Кто она? – возможно, задумывались люди. – Кто эта женщина средних лет в синей «хонде»? Я продефилировала по подземной стоянке к лифту и нажала «12» непринужденным баловливым пальцем. Такой палец горазд на что угодно. Как только двери закрылись, я оглядела себя в зеркальном потолке и порепетировала, как поведет себя мое лицо, если в приемной окажется Филлип. Удивленно, однако не чересчур, да и Филлип будет не на потолке, а значит, шея так выворачиваться не станет. Всю дорогу по коридору я несла это лицо. Ой! Ой, привет! А вот и дверь.

Доктор Йенс Бройярд

Цветотерапия

Я распахнула ее.

Никакого Филлипа.

Оправилась я не мгновенно. Едва не развернулась и не отправилась домой – но тогда я не смогла бы ему позвонить и поблагодарить за рекомендацию. Секретарша выдала мне анкету «новый пациент», на планшете; я уселась в мягкое кресло. Поскольку строки, в которой значилось бы «кто порекомендовал», не было, я просто написала «меня послал Филлип Беттелхайм» по верху страницы.

– Не скажу, что он лучший на всем белом свете, – говорил Филлип на благотворительном вечере «Раскрытой ладони». На Филлипе был кашемировый свитер в тон бороды. – Поскольку есть один врач-цветовик в Цюрихе, который с ним запросто потягается. Но Йенсс – лучший в Эл-Эй и уж точно лучший на западной стороне. Он мне ноги от грибка вылечил. – Он поднял ногу и тут же опустил ее – я не успела понюхать. – Йенс бо́льшую часть года в Амстердаме и потому очень привередлив, кого тут ему принимать. Скажите, что вас послал Фил Беттелхайм. – Он записал номер на салфетке и пустился в самбу прочь от меня.

– Меня послал Фил Беттелхайм.

– Именно! – крикнул он через плечо. Остаток вечера он провел на танцполе.

Я уставилась на секретаршу – она знала Филлипа. Он, может, только что ушел; может, он прямо сейчас на приеме у врача. Об этом я не подумала. Заправила волосы за уши и стала приглядывать за дверью в смотровой кабинет. Через минуту оттуда вышла стройная женщина с младенцем. Младенец болтал кулоном-кристаллом на веревочке. Я проверила, нет ли между нами особой связи, сильнее, чем между ним и его матерью. Нет.

У доктора Бройярда были скандинавские черты и крошечные, укоризненные очочки. Пока он читал мою анкету «новый пациент», я сидела на мясистом кожаном диване напротив японской бумажной ширмы. Вокруг не наблюдалось никаких волшебных палочек и никаких магических шаров, но я изготовилась к чему-то в этом роде. Если Филлип верит в цветотерапию, мне этого достаточно. Доктор Бройярд спустил очки.

– Ну что ж. Глобус истерикус.

Я принялась объяснять, но он меня оборвал.

– Я врач.

– Простите. – Однако говорят ли настоящие врачи «я врач»?

Он молча осмотрел мои щеки, пыряя бумажку красной ручкой. На бумажке было какое-то лицо, обобщенное, подписанное «Шерил Гликмен».

– Эти пометки?..

– Ваша розацеа.

Бумажкины глаза были большие и круглые, а вот мои, когда я улыбаюсь, исчезают полностью, и нос у меня более картошечный. Зато зазоры между моими чертами – в безупречной соразмерности друг с другом. Пока этого никто не замечал. А еще мои уши: прелестные маленькие ракушки. Волосы я убираю за них и стараюсь входить в людные помещения ухом вперед – двигаясь боком. Он изобразил окружность на бумажкином горле и закрасил ее тщательными поперечными штрихами.

– Как давно у вас глобус?

– Время от времени примерно лет тридцать. Тридцать или сорок лет.

– Вы когда-нибудь от него лечились?

– Пробовала добыть направление на операцию.

– На операцию.

– Чтобы ком вырезали.

– Вы же понимаете, что это не настоящий ком.

– Все так говорят.

– Обычное лечение – психотерапия.

– Я знаю. – Объяснять, что одинока, я не стала. Терапия – это для пар. Равно как и Рождество. Равно как и вылазки с палаткой. Равно как и пляжные вылазки. Доктор Бройярд выгрохотал ящик стола, наполненный крошечными стеклянными бутылочками, и выбрал одну, с надписью «КРАСНЫЙ». Я прищурилась на совершенно бесцветную жидкость. Она мне во многом напоминала воду.

– Это эссенция красного, – сказал он отрывисто. Он ощущал мой скептицизм. – Красный – это энергия, которая лишь в грубой форме приобретает оттенок. Примите тридцать миллилитров сейчас и далее по тридцать миллилитров каждое утро перед первым мочеиспусканием. – Я проглотила целую пипетку.

– Почему перед первым мочеиспусканием?

– Перед тем, как встать и начать двигаться: движение повышает базальную температуру тела.

Я осмыслила сказанное. А что если человеку надо проснуться и тут же заняться сексом – до мочеиспускания? Такое тоже наверняка повысит ему базальную температуру. Будь мне тридцать с небольшим, а не сорок с небольшим, как сейчас, он бы сказал «перед первым мочеиспусканием или половым актом»? В этом загвоздка с мужчинами моего возраста: я почему-то старше их. Филлипу за шестьдесят и потому он, возможно, думает обо мне, как о женщине помоложе, почти девушке. Нельзя, правда, сказать, что он обо мне думает – я всего лишь некто, работающий в «Раскрытой ладони». Но это может измениться в мгновение ока; это могло произойти уже сегодня, в этой приемной. Это все еще может произойти, если Филлипу позвонить. Доктор Бройярд протянул мне анкету.

– Оставьте это у Рути, в приемной. Я назначил повторный прием, но, если глобус у вас ухудшится раньше, вам, вероятно, следует подумать о той или иной психологической консультации.

– А кристалл такой вы мне дадите? – Я показала на связку кристаллов, висевших на окне.

– Каплю солнца? В следующий раз.

Секретарша отксерила мою страховую карточку, попутно объясняя, что хромотерапия страховкой не покрывается.

– Следующее «окно» – девятнадцатого июня. Лучше утро или вечер? – Ее седые до пояса волосы отвращали. У меня тоже седые, но я их держу опрятными.

– Не знаю – утро? – Сейчас лишь февраль. К июню мы с Филлипом, быть может, станем парой, быть может, явимся к доктору Бройярду вместе, рука об руку. – А ничего пораньше нету?

– Врач принимает здесь всего трижды в год.

Я оглядела приемную.

– А кто же будет поливать этот цветок? – Я подалась вперед и сунула палец в почву под папоротником. Она была сырая.

– Тут работает другой врач. – Она постукала по пластиковому держателю с двумя стопками визиток – доктора Бройярда и доктора Тиббетса, СКСР[1]. Я попыталась взять по одной испачканным пальцем.

– Девять сорок пять подойдет? – спросила она, подавая мне коробку с «клинексами».

Я пронеслась по парковке, держась обеими руками за телефон. Как только двери защелкнулись и включился кондиционер, я набрала первые девять цифр Филлипова номера, затем остановилась. Я ему никогда прежде не звонила: за последние шесть лет звонил мне только он, только в «Раскрытой ладони» и исключительно как член совета директоров. Может, это не лучшая мысль. Сюзэнн сказала бы, что лучшая. Она с Карлом сделала первый ход. Сюзэнн и Карл были моими начальниками.

– Если чувствуешь связь – не робей, – однажды сказала она.

– Приведите пример неробения в таких случаях.

– Прояви пылкость.

Я переждала четыре дня – чтобы разредить вопросы – и затем попросила привести пример проявки пыла. Она долго на меня смотрела, а затем вытащила из мусорки старый конверт и нарисовала на нем грушу.

– Вот какая у тебя форма тела. Видишь? Малюсенькая сверху и не очень-то малюсенькая снизу. – Затем объяснила иллюзию, создаваемую темными цветами в одежде внизу и яркими – наверху. Когда я замечаю женщин в таком цветовом сочетании, проверяю, груши ли и они – и они всегда груши: груша грушу не проведет.

Под рисунком она приписала номер телефона человека, который, по ее мнению, подходил мне лучше, чем Филлип, – разведенного отца-алкоголика по имени Марк Квон. Он сводил меня поужинать на Беверли, в «Мандаретт». Это не сработало, и Сюзэнн спросила меня, может, она слышит звон, да не знает, где он?

– Может, это не Марк тебе не понравился? Может, мужчины вообще?

Люди иногда так считают из-за моей стрижки: она у меня, так уж вышло, короткая. А еще я ношу туфли, в которых действительно можно ходить, – «рокпорты» или простые тенниски, а не бижутерию для ног на высоких каблуках. Но забьется ли сердце гомосексуальной женщины при виде шестидесятипятилетнего мужчины в сером свитере? Марк Квон вновь женился несколько лет назад; Сюзэнн поставила мне это на вид. Я набрала последнюю цифру Филлипова номера.

– Алло? – Судя по голосу, он спал.

– Привет, это Шерил.

– А?

– Из «Раскрытой ладони».

– А, привет-привет! Чудесный благотворительный вечер, я оторвался. Чем могу быть полезен, Шерил?

– Просто хотела сказать, что побывала у доктора Бройярда. – Долгая пауза. – Цветотерапевта, – добавила я.

– У Йенса! Отличный, правда?

Я сказала, что он феноменален.

Таков был мой замысел: употребить то же слово, каким он описал на вечере мое ожерелье. Приподнял тяжелые бусины над моей грудью и сказал: «Феноменальные. Где вы их взяли?», а я сказала: «У торговца на продуктовой ярмарке», и затем он посредством этих бус притянул меня к себе. «Ой, – сказал он, – а мне нравится, удобно». Посторонний человек – например, наш специалист по грантама Накако – подумала бы в тот миг, что это унизительно, но я-то знала, что унижение это – просто шутка: Филлип тем самым высмеивал мужчин из породы тех, кто способен на что-то подобное. Он много лет подряд это проделывал: однажды на заседании совета директоров уверил меня, что у меня блузка сзади не застегнута до конца, а затем расстегнул ее, хохоча. Я тоже рассмеялась и тут же полезла застегивать ее обратно. Шутка состояла вот в чем: Ох уж эти люди, а? На какие только пошлости не способны? Но был в этой шутке и еще один слой, поскольку подражание хамским людям было в некотором смысле освобождающим – как прикидываться ребенком или сумасшедшим человеком. Такое можно проделывать лишь с кем-то, кому по-настоящему доверяешь, с кем-то, кто знает, до чего ты на самом деле толковый и славный. После того, как он отпустил мои бусы, у меня случился короткий припадок кашля, который привел к обсуждению моего глобуса и цветового врача.

Слово «феноменальный» ничего, кажется, в нем не пробудило: он говорил, что доктор Бройярд дорогой, но того стоит, а затем тон у него начал подыматься к вежливому выходу.

– Ну, наверное, увидимся на совете директоров, за… – но прежде чем он успел сказать «втра», я его перебила.

– В трудный час я – за вас!

– Что, простите?

– Я с вами. В трудный час буду за вас просто.

Ну и тишина. Исполинские сводчатые соборы не вмещали столько пустоты. Он откашлялся. Эхо заскакало под сводами, распугивая голубей.

– Шерил?

– Да?

– По-моему, мне пора.

Я ничего не сказала. Чтобы выбраться из этого разговора, ему придется переступить через мой труп.

– До свиданья, – сказал он и затем, после паузы, повесил трубку.

Я убрала телефон в сумочку. Если красный уже подействовал, нос и глаза у меня должно было пронзить чудесным жжением, миллионом крошечных иголок, ведущих к громадному соленому нахлыву, стыду, устремляющемуся через слезы в водосток. Плач подобрался к горлу, раздул его, но не ринулся вверх, а затаился прямо там, в неистовом коме. Глобус истерикус.

Что-то жахнуло по моей машине, и я вздрогнула. Дверь соседнего автомобиля: женщина устраивала на сиденье младенца. Я схватилась за горло и подалась вперед, поглядеть, но лицо ребенку заслонили ее волосы, и поэтому никак не разобрать было, из тех ли это младенцев ребенок, которых я считала своими. Не биологически своими, а… близкими. Я зову их Кубелко Бонди. Чтобы удостовериться, достаточно и одной секунды: половину этого времени я даже не догадываюсь, чем занимаюсь, – и вот уже все случилось.

Семейство Бонди недолго дружило с моими родителями в начале 70-х. Мистер и миссис Бонди и их маленький сын Кубелко. Позднее, когда я расспрашивала о них маму, она сказала, что имя у ребенка было совершенно точно не такое, но тогда какое оно было? Кевин? Марко? Этого она не помнила. Родители пили вино в гостиной, а мне велели играть с Кубелко. Покажи ему свои игрушки. Он молча сидел у двери моей спальни с деревянной ложкой в руке и время от времени стукал ею об пол. Большие черные глаза, пухлые розовые щеки. Маленький мальчик, очень маленький. Едва ли годик с чем-то. Чуть погодя он отшвырнул ложку и зарыдал. Я смотрела, как он плачет, и ждала, что кто-то придет, но никто не шел, и я втащила его к себе на детские коленки и принялась качать его толстое тельце. Он почти тут же успокоился. Я обнимала его, он смотрел на меня, я смотрела на него, он смотрел на меня, и я знала, что он меня любит больше, чем своих мать и отца и что в некотором очень настоящем и неизбывном смысле он принадлежит мне. Поскольку мне было всего девять, оставалось не очень ясным, принадлежит он мне как ребенок или же как супруг, но это и не имело значения: я чувствовала, что готова к испытанию разбитым сердцем. Я прижималась щекой к его щеке и обнимала его, как я надеялась, на веки вечные. Он уснул, да и я сама то отплывала из сознания, то возвращалась, отшвартованная от времени и всякой мерности, его тело делалось то громадным, то крошечным – а затем его резко выхватила у меня из рук женщина, которая считала себя его матерью. Взрослые направились к дверям, выговаривая усталые слишком громкие спасибы, а Кубелко Бонди взирал на меня перепуганными глазами.

Сделай что-нибудь. Они меня забирают.

Сделаю, будь спокоен, что-нибудь сделаю.

Конечно же, я не дам ему уплыть в ночь – моему собственному родному мальчику. Ни с места! Отпустите его!

Но голос у меня был слишком тихий – не покинул и моей головы. Через несколько секунд мальчик уплыл в ночь – мой собственный родной мальчик. И ни разу мне его больше не увидеть.

Да вот только я его видела – и не раз, и не два. Иногда он оказывался новорожденным, иногда – уже ковылявшим малышом. Пока я выезжала со своего места на стоянке, мне удалось получше разглядеть ребенка в соседней машине. Просто какой-то ребенок.

Глава вторая

Меня рано разбудил звук веток, падавших на заднем дворе. Я приняла тридцать миллилитров красного и прислушалась к натужной пилежке. То был Рик, бездомный садовник, прилагавшийся к дому. Я бы нипочем не наняла кого-то, чтоб он шнырял по моей собственности и вторгался в мое личное пространство, но Рика я, когда въехала сюда, не уволила, поскольку не хотела, чтобы он думал, будто я предубежденнее прежних хозяев, Голдфарбов. Они выдали ему ключ; время от времени он пользовался уборной или оставлял на кухне лимоны. Я пыталась изобрести причины уходить из дома раньше его появления, что в семь утра не очень-то просто. Иногда я просто каталась по округе целых три часа, пока он не уйдет. Или же отъезжала на несколько кварталов, ставила машину и спала в ней. Однажды по дороге к себе в палатку или коробку он меня заметил и прижал улыбчивое щетинистое лицо к стеклу. Выдумать спросонья объяснение оказалось трудно.

Сегодня же я просто-напросто отправилась в «Раскрытую ладонь» спозаранку и все приготовила для заседания совета директоров. Замысел у меня имелся такой: вести себя так изящно, чтобы неуклюжую женщину, с которой Филлип вчера беседовал, невозможно было вспомнить. Вслух говорить с британским акцентом я не стала бы, зато могла бы в уме, и это должно подействовать.

Джим и Мишель уже явились в контору, а также Сара-стажер. При ней был ее новорожденный; она пыталась держать его под столом, но, разумеется, мы все его слышали. Я протерла стол заседаний, разложила стопки бумаги и ручки. Как менеджеру мне это не по чину, однако делать Филлипу приятно мне нравится. Джим проорал «Ложись!» – это означало, что вот-вот пришествуют Карл с Сюзэнн. Я схватила пару громадных ваз с мертвыми цветами и поспешила на служебную кухню.

– Давайте я! – сказала Мишель. Она была из новеньких – и не по моему выбору.

– Поздно, – сказала я. – Они уже у меня в руках.

Она бежала рядом и вырывала у меня вазу, в силу невежества не понимая примененную мною систему противовесов. Одна ваза, благодаря такой помощи, уже начала выскальзывать, и я предоставила Мишель ее ловить, что ей не удалось. Карл и Сюзэнн появились в дверях в тот миг, когда ваза упала на ковер. С ними был Филлип.

– Приветствую, – сказал Карл. На Филлипе был роскошный свитер винного цвета. Дыхание у меня истончилось. Мне вечно приходилось удерживаться от порыва бросаться к нему как жена, словно мы были парой сто тысяч жизней подряд. Пещерный человек и пещерный человек-женщина. Король и королева. Постельные грелки.

– Знакомьтесь с Мишель, нашим новым медиа-координатором, – сказала я, делая потешный жест вниз. Она стояла на четвереньках, собирая осклизлые бурые цветы; затем попыталась встать.

– Я Филлип. – Мишель подала ему руку из неловкого коленопреклоненного положения, лицо – жгучий круг слез. Я нечаянно оказалась жестокой: такое случается только в минуты великого напряжения, и жалею я всегда колоссально. Принесу ей что-нибудь завтра – подарочный сертификат или блендер «Ниндзя» для смузи, на пять чашек. Нужно было уже ей что-нибудь подарить, превентивно; мне нравится устраивать такое новым сотрудникам. Они приходят домой и говорят: «Как же прекрасна эта моя новая работа – вы посмотрите, что мне мой менеджер подарил!» А если потом когда-нибудь явятся домой в слезах, их супруг скажет: «Но, милая, а как же блендер для смузи? Ты уверена?» И новый сотрудник поневоле задумается – или, вероятно, даже станет винить себя самого.

Сюзэнн и Карл убрели прочь вместе с Филлипом, а Сара-стажер ринулась помогать с уборкой. Бульканье ее ребенка было настойчивым и воинственным. Наконец я подошла к ее столу и заглянула под него. Ребенок закурлыкал, как скорбящая голубка, и улыбнулся мне с теплом полного узнавания.

Я все рождаюсь и рождаюсь не у тех людей, – сказал он.

Я огорченно кивнула. Знаю.

Что тут поделаешь? Хотелось вынуть его из переноски и наконец заключить в объятия, но с этим никак. Я изобразила лицом извинения, и он принял их с медленным мудрооким смаргиванием, от которого грудь мне свело от печали, а глобус набряк. Я продолжала стареть, а он оставался юным, мой крошечный муж. Или – теперь уже вероятнее – сын. Подбежала Сара и задвинула переноску к другой стороне стола. Ножка ребенка буйно забрыкалась.

Не сдавайся, не сдавайся.

Не сдамся, – сказала я. – Никогда.

Видеться с ним постоянно было бы слишком мучительно. Я сурово откашлялась.

– Думаю, вы понимаете, что приносить ребенка на работу не годится.

– Сюзэнн сказала, ничего страшного. Сказала, что все время брала Кли с собой на работу, пока та была маленькая.

Это правда. Дочь Карла и Сюзэнн приходила еще в старую студию после школы и болталась по залам, носясь, вопя и всех отвлекая. Я сообщила Саре, что этот день пусть уж дорабатывает, но не следует вводить это в привычку. Она одарила меня взглядом обманутой, поскольку она – работающая мать, феминизм и т. д. Я вернула ей такой же взгляд, потому что я женщина в высокой должности, а она злоупотребляет, феминизм и т. д. Она чуть склонила голову. Стажеры – вечно женщины, которых жалеют Карл и Сюзэнн. Я сама была такой – двадцать один год назад. В те поры «Раскрытая ладонь» была всего лишь студией самообороны для женщин – переоборудованным додзё для тхэквондо.

Мужчина хватает вас за грудь – что будете делать? Шайка мужчин окружает вас, сбивает с ног и затем принимается расстегивать на вас брюки – что будете делать? Мужчина, которого, казалось, вы знаете, прижимает вас к стенке и не отпускает – что будете делать? Мужчина выкрикивает грубое замечание о какой-нибудь части вашего тела, которую требует показать, – покажете? Нет. Вы разворачиваетесь и смотрите прямо на него, тычете пальцем в самый нос ему и выдаете громкий, нутряной звук с опорой на диафрагму: «Ай-ай-ай-ай-ай-ай!». Учащимся всегда это нравилось – выдавать такой звук. Настрой менялся, когда появлялись обидчики в поролоновом батальном облачении с великанскими головами и принимались изображать изнасилование, групповое изнасилование, половое унижение и нежеланные ласки. Мужчины внутри облачения на самом деле были добрые и мирные – едва ли не чересчур, – но в ходе ролевой игры становились вполне распущенными и разгоряченными. Это пробуждало во многих женщинах эмоциональный отклик, для чего все и делалось – кто угодно может дать отпор, если не напуган и не унижен, когда не плачет и не просит вернуть деньги. На последнем занятии всегда очень трогала радость достигнутого. Нападавшие и учащиеся обнимались и благодарили друг друга, попивая шипучий сидр. Все прощено.

Мы по-прежнему даем занятия девочкам-подросткам, но лишь для того, чтобы сохранить положение некоммерческой организации, – весь настоящий бизнес у нас теперь делается на видеодисках по фитнесу. Продажа самообороны как физкультуры была моей идеей. Наша линейка конкурирует с другими физкультурными видео; большинство покупателей говорит, что им и в голову не приходила эта грань – самооборона, им просто нравится музыка в быстром темпе и как она влияет на их физическую форму. Кому интересно смотреть, как к женщине пристают в парке? Никому. Если бы не я, Карл с Сюзэнн все еще производили бы такого рода унылые видео «как себя вести». С тех пор, как переехали в Охай, они более-менее отошли от дел, но, как и прежде, лезут в дела сотрудников и участвуют в заседаниях совета директоров. Практически, пусть и не официально, я тоже в совете. Веду запись совещаний.

Филлип сел как можно дальше от меня и, казалось, все заседание избегал смотреть в мою часть залы. Я надеялась, что просто мню себе что-то, однако позднее Сюзэнн спросила, нет ли между нами чего-нибудь не того. Я покаялась, что проявила некоторую пылкость.

– Что это значит?

Прошло почти пять лет с тех пор, как она это предложила, – видимо, больше она эту фразу не применяла.

– Я сказала ему, дескать, в трудный час… – Произнести было нелегко.

– Что? – Сюзэнн подалась ко мне, серьги-висюльки качнулись вперед.

– В трудный час я – за вас, – прошептала я.

– Ты это ему сказала? Очень провокационно.

– Правда?

– Когда женщина говорит такое мужчине? Само собой. Ты не на шутку проявила… как ты сказала?

– Пылкость.

Карл бродил по кабинету с грязной парусиновой сумкой, на которой значилось «Природные продукты Охая» и сгружал в нее печенье, зеленый чай и емкость с миндальным молоком из служебной кухни, а затем скакнул к шкафу с канцеляркой и выгреб несколько стопок бумаги, горсть авторучек и маркеров, а также бутылочки с корректором. Еще они вываливают нам всякое, с чем не понимают, что делать: старый автомобиль, который уже не ездит, помет котят, вонючий старый диван, которому у них нет места. На сей раз оказался громадный кусок мяса.

– Это называется «бифало» – фертильный гибрид коровы и бизона, – сказал Карл.

Сюзэнн открыла пенопластовый холодильный ящик.

– Заказали слишком много, – пояснила она, – а завтра срок годности подходит.

– И поэтому лучше пусть не портится, а всех порадует сегодня – мы угощаем! – крикнул Карл, вскидывая руки на манер Санты.

Они начали выкликать наши имена. Каждый сотрудник вставал и получал сверток, подписанный его именем. Сюзэнн назвала имена Филлипа и мое подряд. Мы подошли вместе, и она одновременно вручила нам наше мясо. Мой сверток оказался крупнее. Я увидела, что он это заметил и наконец взглянул на меня.

– Поменяемся, – прошептал он.

Я нахмурилась, чтобы не выпустить радость наружу. Он дал мне свое мясо, на котором значилось «Филлип», а я дала ему мое, с надписью «Шерил».

После того как бифало раздали, Сюзэнн взялась рассуждать вслух, не примет ли кто-нибудь у себя их дочь, пока та не найдет себе квартиру и работу в Эл-Эй.

– Она неимоверно одаренная актриса.

Все промолчали.

Сюзэнн легонько покачалась в длинной юбке. Карл погладил себя по громадному животу и вскинул брови, ожидая принимающих. Когда Кли последний раз навещала нашу контору, ей было четырнадцать. Блеклые волосы стянуты сзади в очень тугой хвост, густая подводка, громадные серьги-кольца, штаны спадают. На вид – словно из банды. То было шесть лет назад, но все равно никто не вызвался. Пока кое-кто все же не вызвался: Мишель.

У бифало было первобытное послевкусие. Я вытерла сковородку дочиста и порвала клок бумаги с именем Филлипа на ней. Еще не успела доесть, как зазвонил телефон. Никому неизвестно, почему разрывание имени подталкивает человека к звонку – наука не в силах объяснить. Стирание имени тоже действует.

– Подумал, что вот он, трудный час, – сказал он.

Я отправилась в спальню и улеглась на кровать. Изначально этот звонок ничем не отличался от всех прочих, если не считать, что за шесть лет Филлип ни разу не звонил мне вечером на мой частный мобильный номер. Мы поговорили о «Раскрытой ладони» и о всяких делах с собрания, словно не восемь вечера уже, а я еще не в ночной рубашке. И далее, в точке, где разговор обычно заканчивался бы, возникло долгое молчание. Я сидела во тьме и размышляла, не повесил ли он трубку, не утруждаясь ее повесить. Наконец он сказал еле слышным шепотом:

– Кажется, я ужасный человек.

На долю секунды я ему поверила – подумала, что он того и гляди признается в преступлении, может, даже в убийстве. А потом осознала, что нам всем кажется, будто мы ужасные люди. Но сообщаем это лишь перед тем, как попросить кого-нибудь, чтоб нас любили. Такое вот обнажение, в некотором роде.

– Нет, – сказала я тоже шепотом. – Вы такой хороший.

– Да нет же! – возразил он, и голос у него взбудораженно возвысился. – Вы же не знаете!

Я ответила – той же громкостью и пылом:

– Я знаю, Филлип! Знаю, что вы лучше, чем думаете! – Это его ненадолго утихомирило. Я закрыла глаза. В окружении диванных подушек, замерших на кромке близости, я ощущала себя королем. Королем на троне, а перед ним – пиршество.

– Вы сейчас можете говорить? – спросил он.

– Если вы можете.

– В смысле, вы одна?

– Я живу одна.

– Я так и думал.

– Правда? И что вы думали, когда думали об этом?

– Ну, я думал: Думаю, она живет одна.

– Вы были правы.

Я, король, снова закрыла глаза.

– Мне надо снять груз с души, – продолжил он. – Вы не обязаны отвечать, но, если можно, просто послушайте.

– Хорошо.

– Уф, очень нервничаю. Потею. Помните: отвечать необязательно. Я просто все скажу, мы оба повесим трубки, и вы отправитесь спать.

– Я уже в постели.

– Отлично. Значит, сразу уснете и позвоните мне утром.

– Так и сделаю.

– Хорошо, поговорим завтра.

– Погодите, вы же не произнесли исповедь.

– Знаю, я испугался… не знаю. Момент упущен. Вам лучше просто уснуть.

Я села.

– Так вам все же позвонить утром?

– Я вам позвоню завтра вечером.

– Спасибо.

– Спокойной ночи.

Трудно было вообразить исповедь, от которой человек потеет, если она не преступная или романтическая. А как часто люди – люди, которые нам знакомы, – совершают серьезные преступления? Мне было не по себе; я не спала. На рассвете я пережила непроизвольное полное опорожнение кишечника. Приняла тридцать миллилитров красного и стиснула глобус. По-прежнему как камень. Джим позвонил в одиннадцать и сказал, что произошло мини-ЧП. Джим – это завхоз у нас в конторе.

– Что-то с Филлипом? – Может, нам предстоит мчаться к нему домой, и я тогда узнаю, где он живет.

– Мишель передумала по части Кли.

– Ой.

– Она хочет, чтобы Кли съехала.

– Так.

– Можешь ее принять у себя?

Если живете одни, люди всегда считают, что могут у вас останавливаться, хотя верно обратное: пусть останавливаются у тех, у кого в жизни уже кавардак от других людей и еще один человек ничего не изменит.

– Я бы рада, я правда и рада бы помочь, – сказала я.

– Это не я придумал, это Карл с Сюзэнн. Думаю, они теряются в догадках, почему ты сразу это не предложила – ты же практически родственница.

Я сжала губы. Как-то раз Карл назвал меня гиндзё, я думала, это означает «сестра», пока он не сказал, что это по-японски «мужчина», обычно пожилой мужчина, который живет сам по себе и поддерживает огонь для всей деревни.

– В старых мифах он сжигает свою одежду, а затем и свои кости – все ради того, чтоб огонь горел, – сказал Карл. Я совершенно замерла, лишь бы он продолжал: обожаю, когда меня описывают. – Дальше ему нужно найти что-нибудь еще, чем питать огонь, и тогда у него случается убицу. Так запросто это слово не переведешь, но по сути это грезы такой тяжести, что у них беспредельная масса и вес. Он бросает в огонь убицу, и огонь никогда не гаснет. – Затем он сообщил, что мой менеджерский стиль действеннее на расстоянии, и потому работать с тех пор я стала из дома, хотя мне одобрили один день в конторе и присутствие на заседаниях совета директоров.

Дом у меня не очень большой; я попыталась представить в нем еще одного человека.

– Они сказали, что я практически родственница?

– Это по умолчанию так – в смысле, ты же не говоришь матери, что она практически родственница?

– Нет.

– Вот видишь?

– Когда это случится?

– Она приедет с вещами ближе к вечеру.

– У меня сегодня вечером важный личный звонок.

– Спасибо громадное, Шерил.

Я вынесла компьютер из гладильного чулана и поставила раскладушку – та намного удобнее, чем смотрится. Положила душевую салфетку поверх полотенца для рук поверх банного полотенца и поместила их на покрывало, которым, помимо одеяла, она могла укрываться в свое удовольствие. Поверх душевой салфетки я положила мятную конфетку без сахара. Начистила «Виндексом» все краны, и в душе, и над раковиной, чтоб выглядели как новенькие, а также ручку спуска на унитазе. Сложила фрукты в глиняную вазу, чтобы можно было махнуть в их сторону рукой и сказать: «Ешь что хочешь. Делай вид, что ты как дома». Все остальное жилище было в безупречном порядке – так у меня всегда, благодаря моей системе.

У нее нет названия – я просто зову ее «моей системой». Скажем, все у человека наперекосяк или ему просто лень, и он перестает мыть посуду. Вскоре тарелки уже громоздятся до неба, и, кажется, даже вилку помыть невозможно. И человек начинает есть грязными вилками с грязных тарелок и от этого чувствует себя как бездомный. Тогда он перестает мыться. Из дома поэтому выходить становится трудно. Человек начинает повсюду разбрасывать мусор и пи́сать в чашки, потому что они ближе к кровати. Мы все бывали таким человеком, и поэтому осуждать тут нечего, однако решение просто:

Меньше тарелок.

Они не могут громоздиться, если у вас их нет. Это главное – а также:

Прекратите перемещать вещи.

Сколько времени вы тратите, перетаскивая вещи туда и сюда? Прежде чем сместить что бы то ни было вдаль от точки, где оно обитает, помните: рано или поздно вам придется нести эту вещь обратно – стоит ли оно того? Вы разве не можете читать книгу, стоя рядом с книжным шкафом и придерживая пальцем место, куда потом вернете книгу? Или – и того лучше – вообще не читайте ее. А если все-таки несете вещь куда-то, постарайтесь прихватить что-нибудь еще – такое, что, возможно, потребуется в том же направлении. Это называется «езда с попутчиками». Кладете в ванной новое мыло? Может, стоит подождать, пока высохнут на сушилке полотенца, и тогда уже нести мыло и полотенца вместе. Может, до той поры положить мыло на сушилку. А еще, может, не складывать полотенца до следующего посещения ванной. Когда до этого дойдет, проверьте: удается ли вам отложить мыло и свернуть полотенца, сидя на унитазе, – руки у вас не заняты. Прежде чем подтереться, промокните туалетной бумагой избыточный кожный жир на лице. Ужин: воздержитесь от тарелки. Поместите сковородку на подставку для горячего прямо на стол. Тарелки – чрезвычайная мера, которую вы готовы применить ради гостей, чтобы они чувствовали себя, как в ресторане. Нужно ли мыть сковородку? Нет – если вы едите с нее только вкусное.

Почти все мы так иногда и делаем, а с моей системой вы все и всегда будете делать именно так. Никогда не не делайте так. Не успеете и глазом моргнуть, как это станет второй натурой, и когда в следующий раз все пойдет наперекосяк, система сработает самостоятельно. Я, как богатый человек, живу с постоянным слугой, который все держит в порядке, а поскольку этот слуга – я сама, не происходит никакого вторжения в личное пространство. В своем лучшем виде моя система обеспечивает мне более гладкий опыт житья. Дни мои проходят как во сне, никаких острых углов, никаких закавык и запинок, которыми столь знаменита жизнь. Уединенные дни идут один за другим, и жизнь становится шелковистой настолько, что я уже не в силах себя ощущать, словно и не существую.

В дверь позвонили без четверти девять, а от Филлипа все еще ни звука. Если он объявится прямо при ней, придется отпрашиваться. А вдруг она по-прежнему выглядит, как человек из банды? А может, почувствует себя ужасно из-за того, что навязалась, и начнет извиняться, как только меня увидит. Когда я отправилась к двери, карта мира отстала от стены и шумно скользнула на пол. Вовсе не обязательно, что это знак чего бы то ни было.

Она оказалась гораздо старше, чем когда ей было четырнадцать. Женщина. До такой степени, что я на миг потеряла уверенность, кто же я сама. За плечом у нее был громадный багровый вещмешок.

– Кли! Добро пожаловать! – Она вошла быстро, словно я намеревалась ее обнять. – В этом доме все разуваются, свою обувь можешь поставить вон там. – Я показала, где, улыбнулась, подождала и показала еще раз. Она посмотрела на ряд моих туфель, разнообразных бурых предметов, а затем на свою обувь, сделанную, кажется, из розовой жвачки.

– Это вряд ли, – сказала она неожиданно низким, хрипловатым голосом.

Мгновение мы просто постояли. Я велела ей подождать, сходила и принесла продуктовый пластиковый пакет. Она бросила на меня враждебно-пустой взгляд, стряхнула обувь и сложила ее в пакет.

– Когда уходишь – не забывай запереть на оба засова, а когда дома, одного достаточно. Если звонят в дверь – можешь приоткрыть… – Я открыла крошечную дверку в двери и выглянула через нее. – …и посмотреть, кто там. – Когда я оторвалась от дверного глазка, она была в кухне. – Ешь что хочешь, – сказала я, рыся за ней следом. – Делай вид, что ты как дома. – Она взяла два яблока и собралась уложить их в сумку, но тут заметила, что одно с бочком, и поменяла его на другое. Я показала ей гладильный чулан. Она закинула конфетку в рот и оставила фантик на душевой салфетке.

– Телика тут нету?

– Телевизор в общем помещении. В гостиной.

Мы вошли в гостиную, и она уставилась на телевизор. Он был не из плоских, зато большой, встроенный в книжные полки. Поверх него лежала маленькая тибетская салфетка.

– Кабельное есть?

– Нет. Впрочем, у меня хорошая антенна, и все местные станции ловятся очень отчетливо. – Не успела я договорить, как она достала телефон и начала что-то на нем печатать. Я стояла рядом и ждала, пока она не глянула на меня, словно бы говоря: «Ты все еще здесь?»

Я отправилась на кухню и поставила чайник. Применяя периферическое зрение, я по-прежнему могла ее видеть, и трудно было не размышлять при этом, не была ли мать Карла очень грудастой. Сюзэнн – высокая и привлекательная, но «секс-бомбой» ее не назовешь, а личность, что сейчас опиралась на диван, это слово в памяти вызывала. И дело было не только в размерах ее бюста – у нее была белокурая, загорелая здоровенность масштабов. Даже, быть может, слегка избыточный вес. Но, вероятно, и нет, а все дело лишь в том, как она носила одежду: тугие светло-пурпурные тренировочные брюки низко на бедрах, несколько маек или, возможно, багровый бюстгальтер и две майки – на плечах толпилось множество бретелек. Лицом она была хороша, но не так, как телом. Слишком широко между глазами и маленьким носом. Некоторый избыток лица и ниже рта. Крупный подбородок. Очевидно, ее черты были лучше моих, но, если рассматривать именно расстояния между чертами, я брала верх. Она могла бы меня поблагодарить; маленький приветственный подарок тоже не стал бы неслыханным. Засвистел чайник. Она оторвала взгляд от телефона и насмешливо вытаращила глаза – дескать, вот так я выглядела.

Когда пришло время ужина, я спросила Кли, не хочет ли она разделить со мной курицу с браунколью на тосте. Если бы она удивилась тосту на ужин, я изготовилась объяснить, насколько проще его приготовить, чем рис или пасту, но он все равно считается зерновым блюдом. Всю мою систему я бы ей сразу выкладывать не стала – по одному небольшому совету за раз. Она сказала, что у нее с собой есть еда.

– Тарелка нужна?

– Могу поесть прям оттуда.

– Вилка?

– Ладно.

Я дала ей вилку и сделала звонок на телефоне погромче.

– Жду важного звонка, – пояснила я. Она глянула себе за плечо, словно высматривая человека, которому это могло бы оказаться интересным. – Когда закончишь – вымой вилку и оставь здесь же, вместе с другими твоими вещами. – Я показала на небольшой лоток на полке, где находились ее чашка, плошка, тарелка, нож и ложка. – Моя посуда – здесь, но она, понятно, сейчас занята. – Я постукала по пустому лотку рядом с ее.

Она уставилась на лотки, затем на вилку, затем вновь на лотки.

– Я понимаю, сперва немного сбивает с толку, поскольку наша посуда выглядит одинаково, но покуда вся она либо используется, либо моется, либо лежит в лотке, трудностей не возникнет.

– А где вся остальная посуда?

– Я так живу уже много лет, поскольку нет ничего хуже мойки, полной грязной посуды.

– Но где она?

– Ну, у меня есть еще. Если, к примеру, захочешь пригласить на ужин друга… – Чем больше я старалась не смотреть на коробку на верхней полке, тем больше на нее смотрела. Она проследила за моим взглядом и улыбнулась.

К следующему вечеру мойка была полна грязной посуды, а Филлип так и не позвонил. Поскольку в гладильном чулане телевизора не было, Кли угнездилась в гостиной вместе со всей своей одеждой, едой и литрами диетической «Пепси» – всё на расстоянии вытянутой руки от дивана, который она оборудовала своей собственной исполинской цветастой подушкой и багровым спальным мешком. Здесь она разговаривала по телефону, писала эс-эм-эс, но в основном смотрела телевизор. Я вернула компьютер в гладильный чулан, сложила раскладушку и засунула ее на чердак. Пока моя голова была по ту сторону потолка, она объяснила, что к нам заходил некто с предложением попробовать кабельное телевидение бесплатно.

– Когда вы были на работе. Можете отменить его в конце месяца, когда я съеду. Никаких расходов поэтому.

Ссориться по такому поводу я с ней не стала, поскольку он показался некоторой гарантией, что она все же съедет. Телевизор работал постоянно, день и ночь, спала она, бодрствовала или смотрела его. Я о таких людях слышала – вернее, видела таких – собственно, по телевизору. Когда прошло три дня, я написала имя Филлипа на клочке бумаги, порвала его, но уловка не сработала – она никогда не срабатывает, если чересчур на нее полагаться. Еще я попробовала набрать его номер задом наперед – ничего, затем без первых трех цифр, а затем все десять цифр, но в случайном порядке.

Вокруг Кли начал сгущаться запах – наваристый, сокровенный мускус, который сама она, похоже, не осознавала, или же он ее не беспокоил. Я по умолчанию считала, что она ежеутренне принимает душ, применяет ядовитые синие гели для очистки кожи и сладкие пластиковые по запаху лосьоны. Но оказалось, что она не моется. Ни в день после прибытия, ни на следующий. Телесный дух размещался поверх ее едкого грибка стопы, шибавшего в нос через две секунды после того, как она проходила мимо, – коварно запаздывал. По истечении недели она в конце концов помылась, применив, судя по аромату, мой шампунь.

– Можешь использовать мой шампунь, если хочешь, – сказала я, когда она появилась из ванной. Волосы у нее были зачесаны назад, полотенце висело на шее.

– Уже.

Я хохотнула, она хохотнула в ответ – не настоящим смехом, а саркастическим, эдаким фыркающим смешком, что длился, делаясь все уродливее, пока холодно не оборвался. Я сморгнула, в кои-то веки благодарная, что не умею плакать, и Кли двинулась дальше, слегка толкнув меня плечом. На лице у меня было выражение: Эй, поосторожнее! Нечего издеваться надо мной в моем же доме, который я так щедро для тебя открыла. На сей раз я тебе это спущу, но в будущем ожидаю поворот в твоем поведении на сто восемьдесят градусов, барышня. Но она набирала номер на телефоне и мой взгляд пропустила. Я извлекла свой телефон и тоже набрала номер. Все десять цифр, в правильном порядке.

– Привет! – заорала я. Она мотнула головой по сторонам. Возможно, думала, что у меня вообще нет знакомых.

– Привет, – сказал он. – Шерил?

– Ага, это Шерик-Зверик, – рявкнула я, вальяжно заходя к себе в комнату. Быстро закрыла дверь. – Это не настоящий мой голос, – продолжила я шепотом, сев на корточки за кроватью, – и нам вообще не нужно говорить, мне просто надо было сделать показной звонок, и так вышло, что я набрала ваш номер. – В начале эта фраза казалась более убедительной, чем в конце.

– Простите, – сказал Филлип. – Я вам не позвонил, когда обещал.

– Ну, теперь мы квиты, потому что я использовала вас для показного звонка.

– Кажется, я просто испугался.

– Меня?

– Да – а еще общественности. Меня слышно? Я за рулем.

– Куда едете?

– В продуктовый. В «Ралфз». Можно я вас спрошу: для вас разница в возрасте имеет значение? Вы бы готовы были хотя бы рассматривать любовника намного старше или намного младше себя?

У меня начали стучать зубы – слишком много сразу прихлынуло энергии. Филлип был на двадцать два года старше меня.

– Это исповедь?

– Это связано с ней.

– Ладно, мой ответ – «да», я бы стала. – Я взялась за скулы, чтобы утихомирить зубы. – А вы?

– Вы правда хотите знать, Шерил?

Да!

– Да.

– Думаю, любой живущий на Земле в одно с нами время – законная добыча. Подавляющее большинство людей настолько юно либо настолько старо, что их жизни даже не пересекаются с нашей, – и эти люди вне доступа.

– В столь многих смыслах.

– Именно. И потому, если человек оказывается рожден в крошечное мгновение вашей жизни, чего тревожиться по поводу каких-то там лет? Это едва ли не кощунственно.

– Хотя есть люди, которые едва пересекаются, – предположила я. – Может, такие люди – вне доступа.

– Вы говорите о?..

– Младенцах.

– Ну, не знаю, – сказал он задумчиво. – Должна быть взаимность. И физическое удобство для обеих сторон. Думаю, в случае младенца, если можно хоть как-то определить, что младенец чувствует то же, отношения могут быть лишь чувственными или, возможно, лишь энергетическими. Но нисколько не менее романтическими и значимыми. – Он помолчал. – Я знаю, это противоречиво, но, кажется, вы понимаете, о чем я говорю.

– Очень понимаю.

Он нервничал – мужчины всегда уверены, что после того, как расскажут о своих чувствах, их обвинят в каком-нибудь чудовищном преступлении. Чтоб успокоить его, я описала Кубелко Бонди и тридцать лет наших упущенных встреч.

– То есть он – не единственный младенец, а много? – Не возникло ли у него в голосе странной ноты? Не послышалась ли мне ревность?

– Нет, он – единственный младенец. Но его роль играют многие. Или же впускают в себе – так, вероятно, точнее.

– Понял. Кубелко – это чехословацкое?

– Это просто я его так зову. Может, выдумалось.

Судя по звуку, он затормозил на обочине. Я размышляла, не случится ли у нас телефонного секса. Раньше я им никогда не занималась, но думала, что буду в нем особенно хороша. Некоторые люди считают, что это действительно важно – быть с сексом в одном мгновении, присутствовать рядом с другим человеком; мне необходимо выключить другого человека и заместить его моей штукой, по возможности – целиком. По телефону это сделать гораздо проще. Моя штука – отдельная личная фантазия, которую мне нравится думать. Я спросила его, что на нем надето.

– Брюки и рубашка. Носки. Ботинки.

– Это хорошо. Хотите еще что-нибудь рассказать?

– Да нет вроде.

– Никаких исповедей?

Он нервно рассмеялся.

– Шерил? Я приехал.

На миг я подумала, что он имеет в виду «к моему дому», прямо за порогом. Но он имел в виду «Ралфз». Не было ли в этом скрытого приглашения?

Предположив, что он на восточной стороне, имеем два «Ралфза», куда он мог приехать. Я надела полосатую мужскую рубашку, сберегаемую для особого случая. Увидев меня в ней, он бессознательно почувствует себя так, будто мы только что проснулись вместе, и я набросила на себя его рубашку. Расслабляющее чувство, я бы сказала. Многоразовые продуктовые пакеты были в кухне; я попыталась пробраться туда и оттуда так, чтобы Кли не заметила.

– Вы в магазин? Мне надо кое-что.

Нелегко объяснить, что это ненастоящий поход в магазин, не было. Она закинула ноги на торпеду, грязные загорелые большие пальцы в светло-голубых шлепанцах. Запах стоял невероятный.

Несколько раз передумав, я все же выбрала «Ралфз» попрестижнее. Мы прогуливались вдоль рядов полуфабрикатов, Кли толкала тележку в нескольких футах впереди меня, грудь у нее несусветно вздувалась. Женщины озирали ее с головы до пят, а затем отводили взгляд. Мужчины взглядов не отводили – они продолжали смотреть и после того, как миновали ее, чтобы оценить вид сзади. Я поворачивалась к ним и делала строгое лицо, но им было плевать. Некоторые даже здоровались, словно были с ней знакомы – или словно знакомство с ней вот-вот состоится. Несколько сотрудников «Ралфз» спросили, не помочь ли ей найти что-нибудь. Я изготовилась к тому, чтобы наткнуться на Филлипа на любом повороте, к тому, что он придет в восторг и к тому, что мы вместе наберем покупок, будто старая супружеская чета, какой мы и были сто тысяч жизней до этой. Либо я его упустила, либо он был в другом «Ралфзе». Мужчина в очереди на кассе перед нами внезапно принялся рассказывать Кли, как сильно он любит своего сына, жирно рассевшегося в продуктовой тележке. Он знал, что такое любовь, и до ребенка, сказал он, однако в действительности никакая любовь не сравнится с его любовью к его ребенку. Я встретилась взглядами с малышом, но никакого резонанса между нами не возникло. Рот у него осоловело открылся. Рыжеволосый мальчик-упаковщик поспешно бросил свою очередь, чтобы заняться покупками Кли.

Она приобрела четырнадцать упаковок мороженых ужинов, коробку лапши быстрого приготовления «Кап-о-Нудлз», батон белого хлеба и три литра диетической «Пепси». Купленный мною один рулон туалетной бумаги уместился у меня в рюкзаке. По дороге домой я рассказала в паре слов о районе Лос-Фелис, его разнообразии, после чего умолкла. В мужской рубашке я чувствовала себя глупо; салон переполняло разочарование. Она изучала свои голени на предмет вросших волос и вытаскивала их ногтями.

– К чему же ты стремишься – в смысле актерства? – спросила я.

– Вы о чем?

– Хочешь сниматься в кино? Или играть в театре?

– А. Это вам мама сказала? – Она фыркнула. – Мне актерство неинтересно.

Нехорошее дело. Я представляла себе большой перерыв – встречу или прослушивание, которые устранят ее из моего дома.

Браунколь с яйцами из сковородки – ей я не предложила нисколько. Ранний отбой. Я слушала все, что она делает, из тьмы своей спальни. Телевизор включен, шлепает в уборную, смывает, рук не моет, выходит за чем-то к себе в машину, хлопает дверца машины, хлопает входная дверь. Открывается холодильник, открывается морозилка, затем – незнакомый писк. Я выскочила из кровати.

– Она не работает, – сказала я, протирая глаза. Кли тыкала в кнопки на микроволновке. – Она мне досталась вместе с домом, но ей миллион лет. Она опасна – и не работает.

– Ну, я попробую, – сказала она, выжав «старт». Микроволновка зажужжала, ужин медленно завращался. Она вперилась сквозь стекло. – Да вроде порядок.

– Я бы отошла подальше. Излучение. Вредно для органов воспроизводства. – Она смотрела на мои голые ноги. Я обычно их не обнажаю, поэтому они небритые. Не по политическим причинам – это просто экономит время. Я отправилась обратно в постель. Микроволновка звякнула, дверца открылась, дверца захлопнулась.

В четверг, чтобы избежать Рика, я выскользнула из дома в семь утра. Как раз когда входила в контору, он и позвонил.

– Мне очень неловко вас беспокоить, мисс, но у вас тут женщина и она только что велела мне уйти.

Я удивилась, что у него вообще есть мой номер – и телефонный аппарат.

– Простите, она хочет с вами поговорить.

Раздался грохот, телефон упал, появилась Кли.

– Он взял и вошел на вашу территорию – никакой машины, ничего. – Она отдалилась от аппарата. – Удостоверение личности можно? Или визитку? – Я поморщилась от ее грубости. Хотя, может, мне больше не придется терпеть Рика.

– Алло, Кли. Прости, забыла сказать о Рике: он садовничает. – Может, она запретит ему возвращаться, и я ничего не смогу с этим поделать.

– Сколько вы ему платите?

– Я… иногда даю двадцатку. – Ничего; я никогда ничего ему не давала. Внезапно я почувствовала, что меня весьма осуждают, весьма отчитывают. – Он практически родственник, – пояснила я. Это было неправдой ни в каком смысле – я не знала даже его фамилии. – Будь добра, позови его еще раз.

Судя по звуку, она вроде бы бросила телефон на землю.

Вновь в трубке был Рик.

– Может, время неподходящее?

– Мне очень, очень неловко. Она не слишком воспитанная.

– У меня была договоренность с Голдфарбами… они ценили… но, возможно, вам…

– Я ценю даже больше, чем Голдфарбы. Mi casa es tu casa[2].

– Что?

Я всегда считала его латиноамериканцем, но, кажется, ошибалась. В любом случае, наверное, неумно было это и произносить.

– Пожалуйста, так держать, это просто недоразумение.

– На третьей неделе следующего месяца мне придется заглянуть во вторник.

– Не беда, Рик.

– Спасибо. И надолго ли у вас гостья? – спросил он вежливо.

– Ненадолго, через несколько дней съедет, и все будет опять как обычно.

Глава третья

Гладильный чулан и спальня были моими владениями, гостиная и кухня – ее. Входная дверь и ванная – нейтральные территории. Забирая из кухни еду, я суетилась, пригнувшись, словно воровала. Ела, глядя в чересчур высокое окно гладильного чулана, слушая ее телесериалы. Персонажи вечно орали, и поэтому следить за сюжетом легко было и без изображения. Во время пятничной видеоконференции Джим спросил, что это за шум.

– Это Кли, – сказала я. – Помнишь? Она живет у меня, пока не найдет работу?

Нет чтобы воспользоваться этой возможностью и осыпать меня похвалами и сочувствием – мои коллеги виновато умолкли. Особенно Мишель. Некто в свитере бургундского оттенка прошелся по кабинету, позади головы Джима. Я вытянула шею.

– Там… кто это?

– Филлип, – вклинилась Мишель. – Он только что подарил служебной кухне эспрессо-машинку.

Он вновь прошел мимо с крохотной чашкой.

– Филлип! – заорала я. Фигура растерянно замерла.

– Это Шерил, – сказал Джим, показывая на экран.

Филлип подошел к компьютеру и нырнул в поле зрения. Увидев меня, он поднес исполинский кончик пальца прямо к камере – я поспешила ткнуть пальцем в свою. Мы «соприкоснулись». Он улыбнулся и убрел прочь из кадра.

– Что это было? – сказал Джим.

После этого разговора я набросила халат и прогулялась в кухню. Я устала прятаться. Раз она хамит – я подлажусь. На ней была обширная футболка с надписью «ПАСУЙ, ПОДАВАЙ, БЕЙ… ТАК ОНО НАМ МИЛЕЙ!» и либо никаких штанов, либо шорты, полностью прикрытые футболкой. Она, судя по всему, следила за чайником. Это обнадеживало: может, откажется от микроволновки.

– На двоих кипятка хватит?

Она пожала плечами. Я решила, что мы это выясним, когда придет время наливать. Достала кружку из своего лотка: хотя мойка полнилась посудой, я продолжала использовать только свой комплект. Я оперлась о стену и потерлась о нее плечами, лениво улыбаясь в никуда. Подлажусь, подлажусь, подлажусь. Мы ждали чайник. Она потыкала вилкой в слои затвердевшей еды на моей вкусной сковородке так, словно еда была живая.

– Накапливает душок, – покровительственно сказала я, на миг позабыв подладиться.

Она хохотнула – хе-хе-хе, я же не перешла в оборону, а, наоборот, присоединилась к ней, и смех как-то превратил это все в забаву, по-настоящему в забаву – и сковородку, и даже меня саму. В груди у меня сделалось легко и открыто, и я любовалась мирозданием и его проказливыми делами.

– Чего вы ржете? – Лицо у нее внезапно окаменело.

– Да просто… – Я показала рукой на сковородку.

– Вы решили, что я смеюсь над сковородкой? Типа «ха-ха, вы такая чеканутая – с этой вашей грязной сковородкой и придурошными замашками?»

– Нет.

– Да. Так вы и подумали. – Она шагнула ко мне, говоря мне прямо в лицо. – Я ржала, потому что… – Я ощутила, как ее взгляд прошелся мне по седым волосам, по лицу и по его расширенным порам. – …вы такая унылая. Така-а-а-ая. Уны-ы-ы-ылая. – Со словом «унылая» она придавила мне грудину ладонью, приплющив меня к стенке. У меня вырвался непроизвольный «хах», а сердце тяжко застучало. Она это чувствовала – ладонью. Вид у нее сделался взвинченный, надавила чуть сильнее, затем еще сильнее, всякий раз давая мне возможность ответить. Я уже изготовилась сказать: Эй, ты того и гляди перейдешь черту, или Ты переходишь черту, или Так, ну хватит, ты перешла черту, но внезапно я почувствовала, что моим костям действительно наносят ущерб – не только в груди, но и в лопатках, вжатых в стену, и я захотела жить и быть целой, быть невредимой. И я сказала:

– Ладно, я унылая.

Чайник засвистел.

– Что?

– Я унылая.

– А мне какое дело, что вы унылая?

Я быстро кивнула в знак согласия – чтобы показать, до чего я целиком на ее стороне, против себя самой. Чайник уже орал. Она отняла руку и налила воды в пенопластовый стакан с лапшой – не умиротворенная, а просто в отвращении от нашего соединения. Я ушла прочь – свободная женщина на ватных ногах.

Я свернулась на кровати и взялась за свой глобус. Как называется положение, в котором я оказалась? К какой категории оно относилось? Однажды меня обокрали, в Сиэтле, когда мне было двадцать с чем-то, и чувство тогда возникло похожее. Но в том случае я отправилась в полицию, а по этому сценарию я так поступить не могла.

Позвонила своим начальникам в Охай. Карл немедленно снял трубку.

– Дело или потеха? – спросил он.

– Я про Кли, – прошептала я. – Славно, что она у меня пожила, но…

– Погоди. Сюз, сними трубку! Кли бедокурит. Не тот телефон – который в холле.

– Алло? – Из-за треска на линии голос Сюзэнн был едва слышен.

– Ты на паршивом телефоне! – крикнул Карл.

– Нет! – проорала Сюзэнн. – Я в холле! Чего мы оба на линии одновременно? – Она повесила трубку в холле, но ее по-прежнему было кое-как слышно по телефону Карла. – Слезь с трубки, я сама с Шерил поговорю!

– Ты весь день на меня срываешься, Сюз.

Сюзэнн сняла трубку, но ко рту поднесла не сразу.

– Уйди, а? Не надо следить за каждым моим движением.

– Ты ей деньги собираешься предложить? – сказал Карл шепотом, который показался громче его обычного голоса.

– Конечно, нет. Думаешь, я просто раздаю… – Сюзэнн прикрыла рукой трубку. Я подождала, размышляя, о чем тут спорить, если оба согласны, что денег мне предлагать не следует.

– Шерил! – Она вернулась.

– Привет.

– Прости за все, мне в этом браке сейчас не до шуток.

– Ой нет, – сказала я, хотя в этом состоянии они всегда и были – либо как сейчас, либо шумно зачарованы друг другом.

– Мне из-за него дерьмово, – сказала она, а затем – Карлу: – Ну, так уходи – у меня личный разговор, и я что хочу, то и говорю. – И вновь мне: – Как ты?

– Хорошо.

– Мы тебя так и не поблагодарили за то, что ты приютила Кли, но нам это очень ценно… – Голос у нее сделался натужным и прерывистым, я представила себе, как у нее течет тушь. – …просто знать, что она сейчас под хорошим влиянием. Не забывай: она выросла в Охае.

Карл снял трубку.

– Пожалуйста, извини за эту театральщину, Шерил, тебе совершенно незачем это выслушивать. Можешь положить трубку в любую минуту.

– Пошел ты, Карл, я тут пытаюсь высказаться. Все думают, что это восхитительная мысль – уехать и растить детей за городом. Ну, не удивляйся тогда, если из ребенка вырастет противник абортов и контроля хранения оружия. Видала б ты ее дружков. Она ходит на прослушивания?

– Не уверена.

– Дай ей телефон, а?

Я задумалась, можно ли мне все еще повесить трубку в любую минуту.

– Ей, вероятно, придется вам перезвонить.

– Шерил, милая, просто дай ей трубку. – Она догадывалась, что я боюсь ее дочери.

Я открыла дверь. Кли на диване ела лапшу.

– Это твоя мама. – Я передала трубку.

Кли выхватила ее и выскочила во двор, дверь за ней захлопнулась. Я смотрела, как она ходит взад-вперед под окном, рот стянут в брызжущий слюной узел. Вся эта семья прикладывала друг к другу колоссальные усилия – они постоянно были в корчах страсти. Я обхватила себя руками и глянула на пол. На ковре лежал ярко-оранжевый «чито». Рядом с ним – пустая банка от диетической «Пепси», а рядом с банкой – зеленые кружевные тонги с чем-то белым на ластовице. И это лишь пространство строго у меня под ногами. Я потрогала горло, твердое, как камень. Но не до такой степени, чтобы приходилось сплевывать, а не сглатывать.

Кли ворвалась внутрь.

– Некто по имени… – она глянула на экранчик, – …Филлип Беттелхайм звонил вам, три раза.

Я перезвонила ему из машины. Когда он спросил, как мои дела, я своим личным способом разразилась слезами – горло у меня перехватило, лицо смялось, и полились звуки такие высокие, что их не было слышно. А затем я услышала всхлипы. Филлип плакал – вслух.

– Ох, что случилось? – Когда мы соприкасались пальцами через компьютер, с ним, казалось, все было хорошо.

– Ничего нового, я нормально, это все то же, о чем я недавно говорил. – Он мокро сопел.

– Исповедь.

– Угу. Она меня с ума сводит.

Он рассмеялся и тем самым расчистил место для большого плача. Ловя ртом воздух, сказал:

– Это… ничего? Можно я просто… поплачу… немножко?

Я сказала «конечно». Про Кли можно рассказать в другой раз.

Кажется, поначалу мое позволение его сковало, но через минуту он пробился к новой разновидности плача, которая ему явно нравилась: то был плач ребенка, маленького мальчика, который не в силах переводить дух, не владеет собой, и его никак не утешить. Но я его утешала – говорила «тш-ш-шш» и «очень хорошо, выпустите все это» – и то, и другое, похоже, оказались как раз нужным, они позволяли ему плакать сильнее. Я по-настоящему чувствовала, что участвую, словно помогала ему добраться куда-то, где он всегда хотел оказаться, и плакал он благодарно и ошарашенно. Получалось действительно невероятно – если вдуматься, а на это, пока истекали минуты, времени мне хватало. Я поглядывала на занавески в собственном доме и надеялась, что Кли там сейчас ничего не крушит. Я сомневалась, плакал ли столько хоть один мужчина хоть однажды – или даже взрослая женщина. Мы, вероятно, поменяемся ролями когда-нибудь далее, и он поведет меня сквозь мой великий плач. Я представляла, как он нежно убалтывает меня до влажных слез – облегчение будет неимоверным. «Ты красивая», – скажет он, касаясь моей заплаканной щеки и прижимая мою руку к своим штанам спереди. После небольшой возни автомобильное сидение оказалось почти плоским; его плач обновился, а я тихонько расстегнула брюки и сунула туда руку. Мы высморкаемся и снимем с себя одежду – но лишь ту, которую нужно. К примеру, я бы оставила на себе блузку и носки – или даже туфли, и Филлип тоже. Мы бы полностью сняли брюки и трусы, но не стали бы их сворачивать, потому что потом пришлось бы их разворачивать, чтобы надеть. Мы бы разложили бы их на полу так, чтобы потом надеть было легко. Мы бы легли рядом на кровати, обнимались бы и целовались, долго, Филлип забрался бы на меня и ввел пенис мне между ног, а затем тихим властным голосом прошептал бы: «Думай свою штуку». Я бы улыбнулась, благодарная за разрешение уйти в себя, и закрыла бы глаза – переместилась бы в очень похожую комнату, где на полу разложены брюки, Филлип – на мне и внутри меня. Тихим властным голосом он говорит: «Думай свою штуку», – и меня затопляет благодарностью и облегчением, даже больше, чем в предыдущий раз. Я закрываю глаза и вновь оказываюсь в похожей комнате – греза внутри грезы, и все продолжалось бы вот так, с возрастающей страстью, пока я не оказалась бы так далеко внутри себя, что дальше уже никак. Всё. Вот она, моя штука, штука, которую мне нравится думать во время полового акта или мастурбации. Она заканчивается внезапным узлом у меня в промежности, а затем наступает очень расслабляющая усталость.

Я застегнула брюки, а он тем временем начал замедляться, пытаться перевести дух. Несколько раз высморкался. Я сказала:

– Ну вот, все и ладно. – Из-за этого он еще немного поплакал – может, просто вежливо приняв во внимание мои слова.

– Очень, очень приятно было.

– Да, – согласилась я. – Невероятно.

– Удивительно. Обычно у меня не получается хорошенько плакать в присутствии других людей. С вами по-другому.

– Чувствуете, будто мы знакомы дольше, чем на самом деле?

– Вроде того.

Я могла бы ему сказать, а могла бы и нет. Решила сказать.

– Может, тому есть причина, – отважилась я.

– Хорошо. – Он вновь высморкался.

– Знаете, какая?

– Намекните.

– Намекнуть. Так… на самом деле, не могу. В этом нет мелочей, тут все сплошь большое.

Я глубоко вдохнула и закрыла глаза.

– Я вижу скалистую тундру и фигуру на корточках, с обезьяньими чертами, похожую на меня. Она смастерила кошель из животных потрохов и дает ее своему самцу – сильному, косматому предчеловеку, очень похожему на вас. Он шарит толстым пальцем в кошеле и извлекает пестрый камешек. Ее подарок ему. Улавливаете, к чему это я?

– Более-менее? Насколько я понимаю, вы рассказываете о пещерных людях, похожих на нас.

– Они и есть мы.

– Ага, не был уверен – хорошо. Реинкарнация?

– Я с этим словом не соотношусь.

– Нет, верно, я тоже.

– Но конечно же. Я вижу нас и в средневековье – мы в долгополых плащах, тесно прижимаемся друг к другу. Вижу нас обоих в коронах. Вижу нас в сороковые.

– 1940-х?

– Да.

– Я родился в 48-м.

– Все сходится – потому что я вижу нас в сороковых очень старой парой. Вероятно, то была жизнь как раз перед этой. – Я умолкла. Много сказала. Слишком много? Все зависело от того, что дальше скажет он. Он откашлялся, а затем притих. Может, ничего не скажет, а хуже мужчины поступать не способны.

– Что же вынуждает нас возвращаться? – спросил он тихо.

Я улыбнулась в трубку. До чего же поразительный вопрос. Сейчас, в тепле машины, с не имеющим ответа вопросом передо мной – возможно, это мое любимое мгновение за все мои жизни.

– Не знаю, – прошептала я. Молча оперлась головой о руль, и мы поплыли во времени, безмолвные, вместе.

– Что у вас в пятницу с ужином, Шерил? Я готов исповедаться.

Остаток недели проскользнул мимо. Все было великолепно, я всех простила, даже Кли – хоть и не в лицо. Она юна! За стоячим обедом в служебной кухне Джим уверил меня, что молодежь в наше время гораздо демонстративнее телесно, чем когда-то были мы; взять его племянницу – очень телесная девушка.

– Они грубые, – сказала я.

– Они не боятся показывать свои чувства, – сказал он.

– Что, может, и не очень хорошо? – предположила я.

– Что очень здоро́во, – сказал он.

– В конечном счете да, – сказала я. – Вероятно.

– Они чаще обнимаются, – сказал он. – Больше, чем мы в свое время.

– Обнимаются, – сказала я.

– Девушки с юношами, не романтически.

Вывод, к которому я пришла, – а к выводу прийти было важно, поскольку нечего подобным мыслям болтаться кругами без всякой категории и без вывода, – что девушки в наши дни, когда не обнимаются не романтически с юношами, пребывают в ненаправленной воинственности. Девушки в мои юные годы сердились, но гнев направляли внутрь себя, резали вены и становились подавленными, тогда как нынешние девушки просто выдавали «р-р-р-р-р» и прижимали кого-нибудь к стенке. Кто знает, какой метод лучше? В прошлом страдала сама девушка, ныне же страдал другой ни о чем не подозревающий, невинный человек, а девушке хоть бы что. В смысле справедливости прошлое, возможно, было лучше.

В пятницу вечером я вновь надела полосатое платье-рубашку и нанесла самую малость буро-серых теней. Волосы лежали замечательно – немножко Джули Эндрюз, немножко Джералдин Ферраро[3]. Когда Филлип отсигналил, я проскочила через гостиную, надеясь обойти Кли.

– Идитьсюда, – сказала Кли. Она стояла в дверях кухни, поедая белый тост.

Я показала на дверь.

– Идите сюда.

Я подошла.

– Что за шум?

– Браслеты? – сказала я, тряхнув запястьями. Я надела пару звенящих браслетов на случай, если мужская рубашка придаст мне неженственный вид. Ее крупная ладонь сомкнулась вокруг моей руки, и она принялась медленно ее стискивать.

– Вы нарядились, – сказала она. – Хотели хорошо выглядеть и вот что… – Сжала сильнее. – …в итоге удумали.

Он снова просигналил – дважды.

Она еще раз откусила от тоста.

– Кто это?

– Его зовут Филлип.

– Свидание?

– Нет.

Я сосредоточилась на потолке. Может, она все время так делает и знает кое-что о коже – что кожа может выдерживать определенный уровень напряжения, прежде чем лопнуть. Я надеялась, что она будет иметь в виду этот уровень и не перейдет на следующий. Филлип постучал во входную дверь. Кли доела тост и освободившейся рукой осторожно опустила мне подбородок, чтобы мой взгляд вынужден был встретиться с ее.

– Я б оценила, если б вы говорили мне, что у вас со мной трудности, а не моим родителям.

– У меня нет с тобой трудностей, – быстро сказала я.

– Это я им и сказала. – И мы продолжили стоять. А Филлип еще раз постучал. А мы продолжили стоять. А Филлип снова постучал. А мы продолжили стоять. А затем она меня отпустила.

Я открыла дверь ровно настолько, чтобы выскочить наружу.

Когда мы хорошенько отъехали от дома, я попросила его остановиться, и мы осмотрели мне запястье: никаких следов. Он включил свет в салоне – ничего. Я описала, какая она громадная и как меня схватила, а он сказал, что воображает, будто она способна стиснуть человека, думая, что это нормальное стискивание, а для кого-то хрупкого вроде меня такое может быть больно.

– Я не очень-то хрупкая.

– Ну, по сравнению с ней – хрупкая.

– Вы ее видели последнее время?

– Нет, много лет не видел.

– У нее широкая кость, – сказала я. – Многие мужчины считают это привлекательным.

– Конечно: у женщины с таким телом имеются жировые отложения, которые позволяют ей производить молоко для потомства, даже если ее мужчина не способен носить в дом мясо. Я в своей способности носить в дом мясо уверен.

От слов «молоко», «жировые отложения» и «мясо» стекла в машине запотели быстрее, чем от более постных слов. Мы оказались в своего рода сливочном облаке.

– А может не в ресторан нам поехать, – сказал Филлип, – а поужинать у меня дома?

Он вел машину так же, как жил – уверенно: поворотник не включал, а быстро скользил в своем «лендровере» из ряда в ряд. Поначалу я поглядывала через плечо, проверяя, действительно ли нет никого на полосе или же мы собираемся погибнуть, но погодя отбросила всякую предосторожность и откинулась на подогретом кожаном сиденье. Страх – это для бедных. Может, тогда я была счастливейшей за всю жизнь.

Все в его пентхаусе было белым, серым или черным. Пол – сплошная громадная гладкая белая поверхность. Никаких личных вещей – ни книг, ни стопок счетов, ни глупой заводной игрушки, подаренной каким-нибудь другом. Жидкое мыло – в черном каменном дозаторе: кто-то переместил его из пластиковой емкости в эту, серьезную. Филлип отложил ключи и коснулся моей руки.

– Хотите, скажу кое-что чокнутое?

– Да.

– Наши рубашки.

Я изобразила потрясенное лицо, оно оказалось чрезмерным, и я быстро выкрутила его до растерянного удивления.

– Вы – женская версия меня.

Сердце у меня принялось колыхаться взад-вперед, будто висело на длинной веревке. Он выразил надежду, что мне нравятся суси. Я спросила, не мог бы он показать мне, где уборная.

В уборной все было белое. Я села на унитаз и ностальгически обозрела свои бедра. Скоро они будут постоянно переплетены с его бедрами, никакого уединения – даже когда им хотелось бы. Счастливый у нас был путь – у меня со мной. Я представила, как пристреливаю старого пса, старого верного пса, поскольку им я для себя самой и была. Вперед, мальчик, фас. Я смотрела, как прилежно бегу вперед. И тогда я опустила ружье и тут в действительности у меня расслабился кишечник. Внепланово, но раз уж это началось, лучше закончить. Я спустила за собой, вымыла руки и чисто случайно заглянула в унитаз. Оно все еще там плавало. Следовало предположить, что это пес и был, подстреленный, но не желавший умирать. Такое могло пойти кувырком, я бы все смывала и смывала, а Филлип размышлял бы, что происходит, и мне пришлось бы сказать: Это пес не желал умереть с достоинством.

Пес – это вы, какой знали себя до сих пор?

Да.

Не надо его убивать, милая моя девочка, – сказал бы он, суя в унитаз шумовку. – Пес нам пригодится.

Но он старый и у него странные, неизменные привычки.

Так и я, и у меня, моя дорогая. Как и у всех у нас.

Я снова спустила, и оно уплыло. Об этом можно рассказать ему попозже.

Мы ели, не разговаривая, тут я заметила, что руки у него слегка трясутся, и поняла, что час настал. Он приготовился исповедоваться. Я сидела напротив него на, может, сотнях заседаний совета директоров, но никогда не позволяла себе по-настоящему рассмотреть его лицо. Все равно что знать, как выглядит луна, и никогда не останавливаться, чтобы отыскать на ней человека. У него были морщины, прорезавшиеся от глаз до щек. Волосы плотные, на висках кудрявые, на макушке пожиже. Густая борода, косматые брови. Мы улыбались друг другу, как старые друзья, какими на некотором уровне и были. Он глубоко выдохнул, и мы оба немножко рассмеялись.

– Я кое о чем хотел с вами потолковать, – начал он.

– Да.

Он снова рассмеялся.

– Да, вы это, вероятно, уже успели понять. Я раздул невесть что из чего-то, что, вероятно, и не велика важность.

– Оно и важно, и нет, – сказала я.

– Совершенно так – и важно, и нет. Важно для других людей, но не для меня. В смысле, не то чтобы это невелика важность – она громадна, просто… – Он оборвал себя и выдохнул с долгим «фу-у-у-у-ух». Затем опустил голову и сделался очень неподвижен. – Я… влюбился… в женщину, она равна мне совершенно во всем, она проверяет меня на прочность, она заставляет меня чувствовать, она усмиряет меня. Ей шестнадцать. Ее зовут Кирстен.

Первая моя мысль – о Кли, словно она была с нами, наблюдала как обрушивается у меня лицо. Голова запрокинута, хриплое «хе-хе-хе». Я впилась ногтями в ломтик имбиря толщиной с лист бумаги.

– Как вы… – Я попыталась сглотнуть, но горло совершенно перемкнуло. – …познакомились с Кристин?

– Кир – как мочки. – Он коснулся своего уха – болтавшейся мочки с пучком седых волос, торчавших из отверстия выше. – …стен. Кирстен. Мы встретились на зачетном занятии по краниосакральной терапии.

Хе-хе-хе.

Я кивнула.

– Поразительно, правда? В шестнадцать лет? Она так опережает свое племя. Она, это очень мудрое, очень развитое существо, – из совершенно неподходящего окружения, мама ее – вовсе без царя в голове, с наркотиками связана. Но Кирстен же… – Он страдальчески распахнул глаза. – …выше этого.

Я сделала вид, что отпиваю вино, а на самом деле поместила в бокал слюну, собравшуюся во рту.

– А она чувствует так же?

Он кивнул.

– Она-то как раз и подталкивает нас к консуммации.

– О, так вы, значит, не…

– Нет. Она до недавнего времени встречалась с другим человеком. С нашим преподавателем, вообще-то. Он молодой, гораздо ближе ей по возрасту. По-настоящему прикольный малый – в некотором смысле ей, думаю, стоило бы остаться с ним.

– Может, он ее примет обратно, – предположила я.

– Шерил. – Он внезапно положил свою ладонь поверх моей. – Нам нужно ваше благословение.

В его ладони заключался жар и вес, какой бывает только у настоящих ладоней. И сто воображаемых рук никогда не будут такими теплыми. Я не сводила глаз с его квадратных, первобытных ногтей.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Ну, я хочу – и она хочет, но притяжение настолько мощно, что мы почти не доверяем ему. Подлинно ли оно – или это лишь сила запрета? Я ей все рассказал про вас и про наши отношения. Объяснил, какая вы сильная, насколько феминистка и что живете одна, и она согласилась подождать вашего мнения обо всем этом.

Я еще раз сплюнула в вино.

– Когда разъясняли ей наши отношения, что вы говорили?

– Я сказал, что вы… – Он посмотрел на мои покрасневшие костяшки. – …человек, у которого мне многому нужно научиться. – Настойчивым нажимом он втиснул свои пальцы между моими. – И рассказал ей, до чего безупречно вы уравновешены в смысле мужских и женских энергий… – Мы принялись делать незаметную волну, сплетая и расплетая пальцы. – …и поэтому способны видеть все с мужской точки зрения, но вас не затуманивает энергия ян.

Теперь мы уже держались друг за друга обеими руками и смотрели друг другу прямо в глаза. Наша история давила на нас, сто тысяч жизней в любви. Мы поднялись и встали так, что между нами остался всего один жаркий дюйм, ладони прижаты друг к другу.

– Шерил, – прошептал он.

– Филлип.

– Я не могу спать, не могу думать. Я схожу с ума.

Дюйм превратился в полдюйма. Я пульсировала.

– У нас нет старших, – простонал он. – Некому за нами приглядеть. Вы нас наставите, а?

– Но я младше вас.

– Вероятно.

– Нет, так и есть. Я на двадцать два года моложе вас.

– А я на сорок девять лет старше нее, – выдохнул он. – Просто скажите мне, что так можно. Я не хочу, чтобы кто-то, подобный вам, думал, что я… даже произнести не могу. И дело не в ее возрасте – вы же понимаете, правда?

Каждый раз, когда я вдыхала, мягкий купол моего живота давил ему на промежность, а когда выдыхала – мягко отступал. Внутрь, наружу, внутрь, наружу. Дыхание у меня становилось все резче и быстрее, ударное такое дыхание, а Филлип стискивал мне руки. В следующую секунду я затискаю и исследую его своим невинным беспалым животом, трепеща им вверх-вниз. Я шагнула назад.

– Трудное решение. – Я подобрала свою салфетку с пола и опрятно разместила ее поверх несъеденного розового рыбьего мяса. – И отношусь я к нему серьезно.

– Хорошо, – сказал Филлип, выпрямляясь и помаргивая, словно я внезапно включила свет. Он дошел со мной до чулана, где я обрела свои сумочку и куртку. – И?

– И я сообщу вам, когда пойму. Пожалуйста, отвезите меня сейчас домой.

Кли в полусне смотрела телевизор. Когда я вошла, она удивленно вскинула взгляд, словно это не мой дом. Один только вид ее смазливого лица и крупного подбородка привел меня в ярость. Я швырнула сумочку на журнальный столик, где всегда ее оставляла, пока не въехала Кли.

– Пора тебе взяться за ум и начать поиски работы, – сказала я, поправляя кресло. – Или, может, мне стоит позвонить твоим родителям и сообщить им, что тут происходит.

Она медленно улыбнулась мне, глаза сузились.

– А что тут происходит? – сказала она.

Я открыла рот. Простые факты ее насилия ускользнули из виду. Внезапно я почувствовала себя неуверенно, словно она знала обо мне что-то, словно, как в суде, обвинять будут меня.

– Да и ваще, – сказала она, берясь за пульт, – работа у меня есть.

Это показалось маловероятным.

– Отлично. Где?

– В супермаркете, куда мы ездили.

– Ты сходила в «Ралфз», заполнила анкету и прошла собеседование?

– Нет, они просто меня спросили – когда я там была последний раз. Начну завтра.

Я вообразила дрожащие мужские руки, цепляющие именную табличку ей на бюст, и вспомнила, что́ Филлип сказал о ее жировых отложениях. Всего пару часов назад мы сидели у него в машине, и я думала: Давай не будем тратить время на разговоры о ней, когда нам столько всего нужно сказать друг другу. Я приподняла уголок ее спального мешка и выдернула одну из диванных подушек.

– Этот диван не следует использовать как спальное место. Нужно взбивать подушки, иначе они насовсем утратят форму. – Я перевернула подушку и принялась тащить следующую – ту, на которой сидела Кли. Мышцы у меня напряглись; я понимала, что не к добру это, но продолжала дергать подушку. Дёрг. Дёрг.

Я даже не заметила, как она встала. Изгиб ее руки перехватил меня за шею и потащил вниз. Я рухнула на диван – из меня вышибло дух. В равновесие я прийти не успела, она прижала мне бедро коленом. Я бестолково цеплялась руками за пустоту. Она притиснула мне плечи, внимательно глядя, что с моим лицом творит паника. Затем вдруг отпустила меня и отошла. Я осталась лежать, неуправляемо сотрясаясь всем телом. Клацнув защелкой, она заперлась в уборной.

Филлип позвонил рано поутру.

– Мы с Кирстен интересуемся, не успели ли вы все обдумать.

– Можно задать один вопрос? – сказала я, сжимая синяк на тыльной стороне вверху голени.

– Какой угодно, – сказал Филлип.

– Она шикарная?

– Повлияет ли это на ваше решение?

– Нет.

– Сногсшибательная.

– Какой масти волосы?

– Белокурые.

Я сплюнула в платок. Ночью глобус у меня раздулся – сглатывать я не могла вовсе.

– Нет, еще не решила.

Дальнейшие три часа я пролежала в постели, головой туда, где должны быть ноги. Он влюбился в шестнадцатилетку. Я годами натаскивала себя быть самой себе слугой, чтобы, когда возникнут обстоятельства чрезвычайной беды, обо мне позаботятся. Но дом уже не действовал, как прежде: Кли перечеркнула годы тщательного обслуживания. Вся посуда была в деле, а общий беспорядок не подлежал системе совместной езды – между мной и низменным животным существованием не оставалось ничего. И поэтому я пописала в чашки, одну из них сшибла и не стала прибирать. Я разжевала хлеб до пюре, увлажняя его глотками воды, пока не смогла счавкать это, как лошадь. Протиснуться мимо глобуса удавалось только жидкостям – и только по глотательному сценарию. Черному Жеребцу – хлебную воду. Для простой воды я была Хайди, погружала металлический черпак в колодец. Это из самого конца, когда она жила в Альпах[4]. Для апельсинового сока я была Сержантом из комикса «Жук Бейли»[5], где Сержант и Жук Бейли отправляются во Флориду и пьют апельсиновый сок от пуза. Буль-буль-буль. Все получалось, поскольку глотала не я, а персонаж, мимоходом – всего лишь эпизод в большей истории. Для каждого напитка имелся свой сценарий – кроме пива и вина, поскольку, изобретая эту методику, я еще была слишком юна, чтобы употреблять алкоголь. Рот я держала открытым, чтобы слюна свободно вытекала наружу. Не просто шестнадцатилетка, а сногсшибательная шестнадцатилетка. Она сводила его с ума. Кто-то вошел через заднюю дверь. Рик. Заорал телевизор. Не Рик.

Она вернулась домой из «Ралфза» – позже, чем я ожидала. Я принудила себя сесть и прислушалась, как она без всякого ритма переключает каналы. Оттого, что она меня швырнула на диван, спине было больно, однако этому отвлечению от глобуса я почти радовалась. Шея по ощущениям была предметом, со мной не связанным, – забытым чемоданчиком дельца. Если постукать по горлу, звук получался костяной, а затем мышца внезапно начала сжиматься, еще сжиматься – как затягиваемый узел, я запаниковала, затрясла руками: нет-нет-нет…

И тут его замкнуло.

Я читала об этом в интернете, но раньше со мной такого не случалось. Грудинощитовидная мышца делается настолько жесткой, что ее заклинивает. Иногда – насовсем.

– Проба, – прошептала я, чтобы проверить, могу ли еще говорить. – Тест, тест. – Очень осторожно, не двигая шеей, я потянулась к бутылочке на прикроватном столике. Применяя сценарий с Хайди, я выпила все красное. Ничего не произошло. Я бережно понесла шею к телефону и позвонила доктору Бройярду, но он был в Амстердаме: сообщение предложило мне набрать «911» или оставить мои имя и номер телефона доктору Рут-Энн Тиббетс. Я вспомнила две стопки визитных карточек в держалках из акрилового пластика – это был тот, другой врач. Который отвечает за полив папоротника в приемной. Я повесила трубку, а затем перезвонила еще раз и оставила свои имя и номер телефона. Такое сообщение для психотерапевта показалось мне слишком кратким.

– Мне сорок три, – добавила я, все еще шепотом. – Рост обычный. Каштановые волосы, которые теперь седые. Детей нет. Спасибо, пожалуйста, перезвоните. Спасибо.

Доктор Тиббетс принимала пациентов со вторника по четверг. Когда я предложила сегодня, в четверг, она встречно предложила следующий вторник. Шесть дней жидкостей – я могу оголодать. Почувствовав мою тревогу, она спросила, не грозит ли мне опасность. Может, до следующего вторника и пригрозит, сказала я. Если я смогу подъехать сейчас же, сказала она, мы сможем встретиться во время ее обеденного перерыва.

Я приехала к тому же зданию и поднялась тем же лифтом на тот же этаж. Имя доктора Бройярда на двери было заменено на «Доктор Рут-Энн Тиббетс, СКСР» – пластиковой табличкой, вставляемой в алюминиевые полозья. Я оглядела коридор и задумалась, сколько еще кабинетов делит несколько врачей. Большинство пациентов никогда и не узнают: необычное все же дело, когда человеку нужна помощь двух разных не связанных по профилю специалистов. Приемная была пуста. Я пятнадцать секунд почитала какой-то журнал о гольфе, и тут дверь распахнулась.

Доктор Тиббетс была высокой с плоскими седыми волосами и бесполым лошадиным лицом; она напомнила мне кого-то, но кого – никак не понять. Вероятно, это признак хорошего психотерапевта – если он кажется знакомым кому угодно. Она спросила, достаточно ли тепло в кабинете – здесь имелся небольшой обогреватель, который можно включить. Я сказала, что все хорошо.

– Что же вас привело сегодня ко мне?

Поверх ее ежедневника размещалась коробка бенто. Она налопалась как можно скорее после предыдущего пациента? Или еще ждала этого, в полуобмороке от голода?

– Если хотите, можете обедать, я не против.

Она терпеливо улыбнулась.

– Начинайте, когда почувствуете, что готовы.

Я повернулась боком на кожаном диване, но быстро обнаружила, что места для моих ног не хватит, и развернулась обратно: она не из таких психотерапевтов.

Я рассказала ей о своем глобусе истерикусе и как у меня замкнуло грудинощитовидную мышцу. Она спросила, могу ли я припомнить провоцирующие поводы. Я не была готова рассказывать ей о Филлипе и потому описала свою гостью, как она перемещается по гостиной, мотая громадной головой с тяжелыми веками, как корова, туповатый, вонючий бык.

– Быки – самцы, – сказала доктор Тиббетс.

Но так и было. Женщина – она говорит, слишком много, и тревожится слишком много, и отдает, и поддается. Женщина – она моется.

– Она не моется?

– Почти никогда.

Я описала ее полное пренебрежение к моему дому и изобразила всякое, что она со мной сделала, – давя себе на грудь и стискивая себе запястья. Дернуть саму себя за голову назад оказалось трудно.

– Может, оно и не кажется болезненным, потому что я сама это все сейчас делаю.

– Не сомневаюсь, что это болезненно, – сказала она. – А как вы сопротивлялись?

Я выпустила свою руку и села на место.

– В смысле?

– Вы сопротивляетесь?

– Вы про самооборону?

– Конечно.

– Ой, тут все не так. Тут скорее случай очень скверных манер. – Я сама себе улыбнулась, поскольку получалось, будто я ушла в отрицание. – Вы слыхали о «Раскрытой ладони»? О самообороне, которая поможет вам жечь жир и наращивать мышцы? Я ее, считайте, изобрела.

– Вы кричали?

– Нет.

– А «нет» говорили ей?

– Нет.

Доктор Тиббетс умолкла, словно адвокат, у которого больше нет вопросов. Лицо у меня смялось, а глобус болезненно вздулся; она протянула мне коробку «клинексов».

Я внезапно осознала, почему она выглядит такой знакомой.

Она была секретаршей доктора Бройярда. Возмутительно. Вообще ли она Рут-Энн Тиббетс – или секретаршей и у Рут-Энн Тиббетс? Об этом следовало сообщить куда следует. Куда? Не доктору Бройярду и не доктору Тиббетс, поскольку, несомненно, звонок примет эта самозваная, маскирующаяся женщина. Я медленно взялась за сумочку и свитер. Лучше не раздражать ее и не провоцировать.

– Вы мне очень помогли, спасибо.

– У вас еще полчаса.

– По-моему, они мне требуются. Задача была на двадцать минут, и вы ее решили.

Она помедлила, глянула на меня.

– Я взыщу с вас оплату за всю встречу целиком.

При мне имелся уже подписанный чек. Я извлекла его из сумочки.

– Если можно, пожалуйста, уделите эти полчаса кому-то, кто психотерапию себе позволить не может.

– Не могу.

– Спасибо.

Кли была в «Ралфзе», поэтому я осталась дома и приложила горячие компрессы, силясь постепенно расслабить горло. Время от времени я прикладывала к нему теплую металлическую ложку – говорят, это помогает. И как раз когда мне показалось, что как-то получается, позвонил Филлип.

– Я сегодня встречаюсь с Кирстен. Забираю ее в восемь.

Я ничего не сказала.

– Ждать ли мне от вас вестей до восьми или?..

– Нет.

– Сегодня никак? Или до восьми?

Я повесила трубку. Сквозь грудь к горлу поднялась сотрясающая ярость. Ком вновь начал схватываться, сжимаясь, как рука разгневанного мужчины. Или как мой кулак. Я глянула на свои руки, покрытые венами, медленно свернула их в клубки. Она это имела в виду под сопротивлением? От мысли о самодовольном лошадином лице секретарши глобус сделался еще туже. Я вскочила и пересмотрела корешки своей коллекции видеодисков. Возможно, у меня нужного и не окажется. Оказался: «Выживают тренированнейшие». Не самый свежий наш выпуск: Карл и Сюзэнн подарили мне его на Рождество года четыре назад. Конечно, у меня было много возможностей научиться самообороне в старом зале, однако никогда не было желания позориться перед сотрудниками. Замечательная особенность наших видеодисков (и просмотра видео), помимо сжигания жира и наращивания мышц, в том, что по ним можно заниматься в одиночку, когда никто не смотрит. Я нажала на «пуск».

– Привет! Начнем! – Это Шамира Тай, бодибилдер. Она больше не участвует в соревнованиях, но все еще очень дорогая и труднодоступная. – Рекомендую заниматься перед зеркалом – чтобы наблюдать, как сокращается ваша гузка. – Я стояла посреди гостиной в пижаме. Пинки назывались пинками, а вот удары кулаками назывались «чпоками». – Чпок-чпок-чпок-чпок! – говорила Шамира. – Я чпокаю даже во сне! И вы тоже скоро начнете! – Движение коленом-в-пах преподносилось как канкан. – Да, заканканим их! – Если вас кто-то душил, «бабочка» ломала хватку, попутно тонизируя вам бицепсы. – Это уловка-двадцать-два, – приговаривала Шамира в конце. – Теперь, при вашей-то рельефной тушке, приставать к вам будут, вообще-то, чаще! – Я пала на колени. Пот скатывался с боков в эластичный пояс.

Кли вернулась домой в девять с коробкой мусорных мешков. Я понадеялась, что это оливковая ветвь, поскольку мусорные мешки у нас закончились, а воевать с ней у меня не было никакого намерения. Но она использовала все пакеты, чтобы собрать в них одежду, заплесневелые полотенца, предметы пищи и электроники, которые, судя по всему, лежали все это время у нее в машине. Я наблюдала, как она пристраивает четыре мешка у стенки в углу гостиной. Каждое глотание требовало от меня сосредоточенности, но я не сдавалась. Некоторым людям с глобусом остается лишь сплевывать, всегда, им приходится всюду таскать за собой плевательницу.

В одиннадцать-пятнадцать Филлип прислал эс-эм-эс. ОНА ХОЧЕТ, ЧТОБЫ Я ВАМ СКАЗАЛ, ЧТО Я ТЕР ЕЙ ЧЕРЕЗ ДЖИНСЫ. НЕ ДУМАЕМ, ЧТО ЭТО СЧИТАЕТСЯ. НИКАКОГО ОРГАЗМА. Все заглавными, словно он орал из окна своего пентхауса. Стоило это прочитать, как образ уже невозможно было держать в узде – тугая джинсовая мотня, его короткопалые косматые руки, трут неукротимо. Я слышала, как Кли в гостиной хрумкает льдом, словно жвачкой. Жевала она так громко, что я начала подумывать, не саркастически ли она это делает, чтобы меня позлить. Я прижала ухо к двери. Теперь она подражала подражанию – чавканье с двойными кавычками слева и справа. Слишком поздно осознала я, что этой мысли не будет предела – ее самоподражание учетверилось, затем ушестнадцатерилось, глазные яблоки прут вон из черепа, ожесточенно потираемые джинсы, зубы-клыки, язык снует по комнате, повсюду рикошетит лед. Я сплюнула себе в рукав, распахнула дверь и двинулась к дивану. Он глянула на меня со спального мешка и молча отрыгнула одинокий кубик льда.

– Будь любезна, не могла бы ты, пожалуйста, так не делать, пожалуйста? – Не надо было два раза говорить «пожалуйста», но голос у меня был тихий, а зрительный контакт – прямой. Я выставила вперед руки в бойцовской готовности. Сердце билось о внутренность моего тела так сильно, что слышно стук. А ну как она сделает движение, которого не было на диске? Я глянула вниз – убедиться, что поза у меня устойчивая.

Она сощурилась, озирая мои зависшие руки и крепко стоявшие ноги, после чего откинула голову и набила рот льдом. Я выхватила у нее чашку. Она сморгнула, глядя на опустевшую ладонь, медленно прожевала лед, проглотила его и посмотрела мимо меня в телевизор. Не будет ничего; мы не будем драться. Но она видела, что я этого хочу. Она видела, что я вся собралась с духом – сорокатрехлетняя женщина в блузке, готовая к потасовке. И она смеялась над этим – сейчас, внутренне. Хе-хе-хе.

Глава четвертая

Чтобы успокоиться и вернуть себе достоинство, ушел целый день. «Хрупкая» – этим словом описал меня Филлип. Хрупкая женщина не стала бы раздавать плюхи у себя же дома. Что за варварский образ мышления! Можно подумать, не существует миллионов других способов разрешать междоусобицы. Я набросала письмо, адресованное Кли. Все в нем было отчетливым и недвусмысленным. Читать его вслух оказалось, вообще-то, довольно трогательно: приглашая ее общаться цивилизованно, я, вероятно, являла ей уважение, каким ее одарял мало кто. На нас надвигалось достоинство. Я сплюнула в пустую банку из-под миндального масла; есть все же в плевательницах нечто изысканное. Ей за мою искреннюю прямоту благодарить меня не нужно, однако, если она настаивает, я вынуждена буду эту благодарность принять. Я приняла ее несколько раз – для тренировки. Положила письмо в конверт, надписанный «Кли», приклеила его скотчем к зеркалу в ванной, и отправилась вон, чтобы не быть дома, когда она его прочтет.

В эфиопском ресторане я попросила вилку. Мне объяснили, что придется есть руками, и тогда я попросила завернуть с собой, добыла вилку в «Старбаксе» и уселась в машине. Но горло по-прежнему отказывалось принимать даже такую мягкую пищу. Я оставила ее на тротуаре – для какого-нибудь бездомного человека. Бездомный человек-эфиоп окажется особенно счастлив. До чего же душераздирающая мысль – обнаружить вот так пищу с родины.

Когда я вернулась, она поглощала «ужин Дня благодарения» – ее любимую разновидность микроволновочной еды. Я немножко тревожилась о письме, но она, казалось, в мирном настроении – писала эс-эм-эсы и читала какой-то журнал при работавшем телевизоре. Она восприняла мое письмо хорошо. Я надела ночную рубашку и понесла свои умывальные принадлежности в ванную. Конверт, надписанный «Кли», все еще оставался приклеенным к зеркалу. Она либо увидела его и не прочитала письмо, либо еще не заходила в ванную. Я отправилась в постель и проверила телефон. Ничего. Филлип все это время тер Кирстен через джинсы – и никакой разрядки. Джинсы теперь уж в лоскуты, пальцы у него в ожогах, они ждут от меня «зеленый свет». В уборной смыли в унитазе.

Через минуту дверь в мою спальню распахнулась.

– Кто этот гость? – спросила она. В комнате было темно, однако я разглядела свое письмо у нее в руке.

– Кто?

– Который в пятницу, и мне из-за этого надо съехать.

– О, один старый друг.

– Старый друг?

– Да.

– Как же звать этого старого друга?

– Его зовут Кубелко Бонди.

– Это как будто придуманное имя. – Она двигалась к кровати.

– Ну, я ему передам, что тебе так кажется.

Я соскользнула с кровати и медленно отступила от нее. Если я побегу, получится ситуация погони, слишком устрашающая, и я заставила себя двигаться к двери как ни в чем не бывало. Она захлопнула дверь прежде, чем я к ней добралась. Сердце галопом, микротряска. Шамира Тай называет это «адреналиновый приход»: если он начался, ему придется доиграть до конца – ни остановить его, ни повернуть вспять. Темнота мешала ориентироваться, я не могла понять, где Кли, пока она не прижала мне голову вниз, макая меня, будто мы были в пруду.

– Пытаешься от меня отделаться? – пыхтела она. – Да?

– Нет! – Правильное слово, но не вовремя. Я попыталась подняться, она вновь метнула меня вниз. Я слышала, как хватаю ртом воздух, тону. Какое у нас сейчас движение? Необходим видеодиск. Мой нос оказался слишком близко от ее дрожжевых ног. Меня мутило, до зелени. Крик вырвался из меня хриплым шепотом, застрял у меня в горле. Близился мой апогей: если не воспротивишься прежде, чем доберешься до пика, – не воспротивишься никогда. Умрешь – может, не физически, но все равно умрешь.

Мои мехи породили его – самый громкий звук в моей жизни. Не «нет», а старый боевой клич «Раскрытой ладони»: Ай-ай-ай-ай-ай! Бедра катапультировали меня вверх; я едва ли не подпрыгнула. Кли на миг замерла, а потом накинулась на меня, пригибая к полу, пытаясь прижать. Слишком большой вес. Я канканила изо всех сил, пиная все вокруг, и, когда могла, чпокала тугим кулаком. Она все пыталась прижать меня к полу, пока я не применила «бабочку». Сработало – я вырвалась. Она выпрямилась и ушла из комнаты. Дверь ванной, щелкнув, закрылась. Краны над раковиной вдарили водой.

Я лежала рядом с кроватью, втягивая громадные вдохи. Долгие, рыхлые бренчанья боли тихонько сотрясали мне конечности. Все прошло. Не только глобус, но и все обустройство вокруг него – сжатие в груди, сведенные челюсти. Я покатала голову из стороны в сторону. Восхитительно. Миллион крошечных, тонких ощущений. Кожа горела от чего-то, что сделала Кли, но в остальном все свободно, как ветер. Я рассмеялась и послала волну вдоль одной руки вверх, по плечам, и вниз по другой руке. Как это, еще раз, называется? Электрический скольз? Кто там эта балбесина здоровенная?[6] Сеньорита Дуралей. Я вообразила, как танцую фламенко, возможно, с кастаньетами. Вода в ванной все еще лилась – нелепая попытка пассивной агрессии. Расходуй воду сколько хочешь! Если она завтра съедет, я успею привести дом в порядок уже к выходным. Когда я потянулась к телефону, мои обновленные мышцы затрепетали. Оставила свои имя и номер телефона и попросила записать меня на то же время в следующий вторник. Секретарша доктора Тиббетс – самозванка, вор и довольно приличный психотерапевт.

На следующий день Кли не съехала. И на следующий тоже. Она все еще была, где есть, и во вторник, но я все равно отправилась на психотерапию. Когда я разместилась на диване у Рут-Энн Тиббетс, секретарша тепло улыбнулась.

– Как?..

Я ее прервала.

– Прежде чем я отвечу, можно у вас спросить кое о чем?

– Конечно.

– У вас есть лицензия?

– Да, у меня степень Калифорнийского университета в Дэвисе по клинической психологии и социальной работе. – Она указала на обрамленный листок бумаги на стене, диплом Рут-Энн Тиббетс. Я собралась попросить ее показать водительское удостоверение, но она продолжила: – Я не желаю нарушать тайну пациента между вами и доктором Бройярдом, однако помню, что назначала вам прием у него. Я его секретарша, три раза в году, когда он пользуется этим кабинетом. Поэтому могло произойти недоразумение.

Ну конечно. Почему я сама до этого очевидного и простого объяснения не додумалась? Я извинилась, она сказала «не стоит», и я снова извинилась. Ее туфли. Они были затейливого европейского фасона. Нужен ли ей вообще дополнительный доход?

– Сколько вам платят как секретарше?

– Примерно сто долларов в день.

– Это меньше, чем я плачу вам за час.

Она кивнула.

– Я не ради денег это делаю. Мне нравится. Отвечать на звонки и назначать прием у доктора Бройярда – замечательный отдых от ответственности этой работы.

Все, что она говорила, полностью соответствовало здравому смыслу, но лишь на несколько секунд, а потом прокисало. Замечательный отдых? С виду не очень замечательный. Она слегка отклонилась назад, ожидая, когда я приступлю к своей личной жизни. Я тоже ждала – чтобы возникло доверие. В кабинете было очень тихо.

– Мне нужно в туалет, – наконец сказала я, лишь бы нарушить молчание.

– Ох батюшки. Вам действительно нужно?

Я кивнула.

– Хорошо. Выбор у вас такой. В приемной есть ключ с пластиковой уточкой на нем. Можете взять этот ключ и сходить в туалет на девятом этаже, куда вы, к сожалению, можете попасть, лишь спустившись на лифте в холл и попросив привратника открыть служебный лифт. Этот вариант обычно занимает минут пятнадцать в общей сложности. В противном случае, если заглянете вон за ту бумажную ширму, увидите стопку контейнеров от китайской еды на вынос. Можете сходить в один из них, за ширмой, и забрать с собой, когда мы закончим. От вашего приема осталось полчаса.

Моча, падая в контейнер, производила неловкий громкий звук, но я напомнила себе, что мой врач посещал университет в Дэвисе и так далее. Перелив через край представлял опасность, однако его не случилось. Я держала горячий контейнер в руках и поглядывала на доктора Тиббетс через крошечную прореху в ширме. Доктор Тиббетс смотрела в потолок.

– А доктор Бройярд женат?

Она совершенно замерла.

– Он женат. У него супруга и семья в Амстердаме.

– А ваши отношения с ним?..

– Три дня в году я принимаю на себя роль подчиненной. Это игра, в которую нам нравится играть, чрезвычайно удовлетворяющая взрослая игра. – Она все еще смотрела в потолок, ожидая следующего вопроса.

– Как вы познакомились?

– Он был моим пациентом. А затем, много лет спустя, после того, как он давно оставил наш с ним анализ, мы вновь встретились на занятии по перерождению, и он сказал мне, что ищет кабинет, вот я и предложила такие условия. Это случилось лет восемь назад.

– Вы предложили только ту часть, которая про кабинет, или все целиком?

– Я зрелая женщина, Шерил, я прошу о том, чего желаю, и если желание не взаимно, что ж, по крайней мере, я не потратила никакого времени на мысли о нем.

Я вышла из-за ширмы и уселась, осторожно разместив контейнер рядом со своей сумочкой.

– Это половое?

– Для занятий любовью у него есть жена. Наши отношения для меня гораздо мощнее и глубже, если мы не спрессовываем энергию в гениталиях.

Ее гениталии, спрессованные. Образ вызвал волну тошноты. Я прижала кончики пальцев ко рту и чуть склонилась вперед.

– Вам дурно? Вон там есть мусорное ведро, если вам нужно тошнить, – ровно сказала она.

– Ой, я не поэтому… – Я несколько раз коснулась своих губ, чтобы показать, что это у меня просто такая привычка. – Вы в него влюблены?

– Влюблена? Нет. Я не вхожу с ним в связь ни интеллектуально, ни эмоционально. Мы договорились не влюбляться: это пункт нашего договора.

Я улыбнулась. Потом отлыбнулась – она говорила всерьез.

– Убеждена, что преобладающая логика состоит в том, что гораздо романтичнее угадывать намерения другой стороны. – Она помахала крупными ладонями, и я вообразила кур с растрепанными перьями, бестолковых и квохчущих.

– А договор у вас письменный или устный? – Ноги у меня переплелись между собой, руки держались друг за дружку.

– Как вы себя чувствуете в отношении этих новых данных? – спросила она здравомысленно.

– Его юрист составлял?

– Я загрузила бланк из интернета. Это просто страница текста, что в отношениях допустимо, а что нет. Он у меня не с собой.

– Ничего, – прошептала я. – Давайте поговорим теперь о чем-нибудь другом.

– О чем желаете поговорить?

Я рассказала ей про отпор. История получилась менее победоносная, чем мне думалось, особенно потому, что Кли все еще оставалась у меня в доме.

– И как вы себя почувствовали после того, как она ушла из комнаты?

– Хорошо, по-моему.

– А сейчас? Как ваш глобус?

Ощущение фламенко продлилось недолго. Утром Кли не показалась мне слишком запуганной – более того, она выглядела после потасовки более расслабленной, более в своей тарелке.

– Не очень, – призналась я, чуть стискивая горло рукой. Рут-Энн спросила, можно ли ей пощупать; я подалась вперед, и она мягко сжала мне кадык кончиками четырех пальцев. Рука у нее по крайней мере пахла чистотой.

– Он и впрямь довольно тугой. Какое неудобство.

Ее сочувствие вызвало у меня отклик плача. Ком поднялся и уплотнился, я поморщилась, держась за шею. Трудно было поверить, что совсем недавно он был таким рыхлым.

– Может, вам будет вечером облегчение.

– Вечером?

– Если у вас с Кли случится еще одна… – Она изобразила руками боксерские кулаки. – …стычка.

– Ой нет. Нет-нет, надо, чтобы она съехала. Я уже терплю это все гораздо дольше, чем должна была бы. – Я подумала о Мишель – как быстро она ее выперла. Теперь очередь Джима или Накако.

– Но если глобус…

Я покачала головой.

– Есть другие методы – операция, вернее, нет, не операция, а психотерапия.

– У нас сейчас с вами психотерапия.

Мой взгляд упал на малиновые ногти Рут-Энн. Накрашены, но со сколами. Секретарше такие ногти нужны, а психотерапевту – нет. Через три месяца сделает свежий маникюр.

Я поехала прямиком в «Раскрытую ладонь»: то был мой присутственный день. Все сотрудники смотрели на меня странно и искоса, словно у них под столами не надето штанов, гениталии не спрессованы. Была ли Рут-Энн без штанов под столом, когда мы познакомились? Омерзительная и негигиеничная мысль, я отмела ее и принялась за работу. У нас с Джимом состоялся мозговой штурм с интернет-дизайнером «ПниЭто. ком», нашей молодежной инициативы. Мишель призвали координировать прессу. Еще не усевшись, она откашлялась и сказала:

– Джим и Шерил пусть ведут заметки – у них заметки получаются лучше всех…

Джим оборвал ее:

– Садись, Мишель. Это для групповой работы.

Она вспыхнула. Псевдояпонские ритуалы – штука для новых сотрудников всегда причудливая. В 1998-м Карл съездил в Японию на конференцию по боевым искусствам, и тамошняя культура произвела на него неотразимое впечатление.

– Они дарят подарки при каждом новом знакомстве – и подарки всегда упакованы безупречно.

Он вручил мне что-то, завернутое в тканую салфетку. В те поры я еще была стажером.

– Это салфетка?

– Они там используют ткань как оберточный материал. Но я такого не смог найти.

Я развернула салфетку, и оттуда выпал мой собственный кошелек.

– Это мой кошелек.

– Я на самом деле не дарил тебе подарок – я пытался показать культуру. В подарок годятся наборы из чашечек для сакэ или что-нибудь в этом роде. Мне такие ведущий конференции подарил.

– Вы лазали ко мне в сумочку для этого? Когда вы это проделали?

– Когда ты была в уборной, несколько минут назад.

Он составил список указаний по конторе – чтобы добиться более японской атмосферы. Узнать, насколько они подлинные, было трудно, потому что больше никто из нас Японию не посещал. Почти двадцать лет спустя я единственная, кто знает происхождение правил в конторе, но я в это никогда не вдаюсь, поскольку теперь у нас работает несколько американцев японского происхождения (Накако и Ая – в преподавании и связях с общественностью), и я не желаю их задевать.

Если задача требует групповых усилий – к примеру, передвинуть тяжелый стол, – за нее сначала должен браться один человек, а затем, после почтительной паузы, может присоединиться второй, склонив голову со словами: «Джим способен сдвинуть стол в одиночку, у него лучше всех получается двигать столы, я присоединяюсь, хотя помощи от меня немного, поскольку в двиганье столов я не мастак». Затем, еще через мгновение, может приобщиться и третий человек, сперва склонив голову и заявив: «Джим и Шерил способны сдвинуть стол в одиночку…» и т. п. И далее, пока не соберется нужное количество людей, чтобы выполнить эту задачу. Такие вот штуки поначалу кажутся скукотищей, но потом делаются привычкой – вплоть до того, что невыполнение ощущается хамством, почти враждебностью.

Когда встреча завершилась, я попросила Мишель задержаться на минутку.

– Я хотела обсудить кое-что.

– Простите меня.

– За что?

– Не знаю.

– Я хотела спросить тебя о Кли.

Лицо у нее посерело.

– Карл с Сюзэнн на меня сердятся?

– Она вела себя с тобой мерзко? – Она посмотрела себе на руки. – Вела. Буянила? Сделала тебе больно? – сказала я в продолжение.

Вид у нее сделался изумленный, почти ошарашенный.

– Нет, конечно, нет. Она просто… – Она тщательно подбирала слова. – У нее манеры отличаются от привычных мне.

– И все? И ты ее поэтому выставила?

– Ой, я ее не выставляла, – сказала она. – Она сама съехала. Сказала, что хочет жить у вас.

В дом я вошла бесшумно, хоть она и была в «Ралфзе». В ее вещах я никогда не копалась и не имела желания, однако посидеть на собственном диване – не преступление. Когда я уселась, нейлоновый спальный мешок выдал облако ее телесного духа. Я старалась не сдвигать с мест ни старые обертки от еды, ни щетку, забитую светлыми волосами, ни пухлую розовую виниловую сумку с прущим из нее наружу разноцветным тонгообразным бельем. Я опустила голову на ее подушку. Запах кожи головы оказался настолько силен, что я на миг задержала дыхание, не зная, выдержу ли его. Выдержала. Вдохнула и выдохнула. Тело у меня сделалось тугое, почти плавучее – лишь бы не прикасаться кожей к багровому спальному мешку. Я досчитала до трех, подтянула колени и скользнула внутрь, закапываясь вниз. Он был грязный, едва ли не волглый. Это дверь? Я вскочила, пойманная врасплох, утратив дар речи, но нет, просто дождь – он бушевал на крыше. Я натянула нейлоновую утробу до самого подбородка. Ее гнездо без нее самой было совершенно уязвимым, каждая бросовая вещь явлена открыто в тусклом вечернем свете. Я сглотнула с чувством, глобус уплотнился, а я улыбнулась. Мы в этом вместе. У меня партнер, напарник.

Сегодня я чпокну. Бабочкну. Кусну. Пну.

Она выбрала меня.

Быстро попасть в «Ралфз» можно было только бегом. Безотлагательность возникла прежде автомобилей – я должна была сама прорываться сквозь пространство, грудь вперед, волосы плещут сзади. Любой водитель, завидев меня, думал: Она спасает свою жизнь, она умрет, если не добежит, – и они не ошибались. Хотя «Ралфз» оказался несколько дальше пешком, чем я предполагала, а дождь сгущался. Одежда на мне отяжелела от воды, лицо омывало вновь и вновь. Каждый водитель, проезжая мимо, думал: Это исполинская крыса или какое-нибудь еще мокрое, трусливое животное, голод отнял у него последнее достоинство. И они не ошибались.

Шагая по продуктовому магазину, я распугивала людей – чудище, чья гротескность в том, до чего она мокра. У кассиров отвисали челюсти, а человек за прилавком в кулинарии уронил рыбину. Я прошлепала вдоль рядов, высматривая, высматривая. Тощий рыжий мальчик-упаковщик понимающе улыбнулся и указал на ряд № 15.

Ко мне была повернута ее спина.

Она выгружала приправы с поддона на полку. Желтые горчицы в остроконечных шляпках, по четыре за раз. Он устало обернулась: Какой еще мужчина на меня смотрит? – думала она. Но это не мужчина.

Голова, автоматически дрогнув, дернулась назад. Словно увидеть мать в школе.

– Что вы здесь делаете?

Я пригладила пальцами капавшие водой волосы и собралась. На этот миг у меня планов не было: она просто должна была понять, что я все знаю – я тоже в это вступила. Мы играли в игру – во взрослую игру. Я улыбнулась и пару раз вскинула брови. Рот у нее прокис – до нее не доходило.

– Я знаю, – сказала я, – что происходит. – И на случай, если что-то оставалось непонятным, перевела палец с себя на нее, пару раз.

Она сердито вспыхнула и быстро оглянулась назад и по сторонам, затем вернулась к своим горчицам и принялась вбивать их в полку. До нее дошло.

Дождь прекратился. Идя домой, я обсохла и сделалась выше. Каждый водитель, проезжавший мимо, думал: А теперь вот человек, который либо только что завершил что-то, либо его повысили, либо он выиграл приз. И они не ошибались.

Когда она явилась домой, я мыла посуду. Вода у меня бежала очень тихо, чтобы мне было слышно, когда она придет. Включила телевизор. Все делает как обычно. Пришла в кухню, взяла свою еду, встала позади меня, глядя, как еда кружится, а затем съела ее на диване. Внезапно мне подумалось, что ничего и не происходит. Я такое проделывала и раньше. Добавляла осмысленные слои тому, что много-много раз до этого было бессмысленным. Глупо думать, будто Филлип до сих пор трет Кирстен джинсы. Он уже стащил их и прекрасно разобрался без моего благословения. Я дала воде бежать мне по рукам. Кли было двадцать; что бы она ни делала, все бессмысленно.

Я надела ночную рубашку и отправилась в постель пораньше, легла, сложив руки на груди. Кран в кухне капал. Я подняла с себя одеяла и встала.

Когда я открыла дверь, она была прямо передо мной, изготовившись войти.

Я так опешила, что на миг позабыла: это игра. Я прошла мимо нее в кухню, кран капает, необходимо закрутить. Она не отставала ни на шаг. Когда я доделала начатое, она прижала меня к кухонной стенке, кости у меня запаниковали, а затем в венах принялся гудеть некий ритм, что-то вроде вальса – и я начала вальсировать. Я взяла в «бабочку» ее локти, и они рефлекторно согнулись. Я скользнула вниз по стене, держа с ее помощью равновесие и пытаясь одновременно стукнуть Кли об нее головой. Когда я принялась канканить, она швырнула меня на пол лицом вниз, легко прижав коленом. В предыдущий раз она сдерживалась – сейчас это стало очевидно. Нечто здоровенное впивалось мне теперь в позвоночник, и я не могла сдержать крик – уродливый шумок, повисший в воздухе. Я попыталась подобрать под себя руки и отжаться от пола, но она вжималась в меня торсом, жесткий череп притискивался к моему.

– Тебе в магазин нельзя, – сипела она, губы у самого моего уха. – Я там для того, чтобы не смотреть на тебя.

Я собрала все силы и попробовала перекатиться и с нутряным воплем сбросить ее с себя. Она смотрела за мной, недвижимая. Я сдалась. И именно когда моя спина принялась искрить до пламени, прибыли эндорфины – в точности как в прошлый раз, только сильнее. Горло у меня сделалось теплой привольной лужицей, лицу, прижатому к полу, было холодно и чудесно. Чрезвычайно удовлетворяющая взрослая игра, в точности как Рут-Энн говорила. Покосившись, я видела кончики ее опущенных ресниц и кромку верхней губы, испещренной потом, задышливой. Она, возможно, думала, что мне ее не видно. Для меня он был почти пронзительным, этот миг, в котором мы находились, хотя имелось в нем и нечто сокрушительное – или, быть может, это боль у меня в спине была сокрушительной, а может, именно это я и подразумевала под «пронзительным»: боль. Она медленно скатилась с меня, я тихонько поскуливала от облегчения. Она не ринулась в ванную, а лежала рядом, переводя дух, плечи у нас слегка соприкасались. Пол лениво кружился, руки и ноги у меня трепетали и сотрясались. Чувствовала ли она то же самое? Минуты сменяли друг друга калейдоскопически, а затем, очень постепенно, кухня пересобрала себя заново – ящики, мойка вон там, наверху. Кли завозилась и принялась подыматься, и меня окатило нелепой волной оставленности. Ее пустое, тупое лицо направилось к двери. А затем, в последний возможный миг, взгляд ее порхнул назад и встретился с моим. Я быстро приподнялась на локтях, изготовившись к вопросу, но ее уже и след простыл.

Меня так будоражило повидаться с Рут-Энн, что я приехала на пятнадцать минут раньше. Убралась в машине, а затем побродила по магазину сувениров в холле первого этажа ее здания. Там пахло витаминами и было чересчур тепло. Очень беременная индийская женщина осматривала фигурки эльфов. Я вертела вращающуюся стойку с очками для чтения, пока не убедилась окончательно, после чего тихонько встала позади индианки, взявшей в руки эльфа на лыжах. Живот у женщины выпирал так далеко, что ее пупок размещался ближе ко мне, чем к ней.

Кубелко?

Да. Я в тебе?

Нет. Ты в другом человеке.

Последовало печальное неловкое молчание. Я поозиралась по сторонам, выискивая как выразить свою скорбь, какую ощущала всякий раз, когда мы встречались. У меня в кармане завибрировала эс-эм-эс.

Извини.

ОНА ДЛЯ МЕНЯ РАЗДЕЛАСЬ: ВИДЕЛ ЕЕ КИСУ И БУФЕРА. УХХХХ. РУКИ ДЕРЖАЛ ПРИ СЕБЕ. Мое благословение все еще не утратило власти. Ну разумеется. Нужно верить в него. Мы были вместе доисторически, средневеково, король и королева – а теперь мы вот это. Такова часть ответа на его вопрос – что заставляет нас возвращаться? Он со мной еще не развязался, а я не развязалась с ним. А частности – эс-эм-эсы – лишь ребусы мироздания. Подсказки. Когда я вернулась к Кубелко, беременная женщина уже ушла.

Диван Рут-Энн был еще теплый от ее предыдущего пациента, а сама она рдела и светилась.

– Хороший прием? – спросила я.

– Простите?

– Вы выглядите счастливой.

– О, – сказала она, слегка тускнея. – Это у меня обед был – подремала немножко. Как вы?

Так, значит, тепло дивана – ее. Я прижала к коже пальцы и попыталась подумать, с чего начать.

– То, что вы делаете с доктором Бройярдом, это… как вы это называете?

– Ролевка? Взрослая игра?

– Точно. Как по-вашему, это необычно?

– Определите «необычно».

– Ну, насколько это распространено, как вы думаете?

– Я бы сказала, куда распространеннее, чем может показаться.

Я изложила ей, что произошло – начиная со сказанного Мишель и заканчивая на полу в кухне.

– И глобус прошел – его нет до сих пор! Не знаю, удастся ли вам прощупать… – Я склонилась вперед и сглотнула. – …но сейчас сглатывать гораздо легче. Я вам обязана за все это, Рут-Энн. – Полезла в сумочку и извлекла коробку.

Иногда люди говорят «спасибо» еще до того, как распаковали подарок, – спасибо, что думал обо мне. Рут-Энн этого не сказала; она глянула на часы, стремительно стаскивая упаковочную бумагу. Там была соевая свечка. Не маленькая, а столбик, в стеклянной банке с деревянной крышкой.

– Гранат-смородина, – сказала я.

Она вернула мне свечку, не понюхав.

– Вряд ли это мне.

– Вам! Я ее только что купила. – Я показала вниз, имея в виду магазин на первом этаже.

Она кивнула, подождала.

– Для кого она, по-вашему? – спросила я наконец.

– А по-вашему?

– Кроме вас?

Она кивнула, медленно закрыв глаза и вновь их открыв. Я нервно держалась за свечку, как за горячую картофелину.

– Для моих родителей?

– Почему ваших родителей?

– Не знаю. Просто подумала, что, раз психотерапия, это может оказаться правильным ответом.

– Кому вы могли бы пожелать свечу в подарок? Свеча, огонь, свет… озарение…

– …фитиль… воск… соя…

– Кому? Думайте.

– Кли?

– А вот это уже интересно. Почему Кли?

– Я угадала? Кли?

Оберточная бумага еще годилась, и я ее просто склеила обратно. Когда Кли была в ванной, я положила свечку ей на подушку, но она с грохотом скатилась; Кли вошла как раз когда я полезла рукой под журнальный столик. Вручать ей лично я не хотела.

– Вот. – Я вложила увесистый цилиндр ей в ладонь. Запах был изобилен и не имел ничего общего ни с гранатом, ни со смородиной – ни то, ни другое ароматами не славились. Подарок был совершенно очевидно свечкой, глупее не придумаешь. Кли отклеила скотч и осторожно принюхалась. Прочла этикетку. Наконец сказала «спасибо». Я ответила «пожалуйста». Вышло ужасно и никак не удалось бы переделать.

Я заперлась в гладильном чулане и написала давно откладываемое электронное письмо о переработке вторсырья, перенаселенности и нефти всему персоналу, затем слегка сбавила тон, а потом совсем удалила письмо. Включился душ. Она принимала душ. Я позвонила Джиму, и мы поговорили о складском персонале.

– Кристоф проталкивает установку баскетбольного кольца, – сказал он.

– Мы один раз попробовали, и работа встала. – Я надеялась, что он заспорит про кольцо, и я смогу проявить пыл, но он тему оставил. Его ждала жена, ему пора идти.

– А как там Джина?

Но ему правда пора.

Когда я вышла из чулана, были сумерки. Она сидела на краю дивана, колени широко разведены. Сырые волосы зачесаны назад, полотенце висит на шее; как боксер – вот как она смотрелась. Пальцы сплетены, она смотрела поверх них, нахмурив лоб. Телевизор выключен. Она ждала меня.

Я толком ни разу не сидела у себя в кресле. Оно неудобное.

Она вильнула головой, отмечая мое прибытие на переговоры, и издала горлом звук, словно втягивала мокроту.

– Я, может, произвела неправильное… – она поискала подходящее слово, – …впечатление. – Глянула на меня – убедиться, что мне это слово знакомо. Я кивнула. – Подарок ценю, но я не… ну понимаете. Я больше по части хера. – Она хрипло кашлянула и сплюнула в одну из пустых бутылок от «Пепси» на журнальном столике.

– Мы по этой части в одной лодке, – сказала я. Вообразила нас вместе в маленькой шлюпке, мы по части хера в большом темном море.

– На мой вкус, это чуток помощнее. – Она бессознательно дрыгала коленом. – Кажись, я «мизогинист» или чё-та.

Я никогда в таком употреблении это слово не слышала – как половую ориентацию.

– Я перестану, если хотите, – сказала она, отвлеченно глядя в пространство. Поначалу я решила, что она имеет в виду замолчать, что она перестанет говорить. Она имела в виду не это.

– Ты хочешь? – спросила я.

– Что?

– Перестать?

Она пожала плечами, совершенно безразлично. Возможно, это была самая жестокая ее проделка из всех. Затем она вновь пожала плечами, в точности так же, но дальше добавила «нет», будто как раз это она сразу и сказала. Нет, она не хотела переставать на меня нападать.

Я почувствовала себя немножко на взводе, немножко головокружительно. Мы достигали соглашения; по-настоящему. Я бросила на нее робкий взгляд и осознала, что она пялится на отвратительный паукообразный узел вен у меня на голой голени. Меня пробило дрожью – она пристрастилась к уникальному чувству гнева, которое я ей сообщала.

– Хочешь, заключим договор? – пробормотала я, совершенно неслышно.

– Заключим что?

– Договор, где будет сказано, что́ мы хотим делать и чего не хотим. Можем загрузить из интернета. – Я сказала это слишком громко, будто она была глухая.

Она несколько раз сморгнула.

– Я не очень понимаю, про что вы говорите, но мне такое неинтересно. – Она прижала костяшки ко лбу и тут внезапно уронила руку – в неожиданном отчаянии. – Вы это раньше делали? С договором и всем прочим?

– Нет, – быстро ответила я. – Мне один друг рассказал.

– Вы про такое с другими разговариваете? – Колено у нее лихорадочно заскакало.

– Не друг. Психотерапевт. Это совершенно конфиденциально.

Тревога у нее, кажется, поулеглась. Она смотрела издали на пульт от телевизора. Я подала его, и она пару раз провела пальцами по резиновым кнопкам.

– Нам еще что-то надо…

– Похоже, мы, в общем, все обсудили, – сказала я, пытаясь вспомнить, что же мы постановили. Она угрюмо кивнула и включила телевизор.

Глава пятая

Теперь, когда мы официально об этом договорились, было неочевидно, как и почему драться. Пару раз она, казалось, того и гляди устроит что-то, но потом передумывала. И, очевидно, сама я не могла нарываться – это уже извращение. Дни шли, и во всей этой штуке – если она ею была – смысла оставалось все меньше и меньше, и делалась она все более и более неловкой. Я принялась навещать контору как можно чаще, вопя с порога «Неформальное посещение!», чтобы не нарушать мой статус надомного работника. Карл передал через меня для Кли какой-то острый тайский соус.

– Вы с ней уже ели острое? Ели? Кли – это что-то с чем-то, верно?

Я немо кивнула и оставила бутылку у себя в багажнике.

На следующее утро Кли оказалась в кухне в то же время, когда мне нужно было в кухню, и, таким образом, мы обе оказались в кухне одновременно. Атмосфера воцарилась натянутая. Она уронила крышку и напряженно подняла ее. Я кашлянула и сказала:

– Извини.

Все нелепо; пришло время аннулировать наше соглашение и жить дальше.

– Слушай, – сказала я, – ни ты, ни я…

– Сделайте вот так, – перебила она, прикладывая ладонь к правой стороне своего лица. Я зеркально повторила ее жест, прищурившись на случай, если прилетит пощечина или удар.

– Так я и думала, – сказала она. – У вас одна сторона лица гораздо старше и уродливее другой. Поры все громадные, и веко будто начало уже нависать на глаз. Я не в смысле, что другая сторона красивая, но, если б обе стороны были как левая, люди бы думали, что вам семьдесят.

Я опустила руки. Никто никогда не разговаривал со мной так – так жестоко. И при этом так внимательно. Веко у меня действительно уже начало опускаться на глаз. Левая сторона всегда была уродливее. В эту краткую речь вложили подлинную вдумчивость – это не просто беспечная зловредность. Я глянула на ее чересчур выщипанные брови и задумалась, смогу ли я сгрести воедино каких-нибудь слов о примитивном невежестве ее лица, и тут заметила ее руки: они в большом возбуждении потирали косматые штанины брюк; рот у нее раззявился. Эта унизительная маленькая отповедь взвинтила ее, она желала ударить и, отметив страх у меня на лице, тело у нее будто зарядилось, завелось. С громким шлепком мое предплечье отвело ее руку.

Я вошла в «Раскрытую ладонь» широким прыгучим лунным шагом, приговаривая:

– Привет-привет-привет!

Наша первая потасовка по новому соглашению получилась долгой и грязной, она протащила нас по всем комнатам в доме. Я канканила и чпокала, не просто защищалась, а действовала из настоящего гнева, сначала на нее, а затем и на людей вроде нее – тупых людей. Я чпокала ее за юность без робости, тогда как у меня самой в ее возрасте робости было премного – слишком много. Я укусила ее за предплечье, чуть не ссадив ей кожу. Когда она швырнула меня на мой же стол, я боднула ее – и всех остальных, кто не способен понимать, насколько я тонко устроена. Она сражалась со мной так, как способен лишь человек, рожденный от пожизненных занятий боевыми искусствами. Емко. Ни на одну секунду не думала я, что беру верх. После примерно тридцати пяти минут мы взяли короткую передышку; я выпила стакан воды. Когда принялись вновь, моей коже уже было больно, начали проступать синяки, дрожала каждая мышца. Вышло приятно – глубже и сосредоточеннее. Я чувствовала, как лицо у меня искажается от не опознанной мной ярости – она казалась несообразной моему биологическому виду. Происходившее было обратно ограблению. Меня грабили каждый день моей жизни, а тут меня впервые не грабили. В конце она быстро сжала мне руку, дважды: жим-жим, славная игра.

Я прошелестела по всем переговорам с тайным оголенным болезненным чувством, что сделало меня беззаботной и уморительной; все так решили. Организация ежегодного благотворительного вечера для «Пни Это» обычно оказывалась такой напряженной, что я попросту продиралась сквозь, задевая всякие чувства направо и налево. Но теперь все было иначе: когда Джим по-дурацки предложил живую музыку вместо ди-джея, я сказала: «Интересно!» – и оставила тему в покое. Чуть погодя я вернулась к ней и задала несколько мягких вопросов, вдохновивших его передумать. Затем я сказала: «Ты уверен? А такая, по-моему, славная мысль была», – и изобразила, будто играю на незримых маракасах, и вот тут я уже, на самом деле, с моим новым подходом чуточку перебрала. Но это – что-то в этом поле – было тем, что я есть в действительности. Когда смеялась, выходило низкое хмыканье мудрого человека – никакой истерики, никакой паники.

Но долго ли это продлится? К обеду члены мои перестали пульсировать: она слишком умела, чтобы хоть в чем-то сделать мне больно по-настоящему. К концу дня я сидела в туалетной кабинке и сглатывала, на пробу, – глобус пока не вернулся, но вот легкость – осталась ли она? Я напрягла плечи и склонила голову, выманивая тревоги на поверхность. Беспорядочный кавардак в доме… да не беда, в общем! Филлип? Он желал моего благословения – моего! Кубелко Бонди? Взгляд уперся в серый линолеумный пол, и я задумалась, сколько других женщин сидело на этом унитазе и пялилось в этот пол. Каждая из них – сердцевина своего собственного мира, и все они жаждут кого-нибудь, в кого вложить любовь, чтобы увидеть свою любовь, увидеть, что у них она теперь есть. Ох, Кубелко, мой мальчик, как давно я тебя не обнимала. Я опустила локти на колени и уронила тяжкую голову в ладони.

В общем, приятно было оказаться порознь, трепетать в послевкусии, но после послевкусия наступало время вновь драться. Теперь, когда глобус размяк, у меня возникло новое осознание всего моего тела. Оно было жестким и дерганым – никакого удовольствия в нем находиться; этого я никогда не замечала, поскольку мне не с чем было сравнить. На той неделе мы занимались этим ежеутренне, перед тем как ей идти на работу. В субботу мы позанимались этим, и после я сразу удалилась; как только мне делалось развязно и щекотно, я больше, на самом деле, не желала находиться с ней рядом – нам было нечего сказать друг другу. Я купила блузку цвета хурмы, которая, как мне виделось, могла понравиться Филлипу, и надела ее прямо в магазине. Подровняла волосы. Я порхала по городу так, чтобы головы поворачивались мне вслед, – или же шагала от головы к голове, покуда те поворачивались. Съела плюшку, сделанную из белой муки и сахара, и поглядела, как парочка рядом со мной скармливает друг дружке омлет. Трудно было поверить, что они играют во взрослые игры, но скорее всего играют – возможно, со своими коллегами или родственниками. Какие они – другие люди? Возможно, некоторые матери и отцы прикидываются, что они дети своих детей, и устраивают кавардак. Или же вдова, быть может, иногда становится своим усопшим супругом и требует от всех воздаяния. Все это очень личное: ничья игра не имеет смысла ни для кого вокруг. Я наблюдала за скучными с виду мужчинами и женщинами, проскакивавшими в автомобилях мимо. Я сомневалась, что у всех у них есть письменные договоры, как у Рут-Энн, но у кого-то есть. У некоторых, вероятно, даже множество. Некоторые договоры уже отменены или переведены на другие лица. Люди, включая меня, развлекались. Я помахала официанту и заказала дорогой напиток из сока, хотя воду давали бесплатно – и с бесплатной добавкой. Развязно ли мне все еще? Да. Развеивается ли оно? Самую малость. У меня в запасе еще много часов.

Когда я вкатилась на подъездную дорожку, было уже темно. Она стояла на крыльце – я даже сумочку не успела положить. Она шваркнула дверью за моей спиной и навалилась мне на плечи с силой, какая может сравнять с землей. Ноги подо мной подломились, я рухнула на четвереньки, ключи загремели по полу.

Но большинство вечеров мы не делали ничего. Я готовила, принимала ванну, читала в постели; она разговаривала по телефону, смотрела телевизор, разогревала замороженную еду. Мы пренебрегали друг другом с ощущением полноты и крепкой закваски. Филлип прислал эс-эм-эс (КИРСТЕН ХОЧЕТ ВАШЕГО РАЗРЕШЕНИЯ НА ОРАЛ.???! НИКАКОГО ДАВЛЕНИЯ. ЖДЕМ ВАШЕ ДОБРО), и я не почувствовала никакой враждебности. О, Кирстен. Может, она была нашей кошкой все последние сто тысяч жизней, вечно на кровати, когтила одеяла, наблюдала за нами. Поздравляю, киса, на сей раз ты – любовница, но главная по-прежнему я. Я чувствовала себя податливой и щедрой. Филлип что-то прорабатывал – вот как я могла бы это обозначить при близком друге, доверительно. Я позволила ему роман с женщиной помоложе.

Ты такая смелая, столько в тебе веры.

Да ничего. Видали мы пламя, видали и дождь, – отвечу я цитатой из песни[7].

Конечно, все это скорее предроман, поскольку мы с ним пока не воссоединились – в традиционном смысле, по крайней мере, в этой жизни. А пламя и дождь – они нас еще ждут. И вот еще что: нет близкого друга, чтобы поговорить доверительно. Но при виде почтальона голову я держала высоко и помахала соседу – махание инициировала я. И даже завязала разговор с Риком, который бродил по двору в особых туфлях, дравших траву.

– Я бы хотела вам заплатить, – объявила я, – за весь ваш тяжкий труд. – Шикарно сказано, однако отчего же нет.

– Нет-нет. Ваш сад – моя оплата. Моей садоводческой жилке нужно место. – Он выставил ладони вперед и оглядел их с любовью, а затем лицо у него затуманилось, словно он вспомнил нечто ужасное. Глубоко вдохнул. – Я на прошлой неделе выкатил ваши мусорные баки.

– Спасибо, – рассмеялась я. – Очень помогли. – И впрямь помог, даже врать не пришлось. – Если вы не против, может, каждую неделю за этим будете присматривать?

– Я б мог, – сказал он тихо, – но я обычно не работаю по вторникам. – Он обратил ко мне нервные глаза. – Мусорный день – среда. Я обычно прихожу по четвергам. Если вы в опасности, пожалуйста, сообщите мне. Я вас защищу.

Происходило что-то скверное – или уже произошло. Я подобрала травинку.

– Почему вы здесь были во вторник?

– Я спрашивал вас, можно ли, если вместо третьего четверга месяца я буду приходить по вторникам. Помните? – Он смотрел вниз, лицо красное.

– Да.

– Мне нужно было в уборную. Я постучал в заднюю дверь, прежде чем войти, но меня не услышали. Но неважно, это ваше личное дело.

Вторник. Что мы делали во вторник? Может, ничего. А может, он ничего не видел.

– Улитки, – сказал Рик.

Во вторник утром она загнала меня в угол на полу. Я сопротивлялась в оборонительной свернутой в клубок позиции, широким задом кверху.

– Мне нужны улитки. – Он пытался сменить тему. – Для сада. Африканские – они разрыхляют.

Если мы его не услышали, такое могло случиться только потому, что Кли выкрикивала словесные оскорбления.

– Я вне опасности, Рик. Это строго обратное тому, что вы думаете, – сказала я.

– Да, я теперь понимаю. Она ваша… это ваше личное дело.

– Нет, это не личное, нет-нет…

Он потрусил прочь, пригвождая траву туфлями.

– Это игра! – взмолилась я, следуя за ним. – Я это для своего здоровья делаю! Я посещаю психотерапевта. – Он оглядывал двор, делая вид, что меня не слышит.

– Четыре или пять хватит, – отозвался он.

– Я добуду семь. Или дюжину. Чертову дюжину – а? – Он ковылял вдоль дома к тротуару. – Сотню улиток! – Выкрикнула я. Но он уже ушел.

Я вдруг стала неуклюжей. Кли накрыла мне рот и схватила за шею еще в прихожей, я не смогла обороняться, поскольку не хотела к ней прикасаться. Перед каждым первобытным порывом возникала пауза: я видела нас глазами бездомного садовника и чувствовала себя непристойно. Обитая вне общества, он не знал о взрослых играх; он был как я до встречи с Рут-Энн, думал, что все, происходящее в жизни, – всамделишное. Наутро я ушла из дома рано, но избегание ее создало другие неудобства. Расцвела головная боль – уровня мигрени; горло угрожающе пульсировало. К полудню я уже лихорадочно пыталась измыслить более клинический способ драться, нечто организованное и почтенное, менее горячечное. Боксерские перчатки? Нет – но это натолкнуло меня на другую мысль.

Я доковыляла до склада, через квартал; Кристоф помог мне перерыть старые запасы.

– Тебе кассета нужна?

– Когда мы перестали выпускать сценарии? В 2000-м?

– Сценарии?

– Типа женщина сидит в парке на скамейке и все такое. До самообороны как физкультуры.

– Это все до 2002-го. Ты что-то такое собираешь к двадцатилетней годовщине?

– Да?

– Тут вот есть несколько с 1996-97-го – годится?

«Битва без биты» (1996) начиналась с симуляции нападения, названной «День в парке». Женщина в веревочных сандалиях присаживается на парковую скамейку, втирает противозагарный лосьон в руки, достает солнечные очки из сумочки и разворачивает газету.

Я отпихнула в сторону багровый спальный мешок Кли и угнездилась на диване, моя сумочка – рядом со мной. Достала противозагарный лосьон. Кли наблюдала из кухни.

– Что вы делаете?

Я медленно закончила втирать лосьон и извлекла солнечные очки.

– Ты нападаешь сразу после того, как я достану газету, – прошептала я. Открыла газету и зевнула, как женщина с кассеты – слегка театрально. Ее звали Дейна какая-то, она когда-то преподавала по выходным. У нее не было ни бицепсов, ни харизмы ее преемницы Шамиры Тай; сомневаюсь, что мы ей вообще платили. Кли помедлила, затем села рядом. Обняла меня за плечи раньше, чем нападавший в записи, но, как и он, принялась груделапать, и поэтому я, как и Дейна, локтедвинула – с воплем «нет!».

Она попыталась стащить меня на пол, чего в той симуляции не было, зато было в следующей, и я перешла к ней.

– Нет! Нет! Нет! – орала я, делая вид, что даю ей коленом в пах. Вскочила на ноги и убежала. Поскольку бежать было не очень куда, я несколько секунд побегала на месте, лицом к стене. И еще немножко побегала – чтобы не разворачиваться. Все представление получилось довольно нелепым. Я сняла солнечные очки и глянула на нее. Она вручила мне газету.

– Заново.

Мы проделали это еще дважды, а затем попыталась прогнать ее через «Урок 2: домашние ловушки», который происходит в кухне. Нанося поддельные удары, я чувствовала себя глупо, но для Кли, кажется, не имело значения, что мы деремся не по-настоящему: она щерилась и оскорбляла меня с новой хулиганской лихостью. На видеодиске нападавший на Дейну был одет в бейсболку козырьком назад и говорил всякое вроде «эй, куколка» или «подь сюда, ляля». В «Уроке 3: странная штука случилась по пути к двери» он урчал из теней «Ам-ам-ам». Само собой, Кли ничего подобного не говорила, но я в некотором роде подсказывала ей его основные блокировки, отшатываясь и ужасаясь, как Дейна, и на клеточном уровне Кли точно знала, что делать – она повидала сотни показательных занятий вроде этого, еще до того, как ей исполнилось пять.

Через час мы обе вымотались, но остались небитыми. Она сжала-сжала мне руку и одарила долгим, странным взглядом, после чего мы обе отправились каждая своим путем. Я закрыла дверь в спальне и покрутила головой. Мигрень прошла; горло было мягким. Я не чувствовала эйфории, однако понимала: годится. Эх, увидел бы Рик «Домашние ловушки», а не то, что мы делали раньше. Сейчас ничего особенного: просто воссоздание симуляции того, что может случиться с женщиной, если она безалаберная.

Пока Кли была на работе, я изучила оставшуюся «Битву без биты». «Урок 4: драки в автомобилях» применял диван и набор автомобильных ключей. «Защита от шайки» оказалась слишком сложной, я ее пропустила. «Женщина спрашивает, как пройти» – проще простого: там у меня была всего одна строчка – «Как пройти в ближайшую аптеку?». Под занавес Дейна попросила позвонить на собственный автоответчик, исполнить десять предельно громких «нет» и прослушать запись: НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ.

– Фу! – сказала она. – Кто эта заполошная женщина, которая орет у вас на автоответчике?! Вы.

Я отрепетировала не только пинки и захваты, но и все диалоги и декорации. Дейна всю себя отдавала этим сценкам: шок, страх, гнев – она показывала не только что делать, но и как чувствовать. Мои любимые моменты – непосредственно перед нападением: отдых на скамейке, непринужденная проходка к двери. Волосы тяжко ниспадали у меня по спине, я слегка покачивала бедрами, зная, что за мной следят – даже охотятся на меня. Интересно было оказаться таким вот человеком – таким уверенным в себе и уязвимым, таким женственным. Дейна могла бы сделать карьеру на таких видео, на все случаи жизни – как просыпаться, отвечать на звонки, выходить из дома: женщины могли бы следовать за ней и учиться, как и что делать, когда на тебя не нападают, как чувствовать себя все остальное время.

Последние три урока оказались слегка неприятными; ясно, почему «Раскрытая ладонь» ни гроша не сделала на этом сериале. Дейна предлагает зрителю собрать кое-какие домашние предметы – футбольный мяч, наволочку, бельевую веревку – и соорудить самодельную голову. «Когда бьете по настоящей голове, она так дергаться не будет, однако некоторая отдача предвидится, и к этому надо быть готовой. Черепа мягче, чем кажутся». К «Уроку 10: пощада и продвинутая пощада» я уже раздумывала, смотрел ли эту запись кто-нибудь из наших до самого конца: Дейна будто занималась какой-то совершенно своей штукой. Придавив каблуками футбольный мяч, она перечисляла причины, почему человеку можно оставить жизнь. «У него маленькие дети. У него домашние животные, которых вряд ли кто-то возьмет себе, – скажем, вонючая старая собака без зубов. Убьете ли вы и собаку, убив ее хозяина? Возможно, стоит спросить, есть ли у него домашние питомцы, а затем потребовать фотокарточку или описание состояния здоровья питомца. И наконец: религиозные причины. Все это личные мотивы и находятся вне темы этого видео, но в религиях некоторых людей убийство недопустимо даже в порядке самообороны. Если не уверены – уточните в вашей церкви, синагоге или мечети по месту жительства».

Наутро я глубоко вдохнула и приблизилась к дивану и к Кли. У меня был к ней вопрос.

– Ты не знаешь, кхм, где ближайшая аптека?

Она сморгнула; растерянные полсекунды. Затем левая ноздря у нее выгнулась, глаза ужесточились.

– Да, знаю, – сказала она, медленно вставая. Не та реплика, но довольно похоже.

Я репетировала свежие сценарии каждый вечер, пока она была на работе, и вводила их по утрам, перед тем как ей уйти. Несколько дней это было увлекательно – показывать их один за другим, словно они только что пригрезились моему личному очень творческому уму. Но вскоре стало очень раздражать, что Кли делала и говорила многое, никак не вязавшееся с нападавшим на Дейну. Было бы гораздо проще, если б она посмотрела диск и выучила свою роль. В ее выходной я оставила «Битву без биты» на журнальном столике, пока она спала. Я проделала это, не очень-то задумываясь, села в машину и отправилась на работу. На светофоре, пока горел красный, я втянула весь воздух и замерла. Что я наделала? Когда включит диск, она поймет, что я репетировала движения перед телевизором и запоминала реплики, будто для меня это важно. Щеки у меня вспыхнули от смущения – теперь она увидит меня, увидит, кто я есть на самом деле. Женщина, чья женственность повторяет за другой женщиной.

– Потрогай мне лоб, – попросила я Джима. – Миллион градусов?

– Он не горячий, но потный. И ты бледная.

Я воображала, как она сидит на диване и нажимает пульте «пуск». Каждый жест, каждый крик, каждый пылкий взгляд и рык, произведенные мной за прошедшую неделю, были Дейнины. Ты кто? – правомерно спросит она. – Ты Дейна? Ты вообще хоть знаешь, кто ты? Нет, – всхлипну я, – нет, не знаю. Джим принес мне градусник.

– Этот нужно совать в ухо. Или ты просто хочешь домой поехать?

– Нет-нет. Домой не могу. – Я легла на пол. В полдень Филлип прислал эс-эм-эс с одним-единственным вопросительным знаком и крошечным мультяшным эмотиконом в виде часиков. Он прождал уже два месяца. Всего два месяца назад моя жизнь была упорядоченной и мирной. Я перекатилась на живот и помолилась Филлипу, чтобы он избавил меня от положения, в которое я себя загнала. Какой эмотикон подходит к Вознеси меня к себе в пентхаус и приголубь меня как муж? Джим возложил мокрое бумажное полотенце мне на лоб.

В семь вечера Накако попросила меня включить сигнализацию, когда буду уходить.

– Вы же знаете шифр, да?

Я поднялась с пола, выбралась вон вместе с ней и, дрожа, отправилась домой. Оставила машину на подъездной дорожке и заставила себя выйти наружу, готовясь к осмеянию.

Но странная штука случилась на пути к двери.

– Ам-ам-ам, – произнес голос из теней. Она вышла вразвалку и положила руку мне на поясницу. На ней была бейсболка козырьком назад.

– Отойди! – рявкнула я, и она отстранилась в точности на одну, две, три секунды, после чего навалилась. Следующие пять минут доказали, что соседям все равно, жива я или мертва.

Когда наконец добралась до входной двери, я заперла ее за собой и улыбнулась, трогая себя за щеки. Конечно, никаких настоящих слез, но я растрогалась. Она, похоже, тренировалась весь день, репетируя перед телевизором. Любые два недруга способны драться от гнева, но тут у нас имелось нечто редкое. Это мне напомнило рождественский футбольный матч между противниками в Первой или Второй мировой войне. Она все еще была мне отвратительна, наутро я все еще стреляла бы в нее в бою, но до рассвета у нас матч.

На следующий вечер мы отработали весь диск, по порядку. «Защита от шайки» оказалась самой путаной, поскольку там было два нехороших человека и еще один, весь в джинсе, который не хотел неприятностей. «Эй, – говорил он другим, – это не клево. Давайте смываться». Кли без всякого предупреждения переключалась с роли на роль между тремя мужчинами; мне приходилось постоянно останавливаться и соображать заново.

– Что ты делаешь? – шипела она. – Я тут.

– Ты который?

Она помедлила. До сих пор прямых отсылок к видео или к тому, что мы кто-то еще, а не сердитые мы сами, не возникало.

– Я первый мужчина, – сказала она.

– Который в джинсе?

– Первый нехороший человек.

Соль была в том, как она стояла, когда это произнесла: ноги широко расставлены, крупные руки – наизготовку. В точности как злодей из тех, что приезжают в сонный городок и творят всевозможные злодейства, после чего уносятся прочь. Она не была исторически самым первым нехорошим человеком, однако первым из всех мною встреченных – из тех, у кого были длинные белокурые волосы и розовые велюровые штаны. Она нетерпеливо щелкнула жвачкой.

Мы проскочили остаток сцены и затем еще дважды повторили ее. Получалось как кадриль или теннис, сказала я Рут-Энн на следующей неделе.

– Когда выучил движения, это уже в крови – настоящие каникулы для мозгов.

– Таким образом, вы бы описали это удовольствие как?..

– Немножко театрализованное, но в основном спортивное. И я поражена донельзя, поскольку в спорте никогда не преуспевала.

– А для Кли? Как вы думаете, ее удовольствие – тоже спортивное?

– Нет. – Я потупилась. Не мое это было дело – судить.

– Считаете, это что-то другое?

– Для нее это, возможно, не игра, а, может, все по-настоящему. Она «мизогинист» или что-то в этом роде. Это ее штука. – Я описала волчий азарт, охватывавший ее, когда она симулировала. – Конечно, это по вашей части, не по моей. Думаете, тут что-то психологическое?

– Ну, это широкое понятие.

– Но точное, правда?

– Ладно, разумеется, – сказала она ворчливо. Она думала, что я пытаюсь добыть два диагноза по цене одного.

– Ясно, – сдалась я, вскинув обе ладони. Чтобы сменить тему, я показала на отягощенные на вид китайские картонки из-под еды, выстроившиеся у нее на столе. – Это все из вас?

– Я пью много воды, – сказала она и погладила свою бутылку с водой. – В конце дня я их забираю и опорожняю в уборной, разом.

– В местной уборной или дома в уборной?

– В местной уборной! – рассмеялась она. – Представляете? Я везу домой мильон контейнеров с мочой и фекалиями? Вот гадость-то!

Она изобразила, как ведет машину, и мы обе над этим посмеялись. Действительно, очень смешная картинка получалась. Дружеский смех всегда подчеркивал, что мы не друзья. Этот смех – ненастоящий, не такой, как дома.

Она все вела машину, а я вытрясла из себя еще один смешок. Чего она не останавливается?

– А ну как это для нее по-настоящему? – сказала она, внезапно опустив руки. – Настоящее приходит и уходит – и не очень интересно.

Глава шестая

Благотворительный вечер «Раскрытой ладони» – ежегодная морока, к тому же не очень выгодная, но я всякий раз, когда наряжаюсь к нему, взбудоражена – зная, что и Филлип тоже наряжается. Будь все это в кино, они бы показывали попеременно: я натягиваю колготки, Филлип начищает ботинки, я расчесываю волосы – и так далее. Было время, когда я видела его вне конторы лишь раз, а теперь могла сказать: Он постоянно шлет мне эс-эм-эс, – и это не вранье. Когда увидит меня в новой блузке цвета хурмы, он, вероятно, смутится или устыдится своих эс-эм-эс. «Эй, – скажу я, – посмотри сюда. – Покажу на свои глаза. – В этих отношениях нет места стыду, ага?» Дернет ли он меня к себе за мое ожерелье с продуктовой ярмарки, которое я решила надеть опять? Что тогда случится дальше? Кому-то придется везти Кли домой, я могу оказаться занятой. Предупрежу ее, когда она выйдет из душа. Зачем она вообще едет? Благотворительные вечера «Раскрытой ладони» она не посещала с тех пор, как была еще маленькой девочкой и носилась по всему танцполу.

Когда она протопала вон из душа, я передумала: дуэнья ей необходима. Ее маечка вынуждала человека смотреть на нее даже против собственного желания. Майка представляла собой два клочка черной ткани, пришитых к громадному золотому кольцу – небезопасный для улицы наряд. Заброшу ее домой по дороге к Филлипу, если потребуется.

– А напитки будут? – спросила она по дороге к Залу содружества пресвитерианцев. Ее духмяные ноги попирали торпеду; она где-то откопала туфли на высоченных каблуках и с многочисленными перекрещивавшимися ремешками и пряжками.

– Не алкогольные. Тебе это все не покажется прикольным. – Она сменила тренировочные штаны на очень, очень тесные джинсы. Джинсы напомнили мне о Кирстен. Он не посмеет ее привезти.

– Ничего. Джим раздобыл для меня кое-что.

– Джим из «Раскрытой ладони»? Он принесет тебе алкоголь?

– Нет, другое. Увидите.

Остаток пути мы молчали.

Сюзэнн и Карл обняли дочь, а Кли удивила меня, позволив это. Я стояла рядом с затяжным трехсторонним объятием, как охранник или ассистент.

– Шерил! – проквохтала Сюзэнн, когда объятие распалось. – Что у тебя с ногами?

Мы все посмотрели на мои голени. Полосатые от синяков, оставленных еще при старом методе.

Филлип пока не объявился. Девушки из «Пни Это» показывали приемы самообороны под рэп-музыку, а затем к работе приступил ди-джей. Я спросила, не кажется ли ему звук чуточку громковатым.

– По-моему, слишком тихо, – проорал он, приподняв один наушник с головы.

– Ну, не вкручивайте громче тогда.

– Что?

– Как есть – отлично! – Показала ему знаком «окей».

Пока буфетчик объяснял мне какую-то неувязку с кофе-машиной, я наблюдала, как Кли болтает с девушками из «Пни Это». Все они были одеты в точности как Кли, и, похоже, она с кем-то из них была знакома – возможно, с дочерями друзей ее родителей. Я попыталась вообразить, как прохожу по нашим сценариям с одной из этих девушек – с каштановой челкой, она что-то показывала Кли в телефоне.

– Значит, нам выдавать меньше кофе? Или разбавлять?

– Выдавайте меньше.

Немыслимо: девушка с каштановой челкой была совсем девочкой. Кли время от времени посматривала на меня; я отводила взгляд. Видеть ее на людях, с родителями, сбивало с толку. Ди-джей поставил песню, которая оказалась всеми любимой, и девушки ринулись на танцпол, вскинув руки. Они танцевали в стиле «хип-хоп», а Карл извивался меж ними целенаправленно по-дурацки, и девушки из «Пни Это» потешались. Он заметил меня, позвал. Я вцепилась в шею – объяснить, что я по шею в организационных обязанностях. Незримое лассо взвилось у него над головой: он меня заарканил. Все вокруг смотрели на нас, и я позволила втащить себя на танцпол. Кли бросила единственный взгляд на мои бедра, вихлявшиеся в жатой этнической юбке, и с ужасом отвернулась. Я немножко подрыгалась, чтобы показать всем, как мне весело, и посмотрела за девушками, выполнявшими движения, больше подходившие для стрип-клуба, чем для благотворительного вечера по самообороне. Все были на высоких каблуках – ни одна не убежит от обидчика, не говоря уже о причиняемых самим себе болях в стопах, от которых они, без сомнения, страдали.

– Опля! – все кричали и кричали они. – Опля! – Это вообще слово? Или это вопли? Люди смотрели на меня странно: возможно, я нее попадала «в ритм» или что-то такое. Где же Филлип? Кто-то наткнулся на меня, и я развернулась испепелить взглядом. Кли. Она еще раз меня толкнула – словно можно было б подраться прямо здесь, побороться на полу. Или это у нее такая манера танцевать. Она опять толкнула меня – и теперь приложила руку мне к животу, стоя сзади, придерживая меня так, что ритмы у нас начали поневоле совпадать. Я огляделась по сторонам и осознала, что это и впрямь танец – многие делали так же. Лица Кли мне не было видно, однако я догадывалась, что ей это казалось забавным, она пыталась повеселить других девушек. Ха, порезвиться и я могла – минутку, но песня все продолжалась и продолжалась, и положение, начистоту говоря, представлялось непристойным. По виду Сюзэнн было ясно, что и она того же мнения. Изобразив легкое шимми, я выскользнула из танца. В кармане завибрировал телефон.

Филлип. В его эс-эм-эс о Кирстен не упоминалось. Дело касалось исключительно меня и недвусмысленно являло его истинные чувства о нас с ним.

ОТПРАВИЛ ПОЖЕРТВОВАНИЕ, ПЖЛСТ ПРИШЛИТЕ ЧЕК, КОГДА БУДЕТ СЕК.

Скучная почтенная эс-эм-эс скучной почтенной женщине. Мы никогда не были парой, ни на каком уровне, ни в какой жизни. Но постойте-ка – телефон вновь затрясся. Может, он пошутил, и эта эс-эм-эс – «Я пошутил».

НАДЕЮСЬ ВЕЧЕР УДАЛСЯ НА СЛАВУ!

Вежливость даже хуже скуки. Я слишком долго тянула с решением, и вот моя кара. Под грохот музыки писать было трудно. Я перешла на прописные, как и он, вопя в темноту.

Я БЛИЗКА К РЕШЕНИЮ!

Уставилась на телефон, ждала. Нет ответа.

Добавила: :)

Нет ответа.

Я прождала еще двадцать минут. Нет ответа. Я угрюмо вперялась в море танцевавших людей. Пора домой. Дальше справится Джим. Я сказала Кли, что собираюсь уезжать, и она, к моему удивлению, тут же вышла с танцпола.

– Погодите, найду Джима.

Джим отнес что-то ко мне в багажник. Спросил Кли, зачем ей это, она пожала плечами. Оно было завернуто в цветастую тряпку. В зеркале заднего обзора это нечто словно шевелилось.

– Что там?

– Увидите, – сказала Кли.

Она забрала это с собой в ванную. Через несколько минут я почувствовала, что меня хлопают по плечу. На ней было полное батальное облачение. Я его не видела с конца девяностых – исполинская голова и перчатки, подплечники и паховый щиток. Она тут же принялась меня лапать, без всякого сценария. Словно на меня напало чудовище, что-то из кошмаров. Я отставила симуляции и дралась насмерть. Ни пощады, ни продвинутой пощады – до крови. Я колотила Филлипа по лысеющей голове и Кирстен в ее плоский живот, я тузила обоих одновременно, колотя словно дверью.

– Ой-ой-ой, – сказала она, перехватив мне руки, – потише.

Я стала потише.

Кли почти не двигалась, не столько нападая на меня, сколько надвигаясь на меня своим объемистым телом. Мои медленные удары походили на тай-цзи. Чуть погодя инопланетянин с громадной башкой попросту пришпилил меня. Или же удерживал меня. Истекла странная минута. Я досчитала до семидесяти и кашлянула. Она отковыляла назад и стащила с себя пенопластовую голову. Волосы спутаны, лицо потное и красное.

– Дурацкая затея, – сказала она. Никаких жим-жим.

На следующий день Кли объявила, что переходит на две недели ночных смен. По утрам, отправляясь в контору, я прокрадывалась мимо нее, чтобы не будить. Скучала ли она по симуляциям? Вроде нет. Мне же и работать, и спать стало трудно. Телефон оставался очень неподвижен. С тех пор как я ответила, мы с Филлипом оказались в тупике. Я жалела о смайлике. Время от времени я шла в уборную в пять утра, когда она появлялась дома, просто чтобы показать ей, что не сплю и готова, но она не обращала на меня внимания, смотрела телевизор, странно натянув футболку на голову, как человек, заблудившийся в пустыне. Подушка часто оказывалась у нее на лице, и я не знала наверняка, окуклилась ли она в своем спальном мешке или все еще на работе. Однажды я погладила подушку, и она села прямо в спальнике, словно пробудившаяся мумия, волосы всклокочены, глаза безумны.

– Прости, – прошептала я. – Не была уверена, тут ли ты. – Она уставилась на меня выжидательно, словно сейчас ей дадут другое объяснение. – Спальник у тебя такой пухлый, – переформулировала я, – что иногда с виду и не скажешь… ну и я просто… – Она вновь сунула голову под подушку.

К концу второй недели она спала весь день напролет, а затем сидела в душе, который, казалось, никогда не завершится. Пока она была в ванной, Филлип написал: ВАННА. ВЗАИМНОЕ НАМЫЛИВАНИЕ НО НИЧЕГО БОЛЬШЕ. И далее: РЕШЕНИЕ ВСЕ ЕЩЕ БЛИЗКО? Он по-прежнему ждал меня, ну разумеется. Однако вместо облегчения я взбудоражилась еще больше. Забегала по кухне. Душ все лил и лил. Определить, сколько галлонов в минуту, нетрудно – ведром. Когда воду наконец выключили, я проверила по часам – сорок пять минут. Мы ни разу не обсуждали разделение коммунальных расходов, но, вероятно, час настал. Две квитанции – или она отдает мне половину? А это что за звук? Фен. Она сушила волосы феном. Из ванной она вышла в свободных штанах и шелковистой блузке, волосы – теплая, сияющая волна. Ноги намазаны каким-то ментоловым антигрибковым кремом. Если она собиралась куда-то, «День в парке» был бы отличным вариантом – и не очень длинным. Тогда дом останется в моем распоряжении. Я закинула сумочку на плечо, прошлась по гостиной и затем уселась на «парковой скамейке». Она глянула на мою сумочку.

– Собираетесь куда-то?

– Нет… – ответила я с намеком.

– И я нет.

Вечер был долгим. Она прибралась в гостиной, вымыла свою посуду. В некий миг я застала ее перед книжным шкафом, голова склонена вбок.

– У вас есть любимые? – спросила она.

– Не-а. – Что бы ни она ни делала, мне становилось чрезвычайно напряженно. При выключенном телевизоре не было ни отдельности, ни чувства личного пространства.

– Но вы все читали?

– Да.

– Хм-м-м. – Она пробежала пальцем по корешкам, ожидая рекомендации. У нее в прямых волосах виднелась декоративная заколка. Я смотрела на нее и не понимала, что это.

– Это?.. – Я показала на заколку. – В ней страз? – Совсем не ее стиль – вдето словно случайно, как застрявшая веточка.

– А чего такого?

– Ничего. Просто не была уверена, что ты в курсе про нее.

– А как не в курсе-то? Ясно же, я ее туда сама воткнула. – Она поправила заколку и стащила с полки книгу под названием «Мипам»[8].

– Это тибетский роман, – предупредила я. – Написан в тысяча восемьсот каком-то.

– Интересно.

Она опрятно села на диван, словно это был исключительно он, а не ее кровать, не скамейка в парке и не автомобильное сиденье. Книга лежала раскрытой у нее на коленях, и она читала – или делала вид. Чуть погодя я сдалась и ушла спать.

Наутро она облачилась в свои обычные тренировочные штаны и майку.

– Моя подруга Кейт собирается погостить, – сказала она холодно. – Поспит в гладильном чулане.

– Отлично. – Но отлично не было. Как мы можем чем бы то ни было заниматься, когда здесь подруга Кейт? С тех пор как мы в последний раз играли сценарий, прошло уже больше двух недель. Мой глобус вернулся, я ощущала, что мне туго везде, взвинченно, того и гляди сорвусь. Хоть разок бы устроили что-нибудь – и мне было бы плевать, кто там в гостях.

– Она уже в пути, – сказала Кли. – Час назад выехала из Охая.

Я поставила раскладушку в гладильном чулане. Выложила полотенце и мятную конфетку без сахара.

– Явится в любую секунду, – сказала она.

Я вытряхнула немного соды в мусорку.

– Ставит машину, – сказала Кли. Замерла у меня за спиной. Я обернулась. Мы оказались лицом к лицу. Она слегка посмеялась, изумленно качая головой. Что? Что мне нужно сделать, чтобы все случилось? Ощущение как от благотворительного вечера, опять, словно происходил хип-хоп, о котором понимали все, кроме меня.

– Опля? – сказала я.

Лоб у нее нахмурился от непонимания. В дверь позвонили.

Кейт оказалась крупной азиатской девушкой с громким смехом и крошечным золотым распятием, свисавшим между грудями. К ее грузовику оказалось прицеплено диковинное транспортное средство. Войдя в дом, она сказала:

– Дайте-ка мне попку, – и цапнула Кли за зад. Следом подставила свой, и Кли по нему хлопнула.

– Это мы так даем пять, – сказала Кейт, подходя ко мне с широкой улыбкой. Я вскинула руку, показывая, что предпочитаю традиционный способ. Она выдала мне «тапперверовский» контейнер с вареными спагетти.

– Не думайте, что вам придется меня кормить, я буду есть вот это.

Я пряталась у себя в спальне, пока они не ушли на улицу оглядеть штуку, пристегнутую к грузовику Кейт. Я вновь установила себе столик, включила компьютер и принялась за работу. На подъездной дорожке раздался чудовищный грохот. Я выскочила на крыльце, готовясь увидеть дым, однако Кли с Кейт просто громко трепались рядом с оглушительным транспортным средством, работавшим на холостых оборотах.

– Это типа как обычный внедорожник, только везде разрешенный, – орала Кейт. Она курила.

– У него нет лошадиных сил, как у обычного внедорожника, – орала Кли.

– Для своего размера – те же силы, и даже больше, вообще-то. Если увеличить до обычных размеров, выйдет больше лошадиных сил.

– Если увеличить только заднюю часть, будет смотреться один в один как ты.

Обе рассмеялись. Кейт бросила сигарету мне на подъездную дорожку.

– У меня жопа здоровенная.

– Еще какая здоровенная.

– Шону нравится. Говорит, ему нравится в ней блудить.

– Я думала, вы больше не тусуете вместе.

– Не тусуем. Он просто приезжает, забирается ко мне в жопу ненадолго и валит. – Я посмотрела по сторонам, размышляя, до какой степени соседям нравится эта беседа. – Честно, она такая громадная, что я его даже не чувствую. Отец мой, значит, прав был?

– Ага, она полная Биби. Не как миссис Биби, но плохо дело.

– Она точняк похожа.

Она – это я? Похожа на кого?

Я сбежала по ступенькам, вопя «эй», и они умолкли. Кли пнула здоровенную покрышку и вдруг вскочила в седло и рванула с места – с рвущим уши ревом. Мы смотрели, как она остановилась в конце квартала, издала победный вопль и проорала что-то неразборчивое.

– Кто такая миссис Биби?

Кейт посмеялась в тыльную сторону ладони до странного изящно. Вероятно, у нее крохотная изящная мать.

– Вы слышали? Ой блин, мы просто дурака валяли! – Она вгляделась мне в лицо – не рассердилась ли я. – Кли права. Ей нравится изображать из себя крутую, но она совершенная няша, если узнать поближе. Я зову ее Принцесса Ягодка. – Она нервно рассмеялась и покрутила кольцо на мизинце. – Думаю, вы знаете моего отца. Его зовут Марк Квон.

Марк Квон, разведенный алкоголик, с которым Сюзэнн свела меня много лет назад. Это ее отец. Кейт Квон.

Принцесса Ягодка с ревом вернулась к нам.

– Во он прет-то как бешеный! – Она сделала пару кругов, затем спрыгнула.

Кейт погладила седло.

– Теперь ваша очередь, Шерил.

– Не стоит. Вряд ли у меня какие нужно права для вождения…

Кли подвела меня к этому гротескному жуку.

– На мотоцикле катались?

– Нет.

– Это проще. Залезайте.

Я залезла.

– Вот газ, вот тормоз. Развлекайтесь.

Я нажала на газ с малейшим возможным усилием. Кейт и Кли наблюдали, как я очень, очень медленно отъехала от обочины и далее, как женщина верхом на исполинской черепахе, постепенно покатилась по улице. Интересно было оказаться так высоко и не в закрытом пространстве. Я по своему кварталу в подобной вальяжной манере не перемещалась ни разу в жизни. Дома соседей смотрелись незнакомыми, почти обесцвеченными. Пум-пум мотора заглушал все обычные звуки: я находилась внутри шумового пузыря. Беззвучно лаяла собака, молодая мама в пляжной шляпе мазала кремом от загара вопившие лица двух карапузов. Пока я катилась мимо, они затихли. Близнецы. Я их прежде никогда не видела. Да вот видела все же.

Ты куда? – спросили они хором.

До конца квартала, кажется.

Но ты за нами вернешься?

Вернусь, но не сегодня.

Они приуныли, оба. Эдак оба они – Кубелко Бонди. Чего эта душа так давно кружит вокруг меня? Осталась юной или тоже стареет? И не разуверится ли она во мне рано или поздно? Неправильный вопрос – очевидно, это я разуверюсь. Просто привычка уже такая – как запоминать номера машин. Дурацкий тик, вот и все. Я нажала на газ, и мотовездеход рванул вперед, ревя до следующего квартала. Грохот вытряс из моей головы все. До чего волшебный способ перемещаться. Я всегда считала подобные машины игрушками необразованных людей, которым плевать на окружающую среду, но, может, они и не таковы. Может, это такая медитация. Я почувствовала связь со всем вокруг, а шум мотора удерживал меня на уровне пробужденности, к какому я не привыкла. Я просыпалась и затем просыпалась заново, а потом просыпалась еще больше. Неужели все неотесанное – на самом деле мистическое? А как же огнестрельное оружие? Я развернулась. Кли и Кейт были крошечные, но я их видела – они ожесточенно махали мне возвращаться. Я попыталась выжать газ до упора. В мгновение ока надвинулась на них, и они, вереща, бросились прочь с дороги.

Они захотели устроить вечеринку.

– Это не вечеринка. Это просто кое-кто из наших с Кли друзей из старших классов, которые теперь тут живут, – сказала Кейт. – Из старых одноклассников. Да? – Кли кивнула. Она неторопливо листала страницы журнала, вновь увлеченно не обращая на меня внимания.

– Я не могу позволить ничего такого, что обесценивает пространство дома, – сказала я. – У этого есть предел.

– Ценность дома не убавится точно, – сказала Кейт.

– Громкая музыка будет?

– Ни в коем случае, – сказала она. – Я вообще музыку не слушаю.

– А питие?

– Никакого.

– Вам предстоит потом прибраться.

– Обожаю прибираться; это, типа, у меня феня.

– Ну, тогда, думаю, маленькое собрание одноклассников – не беда.

– Я вот подумываю, может, прям сейчас? И, если честно, кто-то, глядишь, и будет пить. Но я им скажу, чтоб бутылки клали в бумажные пакеты, если хотите.

Сначала явилась большая компания шумных девиц. Затем – компания юнцов, и Кейт подключила свой телефон к моей стереосистеме – проводком, который принес кто-то из юнцов. Они убрали мои мексиканские сувениры с динамиков, что я оценила по достоинству. У меня зажужжал телефон. ОНА ТОЛЬКО ЧТО МИНУТУ ИЛИ ДВЕ ДЕРЖАЛА МОЙ НАБРЯКШИЙ ЧЛЕН, НО НИКАКИХ ДВИЖЕНИЙ.

Затем кто-то из юношей выкрутил звук до абсолютного максимума, из-за чего всем пришлось орать, чтобы говорить.

А дальше последовал непрерывный поток девиц и юнцов.

Затем я отправилась в гладильный чулан и распечатала объявление о шуме, для соседей, в шести экземплярах. Оказавшись снаружи, я осознала, что музыку слышно всему кварталу и шести экземпляров недостаточно. Отправилась распечатать еще; юнцы и девицы играли в игру, в которой предполагалось брызгаться алкоголем.

ПРИЗНАЮ, ХОЧУ СЛИТЬ ЕЙ В РОТ.

И сразу следом: СОЖАЛЕЮ О ПОСЛЕДНЕЙ ЭСЭМЭС, БЕЗВКУСИЦА, НЕДОСТАТОК УВАЖЕНИЯ К КИРСТЕН. НАДЕЮСЬ, ВЫ СМОЖЕТЕ ПРОПУСТИТЬ ТО СООБЩЕНИЕ МИМО. ЖДЕМ ВАШЕГО РЕШЕНИЯ. НЕ СПЕШИТЕ!

Пришли какие-то мужчины. Молодо они не выглядели, один вообще мог быть моего возраста. Он поглядел на меня с ухмылкой. Кажется, они принесли наркотики. Определенно гашиш или ганджу, а может, и еще что-то. Уборной воспользоваться не получалось: я ждала в очереди больше двадцати минут, пока не влезла Кейт и не проорала:

– Люди, люди, люди! Эта женщина – хозяйка дома! Ее зовут миссис Биби! Пустите ее без очереди! – Она была очень пьяна. Я сказала ей спасибо, а она вместо пожалуйста провопила: – Люди типа меня – они такие! – и вручила мне свой напиток.

– Это алкогольное? – заорала я.

– Это пунш! – проверещала она мне в ухо.

Я пила его, пока пи́сала, чтобы сэкономить время, хотя больше времени мне сейчас не требовалось. На вкус – алкогольное. Все полотенца валялись на полу, пол был мокрый. ХОТИТЕ ЕЕ ФОТО? – прислал он сообщение. Я его стерла.

Прислонившись к стене в гостиной, я наблюдала за Кли. Она вскочила какому-то юноше на закорки и орала:

– Нарушение в игре! Нарушение в игре! – и размахивала рукой. Она знала, что я за ней смотрю. Теперь она говорила: – Блин, подруга, бриться надо! – а Кейт:

– Нет, не надо, я азиатка! – Я видела, как они обе задрали ноги, чтобы разные юноши сравнивали. Бедная Кейт – ей, по необходимости такой заурядной, достался в друзья человек с внешностью, как у Кли. Человек, чьи глаза, пусть и далековато от носа, были экзотического кошачьего разреза, волосы – такие сонные и золотые, что, казалось, беспрестанно, словно вода, колышутся, даже на фотоснимках, которые я видела в интернете – где она в каком-то общепите показывает бандитские знаки пальцами. Человек, чей рот нельзя показывать публике, он слишком нежен. Я смотрела на потные, распаленные лица двух юношей, которых Кейт призвала на оценку ног. Она верещала: – Закройте глаза, чтоб не знать, где чья! – Юноши терли руками ногу и вонючую стопу Кли, а та смотрела прямо на меня. Я вернула ей взгляд. Симуляцией мы не занимались уже почти три недели. Почему она все еще здесь? Телефон завибрировал.

Я сощурилась на снимок на экране. Кирстен была коротышкой с широкими плечами и грязновато-белобрысыми волосами до подбородка – либо сальными от массажного масла, либо от природы очень вислыми. На ней были очки в джон-ленноновской оправе с круглыми стеклами, штаны для каратэ и белая футболка с нарисованным танцующим аллигатором. У аллигатора зеленые, черные и красные дреды, надпись под ним гласила «ДокРокРодил, Чувак». Улыбка у Кирстен широченная и полная надежды, сплошь слюнявые десны. Маленькие глазки натужно вытаращены, руки вытянуты к зрителю, как у неуверенной оперной певицы. Или как у подростка. Еще менее привлекательна, чем я в ее возрасте.

Когда я подняла взгляд, Кли уже исчезла. Я вышла на улицу, там ее тоже не нашлось. Вероятно, в чьей-нибудь машине, чем-то с кем-то занимается. Я потерла голову сбоку: гудит. Может, я умирала или опьянела. Вышла на середину улицы и двинулась вдоль квартала. Пешком вспомнить, чей это был дом, оказалось трудно, пока я не заметила близнецов в окне. Лишь их очертания сквозь желтые занавески. Поскольку они были близнецы, все, чем они занимались, получалось отраженным, как чернильные кляксы, симметричная бабочка, разлитое молоко, череп коровы. Я все еще улавливала низы ударных, но в общем стало тихо, и я набрала номер.

Филлип ответил мгновенно.

– Шерил?

– Я решила, – сказала я, взгляд уперся в желтую занавеску.

Он выдохнул тугой смешок.

– Боюсь, я вас замучил.

– Да, определенно, однако я пришла к выводу.

– Некоторые мои эс-эм-эсы были довольно-таки неприличными.

– Все до единой.

– Я не был уверен, получили вы их все или нет.

– Получила.

– Потому что вы не всегда отвечали. Я говорил и говорил Кирстен, до чего вы заняты.

– Я не занята.

– Ну, разумеется, в вашей жизни не битком бессмысленной деятельности, как у всех остальных.

– У меня просто не было ответа.

– Это я и говорил Кирстен. Вы получили мое сообщение, которое я только что послал? Фотографию?

– Получила.

Он умолк. Свет в спальне выключился, желтая занавеска потемнела.

– Сказать сейчас решение?

– Да, конечно.

– Вперед.

Когда я вернулась, Кли и четверо других людей стояли на диване и пели песню, которая не показалась англоязычной. Та ее часть, которая им нравилась больше всего, звучала так: джидди-джидди-джидди-ра-ра. Филлип уже вступил в половой акт с Кирстен, я чувствовала это – с его точки зрения. Я была в нем, в ней. Каждый раз, когда Кли пела «джидди-джидди-джидди-ра-ра», она двигала тазом вперед, в ритм, грудь у нее подпрыгивала. Милый боже, ты глянь на эти буфера, пыхтел Филлип. Я прошептала это слово:

– Буфера.

Он желал тереть ее через джинсы. Джидди-джидди-джидди-ра-ра. И слить ей в рот. Взаимное намыливание. Джидди-джидди-джидди-ра-ра. Член у меня набряк. Песня приближалась к апогею, Кли и другие девицы – уродливые – прыгали все быстрее и быстрее, а мужчины орали, надрывая легкие, это уже и не песня была, а вой – он доставлял им удовольствие.

Я ушла к себе в комнату, заперла дверь, сняла с нее багровый лифчик на глянцевых-глянцевых бретельках и вжала свою лысеющую голову ей в буфера. Моя крупная волосатая ладонь пробралась к ней в джинсы, мои пальцы с толстыми кургузыми пальцами скользнули к ней в кису. Она была мокрая, поскуливала. «Филлип, – стенала она, – вставь мне». И я молча и с силой занялась любовью ей в рот. Такую молодую женщину он и заслуживал – секс-бомбу, а не девочку с крысиным личиком.

После столь долгого нагнетания разрядка случилась мгновенная и невероятная. Когда я слила, беспорядок сделался жуткий, кругом семя. Не только у нее в прическе, на буферах и на лице, но и по всему моему покрывалу и на коврике. Плеть семени зацепила даже туалетный столик, обдав щетку для волос, шкатулку с серьгами и фотокарточку моей матери в юности.

Прибраться они не помогли. Они прикинулись – примерно в полдень Кейт подобрала несколько пустых пивных бутылок и спросила, где мусорка, но, когда я сказала:

– Это годится в переработку, – у нее сделался изможденный вид, и она села. Кли нетвердо бродила по дому в шортах и майке, на затылке колтун. Обе были очень похмельные.

Поначалу я думала, что, может, это впервые и сильно связано с пуншем. Но пока я пылесосила, мыла, промокала и вытирала со стен, мне приходилось то и дело поглядывать вниз – убедиться, что я не пульсирую и не набухаю зримо: столько у меня было энергии, трепетавшей в паху. Для меня это оказался новый опыт. Когда Кли раздвинула ноги, чтобы я смогла протереть журнальный столик между ними, мне пришлось положить губку и отвести себя в спальню. Я держала ладонь поверх стонавшего рта Кли, чтобы не услышала Кейт. Не свою ладонь – Филлипову. Он вбивал ей так жестко, что сотрясались его косматые уши.

На закате Кейт заказала пиццу.

– Это «пицца благодарности», – сказала она. – Спасибо вам.

Кли набросилась, я погрызла клинышек.

– Отец женился еще раз, кстати, – сказала Кейт, жуя, вежливо прикрывшись ладошкой.

Я улыбнулась и кивнула. Едва могла вспомнить, как он выглядит, но сказать такое было бы невежливо.

– Нам было хорошо вместе, но мы виделись всего один раз.

– Вы помните, что на вас было? – спросила Кейт.

Кли резко глянула на нее.

– Нет, – рассмеялась я. – Давнее дело.

Кейт отхлебнула газировки и откашлялась.

– Папа говорил – ой! – Она умолкла – осмотреть место, куда ее пнула Кли. – Папа говорил, что вы оделись как лесбиянка.

Я улыбнулась. Марка Квона и то, как он раздул мою неспособность его увлечь, представить было легко; он попросту весь в этом. Кли отвернулась, словно разговор оказался невыносимо скучным.

– Он так и сказал?

– Ага. Так что на вас было?

– Не помню. – Но теперь, когда она спросила, я внезапно вспомнила.

– Типа того, что на вас сейчас? – Она показала на мои брюки и заправленную в них футболку.

– Нет, это у меня для уборки. Нет, думаю, было длинное зеленое платье со множеством пуговиц спереди. Вельветовое. – Оно у меня до сих пор.

Кейт это почему-то показалось смешным: она расхохоталась и глядела на Кли, разинув рот, пока та наконец не улыбнулась.

Кейт все очень понравилось. Кейт не нужно возвращать ее «таппервер». Кейт отэс-эм-эсит Кли о Кевине и Заке. Кейт оказалось трудно загрузить обратно минимотовездеход. Кейт хотела бы знать, где тут ближайшая бензоколонка. Кейт еще раз нужно в туалет. Кейт сидела у себя в грузовике и смотрела на свой телефон. Кейт наконец, наконец-то, уехала.

Кли закрыла дверь и посмотрела прямо на меня – прищурившись. На миг я подумала: она знает, что у меня на уме. А затем она попросту отвесила мне пощечину, словно все эти гости – моя вина, и их можно было избежать. «Драка в автомобиле» начиналась с (симулированной) пощечины, и мы продолжили в том же сценарии.

– Иди-ка сюда, сладкая, – сурово процитировала она.

Все вернулось, но слишком поздно – я уже играла нечто иное. Я изображала удары коленом и тычки локтями, неуклюже вертясь с призрачной эрекцией. В конце концов я ухромала к себе в комнату, пульсируя; шлепнула ее по щеке своей исполинской волосатой рукой. Через миг-другой после того, как я слила ей в рот, зазвонил мой телефон. Если это он, спрошу его, что он сделал с Кирстен, – и сделаю это с Кли. Попросту таков очередной лихой поворот в нашем совместном странствии: я ощущала то же, что и он, и это было ошеломительно, потрясающе.

Но звонили из приемной доктора Бройярда – подтвердить мой у него прием в четверг, 19 июня. Я вообразила, как расскажу ему, что глобуса больше нет, а потом попытаюсь объяснить, что именно подействовало – сославшись на его отношения с Рут-Энн. Я слышала, как она дышит.

– Рут-Энн?

– Если нужно отменить, пожалуйста, позвоните за двое суток.

Точно она.

– А можно поговорить прямо сейчас? Телефонно? Я в разгаре некоторых сложных новых чувств. – Она молчала. – Думаю, могу подождать до завтра.

– Ждем вас в четверг, девятнадцатого, – сказала она.

Глава седьмая

Я описала связь с похотью Филлипа, его чрезмерные аппетиты и буйные вспышки, содрогавшиеся внутри меня. Рут-Энн, кажется, не удивилась, словно я опоздала на собственную вечеринку.

– Понятно. И, вероятно, даже необязательно именовать это похотью Филлипа? Может, это просто похоть.

– Ну, она не моя. Ни о чем таком я бы сама не думала – сама по себе, без него.

– То есть ее нападения на вас вы возбуждающими не находите?

– Она со мной что-нибудь делает, а я представляю, будто делаю с ней, но сама я при этом – Филлип.

– Ясно. А как себя ощущает Шерил Гликмен?

– Я?

– Да, что вы ощущаете?

Я, подумала я. Я. Я. Я. Ничего особенного на ум не пришло.

– Вы мастурбируете до оргазма?

Я улыбнулась в пол.

– Да?

– Вы меня спрашиваете?

– Да. Мастурбирую. Но это просто, ну, за кадром. – Рут-Энн кивнула, словно я только что сказала нечто очень глубокомысленное. Может, и сказала. Я задумалась, не любимый ли я у нее пациент – или по крайней мере единственный, кто способен разговаривать на ее уровне. – Можно я спрошу кое о чем, немножко связанном с этим?

– Конечно, – ответила она.

– Помните, когда вы вчера звонили, уточнить про мой прием у доктора Бройярда? – Лицо у нее поменялось. – Ну, я не уверена, что мне стоит и дальше к нему ходить – теперь это может оказаться странно.

– Как – «странно»?

– Не странно, а, скорее, неудобно. Видеть вас в роли секретарши. И его. Теперь-то я в курсе.

Она долго смотрела на меня в упор, и я размышляла, не самый ли я нелюбимый ее пациент.

– Ну, как решите, – наконец сказала она. – Но, насколько я понимаю, сорокавосьмичасовое окно отмены приема вы уже пропустили.

Кли думала, что ее розовые шорты ее прикрывают, но нет. Когда она сидела нога на ногу, мне был виден краешек ее русых лобковых волос и даже более того. Как-то утром я углядела плоть половых губ, розовых и отвисших. Не опрятное, скрытное мясо, какое я себе представляла. С этими новыми данными Филлипу пришлось вернуться к себе и отзаниматься всем сексом, какой уже случился прежде. Он очень хотел повидать ее анус, хотя не стал бы его так называть. Я перечитала все его эс-эм-эсы, но подходящее слово не нашла. Выбрала очко. СОЗНАЮСЬ, мог бы он написать, ХОЧУ ЗАБИТЬ СВОЙ НАБРЯКШИЙ ЧЛЕН ЕЙ В ОЧКО.

Когда его упоминали на работе, обычно в разговорах о поисках фондов, я ощущала дрожь незримости – не в смысле что я была Филлипом, но слышать, что его так свободно обсуждают, было странно.

– Пожертвование Филлипа Беттелхайма оказалось в этом году несколько меньше, – сказал Джим, – но пока только июнь, может, еще раз даст. С ним кто-нибудь обсуждал инициативу просветительской программы среди высокорисковых?

С тех пор как я дала ему свое благословение, мы не разговаривали; думаю, он был занят всем тем, что я себе представляла о его нынешней занятости. От этих мыслей у меня возникала печальная боль, но даже и эта боль возбуждала. Я ощущала, до чего мы близки. Доказать это никак нельзя, но я подозревала, что мы набрякали одновременно, вероятно, даже эякулировали в унисон – как, бывает, сонастраиваются менструальные циклы у женщин. Я размышляла, на какой стадии цикла сейчас Кли.

– Шерил. – Я вскинула голову. Лицо так похоже и так не похоже на ее. – Как там моя дочь? Хорошо себя ведет?

– О да, – сказала я слишком поспешно. – Совершенно. – Сюзэнн скрестила руки, ждала. Она все знала.

– Давай начистоту. Я знаю, какая она. – Она посмотрела мне прямо в глаза.

– Много смотрит телевизор, – прошептала я.

Сюзэнн вздохнула.

– Она вся в Карлову мать – тут не тонна. – Она постукала себя по лбу. На один неуютный миг я почти обиделась за Кли.

– Она, скорее, инстинктивная, – сказала я.

Она закатила глаза.

– Ну спасибо. Мы с Карлом подумываем, как бы тебя отблагодарить. Не… не деньгами, в смысле.

Ее коровья бездумность мне больше, в общем, не мешала. Или же это не имело значения – ее личность была лишь малым листочком петрушки, украшавшим теплые бурые ляжки. Кли ежедневно скакала на набрякшем члене Филлипа, по многу раз на дню, и поначалу казалось, будто ему никогда не надоест спускать ей в кису, отороченную русыми лобковыми волосами. Но по прошествии десяти дней я столкнулась с трудностью. Он все еще хотел того же, даже больше, но добираться туда получалось все дольше и дольше – иногда чуть ли не полчаса. А иногда и вовсе никак. Я пробовала неожиданные позы, новые обстановки. В одной фантазии Рут-Энн наблюдала половой акт, восхищалась и аплодировала, клинически одобряя. Получилось настолько маловероятно, что подействовало – ненадолго. Но разрядку Филлипа могла пресечь любая малость.

Запах ног Кли. Когда-то эта незадача была в списке последней, теперь же сделалась настоящим фу. Филлип иногда надевал ей на ноги пластиковые пакеты, запечатывая запах резинками, лишь бы набрякнуть.

Слей мне в кису, – молила она. В меня! В меня! – стенала киса, шевеля болезненными рыхлыми губами.

Пока не разберешься с ногами – никак, – рявкал он. – Я знаю одного цветотерапевта, он специалист в таких делах, лучший на западной стороне. Скажи, что это я тебя послал.

Я подождала обыденной минуты, чтобы об этом поговорить, затем плюхнулась на подлокотник дивана. Она хлебала лапшу из стакана.

– Годная штука? – Она перестала есть и недоверчиво нахмурилась. Мы не обменивались не сценарными диалогами со времен Кейт. – Прежде всего так: мир. Ладно?

Она наморщила лоб и оглядела знак «V», который изображали мои пальцы. Я понятия не имела, что творю.

– Ладно, – продолжила я. – Мы живем вместе, мы иногда… физически близки? – Голос у меня вопросительно вознесся; безумие – говорить такие вещи, если учесть, что я как Филлип пахтала ее по многу раз в день. Но я имела в виду потасовочные сценарии. Она кивнула, поставила суп. Она слушала с почти тревожным градусом внимания. Я потеребила липучую бумажку у себя в кармане.

– Слушай, не хотелось бы слишком лезть не в свое дело или сказать что-то для тебя обидное. – Кли покачала головой: Нет-нет, я не обижусь. – Можно говорить откровенно, да?

Она прямо рассмеялась, рот у нее расплылся в улыбке – настоящей улыбке. Я никогда такого раньше не видела. Зубы у нее были громадные.

– Я надеялась, что вы решитесь, – сказала она и сомкнула губы, словно по ту сторону был океан других ее улыбок и еще больше смеха, и она пыталась придержать его всего на несколько ближайших секунд. Кивнула мне, чтоб я продолжала, чтоб сказала.

Моя рука ждала этого сигнала, и я смотрела с глухим ужасом, как она вытянулась вперед, а в ней – бумажка. Кли отлепила ее от моей ладони и изучила адрес доктора Бройярда и дату моего приема мягким, растерянным взглядом. Четверг, 19 июня, завтра. Ничего не оставалось – только доводить дело до конца.

– Ситуация с твоими ногами – в смысле, запах…

Я никогда не видела, чтобы лицо так поменялось. Оно опало – каждая его черта. Я заспешила.

– Мой друг Филлип в случаях грибка стопы клянется именем доктора Бройярда. Когда приедешь, скажи секретарше, что я тебя послала – передаю тебе свой прием.

Теперь лицо у нее сделалось красным, того и гляди случится взрыв. Глаза намокли. А затем она вздохнула и внезапно стала совершенно спокойна. Более чем спокойна – непроницаема.

Последнее, чего я могла бы ожидать: она поехала. И в пятницу утром на защелке в ванной повис кулон-кристалл, а рядом с ее зубной щеткой возникла стеклянная бутылочка. БЕЛЫЙ. Это вообще цвет? Но я видела его, даже глядя в ее белокурый затылок: она стала неуловимо, однако совершенно другой. Как бы то ни было определить это не удавалось. Не счастливее и не грустнее – и не менее вонючей. Просто белее. Бледнее. Мне едва хватало терпения дождаться своего приема: Рут-Энн теперь с ней знакома. Быть может, в этом все и дело.

Я откинулась на спинку дивана.

– Итак. Что вы думаете о Кли?

– Показалась юной.

Я ободряюще кивнула. В идеале Рут-Энн должна была сказать «статная» или «фигуристая» – клинически-одобрительно. Но Рут-Энн, судя по всему, с положительными оценками покончила.

– Сказали бы вы, что она совпала с тем, как вы ее представляли?

– Более-менее, да.

– Любой мужчина набрякнет, глядя на нее, правда? – Я надеялась, что мне хватит смелости употребить одно из слов Филлипа в разговоре с Рут-Энн – и мне удалось. Все получалось: в паху у меня стало тепло и сливочно. Как только доберусь домой – запущу фантазию, где Рут-Энн наблюдает.

Внезапно Рут-Энн встала.

– Нет, – рявкнула она, свирепо хлопнув в ладоши. – Прекратите немедленно.

У меня похолодела кровь.

– Что? Что?

Она скрестила руки, обошла свое кресло, вновь села.

– Не годится. Со мной – не годится. С Филлипом годится, с уборщиком – годится, или с пожарным, или с официантом. Со мной – нет.

Она говорила со мной так, будто я не понимаю английского. Я почувствовала себя гориллой. Мой палец потянулся к глазу: может, я из-за нее заплачу. Нет.

– Я не хочу в этом участвовать. – Голос у нее сделался помягче; она показала за окно: – Там целый мир людей, пользуйтесь ими, но не мной. Поняли?

– Да, – прошептала я. – Простите.

Мое смущение затенило весь остаток утра. Я пыталась втянуть в это дело ее трусы-тонги, но стало только хуже; Филлип долбился, а пальцы у меня сделались неуклюжими и корявыми. Мы сдались. Я попробовала поработать. Сходила в душ. Из-за длинных волос Кли сток постепенно забился так, что вода наполняла поддон душа, как ванну, и мне приходилось спешить и заканчивать прежде, чем вода начинала плескать через край. Кли пришла домой и надела шорты-половые-губы-напоказ. Я рассвирепела, в ванной царил кавардак, а я все еще была набрякшей, но достичь слива не могла.

Вызвала слесаря. Поскорее, сказала я. У нас тут полный затор. Он оказался пухлым латиноамериканцем без подбородка и с глазами, отяжелевшими при виде буферастой женщины на диване. Сил ждать не было: я показала на душ и поспешила к себе.

– Постучите, когда закончите. – Оказалось даже лучше, чем Рут-Энн; как в первый раз с Филлипом. Глаза у слесаря, когда она вошла в ванную, сняв футболку, расширились от изумления. Он поначалу был несмел, не хотел неприятностей. Но она умоляла и тянула за широкий, почтенный перед его брюк. Под конец он оказался не таким вежливым, каким мерещился. Нет, сёр-р-р. В нем скопилось немало подавленного гнева – из-за расовой несправедливости, быть может, и из-за иммиграционных неувязок, и он все их проработал. Затем прочистил сток, и, чтобы проверить его исправность, они произвели взаимное намыливание. Починка обошлась в двести долларов. Я показала Кли сеточку для уловления волос и как ее чистить; она смотрела мимо меня. Все еще сердилась на меня за историю с ногами? Времени размышлять у меня не было: внезапно оказалось слишком много дел.

Тощий яйцеголовый паренек, которого я приметила в «Здоровой Пище»: Кли проводила его до машины, умоляла его дать ей подержаться за его набрякший член, всего минутку-другую. Папаша-индиец, вежливо спросивший меня, как пройти, а рядом – его застенчивая жена: Кли терлась кисой по всему его телу и вынудила его набрякнуть, он ныл в экстазе, когда вошла его жена. Она слишком переволновалась и молча ждала, пока ее муж сливает Кли на буфера. Пожилые деды, у которых секса не было много лет, подростки-девственники по имени Колин, бездомные мужчины, гепатитные насквозь. А потом и вообще любой знакомый мне мужчина. Все мои учителя, от садика до выпускного и из колледжа, мой первый домохозяин, все мои мужские родственники, мой зубной, мой отец, Джордж Вашингтон – так жестко, что у него даже парик слетел. Я пыталась ввинтить Филлипа время от времени – к примеру, приглашая его войти в нее сзади, пока сама я была стариком у нее во рту, – но это все от виноватости, оно ничего не добавляло. Быть может, мы оба ударились во все тяжкие. Или же Кирстен, настоящая, перевешивала орды моих воображаемых мужчин. На муки совести не оставалось времени: я себя терла почти безостановочно. Почтальон доставил коробку, и не успела я ее открыть, как Кли уже вынуждена была расстегнуть ему выданные государством штаны; я помогла запихнуть в нее его отросточек. Члены делались все более отвлеченными и неправдоподобными: я с ними уже не управлялась. Некоторые оказывались слегка зубчатыми, некоторые – заостренными и гибкими на конце, как дикая кукуруза, или же чешуйчатыми, как сосновые шишки из плоти. Я принесла коробку в кухню и открыла ее ножом для масла. Что же это, что же это? Как раз сунув руку между бортами, я осознала – с ужасом – что́ это. Риковы улитки. Сотня, все кверху попами. Они ползали по обломкам друг друга, бурые раковины вымазаны водянистыми желтыми потрохами. Коробка была плотно заполнена слоями улиток, ползавших друг по другу, сотни незряче вытянутых антенн – и запах: гнилостная вонь. Звонил мой телефон.

– Алло?

– Шерил, это Карл, звоню из магазина мобильных телефонов. Проверяю аппарат. Бесплатный звонок! Как меня слышно?

– Слышно очень ясно.

– Шума нету? А эхо?

– Нет.

– Давай попробуем громкую связь. Скажи что-нибудь.

– Громкая связь. Громкая связь. – Улитка сидела у меня на руке; я стряхнула ее в коробку.

– Ага, работает. Симпатичный телефончик.

– Мне повесить трубку?

– Я не хочу, чтобы ты думала, будто я позвонил только ради проверки телефона.

– Ничего.

– Подожди, дай спрошу у этого парня, можно ли еще поговорить.

Я послушала, как он спрашивает, нет ли лимита по времени на бесплатные звонки. Воинственный по голосу мужчина произнес:

– Говорите хоть весь день, если хотите. – Кли стояла на коленях, а моя рука вновь очутилась у меня в штанах, не успела я понять, что происходит. Начало жечь: чтобы там ни оказалось у меня на пальцах от улиток, оно щипало мне причинные места. Одного лишь воинственного голоса было мало, впрочем: сосать голос Кли не могла. Карл стоял рядом, смотрел, но слепить картинку воедино мне не удавалось. Кли ползала по магазину на коленях, рот открыт, как у рыбы.

– Можем говорить весь день! – сказал Карл.

Кли устремилась к отцу. Нет, нет, – подумала я. – Не его. Но пальцы у меня уже разгонялись, приближаясь к цели.

– Как делишки? Как Кли поживает?

Кли вцепилась в него, как только он назвал ее имя. Незачем и говорить – он был потрясен.

– У нее все отлично. – Не задыхаться получалось с трудом. – Обожает свою работу.

Карл потрясен, но без отвращения. Чувствовалось в этом что-то правильное – неправильное, конечно, однако правильное. Он положил руку на ее знакомую голову и толкнул несколько раз, помог найти правильный ритм.

– Я заеду в пятницу – давайте-ка возьму вас обеих на пижонский ужин?

В магазине мобильных телефонов заворожило всех без исключения; кто-то шептал что-то о законе, однако человек с воинственным голосом указал всем на то, что руки у закона связаны, поскольку никакого обнажения не происходит. И он был прав: подол халата Карла размыкался вокруг его члена и прилип к губам Кли, и поэтому всякий раз, когда голова отшатывалась, этот занавес устремлялся за ней. Туда-сюда, туда-сюда. Карл внезапно издал боевой клич – показать, что он того и гляди выстрелит. Хотел, чтобы оно длилось подольше, но его захлестнуло отеческой гордостью.

– Здорово, – пылко сказала я.

– Выберу приятное место, – сказал он. И затем слил – не в рот дочери, это уж точно было бы незаконно, а себе в подол. Рука Кли была там, тайком выдаивала последние капли. Меня окатило шквалом тошноты и печали. Я скучала по знакомому члену Филлипа. Где теперь я и где он? Улитки были повсюду. Не только под ногами и приклеенные к кухонным стенам, но по всему дому. Оказались не из медленных. Одна воспроизводилась неполовым путем на абажуре. Я наблюдала, как две исчезли под диваном. Это уже дно или беда моя может умножиться? Беда. У меня беда.

Нечто подобное со мной уже однажды случалось. Когда мне было девять лет, добропорядочный дядюшка прислал мне на день рождения открытку. Для девочки открытка оказалась не очень-то подходящей: группа лихо выглядевших птичек с сигарами в клювах и в молодецких шляпах дулась в карты. Что за подпись была на открытке, я уже не помню, а вот внутри обнаружилась фраза, подобная вирусу или самовоспроизводящемуся паразиту, поджидавшему носителя. Я заглянула внутрь, и эта штука выскочила и вцепилась мне в мозг беспощадными когтями: «Птицы одного полета – одна стая». Один раз произнести это не удавалось, лишь повторять и повторять. Птицыодногополетаоднастая, птицыодногополетаоднастая. Десять миллионов раз на дню: в школе, дома, в ванной – никуда не скрыться. Отставала она, когда я отвлекалась; птица, или стая птиц, или сигара, или игральная карта, или что угодно – и оно возвращалось, в любой миг. Птицыодногополетаоднастаяптицыодногополетаоднастая. Я раздумывала, как буду жить полной здоровой жизнью, как выйду замуж, рожу детей, найду работу – с таким-то увечьем. Под этими чарами я проходила целый год. А затем, ни о чем не ведая, тот же дядюшка прислал мне открытку на десятилетие. На этой оказалась картина Нормана Рокуэлла[9] – девочка прикрывает глаза руками. Надпись: «На год старше? Глаза бы не глядели!» Внутри: «Поскольку то, что происходит с тобой, происходит и со мной». Срабатывало, как выстрел. Всякий раз, когда стая подлых птиц принималась снижаться, я произносила заклинание Чтопроисходитстобойпроисходитисомной, и птицы немедленно разлетались. Дядя уже умер, но открытка по-прежнему у меня на туалетном столике. Ни разу меня не подвела.

– До этого раза, – договорила я торжественно, подаваясь вперед на кожаном диване. – Это новое заклятье оно не развеивает.

Рут-Энн сострадательно кивнула. Мое неподобающее поведение на приеме в предыдущую неделю осталось позади.

– Значит, нам нужно противоядие, – сказала она. – Нейтрализующее средство, как открытка, на это конкретное заклятье. Но не Чтопроисходитстобойпроисходитисомной – оно слишком короткое.

– Я так и подумала – возможно, оно слишком короткое.

– Нужно такое, чтобы занимало какое-то время.

Мы попытались придумать антидот подлиннее.

– Какую вы знаете песню? «Приидите, верные»[10]? Знаете такую?

– Я совсем не умею петь. Не тяну мелодию, – сказала я.

– Это не беда, я думаю, нужно просто знать слова. «Был ягненочек у Мэри»[11]? – Я проблеяла «Был ягненочек у Мэри». – Что скажете?

– Ну… – Не хотелось отвергать ее замысел. – Не уверена, что хочу целый день петь «Был ягненочек у Мэри».

– Ясное дело. Оно вас сведет с ума похлеще минетов. Какая песня вам нравится? Есть такая?

Была такая. Одна девушка в колледже постоянно ее играла; я все время надеялась поймать ее по радио.

– Не уверена, что смогу ее спеть.

– Но слова знаете?

– Да.

– Тогда скажите слова. Просто произнесите их.

Мне стало жарко и холодно. Меня трясло. Я уложила руку на лоб и начала.

– В любовной сказке оставайся?

Ужасно.

– Это Дэвид Боуи[12].

Рут-Энн ободряюще кивнула.

Будь с нами – и не сомневайся,

Мы же ве-е-е-ерим все в тебя-а…

Я все хватала и хватала ртом воздух: обычным способом он не шел ни в горло мне, ни наружу.

Ты скоро вырастешь, лови

Удачу с парой психов,

Чокнутых на-а-а-а любви

– Дальше не знаю.

– Что чувствуете?

– Ну, я знаю, что мелодия не такая, но, думаю, какую-то энергию песни уловить, может, удалось.

– Я имею в виду Кли.

– Ой.

– У вас возникла небольшая передышка.

– Кажется, да.

Наутро я встала спозаранку, ожидая возможности опробовать песню. Приняла душ – осторожно. Заклятье не надвигалось. Оделась и помахала Рику – он горестно оглядывал улиток.

– Доброе утро! – Я вышла во двор с доброй чашкой чая.

– Положение из рук вон.

– Да, знаю. Заказала слишком много.

– Я управлюсь с четырьмя. Такое поголовье я пасти способен. У меня нет подготовки смотреть за стадом.

– Может, у вас получится их созвать? Сбить в кучу?

– Созвать? Как?

– Улиточьим свистком?

Слова едва успели выбраться у меня изо рта, как Кли принялась насасывать крошечный улиточий свисток у Рика между ног. Он был потрясен и т. д., и т. п.

– Рик, я собираюсь спеть песню.

– Вряд ли поможет. У них нет ушей.

– В любовной сказке оставайся… – Рик учтиво опустил взгляд. Живя на улице, он и побезумнее видал. – Будь с нами – и не сомневайся, мы оба ве-е-е-ерим в тебя.

Вроде бы сработало. Не так, как абракадабра – и кролик исчез, пуф. А как абракадабра, которую произнесли миллиарды раз, за долгие годы, пока кролик не издох от старости, а затем продолжили произносить, пока кролик полностью не разложился и не впитался в землю – пуф. Требовалась вера, которая у меня имелась, когда я только проснулась, но решимость таяла вместе с днем. Выбирая, попеть ли или потереть ей теплую кису через джинсы, я всякий раз решала, что начинать надо завтра.

На Карле были парадные мокасины, цокавшие по тротуару, как чечеточные туфли. Возникла неразбериха, кому садиться на переднее сиденье: мне, поскольку я старше, или Кли, раз она его дочь. Я села сзади. Ехали молча.

Вино Карлу не понравилось, он затребовал другую бутылку.

– Они поэтому и дают попробовать, – сказал он. – Хотят, чтобы ты остался доволен.

Кли с виду скучала, но я знала ее достаточно и понимала: это напускное. Как и я, она пыталась понять, почему мы здесь. Уж точно нескучно было ее соскам, судя по всему: они стояли торчком, бдели под зеленым платьем в обтяжку. Напевать песню и вести вежливую беседу одновременно оказалось очень трудно.

Карл показал мне свой новый мобильный телефон, и мне стало немножко тошно. А что если он здесь, потому что я его призвала, сообщила ему всепоглощающее и непристойное желание повидаться с дочерью? Но он на нее не смотрел. Сделал большой глоток вина, наблюдая за мной поверх бокала.

– Сколько лет мы тебя знаем, Шерил?

– Двадцать три.

– Большой срок. Большая приверженность, большое доверие.

Произнося «доверие», он жестом показал на Кли; та сидела, наивно тараща глаза и грызя заусенец. Он знал. Кристоф донес ему о старых видео, которые я одолжила. Об остальном он сам догадался. Синяки. Исчезнувший батальный костюм.

– Думаю, ты понимаешь, что я сейчас скажу.

Карлово лицо посуровело. Грудь у меня ходила ходуном.

– Сюзэнн тоже хотела приехать, кстати. Это, значит, от нас обоих. – Он воздел ложку. – Шерил, не почтишь ли нас честью присоединиться к совету директоров?

Кли на миг зажмурилась от облегчения. Карл наблюдал, как по лицу у меня прошла краснота; к счастью, у этого припадка не было ни субтитров, ни объясняющих знаков. Я склонила голову.

– Карл, Сюзэнн, Накако, Джим и Филлип управятся с советом директоров сами, – начала я, – им совет директоров дается лучше всех, я примкну к ним, хотя помощи от меня мало, поскольку в совете директоров я не мастак.

Карл поочередно тронул мне плечи ложкой – в конторе мы такого не делали, да и в Японии это тоже, наверное, не принято. Затем он поднял бокал.

– За Шерил.

Кли подняла бокал, и – быть может, из-за нашего совместного облегчения – я почувствовала к ней почти нежность. В последнее время я ее и не воспринимала толком, если не считать умозрительные попытки совать корнеплоды и полипы ей во влагалище или в рот. Как она поживает все эти дни? Вино оказалось довольно крепким, его пары́ проникли мне за лобную кость. Карл долил мне в бокал.

– Фил Беттелхайм уходит. У нас поэтому открылось место.

Лицо у меня не изменилось – я приложила усилия.

– Но всё без обид. Он, уходя, сделал большое пожертвование.

Я улыбнулась в салфетку. Разумеется, смысл входить в совет директоров – в том, чтобы оказаться к нему поближе, но занять его место не менее интересно. Едва ли не лучше. Я впервые поняла смысл сигар и стремления поскорее прикурить и откинуться на спинку чего-нибудь.

Мы с Кли заказали говядину по-северокитайски; мою поставили передо мной с обычной скоростью, а Кли подали в замедленном темпе. Я глядела на длинный красный кадык официанта – тот сухо сглотнул. Уже какое-то время не видела я, чтобы это происходило в действительности, и внезапно мысль о том, что Кли возьмется на минутку-другую за его набрякший член, не показалась мне такой уж замечательной. Особенно в присутствии Филлипа, который был с нами – набрякал под столом. Я метнула в официанта взгляд, сообщавший, что за Кли здесь ей кому вступиться; он поспешил прочь.

Через три минуты он вернулся спросить, все ли в порядке. Использовал этот вопрос, чтобы лизнуть буфера Кли собачьим взглядом.

– Этот официант совсем зарвался, – сказала я, когда он ушел. Фраза случайно получилась тихим, резковатым голосом – Филлиповым. Штука неуловимая, и Карл не заметил. Но Кли наклонила голову вбок, сморгнула. Вскинула руку, призывая официанта.

– Кажется, что-то не то у меня со стулом.

– Ой нет, – потрясенно сказал он.

– Да, кажется, я зацепила платье. – Она встала, официант осмотрел стул.

– Ничего не вижу, но позвольте заменить.

– Уверены? А зацепки у меня на платье нет?

Официант замер, после чего осторожно склонился и изучил тыл Кли.

Она обернулась и ухмыльнулась, и его лукавая козлиная бородка подалась вперед; их энергии сплелись, словно в рукопожатии – согласии в скором будущем произвести половой акт.

– Я Кит, – сказал он.

– Привет, Кит.

Я шумно поставила бокал, Кит и Кли обменялись якобы напуганными взглядами. Он подумал, что я ей мать. Ему не хватало опыта догадаться, что я, возможно, набрякла и сотрясаюсь от воинственности. Вот бы его ошарашило, если б я загнула ее на столе, задрала ей платье и забила ей свой член в тугое очко. Я бы потрясала руками, показывая всем в ресторане, включая шефов, сушефов, судомоек и официантов, показывая всем, что я ей не мать.

С каждым следующим блюдом они все более осваивались с телами друг друга. Зачитывая десерты, он делал ей массаж плеч.

– Ты его знаешь? – спросил Карл растерянно.

– Его зовут Кит, – ответила она.

Но когда Кит проводил Кли до двери и спросил ее номер, она сказала:

– А давай лучше твой.

По дороге домой она молчала.

Едва я закрыла входную дверь, она схватила меня за волосы и дернула мне голову назад. Из меня выскочил глупый «ох». Никаких сценариев: она дралась как встарь. Чтобы перестроиться, потребовалось мгновение – поменяться с ней местами и сделаться Филлипом. Он метнул ее к стене. Да. Давненько мы не придавали этому смак; как раз такой разрядки мне и не хватало. Она заслужила это – за свое развязное поведение. Она трепала мне груди – такого она не творила раньше никогда, этого не было ни в одной посмотренной мной симуляции. Чтобы прочувствовать, каково это – бить ее, – потребовалось сильно сосредоточиться. Может, из-за этого у меня возникло воинственное или мужское выражение лица – не знаю. Не знаю, что́ она увидела.

– Ты что творишь? – спросила она, отступая.

– Ничего.

Она несколько раз тяжко вздохнула.

– Ты думаешь всякое говно.

– Нет, не думаю, – быстро отозвалась я.

– Нет, ты думала. Ты на меня срала. Прямо в лицо – или типа того.

Ничего подобного, но, если в общем, видимо, да. Наверное, я постоянно срала на нее весь последний месяц. Она ждала от меня каких-нибудь слов – объяснений, оправданий.

– Это не… – Мне было мерзко произносить это слово. – …говно.

– Говно, ссаки, молофья, что угодно. Я вся была в этом… – Она показала себе на лицо, волосы, грудь. – Так? Да?

– Прости, – сказала я.

Вид у нее был такой, будто ее полностью предали – предали так, как самого преданного персонажа у Шекспира.

– Я думала, ты – уж ты-то – знаешь, – голос у нее сел до шепота, – как обращаться по-доброму.

– Прости меня, пожалуйста.

– Ты знаешь, сколько раз такое со мной случалось? – Она показала на лицо, словно оно действительно было чем-то покрыто.

Я вообразила разные числа – семьдесят три, сорок девять, пятьдесят.

– Все время, – сказала она. – Все время так.

Она отвернулась, а поскольку своей комнаты у нее не было, ушла в ванную и заперла за собой дверь.

Карта мира отклеилась от стены и шумно скользнула на пол. Я медленно повесила ее назад. Ее чувства. Я их задела. У нее были чувства, и я их задела. Я пялилась на дверь в ванную, опершись рукой о стену, чтобы удержаться на ногах.

Рут-Энн велела продолжать. Не тревожиться, действует песня или нет, – петь и всё. У меня было несколько целомудренных обнадеживающих дней, но что-нибудь постоянно втягивало меня обратно. Однажды мне приснилась Кли в ду́ше у Филлипа, взаимное намыливание, а когда я проснулась – притворилась, что сплю, и слила. В другой раз я сунула его набрякший член ей в рот всего на секунду – убедиться, что я сама себе хозяйка и могу сделать такое разок и не подпасть под заклятье, но оказалось, что не я себе хозяйка, а заклятье, и сделать разок означало сделать еще пятнадцать раз за два дня, а следом пасть в трясину стыда. И Кли знала – теперь у нее получалось угадывать, когда я на нее сливала. Она обсудила с Кейт по телефону, сколько еще нужно денег, чтобы снять свой угол; оказалось, немного.

Иногда мне удавалось лишь мямлить «В любовной сказке оставайся», но лучше всего было отдаваться этому целиком, выкрикивать на полном дыхании, в уме или сидя в машине, на всю катушку: «Будь с нами – и не сомневайся!». Если ее не было дома, я пела и делала движения, как в тай-цзи, это, судя по всему, глубже погружало практику мне в сознание. Перед домом производили какие-то канализационные работы: мостовую перепахивали с оглушительным скрежетом, и всякий раз, когда их желтая машина сдавала назад, она би-би-би-бикала. Приходилось невероятно сосредоточиваться, чтобы петь в уме и поддерживать ритм песни наперекор ритму бибиканья. Я пела, перекрикивая бибиканье, три дня подряд, по пять-семь часов в день, а затем решительно вышла из дома. Желтая машина вблизи оказалась довольно устрашающей, я по сравнению с ее челюстями – карлик. Человек, которому она принадлежала, ее повелитель – соразмерен челюстям. Он хлебал «Гейторейд» громадными глотками; голова откинута, пот бежал по сторонам его исполинского мясистого лица. В точности у таких вот мужчин, на мой вкус, Кли должна была отсасывать.

– Простите, – сказала я. – Вы не знаете, вам еще много придется сегодня сдавать назад? Я живу в этом доме. Бибиканье слишком громкое.

– Много. – Он оглянулся. – Ага, нынче еще много назад сдавать.

Мимо пролетел прохладный ветерок, и я осознала, как это приятно его потному лицу, однако на этом всё. Я не знала, как ему чувствуется что угодно еще.

– Простите за шум, – добавил он.

– Не беда, – сказала я. – Ценю все, что вы делаете.

Он слегка выпрямился, и я решила посмотреть, как его смущенное достоинство, столь исполненное возможностями, взбудоражит Кли. Но нет – никак: заклятье разрушено. Я пела песню достаточно сильно и долго, и теперь мне никогда больше не придется ее петь. Вернулась в дом, впервые заметив у соседей апельсиновое дерево. Оно смотрелось почти ненастоящим. Я вдохнула цитрус, океан, смог – я слышала все запахи. И всё видела. Дыхание застряло в горле. Я упала на обочине, сраженная виденьем женщины средних лет, не способной прекратить себя трогать. Мимо ехали машины, кто-то – быстро, кто-то – сбрасывая скорость, чтобы поглазеть и задуматься.

Глава восьмая

Она не нападала на меня весь июль. И не разговаривала. И не смотрела на меня. Это я оказалась пошлой, это я замарала ее, а не наоборот. Как так вышло и как мне обелить свое имя? Я изготовилась деятельно каяться при первой же возможности, но возможностей не возникало. Часы лишь прихрамывали мимо, и с каждым рабочим днем она все ближе двигалась к отъезду из моего дома. Может, оно и к лучшему, хотя мысль об этом выворачивала меня наизнанку, как ни абсурдно.

В последний день месяца пришла волна жары, посреди ночи, пробудив всякое живое существо и настроив всех друг против друга. Я таращилась из кухонного окна в безлунную ночь, прислушивалась. На заднем дворе потрошили какое-то животное – быть может, койот дрался со скунсом, – но нехорошо, неумело. Через несколько минут из гостиной прошлепала Кли и встала в нескольких футах за моей спиной. Мы слушали, как вопли менялись с приближением смерти: звук сместился в человечий регистр, в каждом выдохе – знакомая гласная. Если начнут проявляться слова, выйду и разниму. Слова, даже слепленные кое-как, полностью изменят игру. Разумеется, слова будут случайны – так и терзаемый человек может случайно издавать звуки, осмысленные для свиньи, – но мне все равно надо будет вмешаться. Может, «помогите», может – чье-то имя, может – «пожалуйста, нет».

Но существо умерло до всего этого: внезапная тишина.

– Я не верю в аборты, – прошептала Кли, горестно покачав головой.

Неожиданный подход к вопросу, но дело не в этом: она со мной разговаривала.

– Считаю, что они должны быть вне закона, – добавила она. – А вы?

Я прищурилась, вглядываясь в темные углы двора. Нет, я так не считала. Я подписывала петиции, чтобы этого точно не случилось. Но, казалось, она имеет в виду нечто, нами только что совершенное – или не совершенное.

– Я целиком и полностью за жизнь, – сказала я, не подразумевая, что я «про-лайф»[13], а лишь что поклонница жизни. Она кивнула в знак полного согласия, несколько раз. Мы отправились каждый в свою постель с формальным чувством, как у двух дипломатов, только что подписавших пакт исторического значения. Меня не простили, но атмосфера в доме поменялась. Завтра я спрошу, как двигаться дальше. Не подскажете, как пройти в аптеку? С облегчением увижу, что меня встречают улыбкой, словно я пригласила ее на танец. Все прощено.

Утро началось с телефонного звонка. Сюзэнн была в ярости.

– Я не желаю в этом участвовать. И виноватой себя не считаю. Я тебя разбудила?

– Нет. – Шесть утра.

– Если она его оставит, я осатанею, но буду чувствовать, что обязана участвовать. Однако со слов матери Кейт, план другой. Это все липовая бестолковость. Она так решила, чтобы считать себя христианской паршивкой – как Кейт, как все они. – У меня в мозгу что-то тихонько щекоталось, словно от попытки вспомнить, как что-то называется. Я знала, что с минуты на минуту пойму, о чем она говорит. – Я тебе разрешаю выгнать ее немедленно, более того – настаиваю на этом. Пусть настоящей жизни понюхает. Кто отец? Пусть живет с ним.

Отец. Крестный Отец? Истец, ситец, ларец? У меня жидкость из уха не течет? Я глянула в зеркало – никакой жидкости. Но наблюдать за лицом, пока все это происходило, оказалось интересно. Лицо устроило масштабное театрализованное представление человека ошарашенного: рот раззявился, глаза расширились и выпучились, весь цвет сошел. Где-то громадная мягкая колотушка ударила в исполинский гонг.

Название того, о чем мы говорили: беременна.

Кли была беременна.

Много ли способов забеременеть? Не очень. Можно ли забеременеть от водяного фонтанчика? Нет. В ухе у меня стало так шумно, что я едва сумела разобрать, как Сюзэнн спрашивает, не знаю ли я, кто отец; мне и свой-то ответ едва удалось услышать.

– Нет, – заорала я.

– Кейт тоже не знает. Кли есть?

Я приоткрыла свою дверь на крошечную щелочку. Кли сидела в спальном мешке. Лицо у нее было в пятнах от плача – или, может, просто от беременности.

– Есть, – прошептала я.

– Ну так скажи ей, что она теперь сама по себе. Я бы и лично ей сказала, но она мне на звонки не отвечает. А вообще знаешь, что? Не разговаривай с ней. Главное пусть никуда не уходит. Я через полтора часа приеду.

Она прервала связь. Это не входит, само собой, с чего бы? Мне какое дело? Какой-такой договор? У нас никакого не было. Я вжала лицо в постель, удушая себя. Слесарь? Конечно же, не слесарь: там все было воображаемое. Но нечто не воображаемое все же случилось, вероятно, даже не раз, скорее всего – много раз, со многими людьми. Она вот такая. Ну и прекрасно. Не мое дело. Пусть себе совершает не воображаемые половые акты сколько влезет. Конечно, ей надо немедленно уезжать; наш договор расторгнут. Какой договор? Где они это делали? У меня в постели? Ее мусорные мешки я и сама на улицу выкину. Я надела спортивную одежду – для стремительных движений.

«Вольво» Сюзэнн подкатило бесшумно; она, должно быть, заглушила мотор за квартал. Я попыталась показать ей большие пальцы в окно, однако она меня не заметила. На ней тоже была спортивная одежда, и вид она имела такой, словно всю дорогу проехала с боевым кличем и готова была убивать. В дверь резко постучали, то ли дверным молотком, то ли ключами. Я расправила плечи и вышла из спальни, с каменным лицом.

Кли поглядывала в зазор между занавесками в гостиной. Перевела взгляд с яростного лица матери на мое, с моей спортивной одежды на материну. Сложив руки на груди, она пятилась, пока не уперлась в стену, у которой стояли ее мусорные мешки. Тук-тук-тук, загремел молоток. Тук-тук. Мой взгляд упал на босые ноги Кли: одна ступня поверх другой, защищает. Тук-тук-тук. Мы обе глянули на дверь. Она слегка сотрясалась. Сюзэнн принялась колотить.

Я распахнула дверь. Не большую, а маленькую, вделанную. Оно было ровно таким по размерам, чтобы вмещать все мои черты. Я вжала их в прямоугольник и посмотрела на Сюзэнн сверху вниз.

– Она все еще там? – произнесла она одними губами, конспиративно показывая пальцем на окна.

– Кажется, она сейчас не расположена с вами общаться, – ответила дверь.

Сюзэнн сморгнула; лицо у нее растерянно осело. Я прижалась к дубовой двери. Стой дубово.

– Никого нет дома. Уходите.

– Ладно, Шерил, ха-ха. Очень драматично. Дай мне поговорить с Кли.

Я посмотрела на Кли. Она замотала головой «нет» и одарила меня крохотной благодарной улыбкой. Я удвоила усилия, утроила их.

– Она не хочет с вами разговаривать.

– У нее нет выбора, – рявкнула Сюзэнн. Дверная ручка отчаянно загрохотала.

– Двойной глухой замок, – сказала я.

Она жахнула кулаком по маленькой железной решетке, укрывавшей мне лицо. Для этого решетка и предназначена. Сюзэнн осмотрела свой кулак, а затем поглядела на свою машину и на машину Кли за нею – на свою старую машину. Всего на миг у нее сделался вид как у мамы, уставшей и встревоженной, но не нашедшей достойного способа это выразить.

– Все будет хорошо, – сказала я. – С ней все будет хорошо. Я пригляжу.

Она сощурилась на меня; прямоугольник уже впивался мне в лицо.

– Позволено ли мне будет хотя бы зайти в уборную? – спросила она холодно.

Я временно закрыла дверку-малютку.

– Она хочет в уборную.

Глаза у Кли блестели.

– Пусть войдет, – сказала она с осторожной щедростью.

Я отперла и распахнула дверь. Сюзэнн помедлила, оглядывая дочь с последним отчаянным умыслом. Кли указала на уборную. Мы слушали, как она писает, смывает и ополаскивает руки. Она вышла из дома, не глядя ни на одну из нас; «вольво» угрохотал прочь.

Кли мощно отхлебнула диетического «Пепси» и метнула пустую бутылку примерно в сторону кухонной мусорки. Бутылка несколько раз отскочила от линолеума. Я подняла ее. Кли временно простила меня, в угаре, но не по-настоящему. За всей этой суетой я забыла застелить постель; отправилась этим заняться.

– Ну что, – сказала Кли громко. Я замерла. – Я не очень-то разбираюсь в здоровье и всяком прочем? Но, похоже, вы, может, знаете, как мне надо питаться. Типа витамины и все такое.

Я развернулась и посмотрела на нее с порога спальни. Она стояла на луне, и если я ей отвечу – тоже окажусь на луне, рядом с ней. С ней – и вдали от всего остального. Это очень далеко, но можно просто протянуть руку и коснуться.

– Так, – ответила я медленно, – для начала нужно принимать дородовые витамины. Насколько ты уже? – Слово «насколько» взяло и выпало, словно все это время ждало у меня во рту.

– Одиннадцать недель, кажется. Я не напрочь уверена.

– Но ты уверена, что ребенка хочешь.

– Ой нет, – рассмеялась она. – На усыновление пойдет. Можешь себе представить? Я?

Я тоже рассмеялась.

– Не хотелось грубить, но…

Она изобразила, как нянчит ребенка, заполошно качая его с маниакальным оскалом.

На двенадцатой неделе – безликая трубка, хребет без спины; следующая неделя: верхушка трубки утолщилась и стала головой, с темными пятнами по бокам, они станут глазами. Я читала ей об этих событиях каждую неделю на сайте «Растидитя. ком».

– Заперло вглухую? Это все противные гормоны беременности виноваты. Пора сосредоточиться на клетчатке.

У нее запор, призналась она, с этой недели. У сайта имелась зловещая способность предсказывать, что она вскоре почувствует, словно ее телу еженедельно суфлировали. Имея это в виду, я проговаривала важные абзацы. («Ластоподобные ладони и стопы возникнут на этой неделе. Ладони и стопы: на этой неделе. Они должны быть ластоподобными».) Когда я нечаянно проскакивала неделю, клетки били баклуши, ожидая дальнейших указаний. Она принимала витамины и ела мою еду, но от мысли о дородовом медосмотре ее мутило.

– Пойду поближе к делу, – сказала она, ссутулившись над спальным мешком. Я пока оставила эту тему. Разговаривать с ней в этом ключе получалось почти сценарно – словно в симуляции «Женщина спрашивает, как пройти». «Женщина заботится о беременной девушке».

– Не хочу, чтобы меня трогала официальная медицина, – добавила она через несколько часов. – Роды пусть будут домашние.

– Все равно нужно провериться. А вдруг там что-то нехорошо? – Я откуда-то знала правильные слова, будто смотрела, как Дейна говорит их на видео.

– Все там будет хорошо.

– Надеюсь, ты права. Потому что иногда оно просто не склеивается – думаешь, что там ребенок, а там просто не связанные друг с другом куски, и, когда вытолкнешь все это, оно вылезет, как куриный суп с рисом.

Когда доктор Бинвали показал нам зародыш на УЗИ, я не сомневалась, что Кли расплачется, как любой астронавт, повидавший Землю из космоса, но она отвернулась от экрана.

– Не хочу знать пол.

– Ой, не волнуйтесь, еще очень рано, – сказал врач. Но Кли накрепко уставилась в потолок, избегая смотреть на собственные расставленные ноги. В смысле – никогда. Она уповала никогда этого не увидеть.

– Бабушке может быть любопытно глянуть на последний остаток хвостика, – сказал он, тыкая в экран.

Никто из нас его не поправил. Мы уже катились по рельсам: добрые люди всего мира скользили рядом с матерями и дочерями, открывали им двери, носили им сумки – и мы им разрешали.

Ее формы соответствовали детородной внешности, однако теперь я заметила ее крупноватый подбородок и вальяжную походку. Вместе с набухшим животом получалось причудливо, почти странно. Чем беременнее она делалась, тем менее женщиной становилась. На людях я пыталась следить, отшатываются ли окружающие, пялятся ли. Но замечала это, по-видимому, лишь я одна.

– «Семнадцатая неделя, – читала я. – На этой неделе у вашего ребенка развивается телесный жир (добро пожаловать в нашу банду!) и возникают его или ее уникальный набор отпечатков пальцев». – Слушает она или нет, сказать было трудно. – В общем, на этой неделе занимаемся жиром и отпечатками пальцев. – Подытожила я. Она отлепила улитку от журнального столика и вручила мне. Я бросила ее в ведро с крышкой, при входе; Рик собирал улиток.

– «Ваш ребенок весит пять точка девять унций и размерами примерно с луковицу».

– Говори просто «ребенок», а не «ваш ребенок».

– Ребенок размерами с луковицу. Хочешь, прочту «Совет от наших читателей»?

Она пожала плечами.

– «Совет от наших читателей: не тратьте деньги на одежду для беременных, можно просто одолжить у мужа рубашки на пуговицах!»

Она глянула на свой живот. Он смотрелся как пивное брюхо, выглядывавшее из-под майки.

– У меня есть рубашка, могу одолжить.

Кли пошла за мной к встроенному шкафу. Вся одежда была чистая, но вся вместе пахла маслянисто, сокровенно, я этого никогда не замечала. Она принялась гонять вешалки. Внезапно вытащила длинное вельветовое платье и приложила к себе.

– Это платье для лесб, – сказала она.

Платье, которое я надела на свиданье с Марком Квоном, отцом Кейт. Она чудовищно быстро его нашла. Оно было с длинным рукавом, на крошечных пуговицах по всей длине – от подола, доходившего до середины голени, до высокого воротника. Тридцать или сорок пуговиц.

– Может, все еще тебе идет.

– Вряд ли. – Женщина постарше, благородных кровей, с белыми волосами и настоящими жемчужными сережками смотрелась бы в нем элегантно. Любой помоложе или победнее выглядел в нем, как солдат из стран, где женщины носят автоматическое оружие. Я вытащила полосатую мужскую рубашку. Она отнесла ее в ванную, но, когда вышла, на ней по-прежнему была ее майка.

– Не мой стиль, – сказала она, возвращая мне рубашку.

– Тебе это естественно? – спросила я. – Быть беременной?

– Это естественно, – сказала она. – Противоестественным это делает официальная медицина.

Ее подруга Келли рожала дома в ванне. И Дезия. В Охае целая компания девушек отдала своих детей на усыновление через христианскую организацию под названием «Семейные услуги Филомены». Все рожали дома, с повитухами.

– Но здесь, в Л. А., больницы правда хорошие, можно обойтись и без этого.

– Не надо мне говорить, без чего я могу обойтись, – сказала она, сощурившись. На секунду я подумала, что она толкнет меня к стене. Но нет, конечно, нет. С этим покончено.

Все в «Раскрытой ладони» знали и думали, что вот так принять ее – великодушие с моей стороны.

– Да она уже была принята, я ее просто не стала выгонять.

– Но ты же понимаешь, что я имею в виду, – сказал Джим. – Ты рисковала работой.

Моей работе ничто не угрожало: Сюзэнн и Карл вынюхивали сведения о Кли у моих коллег. После каждого дородового осмотра я старательно распространяла новости. Все считали, что я знаю, кто отец, но я не знала. Я ничего не знала. Коснуться этой темы, не задевая нашего прошлого – сценариев, моего предательства, – виделось невозможным. Наш негласный уговор: на прошлое не оборачиваемся.

Посреди второго триместра я встретилась с Филлипом. Он ставил свой «лендровер», а я как раз выходила из конторы. Я нырнула в дверную нишу и прождала двадцать минут, пока он сидел в машине и говорил по телефону. Вероятно с Кирстен. Не хотелось об этом думать. Все находилось в хрупком равновесии, и нужно было, чтоб там и оставалось. Когда я наконец отправилась к своей машине, ноги у меня тряслись, и я вся пропиталась мерзким по́том.

Я еженощно слушала, как она ковыляет в ванную, натыкается на дверной косяк по пути туда и потом еще раз на пути обратно. Пытка.

Наконец однажды ночью я крикнула из постели:

– Осторожнее!

Она резко замерла, и я увидела в полуоткрытую дверь, как она стоит в лунном свете и потрясенно трогает припухлость живота, словно беременность только что ее настигла.

– Это Кит? – выкликнула я.

Она не двигалась. Я не могла разобрать, бодрствует она или уснула, стоя.

– Кто-то из мужчин с вечеринки? Это на вечеринке случилось?

– Нет, – сказала она хрипло. – Это случилось у него дома.

У него был дом под названием «его дом», и случилось это там, и случился там секс. Одновременно и больше, и меньше того, что я хотела узнать.

– Какой кошмар, – сказала она, держась за живот.

– Правда? – Я отчаянно желала знать больше. Она прошмыгнула обратно в постель. – Правда? – крикнула я еще раз, но она отключилась, и так-то полусонная. Кошмар, конечно, что ж еще – кто-то, чье лицо ты надеешься никогда не увидеть, растет внутри тебя.

Утром я попыталась применить заземленный подход.

– Думаю, ради безопасности мне следует знать, кто отец. А ну как с тобой что-нибудь случится? Я отвечаю.

Вид у нее сделался изумленный, едва ли не тронутый.

– Я не хочу, чтобы он знал. Он нехороший человек, – тихо сказала она.

– Зачем же ты стала заниматься этим с человеком, который нехороший?

– Не знаю.

– Если это было не по согласию, следует сообщить в полицию.

– Это не было не по согласию. Он просто не из тех, на кого я обычно западаю.

Как они достигли согласия? Голосовали? Все, кто не против, сказали «за». За, за, за. Я ушла в гладильный чулан и вернулась оттуда с ручкой, листком бумаги и конвертом.

– Открывать не буду, даю слово.

Она ушла в ванную, написать имя. Когда вернулась, сунула конверт между двумя книгами на полке и затем бережно положила петельку от банки с газировкой перед этими книгами. Как будто невозможно восстановить положение петельки от банки с газировкой.

Я действовала быстро, назначив срочный терапевтический прием до того, как Кли решит еще раз подумать, доверять мне или нет. Как только очутилась за ширмой, я попросила Рут-Энн заглянуть мне в сумочку.

– Там запечатанный конверт и открытый пустой, – сказала я. – Откройте запечатанный.

– Надорвать?

– Откройте так, как вы обычно открываете конверты.

Неловки звук надрыва.

– Так. Открыто.

– Там есть имя на листке бумаги?

– Да, хотите, чтоб я прочитала вслух?

– Нет-нет. Это мужское имя?

– Да.

– Хорошо. – Я зажмурилась, словно он стоял по ту сторону ширмы. – Перепишите имя.

– На чем?

– На чем угодно – на регистрационной карточке приема.

– Так. Готово.

– Уже? – Короткое имя. Не какое-нибудь необычное, длинное, иностранное имя со множеством штрихов и умляутов, какие нужно сверять. – Так, теперь положите листок в незапечатанный конверт и запечатайте его.

Сложное шуршанье бумаг и стук.

– Что вы делаете?

– Ничего. Уронила. Стукнулась головой о стол, когда поднимала.

– Все в порядке.

– Немножко голова кружится, если честно.

– Конверт запечатан?

– Да, теперь да.

– Хорошо, положите конверт мне в сумочку, а карточку с именем спрячьте там, где я не увижу.

Она рассмеялась.

– Что тут смешного?

– Ничего. Я ее спрятала в очень хорошем месте.

– Готово? Я выхожу. Да?

– Да.

У Рут-Энн был наивный вид, улыбка, а руки она держала за спиной. Конверт, разорванный на множество кусочков, валялся по всему ковру. Когда что-то заверяешь у нотариуса, относительно этой процедуры возникает степенное чувство, даже если нотариусом оказывается продавец в канцелярском магазине. Я ожидала, что и тут будет что-то подобное.

– Что у вас за спиной?

Она предъявила пустые ладони. Причудливо повернула глазные яблоки к стене кабинета.

– Что вы делаете? На что вы там смотрите?

Глаза поспешно обратились на меня. Она сжала губы, вскинула брови и пожала плечами.

– Карточка там?

Она вновь дернула плечами.

– Я не желаю знать, где она. – Села на диван. – Возможно, это неэтично. – Я ждала, что она выпишет мне счет. От приема оставалось еще десять минут. Рут-Энн уселась и потерла подбородок, держась за локоть и многозначительно кивая. Казалось, она играет роль психотерапевта, придуривается, как ребенок, изображающий психотерапевта. – Я не хочу нарушить обещание Кли, – продолжила я, – но хочу и иметь возможность узнать. А вдруг какая-то трудность? А если нам понадобятся медицинские подробности о нем? Вы считаете, это нехорошо?

Что-то скользнуло на пол. Глаза у Рут-Энн расширились, но она изо всех сил сделала вид, что не обращает внимания.

– Это карточка?

Она ожесточенно закивала. Она спрятала ее за одним из своих дипломов. Теперь карточка лежала на полу. Я отвела взгляд.

– Прятать, как пасхальное яйцо, ее не надо. Просто положите в ящик стола. – Она метнулась к карточке, но понесла ее не к столу, а вон из кабинета, к секретарскому бюро, с силой задвинула ящик, словно карточка была преступной личностью, склонной к побегам.

– На чем мы остановились? – сказала она, возвращаясь к столу, переводя дух и опять обживаясь в состоянии психотерапевта.

– Я спросила, не считаете ли вы, что это нехорошо.

– И я вам ответила. – Она внезапно стала собой, почтенной и умной.

– В каком смысле?

– Вы захотели детской игры, вот мы и поиграли.

Я расплылась на диване, от сухих слез заболели глаза. Вот почему у нее отлично получается – она всегда доводит все до самого края.

– Можете эту карточку выкинуть, – сказала я загнанно.

– Я буду хранить ее, сколько пожелаете. Наши жизни исполнены детских проказ, Шерил. Не убегайте от игр, просто замечайте их: «А, похоже, мне хочется поиграть, как девчонке. Почему? Почему мне хочется играть, как девчонке?».

Я надеялась, она не заставит меня отвечать на этот вопрос.

– Вы когда-нибудь раздумывали над возможностью родиться повторно?

– Как рождение свыше?[14]

– Перерождение. Мы с доктором Бройярдом считаем, что это, вероятно, хорошая мысль.

– С доктором Бройярдом? Вы с ним обсуждаете меня?

Она кивнула.

– А как же конфиденциальность пациента и врача?

– К другим врачам это не относится. Станет ли пульмонолог скрывать данные от невролога?

– А, ну да. – Я не отдавала себе отчет, насколько все серьезно.

– Мы дипломированы… – Она показала рукой на сертификаты на стене. – …работать вместе.

Я прищурилась на сертификаты. МАСТЕРА ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОГО ПЕРЕРОЖДЕНИЯ, ВТОРОЙ КАТЕГОРИИ.

– Вы действительно считаете, что это необходимо?

– Необходимо? Нет. Необходимо одно: чтобы вы употребляли достаточное для выживания количество пищи. Вы были счастливы в утробе?

– Не знаю.

– Узнаете после такого сеанса. Вспомните, как были одинокой клеткой, потом бластулой, яростно расширяющейся и сокращающейся. – Она скривилась, сжав верхнюю часть тела в мучительной судороге, а затем со стоном распрямилась. – Вспомните все перипетии. Для маленькой девочки это тяжкое бремя.

Я представила, как лежу на полу, пах Рут-Энн – у моей макушки.

– Почему для этого нужен доктор Бройярд?

– Хороший вопрос. У ребенка может быть сознание еще до оплодотворения, сознание двух отдельных животных – яйцеклетки и сперматозоида. Начнем оттуда.

– С оплодотворения?

– Это просто ритуал, символизирующий оплодотворение, разумеется. Доктор Бройярд исполнит роль сперматозоида, а я буду яйцеклеткой. Приемная… – Она указала на приемную. – …будет маткой, а вы войдете в ту дверь – родитесь.

Я посмотрела на дверь.

– Он в эти выходные здесь, с женой, в особой поездке. Может, в субботу в три?

– Ладно.

Она глянула на часы: мы выбились из графика.

– Давайте я?.. – Показала на клочки бумаги на полу.

– Спасибо. – Она проверила сообщения в телефоне, а я опустилась на колени и собрала клочки конверта. Забрала их с собой – не хотела захламлять ей мусорное ведро.

Сунув конверт обратно между книг и положив на место петельку от банки газировки, я еще раз перелистала «Растидитя. ком». Глазела на мультяшный зародыш, грызла ноготь. Сайт инструкций не давал. Если эта штука внутри Кли хоть как-то полагается на мое повествование, в его развитии возникнут серьезные пробелы. Мне привиделся ленивый, эс-эм-эсящий, жующий жвачку эмбрион, небрежно отращивающий себе жизненно важные органы.

«Эмбриогенез» прибыл назавтра: я потратилась на ускоренную доставку. Девятьсот двадцать восемь страниц не были опрятно поделены на недели, и поэтому показалось правильным начать с начала. Я подождала, пока Кли доест свою браунколь и темпе. Она уселась на диван, я откашлялась.

– «Миллионы сперматозоидов движутся по великому руслу вверх, через матку, в фаллопиевы трубы…»

Кли вскинула руку.

– Ой-ёй. По-моему, я не хочу это слушать.

– Оно уже произошло, это краткий пересказ пройденного.

– Мне надо слушать? – Она взялась за телефон и наушники.

– Музыка может внести сумятицу – ему надо слушать мой голос.

– Но у меня-то голова вон где.

Она пролистала телефон, нашла что-то с бумкающим басом и кивнула мне, чтоб я продолжала.

– «Удачливый сперматозоид, – разглагольствовала я, склонившись над ее круглым животом, – сливается с яйцеклеткой, а его ядро соединяется с ядром яйцеклетки, и получается новое ядро. При слиянии мембран и ядер гаметы становятся единой клеткой – зиготой». – Ее, зиготу, я видела совершенно отчетливо – блестящую, пухлую, наполненную электрической памятью бытия двоих, но отныне проклятую вечным одиночеством бытия одному. Печаль, которая никогда не пройдет. Глаза у Кли были закрыты, лоб в поту; совсем недавно она была двумя животными – сперматозоидом Карла и яйцеклеткой Сюзэнн. А теперь то же самое происходило в ней самой: еще одно печальное созданье собирало себя воедино, как умело.

Наутро я приветствовала начальство сострадательно: все же надеешься, что штука, созданная из тебя самого, хотя бы продолжит с тобой разговаривать. Сюзэнн и Карл уже много месяцев не слышали от Кли ни слова. Уселись от меня как можно дальше, руки сложили на стол, сама благовоспитанность. Джим ободряюще улыбался: мое первое заседание совета директоров. Сара вела запись, сидя на моем давнишнем стуле, в стороне. Меня формально поприветствовали, отставку Филлипа приняли.

– Ему нездоровится, – объяснил Джим. – Голосую отправить ему корзину с сырным ассорти. – Скорее, он стыдился показаться нам на глаза – и правильно. Шестнадцатилетка! Шестнадцатилетняя любовница! Когда Сюзэнн возразила против пенсионной премии для Кристофа и остального складского персонала, я обнаружила, что встала с места и потрясаю кулаком, как человек, которому о профсоюзах кое-что известно. Филлипово место, оказалось, чудесно подстегивает. Когда голосование завершилось в мою пользу, Сюзэнн прошептала:

– Туше́. – Она разглядывала мои волосы и одежду, словно я – кто-то другой. Я обращалась к Саре «мисс Сара», как к служанке. Сюзэнн посмеялась над этим и попросила мисс Сару принести нам еще кофе.

– Сиди, Сара, – сказал Джим. – Эти двое просто придуриваются.

Чувство товарищества опьяняло. Все эти годы я искала подругу, но Сюзэнн подруга незачем. Соперница же – вот что привлекло ее внимание. Когда совещание закончилось, мы обе отправились на служебную кухню и молча заварили себе чай. Я ждала, что она начнет разговор. Похлебывала. Она тоже. Чуть погодя я осознала, что это и есть разговор: он у нас шел. Она давала мне благословение заботиться о ее потомстве, а я смиренно принимала эту обязанность. Когда появилась Накако, Сюзэнн удалилась. Во имя чести мы будем держать дистанцию.

Рут-Энн предупредила, что оставлять машину в гараже не стоит: охранника по выходным нету. Я оставила машину на улице. Пока ехала наверх, пожилая женщина мыла лифт. Она стремительно отвиндексила дверь, когда та за мной закрылась, а затем принялась тереть кнопки, зажигая их одну за другой, но вежливо занимаясь лишь теми, что выше моего этажа.

Дверь оказалась запертой: я приехала рано. Я выключила телефон, чтобы он не зазвонил при перерождении. Села в вестибюле. Они запаздывали почти на пятнадцать минут. В этом деле явно вели себя не очень профессионально – скорее, дело это было скорее неформальным. Чуть погодя я вспомнила, что встречу мне назначили на три часа дня, а не на два, то есть я приехала на сорок минут раньше. Побродила вокруг. По выходным никто не работал; в здании было тихо. Кабинет Рут-Энн находился в конце длинного коридора, соединенного с другим длинным коридором длинным коридором. В виде буквы «Н». Полезно знать: я прежде не понимала план здания целиком. Как еще можно употребить это время с пользой? – спросила я себя. Что можно сделать из того, что вообще полезно делать? Я потрусила к двери, развернулась, пробежала туда и назад по каждому коридору – восхитительная физкультура и расстояние немаленькое. Тридцать или сорок «Н»-прогонов равнялись, может, миле, двумстам калориям. После семи «Н»-ов я уже вся была в поту и дышала натужно. Когда пробегала мимо лифта, он дзынькнул. Я ускорилась, забежала за угол – как раз когда двери распахнулись.

– Но охранник по выходным не работает, – говорила Рут-Энн. – Никогда не работал. – Я пробежала мимо двери ее кабинета и завернула за угол. Нужно было отдышаться и утереть лицо.

– Ой нет, – сказала она.

– Что?

– Ключ – на другой связке. Только что завела себе новый брелок и…

– Иисусе, Рут-Энн.

– Вернуться и привезти? – Голос у нее был до странного высокий, как у мышки на лошади.

– Когда ты вернешься, сеанс уже закончится.

– Можешь поработать с ней сам, пока я не вернусь.

– В коридоре? Позвони ей и отмени встречу.

Мой номер у себя в телефоне она чуть погодя нашла.

– Прямиком на автоответчик. Возможно, ставит машину. Не сомневаюсь, она появится через минуту-другую.

Я так пыхтела, что едва могла совладать с дыханием, нос свистел. Надо было отбежать подальше, но двигаться показалось слишком рискованно.

Доктор Бройярд вздохнул.

– Это никогда не складывается, – сказал он. Казалось, он разворачивает конфетку. Во рту у него зацокало. – То одно, то другое.

– Перерождение?

– Да просто… все, что ты придумываешь, лишь бы повидаться со мной, когда я в семье.

Рут-Энн молчала. Никто ничего не произносил, долго; он принялся грызть конфету.

– Она вообще едет? Или такой у тебя план – что мы будем стоять в коридоре вместе и… что? Поебемся? Ты этого хочешь? Или хочешь мне отсосать просто? Подолбиться мне в ногу, как собака?

Невнятный высокий звук словно исходил от вентилей, а затем вылился в мокрые, судорожные вздохи. Рут-Энн плакала.

– Она едет, честное слово. Это настоящий сеанс. Правда.

Он сердито хрустел конфетой.

Я убрала волосы за уши и пригладила брови – неловко будет всем, но он по крайней мере узнает, что она не врушка. Я глубоко вдохнула и смело шагнула из-за угла.

– Ты… – Она так ожесточенно плакала, что едва могла говорить. – Ты это сказал, потому что хочешь, чтобы я… – последняя часть выскочила визгливым чириканьем, – …тебе отсосала?

Мои шаги назад были тихи и стремительны. Меня никто не заметил.

– Нет, Рут-Энн. Я так сказал не поэтому. – Я слышала ее попытку лукаво улыбнуться сквозь забитый нос и потекшую тушь.

В самом начале он ей даже не нравился. Ей видны были его высокомерие и склонность не обращать внимания на то, что ему неудобно. Когда она указала ему на эти недостатки, доктор растерялся, оторопел. Из-за этого он пожелал совершить с ней половой акт – чтобы поставить ее на место. Но он женат, и оно того не стоило. Она для него не воплощение физического идеала – слегка старовата, несколько мужиковата в плечах, лошадина в скулах. Она это понимала, это было ясно, как если бы он сказал: «Вы слегка староваты, несколько мужиковаты в плечах, лошадины в скулах». Оскорбление подпитало ее интерес – а еще его женатость. Ничто не вдохновляло ее сильнее, чем мысль о женоватой миссис Бройярд, одержимой готовкой обедов и консистенцией стула у их детей. Наконец она его расколола. Однажды вечером после занятий перерождением он заплакал в свой бокал и признался, что у них с женой скверные времена. В тот вечер она предложила договор; описала его как разновидность психотерапии. Он сказал, что доверяет ей, и на первые несколько месяцев это доверие стало основой их парной динамики. Она сделалась его новой секретаршей, но выходило так, будто он работает на нее. Она направляла его действия во всем, что он с нею делал. Было мило, и он даже немножко ее полюбил. Ее все удовлетворяло, ей было спокойно. Постепенно он набрался уверенности, игра накалилась. Для него получалась бодрящая аэробика: в самые изощренные мгновения он восхищался ее спортивным сложением и шириной ее плеч. Женщина помельче уставала бы раньше, но в этой имелась звериная выносливость.

Однако постепенно ей захотелось больше, чем он делал, и это поставило ее ниже его. Нельзя сбить с ног женщину, которая и так уже ничком. Их половые акты продолжались еще сколько-то, ритуально, но вскоре свелись к хлопкам по заду, походя. Наконец, не осталось ничего, уже много лет.

– Куда ты? – Она шмыгнула носом.

Он шел прямиком на меня. Рука потянулась за угол: он использовал угол в коридоре, чтобы потянуть плечо, и ладонь его оказалась всего в нескольких дюймах от моего лба. Я осадила ее взглядом, и она убралась. Он простонал и вернулся к Рут-Энн.

– Давай я буду платить тебе нормальную ставку. Моя секретарша в Амстердаме получает втрое больше.

– Это настоящая секретарша.

– Ты настоящая секретарша.

Как получивший по лицу человек, она не отозвалась.

– Чем ты отличаешься от настоящей секретарши? Скажи мне. Годы уже прошли, Рут-Энн. Годы.

Договор, – подумала я. – Сошлись на условия договора.

Она молчала.

– Не хочешь нормальную зарплату, я найму секретаршу, которая захочет.

Рут-Энн откашлялась.

– Хорошо. Найми другую секретаршу. – Теперь голос у нее был ее, спокойный и разумный.

– Найму. Спасибо. Думаю, так будет лучше для нас обоих, – сказал он. – Пошли?

– Иди. Я еще подожду.

Доктор Бройярд устало рассмеялся. Он все еще не верил, что я приеду.

– Уверена?

Уверена она не была вовсе, совершенно ясно. Она давала ему последнюю возможность выбрать ее, остаться, остаться навсегда, почтить ее сложности натуры и жить с ней в новом мире любви и сексуальности.

– Да, уверена. – Я слышала, какую улыбку она применила. Последняя возможность, говорила улыбка. Самая последняя возможность.

– Что ж, судя по всему, до нашего с Хелге отъезда мы не увидимся. Давай созвонимся, когда я вернусь в Амстердам, ладно?

Может, она кивнула. Он пошел к лифту. Нажал на кнопку, и мы обе, я и мой психотерапевт, слушали и ждали завершения этой части – части, в которой он уже ушел, но пока еще с нами. Мы слушали, как лифт устремляется вверх, двери открываются, закрываются, а затем – долгий спуск, он делается все тише и тише, но, кажется, никак не закончится. Она соскользнула на пол, рыдая. Что-то в здании отключилось, то ли отопление, то ли охлаждение; стало еще тише. Я попыталась не слушать, как она давится мокрыми всхлипами. Чуть погодя она высморкалась, сильно и громко, забрала сумочку и ушла.

Чудесное ощущение – вернуться в теплую машину и поехать домой, к Кли. Я включила телефон – там было одно сообщение.

– «Привет, Шерил, это Рут-Энн, сейчас три сорок, суббота. Вы пропустили свое занятие перерождением в три часа дня. Поскольку вы не отменили сеанс за сутки, вам придется заплатить целиком. Пожалуйста, выпишите чек на мое имя. Увидимся как обычно, во вторник. Будьте здоровы».

Никуда не денешься. Я перезвонила и назначила срочный прием. Придется сказать ей, что́ я наделала, и признать, что у меня разлад в представлениях о ней. Теперь она казалась мне жалкой и несуразной. Одержимой.

«Хорошо, хорошо, – возможно, скажет она. – Продолжайте».

Выяснится, что это был ключ – свидетельствовать разговору первородной матери с первородным отцом.

«Но я подслушивала!» – воскликну я.

«Весь фокус как раз в том, чтобы вы сыграли роль шпиона, скверного ребенка», – скажет она взбудораженно: впервые в ее двадцатилетней практике пациент сдвинул поле – это психиатрическое понятие, сдвиг поля. Он означает, что все можно обнажить как оно есть на самом деле, на все вопросы даны ответы, полная ясность и для врача, и для пациента, и все это ведет к подлинной дружбе, венчающейся полным возвратом всех платежей от терапевта к пациенту, единой кругленькой суммой. Доктор Бройярд выйдет в маске – грубом изображении его же лица – и будет явлено, что вся эта сцена в коридоре была фарсом. Это и было перерождение.

«Вы наблюдали обратное зачатие и пережили его. Очень сильно получилось».

«Но откуда вы знали, что я приеду заранее?» – спрошу я недоверчиво, чуть ли не с подозрением.

«Посмотрите на часы», – скажет доктор Бройярд. Мои часы отстали на час. Доктор Бройярд снимет маску и явит очень похожее лицо, а затем Рут-Энн прикинется, что и ее лицо было маской, а поскольку кожа у нее чуточку обвисшая, на мгновение покажется, что она действительно способна ее с себя стащить. Но, к счастью, не способна. Мы все посмеемся, а потом посмеемся от того, как это хорошо – посмеяться. Массаж легких, скажет кто-нибудь из нас.

Теперь я чувствовала, что мне и не надо на срочный прием, но все равно поехала. Было любопытно – словно я действительно получу назад все свои деньги, единой кругленькой суммой; маловероятно, однако, если я и впрямь сдвинула поле, – тогда, кажется, получилось бы справедливо. Если сдвиг поля – всамделишная штука, а она, вспомнила я, сидя на кожаном диване, таковой не была. Я рассказала, что приехала заранее и слушала весь их разговор.

Глаза у Рут-Энн расширились.

– Почему вы ничего не сказали?

– Не знаю. Я правда не знаю. Но, может, это было важно, чтобы я сыграла роль скверного… – Я сразу поняла, что она так не считает. – …ребенка? Шпиона?

– Я просто не понимаю, как вы могли так поступить. – Она опустила лицо в ладони. – Это такое вторжение.

А ну как и это – часть инсценировки? Я слегка улыбнулась, на пробу.

– Между прочим, я считаю, что вы правильно сделали, – сказала я. – Что бросили.

Рут-Энн встала, собрала длинные волосы в хвост и сообщила мне, что наша совместная работа завершена.

– Мы вместе прошли весь путь, какой могли. Вы нарушили договор о конфиденциальности между врачом и пациентом.

– Он разве не пациента защищает?

– Это двустороннее движение, Шерил.

Я ждала, что будет дальше.

– Ну, прощайте. За сегодня я сделаю вам скидку, поскольку мы не завершили прием. Двадцать долларов.

Кажется, она говорила серьезно, и я полезла за чековой книжкой.

– У вас нет наличных?

– Вряд ли. – Я порылась в кошельке: сплошь однодолларовые.

– Сколько у вас есть?

– Шесть долларов.

– Сойдет.

Я протянула ей наличные, в том числе и обе половинки долларовой купюры, которые уже несколько лет собиралась склеить.

– Эту можете оставить себе, – сказала она.

Я выезжала из гаража и чувствовала, что она следит за моей машиной из окна на двенадцатом этаже. Какое чудо эта психотерапия. Сколько всего всколыхнуло во мне это отвержение. Пока – наш самый мощный сеанс.

Глава девятая

Всем женщинам у Кли в группе для рожениц было двадцать или тридцать с чем-то, кроме преподавательницы Нэнси, моего возраста. Когда бы Нэнси ни рассказывала, каковы были акушеры двадцать лет назад, когда она рожала своих детей, она поглядывала на меня; никак нельзя было не кивать, будто и я это помнила. Иногда я даже горестно усмехалась вместе с ней, а молодые пары почтительно улыбались мне, женщине, которая прошла через все это и теперь поддерживает свою сногсшибательную, но, увы, одинокую дочь. Нам выдали размеченные цветом методички, чтобы сверяться с ними при родах, если мы вдруг забудем, как засекать схватки или что визуализировать во время расслабления. Мы научились, как выталкивать младенца (все равно что мочиться), что пить во время родов («Перезарядку»[15] с медом) и что есть после (свою же плаценту). Кли вроде бы лихорадочно записывала все подробности, однако, если глянуть к ней в блокнот, оказывалось, что там сплошь страницы скучающих закорючек.

В последнем триместре завершили складываться опорно-двигательная и кроветворная системы, а Кли прекратила шевелиться. Она опустила свое бескрайнее тело на диван и осталась на нем, желая, чтобы всё ей приносили и уносили. Принцесса Ягодка.

– Не забывай, что говорила Нэнси на занятиях, – предостерегла я.

– Что?

– Как важно оставаться деятельной. Не сомневаюсь, родители ребенка были бы признательны, если бы ты не смотрела телевизор ежедневно каждую секунду.

– На самом деле это их любимая программа, – сказала она, делая погромче «Самые смешные домашние съемки Америки». – Так что надо приучать к ней ребенка.

– Чья любимая программа?

– Родителей ребенка. Эми и Гэри.

Она расхохоталась: показывали собаку, у которой нос застрял в консервной банке.

– Ты с ними знакома?

– Что? Нет. Они живут в Юте, что ли, или еще где-то. Нашла их на сайте.

Сайт назывался «АнкетыРодителей. ком»; какая-то женщина из «Семейных услуг Филомены» прислала ей ссылку сколько-то месяцев назад.

– Почему Эми и Гэри? – Я перелистывала страницу за страницей опрятных, страждущих пар. – Почему не Джим и Гретчин? Или не Даг и Дени́с?

– У них хорошие предпочтения.

Я заглянула в их предпочтения. Любимая еда у Эми – пицца и начос, у Гэри – кофейное мороженое. Обоим нравились собаки, восстановление классических автомобилей и «Самые смешные домашние съемки Америки». Гэри нравились студенческие футбол и баскетбол. Любимая праздничная традиция Эми – делать домики из имбирного печенья.

– Какое предпочтение у тебя самое предпочтительное?

Она поглядела из-за моего плеча.

– Там было что-то про уток? Прокрути вниз. – Она прищурилась на экран. – Может, это у кого-то другого. Имбирные домики – мне нравится.

– Таков был решающий фактор?

– Нет. Но ты глянь на их амбар. – Она ткнула в заглавную картинку.

– Это общее фото – оно тут на каждой странице.

– Нет, это их амбар. – Она попыталась тыкнуть мышкой в амбар. – Да не важно, они уже утверждены.

– Ты им написала по электронной почте?

– Кэрри написала, из «СУФ». Мне с ними даже встречаться не надо.

Она и впрямь все сделала. Анкеты уже заполнены.

– Ты ездила в контору, подписывала бумаги?

– Кэрри мне прислала в почту. Я все сделала онлайн.

Улитка ползла по книжной полке вверх. Я положила ее в Риково ведро.

– Ты вписала отца?

– Я сказала, что не знаю. Нет такого закона, чтоб я обязательно сказала.

Я еще раз посмотрела на страницу Эми и Гэри. На вид милые – кроме Гэри. Гэри выглядел так, будто носил солнечные очки – даже когда их на нем не было. Морда кирпичом. Залезла по ссылке «Наши письма вам». «Мы осознаем, насколько это невероятно трудное для вас время. Ваши любовь и сострадание к ребенку безмерны». Я глянула на Кли.

– Ты бы сказала, что сейчас у тебя невероятно трудное время?

Она оглядела комнату – проверила, действительно ли.

– Кажется, у меня порядок. – Несколько раз кивнула. – Ага, все у меня хорошо.

Я нахмурилась от гордости.

– Это всё гормоны.

Тут у меня все получалось. Я была хорошей матерью. Я хотела рассказать Рут-Энн – какая мука, что она не знает. Но, может, знает. Может, я каким-то образом все еще под ее присмотром. Я заправила волосы за уши и улыбнулась компьютеру.

– Сходи на «РастиДитя. ком», – сказала Кли.

Я пролистала «Эмбриогенез».

– Надо пройти опорно-двигательный аппарат. Такое пропускать нельзя.

Но срок у нее истекал через три недели. Ее тело, скорее всего, сможет довершить дело и без подсказок. Я зашла на «РастиДитя. ком».

– «Разговаривать, петь или мурлыкать мелодию вашему ребенку – увлекательный способ укрепить связь между вами еще во время беременности. Распевайтесь-ка – и даешь Бродвей!»

– А если я не хочу укреплять связи с ребенком? – сказала она, пялясь в телевизор.

Я немножко помурлыкала мелодию, прочищая горло.

– Ничего, если я попробую?

Она сменила канал пультом и задрала футболку.

Огромный. От пупка вниз тянулась тревожная темная полоса. Я поднесла губы как можно ближе – чтобы чувствовать это пышущее тепло, и Кли слегка отшатнулась.

Я напевала высоко и напевала низко. Я напевала долгие, протяжные ноты, как мудрец из дальней страны, знавший что-то древнее. Чуть погодя мой глубокий тембр словно расщепился и спелся сам с собой, и я на миг подумала, что у меня получается это чудесное горловое пение, как у людей из Тувы.

Она смотрела в телевизор, но губы сжала и вроде бы пыталась попадать мне в тон. И боялась – это внезапно стало очевидно. Ей был двадцать один, и она в любой грядущий день могла родить, в этом доме, возможно – на этом диване. Я пыталась напевать обнадеживающе. Все будет хорошо, напевала я, не о чем тревожиться. Живот Кли толкнулся мне в губы – пинок: мы запели громче в изумленный унисон. Я задумалась, не возникнет ли неловкости в том, как это завершить, но пение попросту сделалось тише, словно уходя само собою, как поезд.

На занятии для рожениц мы узнали, что лицо у Кли, когда придет время, распухнет. Или же она может взяться за мытье стен – от свирепого инстинкта гнездования. Вот это мне было трудно вообразить – откуда ей знать, где я храню тряпки?

Она проснулась на рассвете, уверенная что где-то в доме напи́сала кошка.

– Понюхай вот тут, – сказала она, сопя на мои книжные полки. Я ничего не почувствовала. Она двинулась по незримым следам захватчика по всему дому. – Небось, зашла, нассала и ушла. – Отдернула занавеску. – Надо искать дыру, в которую она пролезла, вот и все. – И мы провели самый ранний час дня в поисках дыры, пока она, охнув, внезапно не осела на диван. Подложила обе руки под живот и глянула на меня изумленно. Схватки.

– Может, нет никакой кошки? – сказала я.

– Ага, никакой, – быстро откликнулась она, словно я сильно отстала.

Я тут же позвонила повитухе, описала кошачью мочу, дыру и вот – схватки. Любые данные ценны – если не врачу, то уж точно нашей бывалой повитухе с пятнадцатилетним опытом.

– Как думаете, может, пора вам приехать? – Я старалась не выказывать избыток паники. – Или рановато?

– Я в Айдахо, – сказала она. – Но вы не волнуйтесь, я сейчас же вернусь. Буду гнать как можно быстрее.

– Гнать?

– Я перегоняю подруге машину в Лос-Анджелес. – Прежде чем выдавать резкое осуждение, я попыталась на миг поставить себя на ее место. Что она должна была делать – не гнать машину сюда? И что она тогда за подруга будет? Подруга, которая повитуха.

– Видимо, поедем в больницу.

Она рассмеялась.

– Не волнуйтесь, все вечно думают, что ребенок того и гляди выйдет. Этот ребенок никуда не денется еще по крайней мере полсуток. И вот что хорошо: вы можете звонить мне сколько хотите. Я совершенно доступна по телефону.

Я сказала Кли не волноваться, ребенок не выйдет еще полсуток.

– Я не могу так долго, – простонала она. Заскребла диван ногтями. – Надо позвонить Кэрри из «СУФ», она обязана сообщить родителям. – Из груди у нее вырвался странный низкий звук, глаза выпучились.

– Может, стоит позвонить твоим родителям? – предложила я.

– Ты издеваешься?

Казалось, схватки пошли чаще и дольше положенного, но я не была уверена, что мы их правильно меряем. И поначалу их вообще не следует мерять: синяя методичка предлагала созвать друзей, сходить в кино или потанцевать. Что угодно из этого списка было бы для нас впервые, но я сказала о нем Кли.

– Что-нибудь из этого тебе хочется?

Она покачала головой и устрашающе застонала. Я перешла к розовой методичке. Мы попытались проделать визуализации с занятий: каждая схватка – гора.

– Вообрази гору, ты на полпути к вершине, а вот уже и там, а теперь спускаешься по другому склону, уже легче, почти все.

– Я не могу это удержать в голове, – прошептала она. – Я не думаю картинками.

Я попыталась придать этому достоверности – описала скалистый пик, его величие.

– Вспомни картинку на одном долларе, гору. – Я полезла в сумочку. На однодолларовой купюре не было горы – там пирамида. – Сосредоточься на этом, ты – у подножья, – сказала я, держа замызганную бумажку у нее перед лицом.

– Ладно. – Она вперилась в крошечную пирамидку. – Начинается. – Я взяла заколку-«невидимку» и ею повела путь Кли по крутому склону. – Слишком быстро, – сказала она. Пирамида была совсем крошечная, и поначалу с трудом удавалось двигаться медленно. Но вскоре мы с этим разобрались, и каждый следующий раз, когда оно начиналось заново, она брала доллар, совала его мне и мы продирались к плававшему над верхушкой оку. Таков был инструмент, выданный правительством рожающим женщинам: его можно тратить не раз и не два, но купить на него получается только схватки.

В семь утра Рик открыл дверь своим ключом. Мы были на полпути вверх, и я поэтому не обратила на него внимания. Он воспользовался уборной и смотрел на нас из дверного проема. Спустившись по склону, Кли сказала мне, чтоб я его выпроводила.

– Я буду во дворе, – сказал он, пытаясь выскользнуть вон.

– Я не хочу, чтобы он слышал, – заныла Кли. – Или видел меня в окно.

Рик съежился и пошаркал прочь. Зазвонил мой мобильный.

– Это я, – сказала повитуха. – Как у нее?

– Хорошо. Мы применяем визуализацию.

– Отлично, прекрасно. Раскрытие цветка?

– Нет, гору.

– Тут полно великолепных гор. Вы бывали в Айдахо?

– Вы все еще в Айдахо?

– Тут красиво, но красотой не очевидной, понимаете? – Судя по звуку, она пыталась вскрыть зубами пакет с чипсами. – У меня тут когда-то был бойфренд. Для меня слишком провинциальный. Интересно, что с ним теперь.

Ей было скучно. Она позвонила, потому что ей скучно.

Кли сунула мне доллар, и я сбросила звонок. Странствие сделалось медленнее и тяжелее.

– Я больше не могу, – сказала она.

– Ты только до глаза доберись. Видишь, что там написано, наверху? «Annuit Coeptis».

– Что это значит?

– «Он одобряет наши начинания». Бог, в смысле.

Она яростно выдохнула.

– Кроме шуток, я не могу больше.

Лицо у нее сделалось безумным и распухшим. Белокурые волосы потемнели от пота и липли к лицу. Она неуклюже стащила с себя шорты, я отвернулась и заметила, что Рик крадется на цыпочках в спальню. Почему он все еще здесь? Я перелистала розовую методичку и взялась за белую.

– У тебя переходный этап, – сказала я. Преподаватель говорил нам, что это хороший знак.

– В смысле? – Почти можно считать, что ее на занятиях не было.

– Худшее – позади.

– Навсегда?

– Ну, может, не навсегда. Мы не знаем, как ты будешь помирать – там может быть хуже. – Я отклонилась от курса. Поместила свое лицо прямо напротив ее. – У тебя получится, – сказала я. Она смотрела на меня так, будто я всё знала. Она ловила каждое мое слово.

– Ладно, – сказала она, внезапно вцепившись мне в предплечья. – Начинается.

Доллар отброшен, истрачен. При каждой следующей схватке она жила в моем взгляде, не моргая, не отводя глаз, вцепившись в мои руки, как в стальные поручни. Мне для такого не хватало сил, но с этим предстоит разбираться позже.

– Не пора ей приехать? – сипела Кли. Я говорила ей, что повитуха уже в пути, а это не было враньем. Я ждала перерыва, чтобы объяснить положение дел, мы спокойно обсудим варианты, а затем вновь займемся рождением ребенка.

– Она гонит машину своей подруги из Айдахо в Калифорнию. Вовремя не успеет. Нужно ехать в больницу.

– Правда? На самом деле правда?

Я кивнула.

Она расплакалась, и тут началась очередная схватка.

– Они меня разрежут, я не хочу, чтоб меня резали. – Она принялась мочиться. Моча еще стекала у нее по бедру, а она опустила голову к полу и стошнила. Она разрывалась на части, распадалась. Я попыталась ее отмыть, но она откатилась к стене.

– Если мы не поедем, ребенок, значит, умрет?

– Нет-нет, конечно, нет. – Она сказала «спасибо»; единственное, что ее сейчас волновало, – не ехать в больницу. Если б пришлось все это пережить заново, я бы сказала: Вероятно. Может, и выживет, но, вероятно, нет. И я бы потащила ее к доктору Бинвали в тот миг, когда повитуха сказала Айдахо. Потому что сейчас больница от нас удалялась: она казалась привалом, который мы миновали много часов назад. Кли разразилась воплем.

– Тужиться?

– По ощущениям как? Хочется тужиться?

– Деваться некуда.

– Ладно, тогда немножко. Позвоню повитухе.

Но Кли не отпустила меня, пока не потужилась. У повитухи орало радио – кантри-песня, судя по звуку.

– Что мне нужно, чтобы принять роды? – завопила я.

– Она уже? Вам надо в больницу.

– Она тужится. Рожаем здесь. Вскипятить воду? Что мне сделать?

Она выключила радио.

– Черт. Ладно. Как минимум: три чистых полотенца, немного оливкового масла, таз горячей воды, гигиеничные острые ножницы и чистая бечевка.

Я забегала по дому, хватая предметы по мере того, как она их называла. Рик был на кухне, лил кипящую воду в кружку.

– Мне нужна эта вода! – закричала я.

Он нагнулся и молча вытащил шнурки из кед.

– В спальне уже есть горячая вода, – сказал он, опуская шнурки в кружку. – Вряд ли у вас найдется бечевка, но вот это сгодится. – Он с деловитой авторитетностью закатал грязные рукава и помыл руки в кухонной раковине.

Кли верещала из другой комнаты.

– Вы действительно умеете это делать?

Он скромно кивнул.

– Умею.

Я всмотрелась ему в лицо. Оно не казалось ни размякшим, ни безумным: глаза ясные, лоб почти ястребиный, хотя и чересчур загорелый от жизни на улице. Знающий хирург, попавший в опалу – профессиональное злоупотребление, отвержение, бездомность. Я ничего этого не проверяла, просто пошла за ним в спальню. Он осторожно поставил кружку на мой туалетный столик, рядом с курившимся тазиком. Ножницы и оливковое масло ждали там же, а заодно и стопка полотенец. Пол укрыт черными пластиковыми пакетами для мусора. Я слабо улыбнулась от облегчения.

– Вам уже случалось это делать.

Лоб у него нахмурился, он начал было произносить – ответ, уже казавшийся до ужаса длиннее и сложнее, чем «да». Кли закричала, поползла в спальню на четвереньках.

Она орала, что уже родничок показался. Речной царевич. Она имела в виду, что ребенок пошел, но нет.

Я объяснила ей, что мы в руках Рика, и что он хорошенько их вымыл. Я надеялась, что она не заметит рой сомнений, носившихся по комнате. Но все это уже было далеко от нее.

– Можно мне тужиться как следует? Я хочу его вытолкнуть.

Сердце у меня дернулось. Я и забыла про ребенка. До сих пор Кли рожала роды – схватки, шумы и жидкости. А там был кое-кто еще.

Мы дали ей водички и энергетический напиток «Перезарядка», а также немножко меда. Я забыла про все это, но с Риком под боком думать было проще. Он предложил мне до следующей схватки помыть руки. Но поздно. Она присела на корточки и с неземным воплем ноги у нее медленно разъехались и явили идеальную кромку головы. Кли протянула руку и потрогала ее.

– Лица нету, – сказала она.

Рик взял мои ладони и опрыскал их «Пьюреллом». Поводил руками по воздуху – показал, что мне нужно сделать то же самое. Мы помахали руками. Кли внезапно завалилась и словно заснула. Я вскинула брови, повернувшись к Рику, он произвел гладкий жест ладонью, дескать, все нормально. Приблизил лицо к лицу Кли и тихим незнакомым голосом сказал:

– Выйдет с этой потугой.

Кли открыла глаза и послушно кивнула, словно у них долгая совместная история.

– Глубокий вдох, – сказал Рик. Она глубоко вдохнула. – Выдыхай шумно и тужься. Сильнее.

Ребенок вышел с потоком жидкостей, и Рик его поймал. Мальчик. На вид мертвый, но я знала из родовых видеозаписей, которые нам показывали на занятиях, что это нормально. Впрочем, тишина стояла жуткая. И гадкий запах. Рик наклонил ребенка на бок, и ребенок кашлянул. А затем пискнул. Не как человек, издающий первый в своей жизни звук, а как старая ворона – немного устало, немного безропотно. Затем вновь тишина. Рик уложил ребенка на пол и отрезал пуповину бывалым движением моих ножниц для ногтей. Перевязал обрубок своим стерилизованным шнурком. Кли попыталась встать, но судорожно осела на корточки. Между ног у нее выпала куча потрохов. Плацента. Она прислонилась к кровати.

– Подержи его ты.

Он почти ничего не весил. Ноги покрыты зеленой слизью, вроде горохового супа, глаза закачены, как у старого пьяницы, который пытается понять, где находится. Бледный, пьяный старик с безвольными руками и ногами.

– Бледный, да? – сказала я.

Посмотрела на кожу Кли, смуглую даже сейчас.

– Ты не бледная сама. Отец у него бледный?

Я попыталась вспомнить каждого бледного мужчину из мира Кли. Ребенок был очень светлым, едва ли не сизым. Кто из наших знакомых сизый? Кто, кто, кто из наших знакомых сизый? Но этот вопрос – лишь карнавальный наряд, глупый клоунский нос поверх настоящей моей мысли.

– Звоните 911, – сказала я.

Кли подняла сонную голову, и Рик замер.

Телефон был у меня на коленях; Рик медленно его забрал.

– Гороховый суп. Мы это проходили на занятиях. Он означает что-то нехорошее. Звоните 911.

Ребенок сделался темно-синим, почти фиолетовым. Секунды, думала я, у нас всего секунды. Внезапно раздался перистый звук, словно раскрывались исполинские мокрые крылья – это тело Кли отлипало от пластиковых пакетов для мусора. Она встала. Огромная рука выхватила у Рика телефон. Она набрала и назвала адрес, она знала почтовый индекс, она знала, с какой улицей ближайший перекресток, диспетчер выдавала указания, Кли отчетливо озвучивала каждое: «обернуть в полотенце», «прикрыть макушку» – и я выполняла каждую задачу с необычайной ловкостью, словно отрабатывала этот сценарий много дет, эту симуляцию спасения ребенка, а теперь выпала возможность ее задействовать. Рик наблюдал из угла, взъерошенный и сжавшийся: он вновь стал бездомным садовником.

Люди из «скорой помощи» покрикивали и швыряли оборудование, как штурмовики. Кли завернули в бежевое одеяло. Взрослая женщина атлетического телосложения вела над ребенком какой-то счет. Может, подсчитывала, сколько секунд прошло с тех пор, как ребенок умер. Она все не умолкала, счет мог длиться вечно – если она считала, сколько он уже мертв.

Когда я залезала в «скорую», Рик вручил мне «таппервер».

– Я ее отмыл, – выкрикнул он. – Все чистое.

Спагетти, – подумала я. – Спагетти Кейт, на случай, если мы проголодаемся.

Глава десятая

В его крошечное горло сунули что-то громадное. К незажившему пупку присоединили шнур. Покрыли его белыми липучками. Паутина проводов и трубок сплела его со множеством громких пищавших приборов. Ребенка едва хватало на все, что в него пришлось затолкать.

– Думаешь, они знают? – прошептала Кли с кресла-каталки.

Мы держались за руки в складках наших белых больничных рубашек – из наших сцепленных побелевших костяшек образовался маленький твердый мозг. Я поглядывала на медсестер. Все знали, что ребенок на усыновление.

– Это не важно. Главное, чтобы он не знал.

– Ребенок?

– Ребенок.

Не было ужаснее мысли, что этот ребенок сражается за свою жизнь, не догадываясь, что он в этом мире совершенно одинок. У него не было родни – пока не было: юридически мы могли уйти и больше не вернуться. Мы стояли, как зачарованные преступники, забывшие удрать с места преступления.

Мой собственный мозг и его мысли были лишь далеким шумом. Имело значение только одно: раз в несколько секунд она или я сжимали кулак, что означало живи, живи, живи. Притащили пакет с кровью – из Сан-Диего. Я там один раз была в зоопарке. Представила, что кровь взяли у мускулистой зебры. Это хорошо: люди вечно чахнут от разбитого сердца и воспаления легких, а звериная кровь – она крепче, живи, живи, живи. Нас подозвал мясистый мужчина в медицинской одежде.

– Он в стабильно критическом состоянии. Если начнет терять цвет, вам необходимо будет его оставить в покое.

Он показал Кли, как засовывать руки в дырки в прозрачном пластиковом инкубаторе. Ладонь младенца как по волшебству обернула ей палец. Это просто рефлекс, сказал мужчина. Живи, живи, живи.

Кли бормотала какой-то повторявшийся напев, я его едва слышала; поначалу казалось, что это молитва, но чуть погодя я поняла, что это просто «Ой милый мальчик, ой милый малыш», снова и снова. Она перестала, лишь когда пришел главный врач, высокий индиец. Лицо у него было жутко серьезное. Лица у некоторых людей всегда так выглядят, этих людей просто такими вырастили. Но когда заговорил, стало понятно, что он не из таких. Несколько раз прозвучало слово «меконий»; я это слово запомнила еще на занятиях: экскременты. Меконий оказался аспирированным, а это привело к СЛГН[16]. Или СЛГМ. Он говорил медленно, однако недостаточно медленно. Оксид азота. Вентиляция. Мы кивали и кивали. Мы были актерами телевидения, которые кивают, – плохими актерами, из-за них все выглядит ненастоящим. Он завершил словами «пристальное наблюдение». Мы забыли спросить, выживет ли ребенок.

Зубастая медсестра в очках предложила Кли прилечь в палате на предродовом-родовом этаже. Кли сказала, что и так нормально, а сестра сказала:

– У вас вообще-то кровь течет, сильно. – Вся рубашка сзади промокла насквозь. Она рухнула в кресло-каталку, внезапно вовсе не нормально. Глаза у нее странно запали. Если что-то изменится, нам позвонят. Мы угрюмо посмотрели друг на друга. Если не уйдем – не примем ужасный телефонный звонок.

– Я побуду, – сказала я, и Кли увезли за дверь.

Я боялась на него смотреть. Рядом имелось еще десять-пятнадцать младенцев, каждый подключен к писклявому прибору, и все они то и дело впадали в панику: сирены накладывались одна на другую, возникал волнообразный хаос. В другом углу реанимационного отделения для новорожденных команда врачей и медсестер окружила что-то крошечное и неподвижное. Родители стояли порознь, чтобы мы все понимали: винить надо другого, и он никогда, ни за что не будет прощен, на веки вечные. Их молитва – ярость. Мать посмотрела на меня; я отвела взгляд.

Без Кли рядом мне некого было держать за руку, и мысли у меня сделались устрашающе разнузданы. Я могла думать о чем угодно. Я могла думать: Что я здесь делаю? Или: Все кончится трагедией. Или: А если я не смогу с этим совладать, а ну как свихнусь? И принялась плакать великанскими мокрыми слезами.

Ха. Я плакала.

Оказалось легко, по-дурацки легко. Я утирала нос руками, сообщая им негигиеничность. Вышла в фойе, вымыла их заново; от горячей воды на руках мне захотелось домой. На обратном пути от меня потребовали заполнения анкеты. В графе «Родственная связь с ребенком» я вписала «бабушка», потому что меня тут все считали ею.

Я заставила себя посмотреть на крохотное серое тело. Глаза у него были закрыты. Он не знал, где находится. Не мог вычислить – из писков, из шороха шагов по линолеуму, – что он в больнице. Все вокруг было новым и непонятным. Как в фильме ужасов, но он и с этим не способен был сравнивать, поскольку ничего не знал о жанре. Или о самом ужасе, о страхе. Он не умел думать «я боюсь» – он даже не знал, что такое «я». Я закрыла глаза и принялась напевать. Дома это давалось легче, когда он все еще был у нее внутри. Тогда это казалось дурацкой телепрограммой: мы втроем плаваем в каком-то оцепенении и верим, что навеки в безопасности. А тут вот – настоящая жизнь. Я пела так долго, что у меня закружилась голова. Когда открыла глаза, он смотрел прямо на меня. Сморгнул, медленно, устало.

Знакомо.

Кубелко Бонди.

Я расправила больничную рубашку и убрала волосы за уши.

Неловко признаваться, но я до сих пор не понимала, что это ты, – сказала я. Он одарил меня тем же теплым взглядом узнавания, какой я встречала с тех пор, как мне было девять, – но усталым, словно у воина, который рискнул всем, чтобы добраться домой, полумертвый на пороге. И невыносимо было теперь, что ему приходится лежать не тронутым никем, а только иголками и трубками. Я открыла круглые дверки и осторожно подержала его за голову и за ногу. Если он умрет – умрет насовсем: я больше никогда не увижу другого Кубелко Бонди.

Смотри, вот как оно бывает, – начала я, – мы существуем во времени. Это и означает «жить»; сейчас ты этим занят в точности так же, как и все остальные. Было ясно, что он принимает решение. Он прочувствовал его и пока ни к каким выводам не пришел. Теплое, темное пространство, откуда он явился, против этого яркого, писклявого, сухого мира.

Все равно что отговаривать кого-нибудь прыгать с подоконника.

Разумеется, «правильного» выбора нет. Если выберешь смерть, я не рассержусь. Я сама хотела ее выбрать несколько раз.

Его громадные черные глаза вперялись вверх, к манившим флуоресцентным огням.

Знаешь, что? Выкинь из головы, что я сейчас сказала. Ты уже часть всего этого. Ты будешь есть, будешь смеяться над дурацкими вещами, будешь не спать всю ночь, просто чтобы прочувствовать, каково это, ты мучительно влюбишься, у тебя родятся твои дети, ты будешь сомневаться, сожалеть, маяться и хранить секреты. Ты состаришься и одряхлеешь, а затем умрешь, усталый от всего этого житья. Вот когда ты умрешь. Не сейчас.

Он закрыл глаза; я его утомляла. Думать потише давалось с трудом. Медсестра-азиатка в очках ушла на обеденный перерыв, ее заместила свиноликая нянечка с короткой стрижкой. Он оглядела меня и предложила отдохнуть.

– Поешьте что-нибудь, прогуляйтесь по кварталу. Он никуда отсюда не денется.

– Точно?

Она кивнула. Я не хотела зарываться и спрашивать, будет ли он жить в принципе, а не до тех пор, пока я не вернусь. А если я не уйду, он все равно будет жить?

Я сейчас уйду, но ненадолго. Оставить его не получалось совсем.

Я его оставила.

Вину остудило облегчением: приятно было оказаться вне той ужасающей, оглушительной палаты. Я двинулась по указателям к «Предродам-и-Родам», ошарашенная тихими коридорами, где все шло своим чередом.

На медсестринском посту произошла сумятица.

– Как вы сказали, ее зовут?

– Кли Стенгл.

– Хм-м-м. Хм, хм, хм, хм-м-м-м. – Пухлая медсестра покопалась в компьютере. – Вы уверены, что она в нашей больнице?

– Ей сказали спуститься сюда, из реанимации для новорожденных, она… – Я показала себе на брюки сзади – обозначила кровотечение. Вспомнила ее запавшие глаза и внезапно почувствовала, что Кли в большой опасности, сию секунду борется за свою жизнь. Медсестра постарше читала журнал и наблюдала издали. Я склонилась над стойкой.

– Вы применяете широкий… поиск? – Я имела в виду, что, может, она в операционной или в реанимации, но не хотела это произносить. – Стенгл. Может, ей добавили гласную между «г» и «л»? Там нет гласной, она отчасти шведка. Очень светлая. – И на всякий случай – вдруг поможет – добавила: – Я ее мать.

Женщина постарше отложила журнал.

– В приемном, – сказала она тихо другой медсестре, встав у нее за спиной. – Два ноль девять, кажется. Домашние роды.

Дверь в 209 была приоткрыта. Кли лежала на механической больничной койке, облаченная в халат. От руки к подвешенному мешку с жидкостью тянулась трубка. Кли спала – или же нет: веки трепетали.

– О, хорошо, – сказала она, когда заметила. – Это ты.

Я села с ней рядом, чувствуя себя до странного робко и нервно. Волосы заплетены в две косы – я такого у нее никогда не видела. На ум пришел Уилли Нелсон[17] или же кто-то из коренных американцев.

– Кажется, он пока хорошо. Медсестра сказала, что мне надо уйти.

– Они мне сообщили.

– А.

Казалось, она в этой палате от начала времен и все знала о больничных порядках, а я тут отираю стены, как нищенка.

– Что это за пакет?

– Соляной раствор, у меня обезвоживание. Доктор Бинвали меня осмотрел. Сказал, что со мной все в порядке.

– Так и сказал?

– Ага.

Я минуту глядела на потолок. Теперь плакать стало легко – слишком легко.

– Я подумала, может… – Хохотнула. – …ты умираешь.

– С чего это мне умирать?

– Не знаю. Ни с чего.

Подобного разговора между нами раньше произойти не могло, но теперь мы вместе прокатились на «скорой», послушали сирену изнутри. И тогда же она впервые вцепилась мне в руку.

Вошла медсестра.

– Вызывали?

– Можно еще воды? – попросила Кли.

Медсестра удалилась с графином, оставив по себе странный металлический запах.

Я почувствовала, что нам ничего нельзя говорить – зная, что она вернется. И она ввалилась обратно, с графином, медный запах удвоился. Я подождала – сначала пока медсестра уйдет, а потом пока ее запах не последует за ней.

– Можешь подать мне вон то? – спросила Кли. – «Таппервер».

Спагетти Кейт. Контейнер лежал на пластиковом стуле.

Кли отлепила крышку и опустила голову, зарылась ртом в содержимое. Ладонь сложила лопаткой и принялась запихивать еду в рот. Не спагетти. Конечно, не спагетти: Кейт была у нас в гостях много месяцев назад. Я встала и отвернулась к окну, чтобы не смотреть. Я все еще видела Кли в отражении, но не кровавое нечто, которое она ела. Что произойдет, если съесть столько себя самого? Она откинулась и жевала, жевала, жевала. Слишком много напихала в рот и теперь пришлось справляться. У стекла был янтарный оттенок или пленка на нем, и в отражении Кли выглядела старомодно. Завораживало, до чего сильно эта женщина отличалась от Кли. Вот она тщательно закрыла контейнер – щелк – вытерла руки о салфетку, выпила стакан воды и откинулась на приподнятое изголовье кровати. Косы легли ей на грудь, и казалось, что Кли исполнена печали, как на фотокарточке времен Пыльного котла[18]. Сразу виделось, что вся ее жизнь будет тяжела, каждая секунда ее.

– Если он выживет, – сказала она, – с ним черт-те что будет?

– Не знаю.

– Эми и Гэри его не захотят, – медленно проговорила она. – Что происходит с такими детьми, если их не усыновляют?

Она смотрела на меня – в стекле. Я была в той же печальной сепии.

Я просидела с Кубелко Бонди весь вечер, глядя на его крошечные пальцы, обернутые вокруг моего большого. Я знала, это рефлекс – их пальцы обовьют и морковку, – но меня так долго и так упорно никогда не держали. Когда я бережно убрала руку, он схватился за воздух. Я утром вернусь. Пока это было правдой.

Я спала на металлической кушетке между койкой Кли и окном. Какой-то ребенок плакал в ночи, плакал и плакал, безостановочно, а затем вдруг затих. По коридору прогремела тележка, кто-то спросил:

– Кто? – и кто-то ответил:

– Эйлин. – Заорала сирена, отключилась, заорала вновь, после чего отключилась насовсем. Я проспала минуту-другую и проснулась старой собой, невозмутимой и очумевшей, пока все не принесло обратно, как плавучий остов. Бросить его – все равно что убить кого-нибудь и не попасться. Меня это будет преследовать вечно. Зачем вообще эта жизнь? Все кончено.

Он где-то там, один. Может, даже не живой. Мне хотелось завыть. Где настоящая бабушка, пастор, вождь, Бог, Рут-Энн? Никого. Мы одни.

Кушетка невозможна. Я села, опустила ноги на пол, матрас образовал вокруг меня букву «V».

– Ты уходишь? – прошептала она. – Пожалуйста, не уходи.

– Я не ухожу.

Она подняла изголовье кровати. Звук мотора оказался очень громким.

– У меня плохие мысли, – сказала она.

– Знаю. И у меня. – Не тот сценарий, в котором можно сказать что-нибудь утешительное – «Все будет хорошо», например. Ничего не будет хорошо, в том-то и загвоздка. Я встала и потянулась к ее руке; может, нам удастся еще раз слепить кулак. Она сграбастала всю мою руку.

– Правда, не бросай меня здесь.

Глаза у нее сделались огромные, зубы стучали. Она впала в безумную панику. Я сдернула одеяло с кушетки и обернула ей плечи, включила обогреватель – хотя не была уверена, что он к чему-нибудь подсоединен. Наполнила графин горячей водой в туалете и сделала паровой компресс из белой больничной тряпицы.

Кли раздумывала, не позвонить ли родителям.

– Думаю, это хорошая мысль.

– Правда?

– У их дочери родился ребенок. Они захотят об этом узнать.

– Они не такие.

– Это биологическое, они с этим совладать не смогут.

– Правда?

Я знающе кивнула.

Она набрала номер. Я пошла было на цыпочках вон, но она яростно покачала головой и категорическим пальцем показала на стул.

– Мам, это я.

Партия голоса Сюзэнн оказалась отрывистой; слов я разобрать не могла.

– В больнице. Родила.

– Не знаю, мы пока не знаем. Он в реанимации.

– Не успела, тут все на ушах.

– Я же говорю, не успела. Никому еще не звонила.

– Нет, Шерил здесь.

– Не знаю, так получилось, и всё. Она приехала со мной в «скорой»

Сюзэнн стала громкой; я ушла к окну, чтобы ее не слышать.

– Мам…

– Мам…

– Мам…

Кли сдалась и выставила телефон перед собой; вопли жутко искажались, потрескивали в воздухе. Она так держит телефон в порядке хамской шутки? Нет. Она задыхалась. Рука вцепилась в живот; что-то у нее там скрутило. Я склонилась к телефону – саркастический голос насмехался:

– …очевидно, я тебе больше не мать; меня заместили…

Мне захотелось ударить Сюзэнн, связать ее и завалить на пол и бить головой о линолеум, бить и бить. Твоя (бум) дочь (бум) в аду (бум). Будь с ней поласковее.

Я жестом показала Кли, что нужно сбросить звонок, а она смотрела на меня звериными, непонимающими глазами.

– Повесь трубку, – прошептала я. – Просто повесь трубку.

Ее рука подчинилась мне; телефон умолк.

Я извинилась, что подтолкнула ее к звонку. Она сказала, что никогда не бросала трубку в разговоре с мамой.

– Серьезно?

– Никогда.

Мы помолчали. Через мгновение она налила себе воды и выпила целый стакан.

– Еще хочешь? – Я встала принять у нее стакан. – Позвать медсестру?

– Будет та же, что и в прошлый раз?

– У нее странный запах, да?

– Она пахнет металлом, – торжественно сказала Кли.

Я рассмеялась.

– Ну правда, – сказала он. – У меня от этого запаха зубы разболелись.

И это показалось не менее потешным. Я схватилась за поручень кровати, захихикала; у меня, кажется, началась легкая истерика. Хохот ее не красил – гогот: рот у Кли сделался громадным. Такую улыбку я у нее видела лишь раз. Она смотрела на мои губы; отсмеявшись, я их утерла. Со смехом мы покончили. Она по-прежнему смотрела на мой рот; я прикрывала его рукой. Она молча отвела мои пальцы и тихонько меня поцеловала. Отстранилась, сглотнула и принялась снова. Мы целовались. Какое-то время я целовалась и думала, что этот поцелуй – не из тех. Я целовала ее по-незнакомому мягко, целиком в губы, еще и еще, и рассуждала, что есть множество семей, где легко целуются в губы – французы, молодежь, селяне, римляне… Чуть погодя эта гипотеза отпала: ее руки гладили меня по спине, по волосам, она взяла меня за лицо. Я оглаживала и оглаживала ей косы, словно хотела трогать их миллион лет и никогда от этого не уставать. Долгое время спустя, минут десять или пятнадцать, поцелуи замедлились. Произошло несколько завершающих поцелуев, прощальных поцелуев, поцелуев, размещаемых, как крышки на коробках, – но крышки слетали, и их необходимо было класть заново. Так, вот этот поцелуй – последний, нет, этот – последний. Вот этот – точно, наверняка. А теперь я целую этот поцелуй на прощанье.

Она выключила свет у своей кровати. Я отошла и притаилась на кушетке. Она опустила изголовье; шум мотора заполнил палату. Затем – тишина.

Я ни разу в жизни настолько не хотела спать. Что это значит? Что это значит? Я много лет никого не целовала. Я никогда не целовала человека с шелковыми губами. Мне вообще понравилось? Немного тошнотворно. Я хотела еще. Возможно, этого никогда больше не случится. У нас кризис. Такие вещи случаются в кризис, посреди ночи, безо всякой причины. Что это значит? От мысли, какой голодной казалась, я заалела. Можно подумать, будто хотела этого до смерти. А на самом деле это у меня на уме было в самую последнюю очередь. Я вскинула палец – в последнюю очередь! – но судья остался непроницаем. Как нам будет поутру? Кубелко Бонди. Почему-то трудно было теперь поверить, что он умрет, поскольку он – часть всего этого. Мягкие – не то слово. Атласные? Послушные? Новое слово, сейчас я придумаю его – какие применить буквы? В нем наверняка должна быть «С». Может, «о». Вот так слова и делаются? Как я это слово обнародую? С кем мне по этому поводу связаться?

Утром постель ее оказалась пуста. Я поспешила в туфли и поднялась на лифте в младенческую реанимацию. Линолеумные коридоры длились и флуоресцировали, поцелуйный эпизод остался вдали – просто одно из вчерашних многочисленных драматических событий. Сегодня, будем надеяться, второй день его жизни. Я вымыла руки и надела больничную рубашку. Кли склонялась над стеклянным ящиком, мурлыча свой гимн «милый малыш». Косы исчезли. Она посторонилась, не глядя на меня – уступила очередь.

Трубка у него в горле сегодня смотрелась громаднее, словно он за ночь усох. Его усталые черные глаза раскрылись, лишь когда позади нас возник высокий индийский врач.

– Доброе утро. – Он пожал нам руки. – Прошу вас, пройдемте со мной.

Лицо у него было угрюмое, и, подумалось, сейчас нам сообщат, что ребенок не выживет. Может, он уже, говоря строго, умер, и лишь приборы создают иллюзию жизни. Кли бросила на меня затравленный взгляд.

– Можно ей остаться с ребенком? – спросила я. – Он только что проснулся.

Я пошла за врачом в другой угол комнаты. Я алкала юриста и права на один телефонный звонок. Но это всё привилегии арестованных людей. А у нас – никаких. Что бы он ни сказал мне, оно станет новой действительностью, и нам просто придется ее принять. Врач тормознул меня перед тощей женщиной с папкой.

– Это бабушка Новорожденного Мальчика Стенгла, – сказал он, представляя меня.

– Меня зовут Кэрри Спивак, – сказала женщина, выступая вперед.

– Кэрри – из «Семейных услуг Филомены».

На этом врач собрался уйти – вот так вот попросту. Я вцепилась в него.

– Не стоит ли нам подождать, получится ли…

Он глянул на свой карман: там была моя рука. Я ее оттуда вынула.

– Получится ли – что?

– У него выжить?

– О, он выживет. Крепкий пацан. Пусть покажет только, управляется ли он со своими легкими.

Кэрри из «Семейных услуг Филомены» вновь протянула руку. Я обняла Кэрри, эту хрупкую тростину. Он выживет.

Та шагнула назад из моих объятий – она не из тех христиан.

– Я приехала поговорить с вашей дочерью – это она, вон там?

– Нет.

– Не она?

– Сейчас не лучшее время.

– Конечно, не лучшее.

– Не лучшее?

– Она прощается, – сказала Кэрри.

– Это займет сколько-то.

– Вы правы. Это дуга усыновления.

– Дуга?

– Начало, середина, конец. Конец всегда одинаков.

– Ну, я не знаю.

– Это потому что сейчас самое начало. В начале никто не знает. Все уже происходит как надо.

– И сколько это длится?

– Недолго. Я обычно совсем не давлю, пусть гормоны делают свое дело.

– Ну примерно?

– Три дня. Через три дня станет как обычно.

Кэрри сказала, что вернется завтра и что не о чем тревожиться. Эми и Гэри уже едут.

– Они едут сюда?

– Ей не придется с ними знакомиться. Вот моя карточка, просто скажите ей, что она не одна.

– Она не одна.

– Отлично.

Кли упиралась лбом в инкубатор. Глаза у ребенка вновь были закрыты.

– Кто это?

– Врач сказал, он выживет. Сказал, что он крепкий пацан.

Она выпрямилась.

– Крепкий пацан? – Подбородок у нее дрожал. Она отщелкнула одну из круглых дверок и прижала губы к отверстию для руки. – Слыхал, милый малыш? – прошептала она. Его тощие рябые ручки вяло покоились поверх крошечного торса. – Ты крепкий.

Я оглядела палату – три дня включая сегодняшний? Или вчера был первый, а сегодня уже второй? Учитывала ли Кэрри, что мы вчера целовались, и целовались, и целовались? Я поморщилась от неловкости.

Мимо пронеслась медсестра.

– Прошу, – сказала она, времени на «прощения» у нее не осталось. Я посмотрела на родителей в другом углу палаты – на тех, что будут винить друг друга вечность напролет. Они здесь были как рыбы в воде, оба в равной мере, – как медсестра, врачи и Кли. Никто из них не осознавал, что сюда затесался самозванец, но скоро они поймут. Меня втянуло в драму обстоятельств, я вмешалась по ошибке.

Пора домой.

Он выживет, Кэрри Спивак уже здесь, через три дня со вчерашнего либо с сегодняшнего Кли выпишут без ребенка. Я приберусь, подготовлю дом. Я представила, как снимаю туфли и помещаю их на подставку на пороге. Забавно: всего несколько минут назад я думала, что этот бессвязный страх, этот лимб продлится вечно. Я попыталась улыбнуться – проверить, вправду ли это забавно, ха-ха. Ладонь метнулась к горлу – горло жестоко сдавило. Глобус истерикус. Я считала, что он исчез насовсем, но, конечно, нет. Ничто никогда не меняется по-настоящему.

Я склонилась по другую сторону ящика. Пальцы у ребенка шевелились, как подводные растения. Как я узнаю его, если пересекутся дальше в жизни наши пути? Эти водорослевые руки окажутся погребены внутри нормальных мужских рук. Он не будет мне известен даже по имени, потому что его у него нет.

Почти! – сказала я. Никак тут по-хорошему не быть, и я решилась на рыцарское безрассудство, пронзая копьем собственное сердце. Нам почти удалось. В другой раз!

Кубелко Бонди посмотрел на меня недоуменно, утратив дар речи.

Я развернулась и покинула реанимацию, не успела Кли на меня отвлечься. Дошла до лифта, спустилась в приемный покой. Выбралась из приемной на улицу. Солнце ослепляло. Люди шагали мимо, размышляя о сэндвичах и о том, что их подвели. Где я оставила машину? В стояночном гараже. Я обыскала все, этаж за этажом, ряд за рядом. «Скорая». Я приехала сюда на «скорой». Придется вызвать такси. Мобильный не с собой. Он в палате. Ладно. Вернись, забери. Войди и выйди вновь. Я поднялась на лифте обратно на седьмой этаж. Все смотрелось так же, у свиноликой медсестры было то же лицо. До чего хорош был этот мир – с его большими, настоящими заботами. Обнаружилась и пара, винившая друг дружку, – они держались за руки и нежно улыбались. Я – призрак, шпионящий за моей старой жизнью, где меня больше нет. Палата 209. Кли вернется из реанимации в любую секунду. Мой мобильный, хватаю и ухожу.

Она сидела на краю кровати, плакала. За краткое время, пока меня не было, стряслось что-то ужасное. Она уставилась на меня и произвела бесформенный сердитый звук.

– Я не могла тебя найти. Везде искала.

Ничего ужасного не стряслось.

– Я пыталась позвонить. – В доказательство похлопала по карману с телефоном. Телефон и впрямь был у меня в кармане – все это время. Я вернулась за чем-то другим.

Остаток ее плача выбрался наружу в комковатом вздохе – после первого поцелуя. Мы начали с последовательности неприцельных, словно слишком спешили и не заботились запечатлевать их как надо; затем наши рты сделались кончиками пальцев, вслепую двинулись по выпуклостям и впадинам каждой черты. Она замерла, чуть отклонила голову и посмотрела на меня. Рот у нее остался открыт, взгляд задумчиво медлен. Она изучала мое лицо, словно пыталась его разъять, найти в нем привлекательность – или же понять, вероятно, как ее сюда занесло, как такое могло случиться.

– Иди ко мне, – сказала она, приподнимая крахмальную белую простыню.

– Там места не хватит. – Я осторожно присела на край ее кровати.

– Иди и все.

Я сняла туфли, и она медленно, мучительно сдвинулась самую малость на одну сторону односпальной кровати. Суммарная ширина наших поп едва помещалась между поручнями.

Мы начали заново, на сей раз – медленно. И глубоко. Ее грудь, свободная под больничным халатом, прижималась к моей; Кли засовывала в меня язык сильными, зрелыми движениями, а я держала ее лицо, эту мягкую, медвяную кожу. Ничего подобного я с ней в своей голове и близко не делала. Филлип, слесарь и прочие мужчины все делали совершенно мимо. А не мимо – это целоваться. Внезапно она замерла и отшатнулась.

– Тебе больно?

– Если честно – да, – немного резко сказала она. Меня поразило, как стремительно она изменилась.

– Может, больше жидкостей надо? – Я глянула на ее мешок с раствором. – Позвать медсестру?

Она хрипло рассмеялась.

– Я бы чуток подумала кое о чем другом. – Она глубоко, осмысленно выдохнула. – Кажется, я для таких вот чувств не готова.

– Каких чувств? – спросила я.

– Половых.

– Ой.

В одиннадцать я принесла нам обед из подвальной столовой; она поела минестроне, а потом захотела поспать. Но лишь после того, как поцеловала меня в шею и пробежалась рукой по моим коротким волосам. Как во сне: самый маловероятный для этого человек не в силах тобою насытиться – кинозвезда или чей-то супруг. Как такое возможно? Но притяжение взаимно и бесспорно; оно – причина самому себе. И, словно изумление на Луне или изумление на поле боя, ошеломление свойственно этим местам. Воздух в № 209 зловонен, он растил экзотический цветок, а не естественное нечто, о котором толковала Кэрри Спивак. Или, может, она бы сказала, что все становится крайне чувственным как раз перед отдачей ребенка, на третий день; может, это часть дуги. Завтра третий день.

Я подождала, пока она проснется, сама она в реанимацию не пошла, и туда отправилась я. Какая-то пара снимала с себя больничные рубашки, когда я надевала свою. Они обсуждали подержанные автомобили.

– Ты бы ни за что не купила машину, не попинав сначала покрышки, – говорил он, комкая свою рубашку и по ошибке швыряя ее в бак для переработки отходов.

– Ты бы купил, если б уверовал, что Господь знает, что́ тебе по силам.

– Как-то я не сомневаюсь, что Господь не желает, чтобы ты купила старую паршивую развалюху.

– Ну, теперь уж поздно, – сказала она, стискивая в кулаке ремень от сумочки. Эта женщина выглядела старше, чем на фотографии на «АнкетыРодителей. ком», – оба они выглядели старше. От них несло их домом в Юте – старыми коврами, пропитанными сигаретным дымом. Таков будет запах его жизни – его запах.

– Да ладно? – сказал Гэри. – Поздно – юридически? – Он испугался. Он правда не хотел этот автомобиль, который они уже купили.

– Да, поздно, – сказала она. И глянула на него в смысле «Давай не будем обсуждать такое в присутствии этой женщины». Они оказались ужасными людьми – даже чуть хуже всех прочих. Я тянула время, возясь с рукавами своей рубашки. Представиться им или же пытаться их убить? Не жестоко – просто чтобы их не стало. Эми выделила мне вежливый кивок, они вышли. Я кивнула в ответ, дождалась, пока дверь качнется назад и закроется. До меня дошло: врач сказал лишь, что ребенок будет жить. Не что он будет бегать, или есть пищу, или разговаривать. Жить означает лишь не умирать, но это совсем не обязательно включает какие бы то ни было рюшечки и кружева.

Глаза у Кубелко Бонди были широко открыты, он ждал.

В тебе всё без исключения совершенно, – сказала я ему.

Ты вернулась, – сказал он. Я склонила голову и попыталась выдать ему обещание: ничего, что в моей власти, не допущу.

Я люблю твои родные плечики, – сказала я. – И всегда буду любить.

Кли проспала до полудня, и мы поднялись вместе. В лифте она меня обняла и не убирала руку, пока мы шли по коридору. Наши бедра бились в сложном синкопированном ритме. Миновали пару, которая когда-то винила друг дружку, и нам кивнули, не морщась. Про себя я подумала, что эти двое навсегда останутся первыми, перед кем я «вышла из чулана». Они показались очень принимающими. Померещилось, что некоторые медсестры молча оторопели от нашей новой близости. Может, потому, что они думали, будто я – мать Кли. Или, может, потому что теперь они возились с двумя парами родителей, и мы были ненастоящими. Перед кувезом Кли чмокнула меня в губы. Вот так, бессловесно, мы «вышли из чулана» и перед младенцем.

Кэрри Спивак тоже была рядом; карточка «Семейных услуг Филомены» торчала из пластикового держателя, на котором значилось «Новорожденный Мальчик Стенгл». Я, как фокусник, выудила ее из держателя и переместила к себе в карман.

– Мы не можем и дальше называть его «ребенком», – шепнула я.

– Ладно. Какие у тебя мысли?

Меня это тронуло – что она считает, будто у меня есть какое-то право назвать его. Я представила попытки объяснить имя «Кубелко Бонди».

– Это ты должна, ты – его мама.

Она хохотнула – или мне показалось, что это смех; он завершился чем-то вроде сглатывания. Мы заметили странную красную отметину у него на крохотной руке. Я подозвала медсестру с вытравленными светлыми волосами.

– Привет, чувачок, – каркнула она, глянув на монитор. – У вас сегодня большой день. – От нее несло духами – возможно, прикрытие запаха сигарет. Отметина: сигаретный ожог. Я ожила от гнева. Но я-менеджер знала, как с этим управиться: уже представляла себе, как она заплачет после того, что я ей скажу.

– Снимаем его сегодня с вентиляции, – продолжила она. – Будем надеяться, что он у нас крепкий маленький дыхалка.

Мы с Кли встревоженно переглянулись. Дыхание. Главное в списке всего того, что, мы надеялись, он сумеет.

– Вы будете участвовать в этом снятии? – нервно спросила я. Лишь бы нет.

– Ага. Мы его на СИПАП[19] переведем, на постоянную подачу воздуха, и поглядим, как он адаптируется. – Она подмигнула. Не добрым подмигиванием, а таким, которое говорило, что все прочие медсестры и все сотрудники «Раскрытой ладони» мне о вас доложили, и теперь – мырг – мы отомстим. Я глянула на ее бейдж. КАРЛА. Поздно покупать Карле подарочный сертификат или блендер для смузи «Ниндзя» на пять чашек. Может, конфет или кофе.

Она глянула на отметину у него на руке и издала цокающий звук.

– Когда вынимают капельницу, остается отметина. Если б я вынимала… – опять мырг, – …отметины бы не было.

Подмигивание оказалось тиком. Ни жестоким, ни злокозненным – просто у нее вот так. Очевидно, в палате реанимации для новорожденных курить не разрешалось. Я наблюдала, как она перекладывает провода вокруг его тела, чтобы они ему не мешали. Пальцы у нее были стремительны, словно она уже проделывала это девятьсот раз.

Кли спросила, когда снимут вентиляцию.

– Назначено на четыре. Можете навестить его после – его усыпят, но так ему гораздо спокойнее.

– Спасибо вам, Карла, – сказала я. – Мы очень ценим все, что вы делаете. – Этого недостаточно, это лживо и глупо.

– Пожалуйста. – Медсестра улыбнулась всем лицом: ей это глупым не показалось.

– Нет, правда, – сказала я пылко, – мы правда ценим все, что вы делаете.

В половине пятого мы позвонили с нижнего этажа в реанимацию.

– Получается чуть дольше ожидаемого, – сказали нам из приемной. – Врач все еще при нем. Мы вас позовем, когда закончим.

– Врач – высокий индиец?

– Да, доктор Калкэрни.

– Он хороший, да?

– Лучший.

Я повесила трубку.

– Он пока с индийским доктором, говорят, он лучший.

– Доктор Калкэрни?

Я велела Кли запомнить имена всех медсестер и врачей и записала их. Маленький коренастый медбрат – Франсиско, зубастая азиатка в очках – Кэти, а Тэмми – свиноликая.

– Откуда ты их всех знаешь?

– У них бейджи.

В палате стемнело, но свет мы не включали. Мы включим свет, когда возникнут хорошие новости, а если они никогда не возникнут, мы навек останемся жить в этой тьме.

Прошло еще пятнадцать минут. А затем еще пять. Я встала с кушетки и включила флуоресценцию.

– Давай назовем его. – Кли сморгнула на свет. – Ты придумала имя?

Она вскинула палец и хлебнула воды. Она забыла придумать имя. Она его выдумывает вот сейчас. Мое застарелое к ней отвращение было тут как тут.

– Придумала два имени, – сказала она и откашлялась. – Первое ему сейчас вроде как с виду и не подойдет, но, думаю, погодя самое оно будет. – Я устыдилась своего отвращения. Стыд ощущался как любовь.

– Ладно.

– Я его прям скажу.

– Прям скажи.

– Малыш Пухляк.

Я подождала без всякого выражения – убедиться, действительно ли это имя.

– Потому что… – Глаза ее внезапно налились слезами, голос треснул. – …он рано или поздно будет толстым.

Я обняла ее.

– Очень милое имя, правда. Малыш Пухляк.

– Малыш Пухляк, – плаксиво прошептала она.

– По-моему, я никого с таким именем не знаю. – Я погладила ее по спине. – А второе какое? – спросила я невозмутимо, зная, что второму имени и быть, какое б ни возникло.

Она глубоко вдохнула и на выдохе произнесла:

– Джек.

Нам позвонили в пять тридцать и сказали, что вентилятор сняли и он хорошо дышит на СИПАПе. Мы поспешили наверх.

Без громадной трубки во рту он выглядел совершенно иначе. Это был ребенок, милый младенец с пластиковой вилкой в ноздрях.

– Привет, Джек, – прошептала Кли.

Джек – это теперь твое имя, – объяснила я. – Но Кубелко Бонди – имя твоей души, навеки. Я вздохнула и заставила себя добавить: – У тебя будет и третье имя, которое дадут тебе Гэри и Эми. Может, Тревис, а может, Брейден. Мы пока не знаем.

Мы стояли по обе стороны от инкубатора, обе просунули внутрь руку. Он сжал палец Кли правой рукой, а мой – левой. Он думал, что это пальцы одного и того же человека, человека, у которого одна рука старая, а другая – юная. Мы простояли так двадцать или тридцать минут. Спину мне заломило, рука онемела. Время от времени мы с Кли поглядывали друг на друга поверх пластикового ящика, и желудок у меня укатывался вниз. Пришел капеллан и принялся благословлять младенцев. Я огляделась по сторонам – законно ли это? А как же отделение церкви от государства? Всем было плевать. Наконец он остановился перед Джеком, и прежде чем я успела помотать головой, Кли кивнула. Его молитва накрыла нас троих; лицо у меня покалывало, голова кружилась. Я чувствовала себя свято, почти замужем.

Пока мы шли рука об руку к палате 209, я осознала, что женщина, цокавшая по коридору впереди нас, – Кэрри Спивак. Я исподтишка замедлила нашу поступь – ждала, чтобы Кэрри Спивак делась вправо или влево по коридору. Но, разумеется, она никуда не делась, потому что направлялась прямиком в нашу палату. Шел третий день. Впереди огнетушитель и окно. Я выбрала окно. Разговаривать было рискованно, и я просто подала знак – широким жестом махнула на вид за окном. Кли глянула вниз, на автостоянку. Пара, когда-то винившая друг дружку, побрела к нам и остановилась, растерянно улыбаясь, поглядеть, что мы там высматриваем. Мы вчетвером пялились в окно. Мужчина средних лет помогал пожилой женщине выбраться из кресла-каталки и устроиться на переднем сиденье микроавтобуса.

– Когда-нибудь мы станем ими, – сказала жена в паре, которая когда-то винила друг дружку. – Я и Джей Джей. – Муж сжал ей плечо. Я подумала, что Джей Джей, должно быть, – имя их ребенка.

Ноги у пожилой женщины совсем ей не служили, и сын поднял ее из кресла и усадил на сиденье одним долгим неловким движением. Руки матери обвивали ему шею, держались изо всех сил. Эми из пары Эми и Гэри когда-нибудь вот так же вцепится ему в шею. Сейчас он еще слишком малюсенький, но однажды станет сильным мужчиной средних лет, может, даже дюжим или ражим. Он сможет переносить свою мать куда стремительнее, чем способен этот мужчина, и будет приговаривать: Вот, ма, дай-ка пристегну тебя, и мы поедем. Меня накрыло ревностью; пришлось отвести взгляд.

Мы приблизились, Кэрри Спивак выпрямилась и заострила уголки улыбки, распахнула перед нами дверь, как привратник. Кли прошла внутрь, думая, что это какая-то медсестра пришла проверить у нее давление.

– Уверена, вы не против, если мы поговорим недолго один на один, – сказала мне Кэрри Спивак. Она поняла, что я не бабушка. И вообще никто. Кли у нее за спиной растерянно пожала плечами и полуулыбнулась, чуть-чуть. Та же полуулыбка была у пассажиров «Титаника», которые смотрели вниз на причал, на своих возлюбленных, когда корабль отправлялся. Бон вояж, Китти! Бон вояж, Эстелль!

Я поплыла по коридору к лифту.

– Спускаетесь? – Юная латиноамериканская пара с новорожденным. Синие шарики скакали над ручками кресла-каталки.

– Ладно, спускаюсь.

Пара трепетала: происходил самый невероятный миг их жизни. Они сейчас заберут своего ребенка в мир – во всамделишный мир. У ребенка было много влажных на вид волос, он казался пухлее Джека. Когда двери открылись, юный отец глянул на меня, и я ему кивнула: Ага, ваша жизнь, приехали, идите в нее. И они пошли.

Я погуляла по приемной. Пролистала список абонентов в телефоне – позвонить было некому. Я механически стерла все сохраненные сообщения, за исключением того, которое оставила себе в прошлом году. Десять максимально громких «НЕТ» звучали, как вой, – безутешная женщина выла на улице: НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ НЕТ.

В столовой не было никого, кроме кассирши. Я заказала горячей воды; подали с кусочком лимона и салфеткой. Я потягивала очень медленно, каждый раз обжигая рот. Три стены были белые, а четвертая раскрашена в розовый и оранжевый. Чтобы опознать, что это фреска заката где-то в Тоскане или Родезии, потребовалось напрячься. Дверь, через которую я вошла, была в пляжной части; слева от солнца размещался пустой автомат с бумажными полотенцами, раззявленный, как рот, обалдело. О том, что происходило наверху, нельзя было подумать ни единой мысли. Немыслимо. Вдоль нижней части стены был нарисован парапет, и зритель оказывался на террасе виллы или, может, палаццо. Соленый ветер наполнил мне ноздри; исполинские волны обрушивались на скалы внизу, одна за другой, одна за другой. Я плакала и плакала. Чайки парили под потолком. Вдали по пляжу шла маленькая фигурка. Его или ее облекали струящиеся белые одежды. Золотые волосы, теплая средиземноморская улыбка. Фигурка махала рукой. Я отерла лицо тыльной стороной ладоней. Она плюхнулась в кресло напротив меня.

– Я сначала поискала в приемной, – сказала она.

– Я там сколько-то пробыла. – Высморкалась в салфетку.

Она огляделась.

– Не очень людно, да?

– Не очень.

Она сдавила лимон и облизала пальцы.

– Не сознавала, насколько там все иисусно.

– Там – где?

– Да в «Филомене» этой. Раз Эми и Гэри его не хотят, он отправился бы в какую-нибудь еще ужасную христианскую семью.

С фреской начало происходить странное. Солнце принялось вставать, очень-очень медленно.

– Дамочка, на самом деле, нормальная – не попыталась мне ничего впарить или как-то. Я просто сказала, что у меня обстоятельства поменялись. – Она взяла меня за руку.

Или, может, оно вообще вставало; может, это фреска рассвета, а не заката. Ой мой мальчик. Мой милый Кубелко Бонди.

– Я же не ошибаюсь, правда? – сказала Кли, выпрямляясь. – Про это, между нами?

– Нет, ты права, – прошептала я.

– Я так и думала. – Она откинулась в кресле, вытягивая ноги широким клином. – Но общение… понимаешь? Я верю в общение.

Я сказала, что тоже в него верю, а она сказала, что Джек ей кажется клевым ребенком, и хоть она и не собиралась быть матерью, не очень-то оно сложно, если только пацан не окажется козлом, а она была уверена на сто процентов, что Джек таким не окажется.

– Плюс, – добавила она, – думаю, ты бы с катушек съехала.

Я сказала, что съехала с катушек. Восемь или девять мгновенно возникших вопросов пришли мне на ум – касательно ее отношения ко мне и моего отношения к мальчику, но я не хотела ничего испортить, набросившись. Она сильно потерла мне руку большим пальцем и сказала:

– Мне нужно придумать тебе кличку.

– Может, Шер? – предложила я.

– Шер? На слух – как имя старика. Нет, дай минутку подумать.

Она подумала, подперев голову костяшками кулака, а затем сказала:

– Ладно, вот. Му.

– Му?

– Му.

– Как мычать?

– Нет, как Муля, типа, ты моя Му.

– Ладно. Интересно. Му.

– Му.

– Му.

Глава одиннадцатая

Как только медсестры узнали, что Кли оставляет Новорожденного Мальчика Стенгла себе, ей выдали молокоотсос и велели откачивать каждые два часа.

– Даже если ничего не польется, – сказала Кэти. Карла согласно кивнула. – На бутылочки не смотрите, просто расслабьтесь. Придет. Приносите любую каплю, какая появится, мы дадим ему, когда его снимут с аппарата.

Кли, держа насос на вытянутой руке, нервно хихикнула.

– Ну не знаю. Ага. Нет. Вряд ли. – Она отдала прибор Кэти. – Не мое это.

В тот вечер пожилая женщина по имени Мэри, грудь бочкой, вкатила к нам в палату насос.

– Я консультант по лактации в этой больнице и в «Сидарз-Синай». У меня и муха молоко даст. – Я объяснила ей, что Кли не собирается вскармливать грудью; Мэри дала отпор – краткой речью, что грудное молоко понижает у ребенка риск диабета, рака, аллергий и болезней легких. Кли, вспыхнув, расстегнула рубашку, склонила голову. Повисли груди, длинные, розовые. Я никогда их прежде не видела. Мэри с деловитой ловкостью прижала к ее соскам по конусу.

– То, что надо, размер как полагается. Большой.

Опущенная голова Кли не двигалась, лицо полностью зашторено волосами.

Мэри пристегнула к конусам бутылочки и включила древний прибор. Шуп-па, шуп-па, шуп-па. Соски Кли ритмично втягивались и выдавливались.

– Как корова. На ферме были когда-нибудь? Никакой разницы с коровой. Держите. – Кли прижала конусы к груди.

– Ну как? – Мэри глянула на бутылочки. – Нету. В общем, продолжайте. По десять минут каждые два часа.

Как только Мэри вышла, я выключила прибор.

– Ужасно, сочувствую.

Кли, не поднимая головы, включила прибор.

Шуп-па, шуп-па. Соски с каждым всасыванием делались гротескно длинными.

– Можешь немножко отойти? – спросила она.

Я быстро удалилась в другой угол палаты.

– Мне не нравится, когда на мою грудь смотрят. Не прет.

– Извини, – сказала я. – Жалко, что я не могу вот это.

Шуп-па, шуп-па.

– Это чего вдруг?

– Да просто мне б ничего было.

Шуп-па.

– Думаешь, я не могу молоко дать?

– Нет, я так не думаю.

– Думаешь, корова может, а я – нет?

Шуп-па, шуп-па.

– Нет, конечно же, ты можешь! И корова может! Вы обе можете.

В тот вечер ничего не получилось. Она поставила будильник на телефоне на два часа ночи, на четыре, на шесть. Ничего. В восемь зашла Мэри – проверить.

– Есть? Нету? Продолжайте. Думайте о ребенке. Как его звать?

– Джек.

– Думайте о Джеке.

Кли приковала себя к прибору. Не желала идти в реанимацию без молока, и я отправилась одна – рассказала Джеку, как его мама старается, готовит ему вкуснейший обед. Когда я вернулась, она все еще качала. Бутылочки пусты.

– Я сказала ему, как его мама старается.

– Ты меня мамой при нем называешь?

– А как? Мамочкой? Матерью? Как мне тебя называть при нем?

Шуп-па, шуп-па. Глаза у нее вскипели раздражением.

– Блядь. – Она ударила по прибору кулаком, с невероятным грохотом сбив со стола чашку и вилку.

Шуп-па, шуп-па, шуп-па.

Восход, она трогала мне ухо. Мне снилось, что прибор работает, но нет, все тихо, восход, а она трогала мне ухо. Водила пальцем по безупречным очертаниям. В нашу крошечную палату пробирался первый свет. Я улыбнулась ей. Она улыбнулась и показала на тумбочку. Молоко. Две бутылочки, по восемь дюймов молока в каждой.

Кли выписали на следующее утро. А Джека, разумеется, нет. Доктор Калкэрни сказал, что его выпишут, когда он сможет выпить две унции молока и как следует их усвоить.

– Думаю, недели две, – сказал он. – Или меньше. Или больше. Пусть покажет, что способен усваивать пищу – всасывать и глотать.

Доктор Калкэрни собрался уйти. Я помедлила: чтобы собрать все грани моего вопроса воедино, потребовалось какое-то краткое время. Я задумалась: может ли моя жизнь – жизнь, где у меня есть сын и красивая юная возлюбленная, – способна существовать за стенами больницы. Или больница – ее вместилище? Не была ли я как мед, думая, что я – медвежонок, и не понимая, что медведь – лишь силуэт банки меда?

– Догадываюсь, о чем вы думаете, – сказал доктор Калкэрни.

– Правда?

Он кивнул.

– Слишком рано говорить, но пока он прекрасно справляется.

Мы сказали Джеку, что утром вернемся, и, когда ушли, – вернулись, потому что я забыла сказать «я люблю тебя» – Я люблю тебя, картошечка моя сладкая, – и затем все же ушли вновь, нетвердо шагнули из центральных дверей на солнце. На заднем сиденье такси держались за руки. Улица выглядела как обычно. Сосед в двух домах от меня выкатывал мусорные баки и смотрел, как мы бредем к двери. Кли принялась выбираться из туфель.

– Не обязательно.

– Нет, я так хочу.

– Это теперь твой дом в той же мере, что и мой.

– Я уже привыкла.

Все было так, как мы оставили. По всей спальне – засохшая кровь. На кухне с потолка гроздьями свисали улитки. Полотенца лежали в странных местах. Риковы тазы с горячей водой стояли на туалетном столике, остывшие. Я быстро прибралась, пока Кли откачивала, сдернула спальный мешок и засунула его в бельевой шкаф.

Перед тем как впервые забраться ко мне в постель, она пробубнила извинения за то, как пахли ее ноги.

– Цветотерапия не помогла.

– Мне тоже.

– Ты знала, что жена доктора Бройярда – знаменитая голландская художница Хелге Томассон?

– Он сам тебе сказал?

– Нет, кое-кто в приемной.

– Секретарша?

– Нет, другой пациент.

Мы забрались под одеяло и взялись за руки. Изменять домохозяйке – объяснимо, он мог так поступать лишь ради интеллектуальной бодрости, но стыд и позор доктору Бройярду за неспособность дорасти до Хелге Томассон. Я о ней никогда прежде не слышала, но она, очевидно, была женщиной потрясающей. Кли на миг положила мне руку на живот и убрала ее.

– Доктор Бинвали говорил, мне можно секс через два месяца.

Я улыбнулась, как чья-нибудь нервная тетушка. Этот вопрос не поднимался с того первого дня. Некоторые женщины просто целуются, гладят друг друга по спинке и на этом всё. Я задумалась, не вернется ли ее былая свирепость. Может, будет как в симуляции. Мы, может, начнем с «парковой скамейки» – она схватит меня за грудь. Но я не стану отбиваться, а просто позволю ей меня изнасиловать. Надо ли нам будет приобрести резиновый пенис? Я видела лавку таких штуковин в универмаге на Сансете, рядом с зоомагазином.

– Мышцы, – сказала она. – Не будут сжиматься.

Оргазм. Вот чего ей не видать два месяца.

– Но я могу тебе. Если хочешь.

– Нет-нет, – быстро сказала я. – Давай подождем. Пока обе не сможем. – Мне нравилось так разговаривать – чтобы оставлять глаголы за скобками. Может, мы их никогда и не произнесем.

– Ладно, хорошо. – Она сжала мне руку. – Надеюсь, смогу столько прождать, – добавила она.

– Я тоже, ждать очень трудно.

Я проснулась внезапно, как пассажир самолета, – на миг почувствовала, как высоко нахожусь, и пережила соответствующий ужас падения. Три часа ночи. Мы его оставили. Крошечного его. Он был один в реанимации, лежал в пластиковом ящике. Ох, Кубелко. Внутри меня сгущался вой; боль казалась нечеловеческой. Или, может, это мое первое человеческое чувство. Оденусь и немедленно поеду в больницу? Я подождала, чтобы понять, поступлю ли так. Глянула на ее золотые волосы, разметанные по подушке, которую я обычно клала между ног. Ничто из этого не продлится долго. Это все нелепая греза. Я выпихнула себя из сознания.

Радио и солнце неистовствовали.

– Какую музыку ты любишь? – спросила Кли, перебирая трескучие станции. Я протерла глаза. Свое радио с часами я всегда использовала исключительно как часы.

– Спорим, тебе вот это понравится. – Она задержалась на кантри и глянула на меня. – Нет? – Покрутила дальше, вглядываясь мне в лицо. Пронеслось несколько видов разной гремучей и удручающей музыки.

– Может, вот эта.

– Эта?

– Мне нравится классика.

Она включила погромче и улеглась, обняв меня. Любимой музыки у меня не было. Рано или поздно придется ей это сказать.

– Вот эта может быть нашей песней, – прошептала она. Ей не терпелось обрести подругу жизни.

Мы дослушали до конца, чтобы узнать название; песня оказалась невыносимо долгой. Наконец послышался снобский британец. Мы только что прослушали грегорианский хорал VII века под названием «Deum Verum»[20].

– Необязательно, чтобы это было нашей песней.

– Поздно.

Джека мы навещали каждое утро и каждый вечер. Заходя в реанимацию в больничных рубашках и с чистыми руками, я всякий раз страшилась новостей, но он ежедневно становился все крепче. Кли считала, что нам уже ничто не угрожает, и, похоже, так оно и было: все медсестры говорили, что он самый крепкий белый младенец, каких они вообще видели. Мы преобразовали гладильный чулан в детскую и купили ползунки, подгузники, салфетки и колыбель, а также пеленальный столик, пеленальную доску и пеленальную простынку для пеленального столика, и мягкий поддон под названием «спальник», и набор первой медицинской помощи, и ванночку в форме кита, и детский шампунь, и детский тряпицы для мытья ребенка, и полотенца, и одеялки, и салфетки для срыгивания, и писклявые игрушки, и тряпичные книги, и видеомониторчик, чтобы следить за младенцем, и сумку для подгузников, и бак для подгузников, и дорогой личный прибор для откачки молока, а к нему – персональный ящик для переноски. До того, как Джек сможет брать грудь, оставалась еще по крайней мере неделя, но он уже пил ее молоко через трубочку.

– У него сильный мотор, – приговаривала Кли с нежностью. – В точности такой же, как в строительных инструментах и в блендерах, которые профессиональные пекари для теста используют. В точности такой же. – Она носила лямку ящика поперек груди, как велосипедную курьерскую сумку.

Гулять по магазинам оказалось новым удовольствием, как и сидеть в машине, или в ресторане, или идти от машины до ресторана. Каждый раз со сменой декораций мы тоже делались полностью новыми. Мы слонялись по универмагу «Глендейл-галерея», рука об руку, гордо вскинув головы. Мне нравилось смотреть, как мужчины пялились на нее, и как менялись у них лица, когда я брала ее за руку. Я! Женщина, по возрасту совершенно не подходящая – да и вообще никогда не подходившая, даже в соответствующем возрасте. Тот, кто сомневается в удовлетворении, какое можно получить от не слишком умной подруги вполовину младше, просто никогда такой подруги не имел. Это приятно во всех отношениях. Все равно что носить что-нибудь очень красивое и при этом есть что-нибудь очень вкусное, постоянно. Филлип знал – он знал и пытался мне это сообщить, но я не слушала. Не могла не думать, слыхал ли он вести о нас с Кли.

Она была не просто молода – она была рыцарь: придерживала двери, носила сумки – ни за что не платила, поскольку денег у нее не было, но показывала, что́ будет на мне хорошо смотреться. Отвела меня в магазин белья, чтобы я подобрала себе «занавески», как она выразилась. Выбранное ею было все кружевное и девчачье на вид, совершенно неприличное для человека моего возраста, с моим телом. Жесткие лобковые волосы «соль с перцем» торчали из тюлевых розовых трусиков, но она не обратила внимания – просто попросила меня надеть их сразу в примерочной.

– Занавески нацепила?

– Да.

Она обняла меня за плечи.

Когда Тэмми Свиной Лик спросила нас, были ли мы тело к телу, Кли и я покраснели. Мы ни разу не были вместе нагишом.

– Прикладывать к телу помогает регулировать сердечный ритм и дыхание малыша, и, конечно, это полезно для связи мать-ребенок.

– Нет, – прошептала я, сообразив, о чем речь, – мы его еще не прикладывали к себе.

– Кто первый?

– Шерил, – быстро сказала Кли. – Потому что мне очень нужно в туалет.

Тэмми глянула на меня. Она думала, что я – мать Кли, вплоть до того, как увидела нас целующимися в лифте. Я сняла блузку и лифчик и повесила их на спинку стула. Тэмми подобрала Джековы трубки и провода, осторожно поднимая его из ящика. Он гримасничал и извивался, как гусеница. Она положила его мне между грудей и обустроила ему конечности так, чтобы его кожа и моя соприкасались как можно больше, а затем укрыла нас розовым хлопковым одеялом. И ушла.

Я глянула назад. Кли была в туалете. Грудка Джека надавливала на мою и отступала; приборы молчали. Он засопел, и его громадные черные глаза метнулись вверх.

Привет, – сказал он.

Привет, – сказала я.

Мы оба ждали этого с тех пор, как мне было девять. Я откинулась и попробовала расслабиться, накрыв ладонью обе его ноги и попу. Я чувствовала себя статуей чего-то добродетельного. Вот оно. Вот оно в самом деле. Пребывать в этом мгновении было трудно, оно скакало, как солнечный зайчик. В другом конце палаты Джей Джей устроился на груди у своей матери в том же положении, укрытый таким же розовым одеялом.

– Как его зовут? – прошептала она.

– Джек, – прошептала я.

– Правда?

– Ага.

– Так его зовут, – сказала она, показывая на Джей Джея.

– Шутите.

– Нет.

– Не двигайся. – Кли. Она сделала фотографию телефоном и поцеловала меня в ухо.

– Угадай, как зовут того ребенка, – предложила я.

– Джек, знаю, – сказала она. – Это мне подсказка была.

– Ты назвала нашего ребенка в честь другого ребенка?

У Кли сделался раздраженный вид.

– Мы их не знаем – и никогда больше не увидим. Я решила, это хорошее имя.

У мамы другого Джека лицо было одновременно польщенное и обиженное. Кли погладила нашего Джека по родничку, как ни в чем не бывало. По-настоящему ли это все для нее? Думала ли она, что все это временно? Или, может, в этом и есть суть любви: не думать.

Глава двенадцатая

Она теперь вела себя немножко больше как гость – складывала одежду и делала из нее опрятную стопку у меня на туалетном столике, нечаянно сбивая все мои лосьоны и украшения. Первые несколько дней по возвращении мы пытались есть за кухонным столом и разговаривать, но я чувствовала, что не ее это, и потому садилась с ней на диван, и мы по вечерам смотрели телевизор. Я даже время от времени ела обеды из микроволновки; у всех у них была одна и та же бурая сладость, даже у соленых. Я промывала ее разобранный на части молокоотсос и помогала надписывать бутылочки датами; она фотографировала нас и украшала снимки с помощью приложения «Сердцеватель». Мы были дети, которые играют в семью, – замечательно было даже чистить зубы бок о бок, делая вид, что мы к такому привыкшие. Она, вероятно, думала, что со мной все это происходило и прежде: у меня случился запоздалый припадок увлечения сожительством – идеи из меня так и перли. В первый же выходной я купила меловую доску и повесила ее рядом с календарем, над телефоном.

– Для телефонных сообщений. Мелок вот тут, в тарелочке. Есть все цвета плюс белый.

– Мне все звонят на мобильный, – сказала она, – но я могу записывать сообщения, которые для тебя. Если ты хочешь, чтобы я снимала трубку. Обычно я просто жду, пока автоответчик включится.

– Пиши на доску вообще что угодно. Вдохновляющие высказывания, например, – каждое воскресенье можем писать цитату недели. – Я написала «НЕ СДАВАЙСЯ» голубым мелком, стерла. – Это просто пример. Можем по очереди.

– Я не очень-то много знаю цитат.

– Или отметки – если нужно вести чему-нибудь счет, можешь их здесь ставить.

На мгновение она задержала на мне взгляд, затем взяла фиолетовый мелок и оставила в верхнем левом углу маленькую отметку.

– Именно, – сказала я, кладя мелок обратно в тарелочку.

– Хочешь, скажу, что это значит?

– И что же?

– Каждый раз, когда думаю: Я тебя люблю.

Я сначала уложила все мелки в аккуратный ряд и лишь затем подняла взгляд. Не улыбается, нет: серьезная, увлеченная. Видно было, что она уже давно собиралась сказать что-то подобное женщине.

– Видишь, как оно высоко в углу? – Ее губы – у моего уха. – Я оставила много места на будущее.

Тэмми сказала, что пора попробовать приложить его к груди.

– Возвращайтесь к кормлению, в четыре часа. Первый ребенок, да? Дежурная медсестра покажет, что к чему.

Я глянула на Кли. Она щурилась в потолок.

В четыре нас ждала новая медсестра – Сью. Она глянула в планшетку.

– Насколько я понимаю, мать… – Ее взгляд погулял между нами двоими. – …будет кормить впервые?

– Вообще-то нет, – сказала Кли твердо. – Я решила остановиться на насосе.

– О, – сказала Сью. Она оглядела палату в надежде, что подтянется еще какая-нибудь медсестра.

– Лин – ваша замужняя фамилия? – спросила Кли, потрогав бейдж медсестры хамоватым пальцем.

Сью Лин улыбнулась своей планшетке, поправляя на ней авторучку, пока та не упала на пол.

– Нет, в смысле, да, я не… Думаю, ничего, если вы будете кормить из бутылки.

Я смотрела, как Кли вразвалку дошла до кувеза.

– Разве это не значимо – чтобы она кормила грудью? – спросила я. – Для связи?

Сью вспыхнула.

– Да, конечно. В следующий раз пусть кормит грудью.

Но Кли не стала – всякий раз увиливала. Я научилась держать крошечную бутылку, как карандаш, дразнить его губы, пока они не раскроются, направлять соску ему в верхнее нёбо.

Это молоко Кли, не мое.

Важно отдавать должное кому надо. Он сосал и глотал, не сводя с меня взгляда.

Фотография, которую Кли выбрала для объявления рождения Джека, – та самая, со мной, которую она сделала телефоном. Пока я собирала объявление на своем ноутбуке, она массировала мне плечи.

– А можно надпись чтоб повеселее? – сказала она.

– В смысле, другой шрифт?

– Может.

Я набрала все пухлыми мультяшными буквами, в шутку.

– Во, хорошо, – сказала она. И была права. В мультяшных буквах была любовь к жизни, а не ее ли мы собирались отпраздновать?

ДЖЕК СТЕНГЛ-ГЛИКМЕН

23 МАРТА 2013 Г.

5 ФУНТОВ 6 УНЦИЙ

Мы разослали это всем друзьям Кли, ее родителям, Джиму и остальным сотрудникам «Раскрытой ладони», родственникам с моей и ее стороны, а также всем, кого смогли вспомнить, кроме Рика – его было не достать. Рик, возможно, думал, что мы с Кли – обе лесбиянки, с самого начала. Прочих наше объявление наверняка потрясло, но все они ответили одним и тем же сообразным словом: поздравляем. Кто-то – Сюзэнн и Карл, например, – вовсе не ответил. Пока Кли спала, я молча создала сообщение для Филлипа и прицепила объявление. Конечно, он уже слыхал о моей очень юной любовнице. Я уставилась на его имя на экране. Разумеется, юная юной рознь. Шестнадцать – вот это очень юно. Невероятно юно. Я взяла телефон и пролистала до снимка девочки в футболки с аллигатором-растафари. Кто она? Потому что она не Моч-Ки-рстен. Нет никакой Кирстен – это внезапно стало очевидным. Никакая шестнадцатилетняя девушка не грезит о мужчине, которому к семидесяти. Я тихонько охнула и улыбнулась. Эс-эм-эски были игрой! Маленькой забавой двоих взрослых сознательных людей. Экий же он игривый шалопай. Я стерла объявление о рождении, а затем, контрол-вэ, прилепила обратно. Как это сформулировать? Что сказать? Или лучше позвонить? Или послать эс-эм-эс? Или просто приехать?

Я оглядела свои руки: они обнимались, как две подружки невесты.

Что я вообще себе думала?

Я стерла сообщение, закрыла ноутбук и выключила свет. Кли разметалась по кровати, как падающий человек; я свернулась рядом.

Ближе к концу недели мы вместе заехали в «Раскрытую ладонь». Кли пустила свой телефон по рукам, и Накако, Сара и Ая поворковали над фотокарточкой Джека и сказали Кли, какая она стройная. Я прогуляла много работы. Джим велел не волноваться, у меня полтора месяца декретного отпуска плюс отгулы, но в глаза мне смотреть он избегал.

– Хочешь поглядеть новый баннер «ПниЭто»? – Развернул ее на полу, я подозвала Кли.

– Что скажешь, милая?

– Я ничего про это дело не знаю, Му. – Она огладила мне поясницу. Я тайком обозрела комнату – оценить отклик. Мишель покраснела. Джим вперялся в пол. Все остальные работали.

– Но это и здорово, милая, у тебя свежий взгляд.

Джим отвел меня в сторону.

– Ты же понимаешь, что у меня никаких с этим трудностей. Я за тебя счастлив.

– Спасибо.

– Но не я тут все решаю.

– Ты о чем?

– Карл и Сюзэнн здесь – с Кристофом на складе.

– Они прямо сейчас на складе?

– Ждут, когда ты уедешь.

Я вышла и прогулялась до конца квартала к складу. Они выглядывали в большое окно, а когда я подошла, быстро отпрянули. Я попросила Кристофа сделать десятиминутный перерыв.

– На самом деле, Кристоф, оставайся, – сказала Сюзэнн. – Никуда не уходи. – Кристоф замер между нами, нога зависла на полушаге.

Я протянула телефон.

– Ваш внук прекрасен. Хотите посмотреть?

– Ты знаешь, что такое персона нон-грата? – спросил Карл.

– Да.

– Это на латыни «персона не брат».

Кристоф начал было что-то говорить, но осекся. Может, он знал латынь.

– Мы тебя не уволим – ради Кли, но ты – персона нон-грата. И ты больше не в совете директоров.

Кристоф глянул на меня, ждал, как я откликнусь. Я убрала телефон. Воспринять положение дел с их точки зрения было легко: они мне доверяли – и вот, пожалуйста.

– Оставить Джека было ее решением, – сказала я.

Кристоф перевел взгляд на Сюзэнн и Карла.

– Дело не в ребенке. А в твоих непристойных отношениях с нашей дочерью.

Кристоф чиркнул головой в мою сторону.

Джек. Вашего внука зовут Джек.

– Вы не знаете, какие у нас отношения.

– Да уж догадываемся.

– Секса у нас не было.

– Да неужели.

Кристоф, кажется, тоже не поверил.

– Ее врач сказал, что ей секса нельзя два месяца.

– Два месяца считая откуда?

– С родов.

Сюзэнн и Карл обменялись взглядами облегчения.

– Два месяца будет восемнадцатого мая, – продолжила я. – Вам стоит отметить эту дату в календариках. В этот день у нас состоится половой акт. – Я осознала, что это, возможно, не те слова, но ринулась вперед. – И далее каждый день. Много раз на дню, во всех позах, по всему дому и, может, даже здесь.

Кристоф исторг шведский вопль восторга и тут же осекся. Поздно. Сюзэнн уволила его, не сходя с места – лицо у нее содрогалось от сожаления: кое-что следовало пресечь в зародыше.

У нас установился четкий ритм. Мы спали, сидели два часа с Джеком, отдыхали, сидели с Джеком еще час, возвращались домой к восьми, до полуночи смотрели телевизор и шли спать. Спали мы подолгу, потому что у нас была любимая поза – Кли обнимала меня сзади, и наши тела совмещались как две буквы «S».

– Немногие так могут, – говорила я, сжимая ее руку.

– Все так могут.

– Но чтоб вот так идеально совпадать, как мы, – нет.

– Любые два человека так.

Иногда я смотрела на ее спящее лицо, на живую плоть его, и меня переполняло от чувства, до чего шатко это – любить живое существо. Она могла умереть попросту от обезвоживания. Едва ли безопаснее, чем влюбиться в растение.

Через две недели возникло чувство, что так мы всегда и жили. Мы все еще часто целовались, обычно гроздью мелких поцелуев. Аббревиатура наших ранних глубоких поцелуев. И так получалось даже сокровеннее, поскольку лишь мы одни знали, что́ эта аббревиатура сокращает.

– Не следует тут давить на них, чтобы нам его отдали, – сказала Кли. Поцелуй.

– Нет, конечно, нет. – Поцелуй в ответ. Еще один. Третий. Она отстранила голову.

– Ты сегодня утром немножко давила.

– Правда? Что я сказала?

– Ты сказала: «Не можем мы ждать». Но мы можем. Мы можем ждать хоть вечно, если ему так лучше.

– Ну, не вечно. Не состарится же он в реанимации для новорожденных.

– Пусть состарится – если так лучше для него. Когда скажут, что можно забирать, мы спросим: а вы на сто двадцать процентов уверены?

Но вышло иначе – не переговорами. Джеку сделали МРТ, результаты нормальные. На следующий день он выпил две унции молока, стул показал здоровый, и его объявили готовым к выписке. Нужно было заполнить анкеты; ему сделали уколы. Подмахивая наши документы на выписку, доктор Калкэрни сказал, что Новорожденный Мальчик Стенгл полностью здоров:

– Младенцем, впрочем, быть нетрудно. Через годик узнаете больше.

Мы с Кли переглянулись.

– Но он полностью выздоровел, – сказала я, прилежно ровным тоном.

– Да, но как с любым ребенком – никогда не знаешь, побежит он или нет, пока он не побежит.

– Ладно. Ясно. А помимо бега? Нужно ли нам присматривать за чем-то еще – в будущем?

– А, в будущем. Ну да. – На лицо доктора пала тень. – Интересуетесь, не случится ли рака у вашего сына? Не собьет ли его машина? Не будет ли у него маниакально-депрессивного психоза? Или аутизма? Или бед с наркотиками? Не знаю, я не ясновидящий. Добро пожаловать в родительство. – Он развернулся и ушел прочь.

Мы с Кли стояли, разинув рты. Карла и Тэмми знающе переглядывались.

– Не волнуйтесь, – сказала Тэмми, – если что-то пойдет не так, вы поймете. Мать чувствует.

– Просто проследите, чтобы он все вехи прошел, – сказала Карла. – Улыбка – первая. Вы должны увидеть, как он улыбается, до… – она посчитала на пальцах. – …четвертого июля. Не от газов улыбается, а по-настоящему. – Она распахнула рот и изобразила бестолковую, младенческую улыбку, затем спрятала ее обратно. Тэмми вручила мне и Кли по игрушечной кукле с подвижной челюстью и проводила нас в комнату с телевизором. Мы ошалело уселись, держа в руках кукол.

– Младенческое искусственное дыхание, – прошептала медсестра, нажимая на пульте «пуск». – Когда досмотрите – выходите. – Она выбралась на цыпочках вон и осторожно прикрыла за собой дверь.

Мы сидели рядышком и смотрели, как мать обнаруживает, что младенец не дышит. «Мария?» Она потрясла ребенка. «МАРИЯ!» Лицо ей перекосило от ужаса. Она позвонила «911», а затем, поскольку не знала, как делать младенцам искусственное дыхание, просто ждала, подвывая, пока ее ребенок, возможно, умирал у нее перед носом.

Мы отчаянно дышали в рот нашим куклам и жали им на грудь в замызганных, потертых точках. Никогда прежде не симулировали мы с такой страстью. Я косилась на Кли и думала, не напоминает ли ей все это видеоинструкции, которые мы обе когда-то смотрели. Тоже самооборона, в каком-то смысле. Далее бедная Мария поперхнулась виноградиной.

– Я не знаю, справлюсь ли, – сказала Кли, отпихивая от себя куклу.

– Справишься, – уверила ее я. – Почти всё уже. – Но она смотрела на меня, исполненная некоего невыразимого, особого значения. Материнство. Она не знала, справится ли. Я отвела взгляд, лупя своей куколке по спине – один раз, другой, третий, а затем приложила ухо ко рту, прислушалась к дыханию.

Глава тринадцатая

Дома никаких приборов не было. Если давление у Джека или пульс, или потребление кислорода повышались или понижались, мы об этом узнать никак не могли. Он ел ежечасно, круглосуточно; Кли почти никогда не разлучалась с отсосом, а я постоянно грела, мыла или держала бутылочку. Она перебралась обратно на диван, а Джек спал со мной в спальном поддоне. Каждые несколько секунд я клала на него руку – чтобы успокоить, но спать так не могла, потому что полный вес моей руки раздавил бы его. Я держала руку на весу часы напролет. Из-за этого у меня развились убийственные боли в плече и шее, какие в других обстоятельствах тревожили бы меня в первую очередь. Я не обращала на них внимания. Его мучили колики – после каждой бутылочки он по многу часов возился и брыкался в муках.

– Сделай что-нибудь сделай что-нибудь, – кричала Кли. У него прекратилась деятельность кишечника. Я массировала ему живот, крутила ноги, как на велосипеде. С ним явно было что-то очень не то; улыбка к четвертому июля казалась, мягко говоря, маловероятной, поскольку Джек все еще оставался, будем считать, кульком с потрохами. Лицо его покрывали царапины, но ни мне, ни ей не хватало уверенности подстричь ему ногти. Моим плечам сделалось хуже. После первой недели я переставила поддон Джека на пол и спала рядом с ним. Я не мыла его, поскольку слишком опасалась, что он выскользнет у меня из рук или что у него развяжется пупок. Однажды ночью я проснулась в три часа, уверенная, что он протухает, как куриная тушка. И лишь опустив его в раковину, я осознала, до чего безумное время суток сейчас для мытья ребенка, и принялась плакать: он такой доверчивый – я могла сделать с ним что угодно, он бы все стерпел, маленький дурак.

Кли откачивала и откачивала. Иногда спала, откачивая. В основном смотрела телевизор с выключенным звуком. Если я не обнаруживала ее в доме, она сидела снаружи, на обочине. Когда я пожаловалась, что она мне не помогает, она сказала:

– Хочешь, чтобы он смесь ел? – Словно она вправду хотела помочь, но не могла. Она для всего этого оказалась подготовленной хуже некуда – теперь это стало очевидно, однако что я могла поделать? Времени разбираться с этим не оставалось, а у Джека все не налаживался кишечник. Прошло двенадцать дней. Вся посуда валялась грязная, Кли попыталась вымыть ее всю разом в ванной – сказала, что уже проделывала такое. Сток засорился немедленно, явился толстый слесарь, тот самый; Джек глянул на него разок и могуче расслабил кишечник, от чего взорвался подгузник; желтый творог оказался повсюду. Я рыдала от облегчения, целуя его и вытирая его тощую попу. Кли сказала «прости», а я сказала «нет, это ты прости» и в ту ночь легла обратно в постель, размышляя, с чего я взяла, что сон на полу чему-то поможет. Кли осталась на диване. И ладно, до даты консуммации, назначенной доктором Бинвали у нас все равно был еще месяц.

Помимо каканья, питания и сна Джек икал и издавал липкие птеродактильные звуки, зевал и экспериментально высовывал неуклюжий язык сквозь крохотную «о» губ. Кли спросила, способен ли он видеть в темноте, как кошка, и я сказала «да». Позже осознала свою оплошность, но было уже пять утра и она спала. Наутро я все забыла. Я каждый день забывала сказать ей, что в темноте он, как кошка, видеть не может, и каждый вечер вспоминала, с нарастающей тревогой. А что если так продолжится год напролет, и я ей так и не скажу? Тело у меня так устало, что часто плавало где-то рядом со мной или надо мной, и мне приходилось подтаскивать его к себе, как воздушного змея. Наконец однажды вечером я написала на клочке бумаги: «Он не может видеть в темноте», – и положила его рядом с ее спящим лицом.

– Что это? – спросила Кли на следующий день, держа в руке бумажку.

– О, слава богу, да. Джек не может видеть в темноте, как кошка.

– Я знаю.

Внезапно я перестала быть уверенной, как это все началось. Может, она никогда и не спрашивала. Я оставила эту тему – с мрачными мыслями о собственном рассудке. Наступившей ночью меня затопило подозрениями, что этот ребенок – не Кубелко Бонди вовсе, что меня надули. Через час я решила, что Джек – ребенок Кубелко Бонди, что Кубелко породил это крошечное существо, и мы с ним сидим, пока Кубелко не вырастет и не сможет сам за ним приглядывать.

Но если ты – ребенок Кубелко Бонди, где же тогда Кубелко Бонди?

Я и есть Кубелко Бонди.

Да, верно. Хорошо. Так проще.

Я обвила рукой его спеленатую тушку. Пытаться обнимать его – все равно что обнимать кекс или чашку. Площади не хватало. Очень бережно я поцеловала его в пятнистую щеку. Его уязвимость убивала меня, но можно ли именовать это любовью? Или же это просто очень лихорадочная жалость? Его кошмарный плач разрывал воздух – пришло время следующей бутылочки.

Ночные кормления были в час, в три, в пять и в семь. В три – скверно. Во все остальные часы сохранялось какое-то подобие цивилизованности, но в три я пялилась на луну, укачивая чьего-то ребенка, который украл мою единственную жизнь. Еженощно план у меня был один и тот же: дожить до рассвета, а затем разобраться, какие у меня есть варианты. Но получалось одно и то же: вариантов никаких. Варианты были до ребенка, но ни один не воплотился. Я не улетела в одиночку в Японию – посмотреть, как оно там. Я не нагулялась по ночным клубам, не поприставала к незнакомцам с предложением: Расскажи мне все о себе. Я не походила в кино сама по себе. Я вела себя тихо, когда на то не было никаких причин, и последовательно, когда последовательность не имела значения. Последние двадцать лет я жила так, словно заботилась о новорожденном. Я помогла Джеку срыгнуть мне в ладонь, поддерживая ему голову сгибом большого пальца. В гостиной завелся отсос Кли. Не добродушное шуп-па больничного насоса: этот новый оказался визгливее, по звуку – хуц-па, хуц-па[21]. Постоянно накапливавшееся осуждение – мы что о себе возомнили, оставив себе этого ребенка? Ну и хуц-па, хуц-па, хуц-па.

Но поднималось солнце, и я переваливала через гору жалости к себе и вспоминала, что в конце этой жизни все равно собиралась помереть. Какая тогда разница, если я проведу ее вот так – в заботах об этом ребенке, а не как-нибудь еще? Я бы все равно осталась привязанной к земле, он не отнял у меня возможность летать или жить вечно. Зауважала монахинь – не тех, кому предписано, а современных женщин, которые это выбрали. Если хватает мудрости понять, что эта жизнь состоит в основном из отпускания того, чего тебе хочется, чего бы тогда не приноровиться отпускать хорошенько, а не пытаться удержать? Подобные экзотические откровения всплывали непроизвольно, и я начала понимать, что недосып, бдительность и постоянные кормления – своего рода промывка мозгов, процесс, в котором моя прежняя самость приобретает новые очертания, медленно, однако неумолимо: мать. Это больно. Я пыталась оставаться сознательной, пока это происходило, словно наблюдая операцию на себе самой. Я надеялась сохранить крошечный уголок прежней себя – лишь бы хватало, чтобы предупреждать других женщин. Но понимала, что вряд ли: когда процесс завершится, во мне не останется ничего такого, чем можно было бы жаловаться, больше не будет болеть, я не вспомню.

Кли никогда не прикасалась к Джеку, если я не вручала его ей, и тогда держала его вдали от своего тела, ноги у него болтались. Чувачок – так она его называла.

– Тебе не кажется, что у Чувачка руки странные?

– Нет. В смысле?

– Ну он, типа, ими не владеет. Я видала таких людей – взрослых, понимаешь, в инвалидках.

Я понимала, о чем она говорит, видела таких людей сама. Мы посмотрели, как он беспорядочно машет руками.

– Он просто маленький. Пока не улыбнется – все не считается. Четвертого июля.

Она кивнула с сомнением и спросила, не надо ли чего в магазине.

– Нет.

– Ну, может, я все равно схожу.

Теперь, полностью выздоровев, она уходила часто, что приносило некоторое облегчение: оставалось заботиться только о нем, а не о них обоих. От этого я улыбалась, потому что это ну совсем как у домохозяйки 1950-х: она – мой Супружник. Может, так ее и называть?

– Ты мой Супружник.

– Ага.

– А я – твоя Му.

– Точно.

Только вот не была она мужем из 1950-х, потому что не несла в дом получку. Попыталась вернуть себе работу в «Ралфз», но наймом теперь занимался другой человек – женщина. Дай объявление, сказала я. Просто дай – никогда не знаешь же. Она дала одно объявление – эс-эм-эс Кейт: Есть какая работа??????????

Вопреки моему утомлению я сбрила все лобковые волосы 17 мая – вечером накануне последнего дня двух месяцев: была вполне уверена, что ей так понравится больше, чем мои соль-с-перцем. Сюзэнн этот особый день тоже не забыла – прислала мне эс-эм-эс в честь него: «Пожалуйста, одумайся».

Вечером 18-го я уложила Джека в переноску и, круг за кругом, гуляла с ним по кварталу, пока он хорошенько не заснул. Опустила его в колыбель и, считая до десяти, держала руки у него на голове и ногах, затем одним ровным движением убрала их и на цыпочках вышла из гладильного чулана. Зачесала волосы за уши, надела розовые тюлевые «занавески» и оставила дверь к себе открытой.

Оттого, что она не вошла, возникло некоторое облегчение. Я не хотела, чтобы нашей жизнью завладел секс – всякое «взрослое» кино, резиновые приборы и все остальное. Время от времени я поглядывала на меловую доску – не появились ли еще отметки. Пока нет, но одна маленькая фиолетовая никуда не делась. Я полистала календарь, посчитала недели до 4 июля. Когда он улыбнется, все встанет на свои места, и отметки попрут, как трава.

Оказалось, что сестра матери Кейт – устроитель праздников, со своей службой питания.

– Это настоящая работа, – сказала Кли, – не то, что «Ралфз». Это карьера.

– Так, значит, она – тетя Кейт?

Джек шумно извергся в подгузник.

– Это сестра ее матери. Моя мечта – всему научиться, а затем основать собственную компанию.

– Компанию по устроительству праздников?

– Не обязательно, но может быть. Это один из вариантов. Рэчел, из буфетчиц, собирается основать компанию, которая делает попкорн с разными вкусами. Весь попкорн уже есть. Лежит у нее в комнате.

– Ты этим займешься? – Я сунула Джека ей в руки.

– Чем?

– Сменишь подгузник.

Когда прошло два месяца и семь дней, я вновь побрилась и надела занавески. Потому что, если не считать первую неделю, как, возможно, она и решила, последняя ночь второго месяца – эта.

После той ночи я больше не брилась.

На устраиваемые праздники ей нужно было облачаться в белую рубашку «под смокинг» и черную бабочку официантки. Конечно же, смотрелось все это невероятно, потому-то ее и наняли. В первый свой раз она явилась домой в два пополуночи.

– Такой свинарник устроили – убиралась несколько часов, – простонала она.

Шумно разгрузила сумку – битком полупустых бутылок шампанского, кексы и пачка салфеток с отпечатанной надписью «Зак & Ким».

– Тс-с-с. – Я ожесточенно ткнула пальцем в монитор Джека. Чтобы его усыпить, потребовалось четыре круга по кварталу.

Она уронила пустую сумку, словно горячую картофелину.

– Так, мне надо сказать кое-что.

Лицо у нее было странное и серьезное. Желудок у меня ёкнул. Она со мной расстается.

– Я вот когда тебе что-то рассказываю? Тебе, судя по виду, не всегда интересно. Типа, вопросов не задаешь, и у меня такое чувство, что тебе плевать. Не улыбайся. Чего ты улыбаешься?

– Прости. Мне правда интересно. Что мне не интересно?

– Ну, вот тебе всего один пример, сходу: я рассказывала про Рэчел и что у нее будет компания ароматизированного попкорна? Ты про это ничего не спросила.

– Так, понимаю, что ты имеешь в виду. Думаю, наверное, в тот конкретный раз ты обрисовала совершенно полную картину, и никаких вопросов не осталось.

– А я могу придумать вопрос.

– Какой?

– Какие вкусы? Это первый же вопрос человека, которому интересно.

– Ладно. Ты права.

Она потопталась на месте, ожидая.

– Какие вкусы?

– Видишь, в том-то все и дело: папайя, молоко, шоколадное молоко, жвачка – всякое вот такое. Ты когда-нибудь пробовала жвачковый попкорн?

– Нет. Жвачку пробовала – и попкорн, но не…

– Не как одно целое?

– Никогда как одно целое.

Два часа ночи – это еще что. Иногда праздники заканчивались к трем, а убиралась она до пяти. Однажды им с Рэчел пришлось везти мраморный подиум аж в округ Ориндж, в четыре утра, чтобы сестре матери Кейт не пришлось платить за аренду лишний день. Иногда она являлась домой пьяной – такая уж у нее работа.

– Потому что очень много остается недопитого, – бормотала она заплетающимся языком.

Расстегнула рубашку «под смокинг» и откачала алкогольное молоко. Хуц-па, хуц-па, хуц-па. Я вылила его в мойку, она меня чмокнула. А затем второй поцелуй, подольше, странный на вкус.

Она вгляделась мне в лицо.

– По вкусу – текила?

Я кивнула.

– Нравится?

– Я не очень-то пью.

– Ну так надо вас напоить как-нибудь, дамочка.

«Дамочкой» она меня, вообще-то, обычно не называла; я почувствовала себя старой. Она уложила руку мне на бедро.

– Где то платье?

– Какое платье?

Она сделала кислое лицо – из ее давнишних злых.

– Никакое.

Включился телевизор; я ушла в спальню и закрыла дверь. Теперь всякий раз, оставшись одна, я впадала в оторопелый ступор – держала себя за предплечья и пыталась уловить прежнюю себя в этой новой жизни. Обычно мне не удавалось уйти далеко – Джек начинал плакать, и я перетекала в движение, вновь себя забывая. Если же он не плакал, мои мысли делались все более витыми и лихорадочными, и сейчас как раз это и происходило. Я осознала, о каком платье речь.

Увидев меня, она вспыхнула. Взгляд вцепился в пенни у меня в туфлях[22] и медленно вскарабкался по всей длине вельветового платья, пуговица за пуговицей. Добравшись до моего лица, она шагнула назад и оценила всю картину. Лицо у нее было потрясенным, едва ли не страдальческим. Она запустила руку себе в челку, а затем пару раз вытерла руки о тренировочные. Я никогда ее такой не видела – словно фантазия воплотилась в жизнь.

Она встала и склонила голову, целуя меня в шею над высоким воротником. Толкнула она меня грубо. Не как прежде, но все же немножко как прежде. У меня накатили слезы – это же мы. Она соскользнула к моим ногам, к самому подолу. Пуговицы на том платье трудные, едва ли не чуть больше прорезей. Она возилась с каждой, словно с первой, никаких уловок или расстегивательных приемов не применяла. Я думала, сколь невелики шансы, что Кли доберется до лобковой области прежде, чем заплачет Джек, – если к этой области она стремилась. Когда он не заплакал, я испугалась, что он умер, но поскольку не хотела обнаружить его первой, осталась на полу. Ее пальцы пробились выше моей талии. Я наблюдала за вдумчивым овалом ее лица, пока она преодолевала мою грудь. Алкогольное дыхание ускорилось в предвкушении. Возбуждающий звук: кто угодно, с какими угодно убеждениями возбудился бы, услышь он такое. Когда получила свободу последняя пуговица у меня под подбородком, она бережно распахнула платье, словно вскрыла рыбу. На мне не было ни занавесок, ни чего бы то ни было еще. Она присела на корточки, вперила взгляд в мои водянистые груди и принялась бормотать что-то вполголоса.

– Шерил способна сделать это в одиночку… Я – с ней, хотя помощи от меня немного…

Она быстро долопотала до конца, словно это была молитва Господу. Поклониться в ответ, лежа на полу, было затруднительно, но в тот миг, когда мне это удалось, она единым быстрым движением стащила с себя тренировочные штаны и тонги и опустила свое тело, пристроив белокурый холм поверх моего седого и щетинистого. Я приподняла голову, чтобы поцеловать ее; она закрыла глаза и откашлялась, чуть сдвинув бедра в сторону. С громадной сосредоточенностью она принялась медленно месить мою лобковую кость. Вес оказался нешуточный, и я не очень понимала, куда девать руки. Они какое-то время парили над полушариями ее голой попы, а затем приземлились на нее. Я сжала. Это, бесспорно, было приятно, но собрать это ощущение до какого-либо импульса получалось с трудом. Я зажмурилась, Филлип подбодрил меня: «Думай свою штуку». Свою штуку я не думала давно. Вытянула мыски ног и попыталась создать эхо, грезу внутри грезы, но где-то посреди у меня распахнулись глаза. Ее распухшие груди прижимались к моей жесткой, волосатой груди, и я почувствовала, как ее всамделишная мокрая киса скользит по моему набрякшему члену. Я сжала ей попу изо всех сил и двинула бедрами вверх; ощущение было невероятное, я ее взяла – я ее имела. Я долбила и долбила, пока не эякулировала в стиснутых громовых судорогах, заполнила ее. Кли наблюдала, как искажается мое лицо, и ускорилась, стала тереться до неприличия недвусмысленно. Я попыталась подстроиться под движение, но для двоих все оказалось слишком быстрым, и я замерла, как верный столб, чтоб собака о него чесалась. Запах ее ног накатывал волнами, перемежаясь чистым воздухом. Я чувствовала брюшко, где раньше сидел Джек. Она прилежно трудилась дальше; что-то уже натирало. Наконец она жестко содрогнулась – с высоким стоном, показавшимся едва ли не липовым. Я понимала, что к этому предстоит привыкнуть. Может, я в следующий раз тоже издам какой-нибудь звук.

Она скатилась с меня и быстро натянула тонги, а затем и тренировочные. Встала в сильном прыжке и едва не упала, смеясь.

– О боже, – сказала она – не мне, просто в воздух. – О боже!

Похоже, на этом все, и я принялась застегивать платье.

– Я собираюсь заказать пиццу, сейчас же, и всю ее съесть. – Она уже набирала номер. – Хочешь? Нет ведь?

– Нет.

Я включила и выключила мониторчик – убедиться, что экран не завис.

– Он что-то давно не двигался.

Она глянула на экран.

– В смысле?

– Он не двигался.

– Это плохо?

– Нет – если он жив.

– Может, сходишь и проверишь?

– И разбужу его?

Я села перед экраном, приложив ноготь к его груди – померять хоть какой-то сдвиг, свидетельствующий о дыхании. Но экрану попросту не хватало разрешения. Я побегу орать на улицу – вот что я сразу сделаю. После – никаких планов.

Когда в дверь позвонил посыльный с пиццей, ребенок проснулся. Пока я его укладывала, она все съела.

3 июля Джек плакал с перерывами весь день напролет, словно знал, что у него последний день на улыбку, и ужасно горевал, что срывает сроки.

Ничего страшного, выброси из головы.

Кажется, сейчас все-таки одна возникнет.

Не торопись.

Кли потратила полчаса, терзая его звуками и дурацкими гримасами, после чего сдалась и с топотом ушла вон. Я наблюдала, как она меряет шагами двор, курит и разговаривает по телефону.

Четвертого мы отправились в «Ралфз», и Кли получила как сотрудник бесплатную горячую сосиску, хоть уже и не работала там. Управляющий подержал Джека на руках, и женщина по имени Крис подержала, и мясник, а следом и Кли взяла его на руки, укачивая по-настоящему, словно все время этим занималась. Он попытался присосаться к одной из пуговиц на ее рубашке «под смокинг». Теперь она носила ее каждый день, даже когда не работала. И зеленые штаны, армейские. За последние месяцы ее личный стиль тихо и полностью изменился. Ей шло. Когда у нее сделался дерганый вид, рыжеволосый мальчишка-упаковщик выхватил Джека у нее из рук и метнул его в воздух.

– Осторожнее, – сказала я.

– Ему нравится, – сказал упаковщик. – Смотрите!

Мы с Кли глянули на нашего ребенка, и он улыбнулся нам сверху вниз. Мы рассмеялись в голос и обняли друг друга, упаковщика и Джека. Веха пройдена.

За улыбкой последовал смех, затем – переворачивание. Дни и ночи принялись распрямляться: три часа пополуночи вновь стало обычным временем. Первые несколько месяцев трудны для всех новоиспеченных родителей, это испытание – и мы его прошли! И было лето. Я перестирала белье. Открыла все окна и изо всех сил убралась во дворе – прополола, подрезала, а Джек катался по одеялу. Рику придется опорожнить улиточное ведро – если он когда-нибудь вернется: оно было почти битком. Кли носила джинсовые шорты и потратила сколько-то заработанных буфетных денег на выкуп у Рэчел старого мопеда, поскольку Рэчел приобретала новый. По выходным они мопедили вместе и подумывали сколотить команду.

– Потому что мы зашибецки быстрые! – сказала она громко, снимая шлем.

– Может, мы с Джеком поглядим, как вы соревнуетесь. – Я представила, как сижу у кулера, держу ребенка и машу флажком. Лосьон от загара.

Лицо ей схлопнулось наглухо.

– Это другое. Не гонки.

– А, ладно. Ты сказала про команду, вот я и подумала…

Она схватила что-то с кухонного стола и опять ушла на улицу. Я смотрела из окна, Джек висел у меня на бедре. Она поливала колеса мопеда из шланга и терла их моей щеткой для овощей. Почти весь ее беременный вес исчез. Еще более увеличившаяся грудь смотрелась едва ли настоящей – но в чудесном смысле. Она выключила воду и шагнула назад – полюбоваться на сияющий мопед. Не тянуть к ней лапы удастся мало кому. Ожидала ли она этого от меня? Разумеется, ожидала.

В тот вечер я надела занавески. Выступить полураздетой было слишком неловко, я накинула халат, а затем сбросила его, добравшись до ее дивана. Чтобы оторвать взгляд от телевизора, ей потребовалось какое-то время, и она посмотрела на меня. Одну секунду.

– Меня… – она быстро моргала, – …нужно предупреждать заранее.

Я надела халат.

– Хорошо. Насколько заранее?

– Что?

– Я просто не знаю, ты имеешь в виду час, день или…

Она уставилась себе на колени, словно подросток, которого отчитывает родитель. Чуть погодя вопрос испарился – сейчас на него не было ответа. Я встала и заварила чай.

Я по-прежнему чмокала ее время от времени, но губы у нее, казалось, сжимались – чуточку вздрагивали. Иногда я жалела, что мы не деремся попросту, как встарь, но теперь это невозможно, и нам нужно было бы нанимать няньку. Да я и не хотела с ней драться на самом деле; она и зловредной больше не была. Мыла за собой посуду и прилежно косила траву во дворе, надев грязные резиновые сапоги, доходившие ей до колен. Где она их взяла? Или это Рика сапоги, в которых он садовничал. У меня в груди внезапно расцвела печаль – словно я скучала по бездомному садовнику. Или скучала по прошлому – по больнице, медсестрам, кнопкам вызова, по тому, как она выглядела с косами и в хлопковой больничной рубашке не по размеру. Первая фиолетовая отметка все еще оставалась в верхнем углу доски, но, если не знать, что́ это, можно было бы принять ее за остаток чего-то другого, теперь уже полностью стертого.

Я работала над неким замыслом. Обдумывала его по несколько секунд – и откладывала. Через пару дней, когда Джек будет спать, придется этот замысел достать и поработать над ним подольше. Все равно что большая вышивка гладью: не хотелось смотреть на всю картину целиком, пока она не будет готова. Дело в том, что готовая картина очень печальна.

Мы влюбились друг в друга; это все еще было правдой. Но в подходящих психологических условиях человек способен влюбиться в кого или что угодно. В конторку – вечно на четвереньках, вечно не против, вечно вся для тебя. Какова продолжительность жизни у подобных маловероятных любовей? Час. Неделя. Несколько месяцев в лучшем случае. Конец естествен, как времена года, как старение, как созревание фруктов. И это самое грустное – винить некого, обратить невозможно.

И теперь я просто ждала, когда она меня бросит, заберет мальчика, который по закону мне не сын. Однажды совсем скоро его здесь не будет. Она проделает это резко, чтобы избежать сцен. Вернется домой; Карл и Сюзэнн помогут его растить. Сейчас они не разговаривали друг с другом, но все изменится, когда она явится к ним на порог с ребенком и багровым вещмешком за плечом. С этим новым пониманием моего положения появилась шаткость, ушел аппетит; я держала Джека на холодных руках, вечно на грани слез. Впервые в жизни я поняла телевидение – зачем его все смотрят. Оно помогало. Ненадолго, но от минуты к минуте – да. Пищи мне хотелось лишь одной – ненастоящих, не органических чипсов и печений, а также одной, в особенности привязчивой еды, совмещавшей и то, и другое – жареных соленых крекеров. Когда они заканчивались, я оставляла Джека с ней и отправлялась в «Ралфз».

– Если проснется и заплачет, подожди пять минут. Он, возможно, через пару минут сам заснет.

Она кивала: Ага-ага, я знаю. Откачивала молоко.

– Можешь прихватить мне грейпфрутовую газировку?

По пути домой я осознала, что газировку забыла. А затем подумала: Не важно. Ее же не будет дома, когда я вернусь. Ни ее, ни его. И правда: ее машины на подъездной дорожке не было.

Извращение – заходить в дом всего через пару мгновений после ее отъезда. Надо подождать, пока оно затянется, осядет. К тому же я не могла двигаться – слишком сильно плакала. Пространными рваными всхлипами. Все случилось. Ой мой малыш. Кубелко Бонди.

Внезапно ее серебристый «ауди» подкатил к моей машине, на пассажирском сиденье – две двухлитровки диетической «Пепси», Джек – в автокресле, спит. Мы обе вышли из машин.

– Я дала ему поплакать пять минут, но он не перестал, – прошептала она через капот. – Взяла его прокатиться.

С тех пор я постоянно держала Джека при себе и старалась делать такое, что он вспомнит, на клеточном уровне, после того, как она его заберет. Я организовала поездку на променад в Санта-Монику, где много бодрящих, незабываемых видов и звуков.

– Можно я друга приглашу? – спросила Кли.

– Какого друга? – сказала я.

– Да не важно, ерунда.

На променаде толпились сотни грузных людей, поедавших исполинские жаренные в масле предметы из теста и неоновую сахарную вату. Кли купила обжаренное в масле печенье «Орео».

– От этого будет сладкое молоко, – сказала я, думая о воспалительных свойствах сахара.

– Что? – проорала она поверх надрывного визга «американских горок». Всякий раз, когда вагончики катились мимо, какая-то латиноамериканка вскидывала своего младенца в воздух, он шевелил ногам и руками – думал, что катается. Когда вагончики приехали в следующий раз, я вскинула Джека в унисон с ними – такое он запомнит. Женщина улыбнулась, а я произвела почтительный жест – сообщила ей, что не пытаюсь обскакать ее, что вожак у нас – она. Мы вскидывали наших младенцев в воздух, снова и снова, показывая им, каково это – быть матерью, как любить до полного ужаса и без всякой возможности выкарабкаться. Руки у меня устали, но не я решала, когда прекращать. Как же я мечтала оказаться среди людей, что прогуливались вокруг с такой беззаботной свободой. «Горки» внезапно и с грохотом остановились; дверки, клацнув, открылись, и гроздь мужчин и детей поковыляла к моей латиноамериканской соратнице, хохоча, на слабых после катания ногах. Мне едва хватило сил уложить Джека в слинг – руки повисли, как макаронины.

А Кли исчезла.

Я задержала дыхание и замерла в полной неподвижности; толпа бурлила мимо.

Она подождала, пока я отвлекусь.

Ее забрал друг.

Они уже на полпути в Сан-Франциско.

Она бросила Джека.

Я взяла его лицо в ладони и попыталась дышать ровно. Он еще не знал. Это ужасно, это преступление. Или, может, таков был ее план с самого начала – щедрый, зрелый выбор. Глаза мне затопило. Она в меня верила – что я одолею. И я одолела. Облегчение, смешанное с потрясением оставленности. Я кругами побрела, спотыкаясь, к выходу, затем в туалет, затем онемело наблюдая за каким-то щуплым папашей, никак не попадавшим в резиновую уточку из ружья – бац, бац… бац. Она тоже за ним наблюдала. Стояла неподалеку в рубашке «под смокинг», жевала громадный крендель. Щуплый папаша сдался, Кли миролюбиво осмотрелась по сторонам – поискала, на что бы еще поглазеть. Увидела нас, помахала.

– Как думаешь, с ружьем мухлевали?

– Наверное, – сказала я дрожко.

– Все равно попробую. Подержишь?

Прошел еще месяц, и я осознала, что она, возможно, не догадывается. Мне, может, предстоит ждать много лет. Она, вероятно, состарится в этом доме, с сыном и подчиненной ее родителей, так и не поняв, что ей полагается меня бросить. Ее раздражение на меня уляжется, белокурые волосы сделаются бело-седыми, она потучнеет. Когда ей исполнится шестьдесят пять, мне будет восемьдесят с чем-то – просто две старухи со старым сыном. Ни для меня, ни для нее пара не идеальная, но, может, сгодится. Эти отношения – славная утеха, и я подумала, их может хватить мне на неопределенно долго, этого тайного хлеба. И вот однажды после обеда мы с Джеком возвращались из парка и заметили вдали нечто.

Что это там у обочины? – спросил он.

Человек, – ответила я.

Сгорбленный серый человек. Кли. Волосы у нее не потускнели – потускнела кожа. И лицо серое. Изможденное и раздавленное бременем до того тяжким, что всякому видно: эта женщина терпеть не может собственную жизнь. И вот так она собиралась ее прожить – сидя на бровке, куря. Сколько она уже тоскует? Месяцы – теперь это стало очевидно. Она закурила, как только мы привезли Джека домой. Такое происходит постоянно: мимолетная страсть пересиливает истинный путь человека, и дальше уже ничего не поделаешь. Я глянула на Джека: он озабоченно хмурился.

Она бывает очень энергичной, – уверила его я. – И веселой.

Он мне не поверил.

Она подняла голову и смотрела, как мы к ней идем. Ни взмаха рукой – лишь усталый брык сигареты в канаву.

Один из любимейших моих сериалов – о выживании одного человека в глуши[23]. В недавней серии у этого человека застряла в камнях нога, и ему ничего не оставалось – лишь отпилить стопу крошечной ножовкой. Он пилил и пилил, а потом отшвырнул кусок своей стопы в кусты. Она была черно-синей. В нашем случае стопа должна была отпилить себя – и освободить человека. Освободить Кли. Я бы сделала это нежно, церемонно, однако с не меньшей несгибаемой решимостью. Я содрогнулась; вырвалось паническое поскуливание. Так, как вышло, когда мать Кубелко забрала его впервые, не получится, мне уже не девять лет. Я никогда не оправлюсь. Но нельзя удерживать его, удерживая ее, это не по-матерински, не по-супружески и добром вряд ли кончится. Берись за ножовку. Пилить, пилить, пилить, пилить.

Настоящие свечи пожароопасны, поэтому я купила электрические церковные, включавшиеся, если их тряхнуть. Тридцать штук – трясти пришлось много. Аудиодиск с грегорианскими хоралами – не «наша песня», но очень похоже на то, что мы слушали по радио в то первое утро. Я поставила этот диск, потихоньку, и выключила весь свет. Мы с Джеком смотрели на пластиковые язычки пламени, плававшие в темноте; среди них была одна всамделишная свеча – гранатово-смородиновая, которую я подарила ей почти два года назад. Комната мерцала и светилась. Я пыталась плакать молча, чтобы ребенок не заметил. Рот перекосило, он открылся, слезы катились в него потоком. От мысли остаться опять одной после того, как мы были втроем – от мысли о тишине и безупречном порядке после всего этого шума.

На то, чтобы уложить Джека спать прежде, чем Кли вернется с работы, у меня было сорок минут. Я выкупала его, словно в последний раз. Его колыбельная песня выбиралась из меня наружу как панихида, и я открыла «Косматую семейку»[24], однако сказка оказалась чересчур сокрушительно уютной – с поправкой на обстоятельства. Джек завозился и забеспокоился.

С чего такое маловерие? – спросил он.

Я сказала, что вера здесь ни при чем, нельзя все время получать что хочется. Но он был прав. Настоящая мать швыряет свое сердце через забор и лезет следом.

Я закрыла «Косматую семейку», выключила свет и взяла его на руки.

Эк я себя накрутила, да? Вот глупая Милли[25]. За твою долгую-долгую жизнь мы еще простимся миллион раз и поздороваемся миллион раз.

Джек взглянул на меня; его интересовало, куда делась сказка на ночь.

Ладно. Однажды, – начала я, – когда ты вырастешь, я буду ждать тебя с самолета, ты будешь лететь. Ты будешь возвращаться из Китая или с Тайваня, и я встану, когда объявят твой рейс. Кли тоже встанет, она будет рядом. Мы будем ждать со всеми остальными мамами, папами, мужьями и женами, в конце длинного зала прилета. Пассажиры начнут просачиваться по коридору. Я буду искать, искать, сердце у меня забьется, где же, где же, где же – и тут я увижу тебя. Джек, мой малыш. Вот он ты, высокий, красивый, со своей девушкой или парнем. Я буду махать тебе, как сумасшедшая. Ты меня не заметишь – а потом заметишь. Ты помашешь. И я не смогу удержаться, я побегу к тебе по залу. Это слишком, но уж если я побегу – не остановлюсь. И знаешь, что ты сделаешь? Ты тоже побежишь. Ты побежишь ко мне, я побегу к тебе, и мы, приближаясь друг к другу, станем смеяться. Смеяться, смеяться, бежать, бежать, бежать, и будет играть музыка, медные духовые, высокий гимн, ни единого сухого глаза в зале – и финальные титры. Аплодисменты дождем. Конец.

Он спал.

Когда она вернулась с работы, грегорианский хорал еще играл. Я ждала в озаренной свечами комнате. Она сунула голову внутрь, оторопела. Я налила текилу в единственную в доме стопку: последние шестнадцать лет в ней лежали пыльные заколки.

– Странный свет, – сказала она, пригубив и оглядываясь по сторонам. Диск перебрался на следующую песню, гимн умолкания. Онемевшие, мы забрались в постель.

Я лежала с ней, она свернулась рядом, как встарь, буквой «S».

Песня доиграла до конца, началась новая, одинокий голос в беспредельном соборе взбирался ввысь, отдавался эхом, восхвалял. Певца вознесло и осветило благодарностью – не за что-то отдельное, а за всю его жизнь, в том числе – и за муки. Даже на латыни было ясно, что он благодарит Бога в особенности за муки, за то, как они позволили ему так крепко прикипеть к миру. Я сжала ее руки, она теснее обняла меня.

– Тебе придется съехать.

Она застыла. Я представила человека, который пилит себе большой палец. Закрыла глаза и стала пилить, пилить.

– Тебе нужно обжить свою первую квартиру, научиться заботиться о себе, быть свободной. Влюбиться.

– Я влюблена.

– Это приятно. Что ты это говоришь.

Она не повторила.

Поскольку она лежала позади меня, я долго не знала, что происходит. И тут она резко вдохнула, втягивая слезные сопли обратно в горло.

– Я не знаю, как буду… – Она шмыгнула носом мне в шею. – …о нем заботиться.

Я досчитала до девяти.

– Я бы могла – если хочешь – оставить его тут. В смысле, пока ты не обживешься.

Теперь она плакала так, что я это ощущала – все тело у нее тряслось.

– Кажется, я худшая мама из всех на свете, – выкашляла она.

– Нет-нет-нет. Совсем нет.

Диск все играл и играл. Может, начал заново, сложно сказать. Мы уснули. Я встала, дала Джеку бутылочку. Вернулась, скользнула к ней в объятия, спала, спала. Утро заблудилось по пути домой. Мы пролежим так вечно, вечно прощаясь, никогда не расставаясь.

Глава четырнадцатая

Кли сочла, что будет меньше хлопот, если я сделаюсь законным опекуном.

– Потому что обживаться я, может, буду сколько-то.

– Разумно, – сказала я, задержав дыхание. Теперь, когда все было решено, она строила планы быстро, с непривычным ускорением. Меня уведомили о приеме в суде; она вела, болтала всю дорогу. Как выясняется, кто угодно может похитить вашего ребенка, если вы стоите перед судьей и говорите, что вас это «полностью устраивает». Социальный работник наведается ко мне четырежды в течение следующего года, а у Кли будет свое место.

– Мы более чем готовы помочь ей со съемом, – уверила меня Сюзэнн. – Очевидно, это следовало сделать сразу. Все родители совершают ошибки. Сама увидишь. Когда возвращаешься на работу? – Она думала, что победила – что мы соревновались за ее дочь, и она в конце концов взяла верх.

Я сказала Кли, что ей можно прекращать откачивать, поскольку все равно предстоит перейти на смеси, однако она пообещала, что оставит месячный запас.

– И когда буду приходить по пятницам – дам еще.

– Молоко уйдет. Ничего – ему уже семь месяцев. Ты отстрелялась.

Глаза у нее пропитались слезами. Слезами радости. Я не подозревала, насколько она ненавидит откачиваться.

Мы не проговаривали, что последняя ночь – последняя, но следующий день – день, когда она должна была переехать в квартиру в Студио-сити, из этого следовало, что она будет спать там в грядущую ночь, и ту, что за ней, и еще годы, пока не переедет – вероятно, в бо́льшую квартиру, возможно, с кем-то, с кем-то, за кого она выйдет замуж, может, у них будут дети. Рано или поздно она окажется в моем возрасте, Джек – в колледже, а это время, это очень краткое время, пока мы жили вместе, станет просто частью семейных историй о случайности, о друге семьи и о том, как все для всех сложилось. Подробности смоет: эта история, к примеру, как великий американский любовный роман, рассказана не будет.

Наутро ее мусорные мешки выстроились вдоль стены у двери. Еще чуть ближе к двери – и они отправятся вон сами собой. Знаменитая Рэчел приехала помогать с переездом.

– Я слышала, вы собираетесь основать компанию по производству ароматизированного попкорна, – сказала я, отрыгивая Джека через плечо. Она чуть отшатнулась.

– Наверное, можно и так сказать. То есть, по сути, так оно и есть.

Кли бухнула во входную дверь и схватила два мешка, поглядывая на наш разговор. Рэчел была очень тощей и еврейской на вид. Одета в блузку с пастельными диагональными полосами, на вид – как из 1980-х: шутка о том, какие нелепые были времена до того, как она родилась.

– Я что-то не так поняла? Кли говорила, будет жвачный попкорн.

– Это правда трудно объяснить, потому что я работаю на многих разных уровнях? – Она вскинула самый большой мешок на плечо. – Поразительно, что она вам вообще про это рассказала.

– Ну, она мне рассказала только про жвачно-попкорновый уровень.

Она оглядела меня до самого низа, а потом до самого верха, но остановила взгляд не на глазах у меня, а на шее.

Кли пропыхтела внутрь, схватилась за последний мешок.

– Всё!

– Правда? – Я огляделась. – В ванной?

– Проверила.

– Тогда ладно.

Она потрепала Джека по макушке.

– Пока, Чувачок. Не забывай свою тетю Кли. – Тетю. Когда она это решила? Он схватил ее за волосы; она выпуталась. Рэчел извлекла телефон и отвернулась: это мгновение нам выделили для прощаний. Кли сделалась дерганая. Я засомневалась, будет ли она являться каждую пятницу в десять утра. Она раскрыла объятия, как дружественный медведь.

– Спасибо за все, Шерил. Я вам вечером позвоню, ребята.

– Звонить необязательно.

– Я позвоню.

Мы посмотрели, как они садятся в машину и уезжают, а затем вернулись в дом. В комнатах стало иначе по звуку, потолки выше, пусто.

Раньше так было всегда, – пояснила я. – Когда в доме вот так, это нормально.

Она ничего не забыла? – спросил он. – Ничего?

Мы обыскали все комнаты. Она подошла к делу очень тщательно. Конверт между книгами исчез; исчезла и петелька от банки с газировкой. Но мы все же нашли одну забытую ею вещь.

Я вынесла кулон-кристалл из ванной и повесила его в кухне над мойкой. Джек понаблюдал, как он несколько раз стукнулся о стекло, затем беззвучно завращался.

Радуги. Я показала на стайку радуг, скользивших по стене. Маленький рот раскрылся в завороженном восхищении.

Вот такое ближе к тому, чего я ожидал, – сказал он. – Это наверняка сделается моим главным увлечением, моей областью интересов.

Радуги?

И все остальное, похожее.

Нет больше ничего похожего. Радуги – одиноки; одни они такие.

Кристалл принялся крутиться в другую сторону, послал цветную флотилию по телу Джека. Видно было, что он мне не верит: это и впрямь казалось маловероятным. Я порылась в мозгу, поискала что-то похожее. Отражения, тени, дым – сплошь насупленные дальние кузены в лучшем случае. Нет, радуги – отдельный класс зрелищности, каждая – впечатляет, унылых радуг не бывает, не бывает лишь с частью цветов. Всегда все цвета, всегда в правильном порядке. Она не позвонила.

Я ежедневно оттаивала кубик замороженного молока и смотрела, как Джек пьет то, что Кли откачала в точности месяц назад, на каждой бутылочке надписана дата. Первым он выпил день, когда мы занимались любовью, – выхлебал насухо. Он выпил день, когда мы хвастались им в «Ралфзе». Выпил сахарно-ватное молоко того дня на променаде. Последняя партия была того утра, когда она уехала, и в молоке было множество планов, о которых я не знала. Когда он допил ту бутылочку, она и впрямь отстрелялась, до последней капли. Но привычку вспоминать, что было месяц назад, отбросить было трудно, и мы продолжили. Он пил первую бутылку смеси, а я вспоминала нашу первую ночь вдвоем, в доме, сердито тихом, пока я не включила телевизор. Я вспоминала воспоминание о том, как мы занимались любовью, и плакала прямо в Джека, прямо ему в глаза. Когда ее не было уже два полных месяца, я вспоминала, как оттаивала последнее ее молоко и думала, что теперь-то она уж точно ушла, до последней капли. Я отрыгнула Джека, и на том все – за тройное воспоминание я не взялась.

Она пропустила первые две пятницы и еще одну после. Я звонила несколько раз – мягко напомнить, но телефон у нее все звонил и звонил. Я представила его где-то в дождливой канаве. Она – в точности из тех женщин, какие оказываются однажды убитыми.

– Не хочу вас пугать, – сказала я спокойно, – однако решила, что вам следует знать.

– Мы вчера виделись, – сказала Сюзэнн.

– О. И как она?

– Довольна, как слон, на новом месте – видела бы ты это: они с Рэчел покрасили стены во все мыслимые чокнутые цвета. Ты с Рэчел знакома?

– Рэчел живет там же?

– Ой, ну да, они же неразлучны. И, должна сказать, прям милашки вместе – Кли совершенно ку-ку от этой девчонки. Ты знала, что Рэчел училась в Брауне?[26] В альма-матери Карла?

– Что вы имеете в виду под «ку-ку»?

– У них любовь.

Я убрала всю посуду, кроме собственного набора и крошечной пластиковой ложки Джека. Накрыла телевизор тибетской салфеткой. Сняла салфетку и выставила телевизор у мусорных баков. Все вернулось на свои подобающие места, я объяснила Джеку систему – совместную езду и все прочее.

Видишь, таким образом дом, по сути, прибирает сам себя.

Он раскрошил рисовый пирог себе на колени.

И поэтому, если все идет наперекосяк, не придется беспокоиться о том, что все превратится в мерзость.

Он вытряхнул коробку пластиковых кубиков на ковер.

В отношении игрушек план у меня был такой: не заботиться о том, чтобы они лежали на своем месте, поскольку иначе это бесконечная битва, а относиться к ним как к посуде – поменьше. Я сложила их все в чемодан, за исключением мячика, погремушки и мишки. Этим позволено было находиться где угодно, однако в идеале не сбиваться в кучу. Две из них могли быть в одной комнате, а вот третья пусть лучше лежит где-то еще, иначе слишком хаотично. Она хотела себе девушку. Кого-то, с кем приятельствовать. Исследование тела, женской природы и прочее. Как это обыденно. Джек терялся в догадках, куда девались его игрушки; ползал по всему дому в поисках. Я выкатила чемодан обратно и вывалила его содержимое посреди гостиной. Пирамидки из чашек и кубиков, мягкие машинки и набивные звери, картонные книжки и переплетающиеся между собой пищащие кольца с бегающими глазами и рифлеными хвостами. Моя система к младенцам, в общем, не применима. С младенцами все насмарку. Тайный план – убраться в постель и никогда больше не двигаться? Насмарку. Склонность мочиться в пустые банки, когда очень грустно? Насмарку.

Каждый день я возила Джека в коляске в парк. Мы останавливались и наблюдали, как мужчины играют в баскетбол, и размышляли, наблюдала ли этих мужчин Кли когда-нибудь, и наблюдали ли они за ней. Был среди них мускулистый лысый мужчина, к кому домой она могла пойти. Он не проявлял никакого узнавания, но с чего бы ему думать, что ребенок женщины, которую он никогда не встречал, – ее сын?

Ты чувствуешь родство с кем-нибудь из этих мужчин?

Джек не чувствовал. Он становился все крупнее и в некоторые дни выглядел совсем не как Кли, а как вовсе кто-то другой. Выражение его лица, когда его что-то заботило, не было необычным – я видела людей, мужчин со лбами, которые хмурились так же. Но лицо к этому ощущению я подобрать не могла: то была растворяющаяся мысль, словно греза, что спешит прочь, стоит только к ней приблизиться. Мы наблюдали за бегунами и детьми постарше, катавшимися с горки и на качелях.

Парочка, растянувшаяся на траве, улыбалась Джеку.

Они нас знают?

Нет. Люди просто улыбаются тебе, потому что ты – ребенок.

Но парочка принялась махать. Это был Рик и какая-то женщина. Они подошли к нам.

– Я как раз говорил: «Это она? Нет, да, нет».

– Как раз это он и говорил! – подтвердила женщина. – Правда-правда. Я – Кэрол. – Она протянула руку.

Я оглядела парк. Он тут живет? Нигде поблизости не было ни шалаша, ни спального мешка. Кэрол – опрятная, обычная; на вид – преподаватель в колледже.

– Это он? – спросил он, глаза влажные.

– Джек, да.

Он принимал тебя.

Ты смеешься.

– Никогда тот день не забуду. Он был синий, как голубика – я же рассказывал?

Женщина от души кивнула.

– Ты пришел домой, бросил инструменты и сказал: «Милая, нипочем не догадаешься, что я сделал только что». – Она сунула руки в карманы юбки и улыбнулась. – Но ты не впервые спас положение, милый.

Рик – либо бездомный человек, с которым она живет и зовет его «милый», либо он – ее муж.

– Я немножко поработал медиком во Вьетнаме, – скромно пробормотал Рик. – На вид он точно здоров.

– У него теперь все в порядке.

– Правда? – Глаза у Рика сделались круглые и страдальческие. – А мать?

– У нее все отлично.

Кэрол похлопала его по спине.

– Он несколько недель после рождения спать спокойно не мог.

– Надо было позвонить, – сказал Рик. – Я боялся узнать скверные новости.

Не садовник – он даже замурзанным не был. С чего я решила, что он бездомный? Потому что он всегда приходил пешком. Без машины. Я покосилась на него и задумалась, догадался ли он о моей ошибке. Но если ты не бездомный, никогда не подумаешь, что кто-то им тебя считает. Я показала в сторону своего дома и сказала, что Джеку почти пора спать.

– Мы как раз тоже собирались возвращаться, – сказала Кэрол, показывая в том же направлении. – От вас в нескольких кварталах.

Сосед с пристрастием к садоводству и без сада. Вот и все. Первое ли это прозрение из многих? Завалит ли меня правдами, одной за другой? Скорее, это все же исключение.

Отдельно взятый пример ошибочного определения, – пояснила я.

Добросовестная ошибка, – согласился Джек.

Мы пошли вместе, и Рик настоял, что ему надо проверить мой двор.

– Ну и кавардак. Нельзя было мне так все оставлять. Как улитки?

Я не смогла вспомнить, когда последний раз видела хоть одну. Ведро опустело. Похоже, они ушли вместе с Кли.

Кэрол собрала лимоны с моего дерева и сделала у меня на кухне лимонад.

– Не обращайте на меня внимания, занимайтесь своими делами.

Я прошлась с Джеком по дому, называя ему имена предметов.

Диван.

Диван, – согласился он.

Книга.

Книга.

Лимон.

Лимон.

– Здесь так тихо, – сказала Кэрол, вытирая руки о мою посудную тряпицу.

– Я берегу покой – для ребенка.

– Вы с ним вообще разговариваете?

– Конечно, разговариваю.

– Хорошо, малышам это нужно.

Они оставили лимонад и пообещали вернуться в следующий четверг с кишем. Я заперла дверь. Разговариваю ли я с ним? Да только этим и занимаюсь! Уложила Джека на пеленальный столик.

Весь день напролет! Я десятки лет с ним разговариваю.

Ну вот, порядок, правда? Приятно быть чистеньким и сухим.

Ладно, конечно, я не ору ему, как железнодорожный кондуктор. Но мой внутренний голос гораздо громче, чем у большинства других людей. И он неумолчен.

А теперь натянем штанишки.

Думаю, не исключено, что кому-то извне могло бы показаться, что я все делаю в полной тишине.

Чик-чик-чик, вот. Все готово.

Я похлопала его по животу и заглянула в распахнутое лицо. Сокрушительная мысль: малыш Джек невинно живет в немом мире. Все слова, все нежности – он не слышал ни одной?

Я прокашлялась.

– Люблю тебя. – Он тряхнул головой от изумления. Голос у меня оказался тихим и официальным, вышло, как у деревянного папаши 1800-х. Я продолжила: – Ты моя сладкая картошечка. – Получалось дословно, будто я сообщала ему, что он – подземный овощ, корнеплод. – Ты – малыш, – добавила я на случай, если по предыдущему пункту возникло недоразумение.

Он вытянул шею, пытаясь понять, кто там. Конечно же, он слышал, как я разговариваю, но всегда с кем-то другим или же по телефону. Я уложила его на кровать и расцеловала в пухлые щеки, еще, еще. Он закрыл глаза, милостиво претерпевая.

– Не волнуйся, тут не я одна. Есть и другие люди.

Кто? – сказал он. Нет, не сказал. Он просто ждал, что́ случится дальше.

Сюзэнн, снимая обувь, салютовала, и это, видимо, означало, что я фашист, раз настаиваю, чтобы все разувались.

– Ты и другие японские ритуалы практикуешь или только этот? – спросил Карл.

– Только этот.

– Мы обыскались детского подарка, а в последний момент обнаружили совершенно невероятный магазин шляп, – сказал Карл, бродя по гостиной. – В смысле, эти шляпы – все равно что из музея какого, музея шутов. За них легко можно было бы просить сотни долларов, но большинство стоило двадцать долларов и дешевле.

– Но детских размеров у них не нашлось, – сказала Сюзэнн.

– Только универсальные размеры. Мы подумали, может, у него крупная голова… размер как у взрослого…

Джек застенчиво улыбался, а дедушка с бабушкой впервые на него смотрели, оценивая его череп.

– Слишком большая, – сказала Сюзэнн, вытаскивая трень-бренькавший шутовской колпак из сумочки. Джек ринулся к колпаку.

– Бубенчики, – объяснила я. – Звонкие бубенчики. Ты же никогда не видел бубенчики, правда? Ему очень нравится, спасибо. – Джек забыл о бубенчиках и попытался всунуть кулак мне в рот. Он стал это делать с тех пор, как я начала разговаривать с ним вслух. А еще он начал тискать страницы книг, трясти все, что гремело, складывать чашки в пирамидку, кататься по полу, жевать ноги игрушечного жирафа и умилительно тянуться ко мне с поскуливающим восторгом всякий раз, когда мы разлучались дольше, чем на несколько секунд. Или ничто из этого не было новью. Может, с тех пор, как пелена моего внутреннего диалога спала, я просто начала все это замечать гораздо острее. Он, казалось, все меньше походил на Кубелко Бонди и все больше на ребенка по имени Джек.

Сюзэнн улыбнулась и натянула шутовской колпак себе на голову.

– Ты ей сам скажешь, милый?

– Мы собираемся добавить к твоей следующей зарплате двадцать долларов, – объявил Карл. – Просим тебя обналичить эти деньги и положить в конвертик…

– Это фонд, – перебила Сюзэнн, позвякивая. – Чтобы когда-нибудь, когда голова у него вырастет достаточно большой, эти деньги его бы ждали.

– Мы решили, что так будет по-особенному, – сказал Карл. – Ты глянь на нее – милый маленький эльф, ни дать, ни взять?

Мы все уставились на Сюзэнн в колпаке. Если кто и выглядел, как маленький эльф, разве не ребенок? Но она похлопала ресницами и замахала руками в набухших венах, будто крылышками.

Я устроила им экскурсию по дому. В детской Карл прошептал что-то Сюзэнн на ухо, и Сюзэнн спросила, не Кли ли это была комната?

– Это был мой гладильный чулан. Кли поначалу спала на диване, а потом – у меня.

Они покосились друг на друга. Карл кашлянул и взял в руки игрушечного ягненка.

– Ягненок, – сказала я Джеку. – Дедушка держит твоего ягненка.

Обе неловко нахмурились. Сюзэнн легонько толкнула Карла в бок локтем.

– Мы рады, что ты об этом заикнулась, – сказал он.

Сюзэнн, зажмурившись, энергично закивала; Карл откашлялся.

– Джек, похоже, – интересный человек, и мы надеемся, что получим возможность его узнать. Но хотели бы, чтобы это случилось с его подачи.

Сюзэнн вклинилась:

– Есть ли у нас общие интересы и ценности? Любопытны ли мы ему и то, что нам дорого?

– Думаю, может быть, – отважилась я. – Поймем, когда он вырастет.

– Именно. А до той поры это навязанные отношения. – Пыл Сюзэнн зазвонил бубенцами у нее на колпаке. Джек взвизгнул – решил, что это самое потешное из всего, что до сих пор происходило. – Нам полагается играть роль «дедушки с бабушкой» [звяк-звяк], а он – изображать «внука» [звяк-звяк]. Это видится нам попросту пустым и условным, словно выдумки «Холлмарка»[27].

На словах про «Холлмарк» Карл хихикнул и потрепал Сюзэнн по загривку, далее продолжила она:

– Интересные молодые люди входят в нашу жизнь ежедневно, и мы их обожаем – они увлекательны, они задают вопросы. Может, когда-нибудь и Джек окажется кем-то из этих ребят.

– Мы даже, может, не будем знать, что это он, – пробормотал Карл.

– Мы не будем знать, он ли это, и он не будет знать, что это мы, – будем просто людьми, которые искренне нравятся друг другу.

Сюзэнн сложила колпак [звяк-звяк] и убрала его обратно в сумочку. Судя по всему, после того, как с этой речью разобрались, Сюзэнн стало легче.

– Хотите его подержать? – спросила я.

Ее руки легко обняли Джека. Он поглядел на нее, размышляя, вернутся ли бубенцы.

Глава пятнадцатая

Однажды в десять утра в пятницу раздался стук в дверь, и я подумала: Ну, поди знай, она, может, о нас не совсем забыла. Я вытерла Джеку нос и заправила волосы за уши. Пока шла к двери, сердце у меня разогналось. Рэчел с ней рассталась. Ей больше некуда податься. Я провела пальцами по губам – убедиться, что на них нет налета. Она теперь уже, вероятно, лесбиянка по полной программе. Если попытается поцеловать меня, я ее остановлю и скажу: Давай осмыслим это решение – что оно означает? Что мы этим решением сообщаем о том, что мы такие и кем хотим быть? Может, она теперь стала более вербальной – Рэчел могла в ней это проявить. Мне не терпелось поговорить с кем-то взрослым, вслух.

За дверью оказался рыжеголовый юноша с бейджем «Ралфза»: ДЭРРЕН. Мальчик-упаковщик.

– А Кли дома?

Джек попытался оторвать бейдж.

– Нет. Она здесь больше не живет.

– Правда? – Он заглянул в дом. Я шагнула в сторону, чтобы он мог убедиться, что ее нет.

– Мы тут одни.

Он осмотрел нас с Джеком, скользнув пальцем по белым макушкам многочисленных крошечных прыщей, решительно выступавших у него на подбородке и розовых щеках. Четвертое июля. Это он заставил Джека улыбнуться.

– Ладно, – сказал он. – Пока, Джек, пока, мама Джека. – Он метнулся с порога прочь, проскочил мимо телевизора на обочине. Я наблюдала, как он бежит по улице. Мама Джека. Никто никогда меня раньше так не называл. Но с точки зрения Джека никакой другой человек не был ему матерью в большей мере. Я глянула на его маленькую руку, столь уверенно державшую меня за плечо. Совершенно обыденное дело, однако я внезапно задохнулась, словно только что забралась на вершину чего-то очень высокого. Материнство. Он завозился; я ушла внутрь и дала ему пластиковую лопатку. Он жахнул ею по кухонному рабочему столу, шлеп-шлеп-шлеп. Я стояла, держа его теплое тело, разглядывая его сосредоточенное лицо. Слишком розовое, нужно больше антизагара. Шлеп-шлеп. И побольше ему читать – я читала, но не каждый вечер. И в реанимации мы проводили с ним всего по нескольку часов в день. Этого недостаточно. Для нас в то время – да, но теперь меня это не покидало. Он лежал там один по двадцать часов в сутки. Будут и другие непростительные преступления, я чувствовала, что они надвигаются – поступки, которые задним числом станут моими величайшими сожалениями. В любви я вечно наверстывала. До чего ужасно. Джек метнул лопатку на пол и заревел. Я подобрала ее – шлеп-шлеп. Он рассмеялся, я рассмеялась. Ужас. Я поцеловала его, он поцеловал меня в ответ – широко разинутым слюнявым ртом. Ужас.

– Ах, мой малыш, – сказала я. – Мой малыш, мой малыш. Как же я тебя люблю. Все это кончится исключительно разбитым сердцем, и я никогда не оправлюсь.

– Ба-ба-ба-ба, – сказал он.

– Да. Ба-ба-ба-ба.

Через два дня Дэррен прыгал на верхней ступеньке крыльца, как бегун, разминающий мышцы икр.

– Думал, оставлю свой номер – когда в следующий раз будете с ней говорить.

Я попросила его зайти, а сама закончила кормить Джека, сидевшего на высоком стульчике.

– Вы пытались ей звонить?

– Да все в порядке, – слишком быстро сказал он. Он звонил ей много раз. Интересно, стоит ли рассказать ему о Рэчел.

– Вам телевизор не нужен? – Я показала на обочину. – Мусорщики его не заберут.

– У меня с плоским экраном. Вам надо завести себе с плоским экраном.

– Я все собираюсь отдать его в «Добрую волю»[28].

Он поморщился.

– Отнесу его за вас в «Добрую волю».

– Правда?

– Конечно. – Он показал на Джека жестом, из-за которого я почувствовала себя пошлой, словно «Добрая воля» – дом с нехорошей репутацией.

Он посидел с Джеком в кухне, пока я собрала еще кое-что на вынос.

– Га-га-га, – говорил Дэррен, корча нелепые гримасы. – Ку-ку-ку.

На следующий день он принес мне квитанцию из «Доброй воли» в маленьком конверте.

– Для налоговой. Это было пожертвование, которое можно вычесть из налогов. – Он прислонился к дверному косяку, выжидающе. Я пригласила его в дом. По правде сказать, объяснил он, пока я мыла посуду, ему нас с Джеком жалко. – Одни-одинешеньки и все такое. Если хотите, могу к вам заходить. Запросто.

– Это очень щедро, Дэррен. Но у нас на самом деле все хорошо.

Обычно он заходил по вторникам – после того, как удалялся Рик. Дэррен разбирал коробки и относил их в контейнер для вторсырья, помогал мне доставать то, что лежало высоко. Сказал, видала б я, что на холодильнике у его мамы – чисто, как на тарелке.

– С него есть можно. Вообще-то, хорошая мысль – поем с него сегодня. Спагетти выложу прям поверх.

Пока устанавливал мне крошечный телевизор с плоским экраном, рассказал длинную историю об автомобиле его двоюродного брата. Казалось, его совершенно не заботит, что история может мне наскучить, он просто говорил и говорил, нисколько не применяя никакие даже самые основные сказительские приемы, чтобы получалось интересно. Иногда он играл с Джеком, пока я была в уборной, или готовил нам еду. Ему приходилось осторожничать: Джека завораживали его прыщи. Однажды его цепкая маленькая рука сбила макушку с одного созревшего угря, прыснули гной и кровь. Под сыпью были добрые кости. Не великолепные, однако вполне добрые, годные. И длинные к тому же.

Я отчетливо помнила, куда Рут-Энн положила карточку: в средний ящик секретарского стола. Если она принимает пациента, я могла бы, вероятно, проникнуть внутрь и добыть карточку так, что Рут-Энн об этом никогда не узнает. Джек смотрел на себя в зеркальный потолок лифта, откинувшись в слинге. Мы шли знакомым коридором, и сердце у меня пропускало удары. Рут-Энн, – скажу я, – давайте оставим прошлое позади? Лучше не подавать это как вопрос. Прошлое – позади. Так лучше. Кто с этим поспорит?

Я распахнула дверь. Секретарский стол пустовал. Я направилась прямиком к среднему ящику; лезть туда с Джеком в слинге оказалось неловко, да и карточки не оказалось там, где я думала. И тут я внезапно осознала, что не одна: в углу читала какой-то журнал некая молодая женщина. Она улыбнулась нам и сказала, что секретарша только что вышла.

– Думаю, пошла в туалет. Доктор Бройярд, похоже, запаздывает.

Я кивнула «спасибо» и пристыжено уселась, словно не пыталась только что ограбить этот кабинет. Доктор Бройярд. Не запланировала ли я бессознательно свой визит так, чтобы избежать Рут-Энн? Рут-Энн сказала бы, что так и есть. Я глазела поверх головы Джека на новую картину – пряху, коренную американку. Может, автор – Хелге Томассон. Пряха пряла коврик. Или распускала. Может, она его распускала в порядке мирного протеста. Я задумалась, очень ли хорошенькая новая секретарша. Бедная Хелге.

Молодая женщина медленно листала «Лучшие дома и сады». Она все поглядывала на Джека – так, что это напоминало мне меня: словно между ними было особое взаимопонимание. От этого несколько мутило. Она отложила журнал и взялась за другой.

Потребовалось некоторое время.

Но теперь я ее узнала.

На ней не было футболки с аллигатором-растафари, однако флуоресцентные лампы поблескивали на ее джон-ленноновских очках – и на волосах, хоть те и были длиннее, чем на снимке, однако остались белокурыми и вислыми. Я задумалась, кто она – дочь друга? Племянница?

– Кирстен. – Сказала я Джеку на случай, если даже имя было другое.

Она закрутила головой по сторонам. На миг в этом привиделось нечто чудотворное – словно ожила кукла или мультяшный персонаж.

– У нас, кажется, есть общий знакомый, – сказала я. – Филлип?

Она наморщила лоб.

– Фил? Фил Беттелхайм?

– О. Фил. Ага.

Лицо у нее медленно напряглось, она оглядела меня с головы до пят.

– А вы… Шерил?

Я кивнула.

Она откинула голову, глянула в потолок и испустила долгий, театральный выдох.

– Уму непостижимо, что мы встретились.

Я вежливо улыбнулась.

– Видимо, нам обеим об этом месте рассказал Филлип. Фил.

– Это я ему рассказала про доктора Бройярда, – сказала она. Я погладила Джека по спине – показать, что мне вообще-то все равно. Она показалась мне очень злобной и неприятной юной дамой.

– Фил не говорил, что у вас ребенок, но я его уже сколько-то не видела. После того-самого-ну-вы-понимаете, вообще-то. – Она слегка осклабилась, словно у нее имелась гадкая тайна.

– Вряд ли я понимаю, о чем речь.

– После того, как вы ему велели… – Она сложила из пальцев трубочку и сунула туда палец другой руки, – …меня.

Глаза у меня расширились, и я огляделась по сторонам – убедиться, что мы одни.

– Я так удивилась… – Она подалась вперед. – …что вы так поступили. Что женщина способна сказать старику, чтобы он занялся сексом с ребенком?

Словно обвинили в преступлении, совершенном во сне.

– Я очень прошу прощения, – прошептала я. – Я не думала, что вы настоящая. – Или же думала. Но потом – не думала.

– Ну… – Она вытянула обе руки. – …я настоящая.

Сообразить, что́ можно на это сказать, оказалось трудно. Разумеется, секретарша вернется с минуты на минуту. Кирстен тихонько стукнула затылком в стену, несколько раз.

– Надеюсь, все вышло не очень ужасно, – сказала я наконец.

– Да ничего особенного. Ему сначала надо было что-то посмотреть, в телефоне. Долго.

Я понятия не имела, что это означает, но кивнула с пониманием.

– Эй. – Она щелкнула пальцами. – Давайте пошлем ему фотку нас с вами вместе. Вот он на измену-то сядет.

– Правда?

Она вытянула руку с телефоном и напряженно подалась на меня. От ее волос пахло хлоркой. Джек дернулся навстречу объективу мокрым ртом, заслонив нас обеих.

Щелкнула вспышка, дверь отворилась, и секретарша вернулась за свой стол. Рут-Энн. Увидев меня, она застыла – кратко.

– Доктор готов вас принять, Кирстен.

Кирстен не глядя скользнула мимо меня.

Мы остались одни.

– Здрасьте, Рут-Энн. – Я встала и подошла к ее столу.

Она вскинула брови, словно не собиралась отрицать, что именно так ее и зовут, но и подтверждать это не намерена.

– Я просто зашла за той карточкой. Помните? Которая с именем. – Я показала на Джека, и она сморгнула, словно лишь теперь заметила его.

– В смысле, за визитной карточкой? – Она показала на карточки доктора Бройярда в люцитовой держалке, рядом с ее собственными.

– Нет, за карточкой, которую я попросила вас хранить. Вы положили ее вон туда. – Я показала на серединный ящик стола.

– Боюсь, ничем не могу помочь, но вы совершенно свободно можете взять несколько визитных карточек.

Ее ширококостная андрогинность исчезла без следа. Рут-Энн тщательно кренилась в девчачьем направлении – в миллионе мелочей. Длинные волосы собраны сзади тартановой лентой. Облегающая блузка, замышленная уменьшать широкие плечи, их уменьшала. Все ее тело словно бы ужалось. Сидя она казалась прямо-таки миниатюрной, хрупкой женщиной.

Доктор Бройярд вышел из кабинета с папкой. Она глянула на него снизу вверх, и вся ее внешность преобразилась: она озарилась. Не светом жизни, а словно шелуха, электрически подсвеченная изнутри. Она потянулась к папке, он ее отпустил – совсем рядом от ее пальцев. Папка спорхнула на пол. Рут-Энн помедлила, а затем неловко перегнулась через стол и подняла ее. Когда она подняла лицо, оно улыбалось надеждой, что ему понравился вид сзади, но он развернулся и ушел обратно к себе в кабинет. Улыбка Рут-Энн раздалась от боли, и я, увидев ее зубы, заметила и челюстную кость, из которой они росли, и череп с пустыми глазницами, и весь ее трескучий скелет. Я прозревала ее мозг впрямую – он трепетал от одержимости.

Она могла бы сорваться от одного лишь имени его на листке бумаги. Даже слово, похожее на «Бройярд» – бильярд, ломбард – загоняло ее в накатанную петлю грез. Все остальное в ее жизни, в том числе и психотерапевтическая практика, – липа. Заклятье пожирало девяносто пять процентов ее сил, но она с удивлением обнаруживала, что никто не замечает: хватало этих ее пяти процентов, не толще облатки. Она держала у себя на столе список всего, что когда-то делало ее счастливой:

Музыка зайдеко

Собаки

Моя работа

Дождливые дни

Тайская еда

Бодисерфинг

Мои друзья

Но ей не удавалось скопить достаточно печали и сожалений, чтобы освободиться. Она жила ради этих трех дней в году, когда он замещал ее у нее в кабинете, а она работала под ним. Чистой силой воли она стала той, какую он, по его давним словам, хотел себе в жены: маленькой, женственной, со слегка консервативным изяществом. Быть этой женщиной, его секретаршей, – ее единственное удовольствие. Удовольствие – не то слово: это питало заклятье, и заклятье продолжало действовать, а это все, что нужно заклятью.

Рут-Энн сложила папку в ящик. Глядя на ее обширную спину, было проще вспомнить моего психотерапевта, который оказался таким смелым и таким полезным, даже на пяти процентах. Я была у нее в долгу.

Чтобы разогнаться, потребовалось время, но через несколько секунд раскачки на пятках я начала колыхаться под бойкий ритм. Рут-Энн вскинула брови, надеясь, что я просто разминаю ноги. Я вступила хрипло, немелодично, однако с большой силой.

В любовной сказке оставайся,

Будь с нами – и не сомневайся

Она вскинула взгляд – или, вернее, заклятье вскинуло взгляд, медленно, с отвращением. Заклятье в тартановой ленте ярилось. Оно перевело взгляд с меня на дверь доктора Бройярда, далее – на свои же чудовищные руки, а следом – опять на меня, я меж тем запела громче:

Мы оба ве-е-е-ерим в тебя-а-а-а

Джеку нравилось; он заскакал в слинге вверх-вниз.

Ты скоро вырастешь, лови

Удачу с парой психов,

Чокнутых на-а-а-а любви

Я знала только припев и потому тут же начала заново:

В любовной сказке оставайся

С Рут-Энн происходило странное. И на вид – нехорошее. Она потела; по бокам ее блузки стремительно расплывались большие сырые кольца. Она растворялась. Если я делала дурное, оно было очень дурно. Я зажмурилась, обвила Джека руками и продолжила петь:

Будь с нами – и не сомневайся

Мы оба ве-е-е-ерим в тебя-а-а-а

Часть «в тебя» звучала сильнее прочего, полногласная, заливистая. Я приоткрыла глаза на щелочку. Пот катился у нее по лицу, рот вздернут вверх, словно она пела богам, умоляя их вмешаться в происходящее, освободить ее от заклятья. Мы курлыкали вместе:

Ты скоро вырастешь, лови

Удачу с парой психов,

Чокнутых на-а-а-а любви

Но их, богов, не существует. Разрушить заклятье можно, лишь разрушив заклятье. И потому она сунула большие пальцы рук под мышки, попыталась оседлать ритм, воплотить его собой. Мы вписались в поворот и направились к началу припева:

В любовной сказке оставайся,

Будь с нами – и не сомневайся

Плечи у нее раздавались вширь, едва не разрывая блузку. Макияж растаял в морщинах вокруг глаз, нижняя челюсть скакала вместе с песней. Доктор Бройярд открыл дверь, поправил очки и оглядел нас с растерянной улыбкой – Кирстен высовывалась из-за него. Поздно, доктор! Заклятье рассыпалось на десять миллионов осколков, слишком мелких, не соберешь.

Но я заблуждалась. Заметив мое победоносное лицо, Рут-Энн осознала, кто за всем этим наблюдает; ее курлыканье тут же развеялось в ничто. Одно мгновение она выглядела сокрушенной, глаза обезумели от разочарования. А затем заклятье вернулось, и она уютно устроилась на своем месте – едва ли не с облегчением, кажется. Она уселась и подкатилась к своему компьютеру. Я встала перед ней, руки обвисли, грудь пыхтела, но она вперялась в экран. Когда она взялась поправлять ленту в волосах, я собралась уходить.

– Ваша карточка, мисс.

– Что?

– Ваша карточка приема.

И она, не сморгнув, протянула мне карточку на прием, который я не назначала.

Я убрала ее в бардачок. Теперь, когда карточка у меня, я не хотела в нее смотреть. Конечно же, это Дэррен. Зачем нарушать обещание и узнавать то, что я и так понимала? Это чувство вело меня до самого дома. Я спокойно дала Джеку бутылочку и уложила на обеденный сон. Но как только закрыла дверь в детскую, уравновешенность исчезла, и я опрометью ринулась к бардачку. Внесла ее в дом в кулаке и села на диван. Раскрыла пальцы, разгладила карточку и перевернула ее.

Не Дэррен.

Я изорвала карточку в клочки прежде, чем вспомнила – с опозданием – старый трюк, что можно заставить кого-то позвонить, порвав бумажку с его именем.

Телефон зазвонил почти немедленно.

– Вы внешне не изменились, – сказал он. – Кирстен выглядит гораздо старше, а вы – такая же. А маленький впереди – как его зовут?

– Джек, – прошептала я. Рухнула на колени, опрокинувшись на диванную подушку.

– Джек. Милый какой – сколько ему?

– Десять месяцев.

Он кашлянул – он уже все понимал, арифметику проделал сам. Лоб мне лихорадило, я горела. Кислород. Прижав к себе рукой подушку, я подползла к открытому окну и наставила рот на противомоскитную сетку.

– Рад слышать ваш голос, Шерил. Давненько.

Филлип и Кли.

Как они встретились? Как это вообще возможно? Но почему нет? Если одна молоденькая женщина, почему не другая?

– Думаю, я обязан перед вами извиниться, – продолжил он. – Когда мы последний раз беседовали, мне было трудно в жизни.

– Это лишнее, – выкашляла я. О чем мы беседовали, я вспомнить не смогла.

– Нет, – сказал он. – Я желаю извиниться. Надо было позвонить, когда я услышал, что она… но, конечно, наверняка я не знал. Но потом, когда увидел его фотографию… – Голос у него треснул. Я сыро вдохнула, а он охнул в плаче облегчения, словно мои слезы дали позволение его слезам. Сейчас не время для его долгих плачей; я надеялась, что он это понимает. Я резко высморкалась в носок. С минуту было тихо. Занавеска плескала мне по лицу.

– Вот что, – сказал он наконец. – Я заеду.

В дверях мы просто уставились друг на друга. Он выглядел гораздо старше, под глазами – тяжелые мешки. Я почувствовала себя женой, что втуне ждала мужа с войны, и вот, двадцать лет спустя, он явился. Древний – но дома. Он шагнул внутрь и огляделся.

– Где он?

– Спит. Впрочем, скоро проснется.

Я предложила ему попить что-нибудь. Лимонад? Воду?

– Можно мне горячей воды? – Он извлек из заднего кармана упаковку чайных пакетиков. – Я бы вам предложил, но это специальная смесь, мой акупунктурщик составил. Это мне для легких.

Мы уселись на диване с чашками в руках, стали ждать. Он все посматривал на меня, пытаясь оценить мое настроение или показать, какой он восприимчивый. Будто я хотела об этом разговаривать.

– Почему вы ушли из совета? – спросила я наконец.

Он ринулся отвечать – взялся многословно описывать свое скверное здоровье и недавнюю поездку в Таиланд, как она по-настоящему ему открыла его самого. Каждое сказанное им слово было скучным, но целиком мелодия голоса убаюкивала. Я пыталась противиться, но его вес, в фунтах и унциях, был попросту облегчением. Изнурительно это – вечно быть самым тяжелым человеком в доме. Я попивала чай, откинувшись на спинку дивана. Когда он уйдет, вес придется опять перенести себе на плечи, но этим я займусь позже.

– Мне здесь до странного как дома, – сказал Филлип. Он разглядывал мои книжные полки и подставки под чашки на журнальном столике, словно в каждой вещи хранилось воспоминание. Уголком глаза я заметила на мониторе, что Джек зашевелился. Мне внезапно захотелось продлить этот миг или отодвинуть следующий, но раздался громкий уверенный писк.

– Принесу его, – сказала я.

– Пойду с вами.

Он двинулся за мной в детскую, его дыхание – у меня на шее. Будет ли безошибочное сходство черт?

– Потягушечки, сладкая картошечка, – сказала я. Ни единой общей черты у них не было, однако сходство ощущалось; оно не за горами. Я уложила Джека на пеленальный столик. Сильно обкакался, много придется вытирать. Филлип смотрел из угла.

– У вас с ним особая связь, верно?

– Верно.

– За этим красиво наблюдать. Возраст словно ускользает, правда?

Анус у Джека покраснел. Я помазала его кремом от опрелостей.

– Вы двое – просто мужчина и женщина, – размышлял Филлип вслух, – как любая другая пара.

Казалось, я надеваю Джеку подгузник, как в замедленной съемке; никак не могла закрепить липучки, они все отстегивались и отстегивались.

– Я скорее – как мать ему.

– Ладно. – Он покладисто пожал плечами. – Я не был уверен в вашем подходе.

Штанишки не желали налезать: две ноги попадали в одну дырку. Филлип глядел из-за моего плеча, наблюдал старания.

– Я слышал, были какие-то… осложнения. Правда? Лиха беда начала?

– Да ничего страшного. У него все в порядке.

– А, ну хорошо, рад слышать. То есть он сможет бегать, заниматься спортом и все такое? – Он согласно кивал, и потому я тоже кивала вместе с ним.

Как только резинка от штанишек заняла свое место, Филлип смел Джека с пеленального столика, прямо у меня из-под рук – к потолку, с самолетным шумом. Джек запищал, но не от радости. Филлип закашлялся и быстро опустил Джека.

– Тяжелее, чем выглядит. – Когда Джек в целости и сохранности повис у меня на боку, он принялся таращиться на бородатого старика.

– Это Филлип, – сказала я.

Филлип потянулся и потряс мягкую Джекову ладонь, поболтал его макаронной рукой.

– Привет, человечек. Я старый друг твоих дедушки с бабушкой.

Я не сразу поняла, о ком речь.

– Не уверена, что они себя ими считают.

– Можно понять. Последнее, что я слышал, – она отдала его на усыновление. И никому не известно было, кто отец.

В голосе у него таился вопрос – он был уверен на 98 %, но не абсолютно. Она, может, спала с кем попало.

– Так изначально предполагалось, – сказала я.

– У нее вроде бы много партнеров было.

На это я не отозвалась.

Мы сидели во дворе, Джек ел размятый банан. Филлип лег в траву на спину и вдохнул теплый воздух, приговаривая: «Ах, ах». Джек из экспериментальных соображений сунул в рот камешек; я вынула. Мы перебрались в тень; я описала свои планы построить веранду – от солнца.

– У меня есть отличный умелец, – сказал Филлип. – Скажу, чтоб на той неделе пришел. В понедельник?

Я рассмеялась, он сказал:

– Она смеется! Я ее насмешил!

Я попыталась нахмуриться.

– Если он тебе не понравится – так и скажи ему: «Я не знаю, что вы тут делаете. Филлип спятил».

– Филлип спятил.

– Вот.

Я все думала, что он собирается отбыть, но он все оставался. Играл с Джеком в гостиной, пока я готовила ужин. Я двигалась тихо, стараясь их слушать, но они не производили никакого шума. Когда я сунулась к ним, Джек грыз резиновый гамбургер, а Филлип сидел на полу в нескольких футах, негнущиеся колени – под неловким углом. Показал мне два больших пальца.

– Ужин готов, но мне нужно уложить Джека.

Я устроила Джеку его пюре, ванну, бутылочку.

Филлип наблюдал, как я пела песенку на сон грядущий и укладывала Джека в колыбель. Мы улыбались на ребенка, потом друг на друга, пока я не отвела взгляд.

Извинилась за ужин:

– Доедаем, что осталось.

– Это-то мне и нравится. Как все обыденно. Люди так и едят! Чего бы и нет?

После ужина мы посмотрели «60 минут» на новом плоскоэкранном телевизоре.

– Единственная настоящая телепередача осталась, – сказал он, кладя руку на спинку дивана, чуть касаясь моих плеч. Я попыталась расслабиться и втянуться в программу. Речь шла о том, как против банд можно применять тактику подавления массовых волнений. Затем пошла реклама, и Филлип выключил звук. Мы смотрели, как женщина в полной тишине моет голову.

– Ты глянь на нас, – сказал он. – Мы как старая супружеская чета. – Он потрепал меня по плечу. – Я размышлял об этом по пути сюда – обо всех наших жизнях, проведенных вместе. – Он покосился на меня. – Ты все еще так думаешь?

– Наверное, да, – сказала я. Но думала я о Кли. Я была ей врагом, затем матерью, затем любовницей. Три жизни – прямо тут. Он включил звук. Мы посмотрели, как полицейские ходят по дворам и вживаются в местную общину. В следующий перерыв на рекламу он изложил подробности о своих легких: они отвердевали. Это называется легочный фиброз.

– Когда уходит здоровье, такие штуки действительно имеют значение.

– Какие штуки?

– Такие. – Он обвел рукой меня и гостиную. – Надежность. Друзья, которым ты можешь доверять, надолго. – Я ничего не сказала, и он нервно глянул на меня. – Я слишком спешу, да?

Я поглядела на свои бедра: невозможно было помыслить, что он здесь, рядом со мной, ждет.

– Конечно, я здесь, с тобой, – сказала я. Далось с облегчением: сердиться на него – тяжкий труд. Он взял меня за руку, быстро сжал ее трижды по-разному, как член банды. Мы только что видели, как это делают двое мужчин из телевизора.

– Я знал, что так и будет. Не хочу тыкать пальцами или называть имена, но, скажем так, у молодежи не те ценности, что у людей нашего поколения.

Рот у меня открылся – напомнить ему, что мне всего сорок три, – но затем я вспомнила, что мне уже сорок четыре. Почти сорок пять. Слишком старая, чего тут выпендриваться.

После «60 минут» он сходил к своему автомобилю и принес оттуда электрическую зубную щетку.

– Эту я держу в машине. – Ночной слепоты как таковой у него не было, но ездить по ночам делалось все менее уютно.

– Я не навязываюсь? – спросил он на крыльце, снимая обувь.

– Нет-нет, вовсе нет.

Мы почистили зубы, стоя бок о бок. Он сплюнул, я сплюнула, затем он сплюнул. Включил зарядное устройство в розетку над кухонной стойкой; на всех бороздках и ребрах застыл буроватый налет.

– Не волнуйся, – сказал он, – мы и тебе такую заведем.

Я долго сушила руки, пока он громко мочился сидя.

Ничего, если он поспит в трусах? Конечно. Я надела ночную рубашку в чулане, размышляя, кому из нас полагается спать на диване. Когда я вышла, он уже лежал в моей постели. Похлопал место рядом с собой. На миг мне защекотало в животе, а потом я вспомнила о старой супружеской чете. У нас это все позади, и у него легкие твердеют. Я налила нам обоим по стакану воды в кухне и поставила их на тумбочки.

– Устраним секс с дороги? – спросил он.

– Что?

– Мужчина и женщина… спят вместе. Не хочу, чтобы в этом была загвоздка.

Сердце у меня заколотилось. Я совсем не так себе это представляла, но, может, было в этом что-то прекрасное. Или честное. Или, в любом случае, у нас будет секс.

– Ладно, – сказала я.

– Не очень-то задорно.

– Еще как!

– Великолепно. Погоди.

Он сбегал в гостиную и вернулся со своим телефонном и крошечным тюбиком розового лосьона; опер телефон о мои баночки с витаминами. Мне стало трудно управлять дыханием, челюсти трясло от нервной энергии. Филлип уставился на мою цветастую ночную рубашку и несколько раз почесал бороду. Затем хлопнул в ладоши.

– Так. Дело в следующем: если хочешь наблюдать – пожалуйста, но ты не обязана, мне от этого ничего. Нужно, чтобы ты лежала на спине и была готова, когда я скажу «давай». – Он выдал мне подушку. – Если можно, подложи, пожалуйста, под бедра. – Он надул щеки и выдохнул воздух. – Хорошо?

– Хорошо! – сказала я задорно. Мне было страшно неловко за него, но сам он совершенно не смущался. Постукал по телефону. Вопли и кряки выскочили оттуда прежде, чем он успел выключить звук и ссутулиться. Кровать затряслась, все было тихо. Вот что имела в виду Кирстен – что ему нужно долго смотреть в телефон. Долго – насколько долго? Я тихонько закатала ночную рубашку выше бедер. Подсунула под себя подушку на случай, если он скажет «давай». Подумала погладить его по спине. На ней было множество крошечных выемок, россыпь седых волос, веснушек и красных точек. Я уложила ладонь ему между лопаток; она затряслась вместе с его телом. Я убрала руку. Через несколько минут он взялся за телефон, что-то там покрутил, потыкал и вновь пристроил его на место. Я поглядела в детский монитор: Джек сладко раскинул руки над головой. Легко или трудно будет после этого уснуть? Может, следовало потихоньку принять мое гомеопатическое снотворное. Я закрыла глаза – проверить, близко ли сон.

– Давай.

Глаза распахнулись; я стремительно раздвинула ноги и поправила подушку, а он развернулся и ринулся на меня, член красный и блестящий от пахнувшего розами лосьона. Пырнул пару раз, прежде чем отыскал отверстие. Потыкался быстро, туда-сюда, затем стал помедленнее. Немного больно, однако жжение угрелось и ушло. Он вдыхал и выдыхал долго, размеренно.

– Годится, – сказал он через минуту. Склонился и вжал толстые губы в мои. С бородой было немножко трудно. Он остановился и убрал колкие волосы ото рта. Мы столкнулись зубами.

– Думаю о народной песне про старую курочку и старого петуха, – шептал он, тыкая. – Как она там?

– Не знаю. – Утерла рот.

– «Ко-ко, ку-ка-ре-ку, клювами тюк-тюк» – что-то в этом духе. Хочешь сверху?

Взгляд его уперся мне в груди. Может, будет лучше, если они будут свисать, нежели растекаться. Но я покачала головой – нет. В той позе я не смогу думать свою штуку.

Я сдвинула ноги и зажмурилась. Должно было получиться легко, но, чтобы вообразить, что он – на мне, потребовалась яростная сосредоточенность. Пришлось полностью его убрать и соорудить заново, сосредоточиваясь на его воображаемом весе вопреки его всамделишной тяжести. Как всегда, он очень меня подбадривал: вновь и вновь говорил мне, чтоб я думала свою штуку. Я близилась к вершине утомления, когда меня прервал настоящий Филлип.

– Открой глаза.

Чтобы потрафить ему, я на миг подсмотрела и увидела, как его рот свернулся в тугое кольцо: он с силой толкал воздух внутрь и наружу. Я быстро зажмурилась обратно.

Все рассы́палось, и я бросила свою штуку и попыталась вообразить, что член во мне – моя собственная версия Филлипова члена, и что тычусь я в Кли. Как только я приноровилась, сцена показалась очень подлинной. Как воспоминание.

– Где вы познакомились? – пропыхтела я.

– С кем? – Он оставил на миг свои потуги, затем продолжил. – У доктора в кабинете. В приемной.

– У доктора Бройярда.

– Ну. У Йенса.

Она читает журнал, он садится рядом. Он рассказывает ей то-сё о жене доктора, какой она знаменитый художник. Он не узнает ее, пока не спрашивает, как ее зовут.

– Кли.

Он улыбается, сложив всю картинку, оглядывает ее с головы до ног. Какова вероятность того, что они вот так вот столкнутся? Высока. В этой приемной она выше среднего. Вот почему я ее туда отправила. Он говорит, что, кажется, знает ее родителей.

– Ты живешь у Шерил Гликмен? Из их конторы?

При упоминании моего имени она морщится. Я женщина, которая только что сообщила ей, что у нее вонючие ноги; я все еще видела ее громадную улыбку и как она опала. Она хотела меня, а я отправила ее лечиться. Нога у нее дергается от гнева; Филлип кладет на нее крупную руку. Она смотрит на его седую бороду, на кустистые брови.

– Как вас зовут, еще раз?

Даже из-за своего стола Рут-Энн видно, что произойдет дальше. Сперматозоид входит в матку, оплодотворяет яйцеклетку, зигота, бластула и так далее. С того дня начинается сознание Джека.

Не я его сотворила, но сделала все, чтобы он был сотворен.

Вот как сильно я тебя хотела.

Глядя на детский монитор, я восхищалась сплетением людей, благодаря которому он воплотился, и у меня под веками набухли слезы гордости. Мой сын.

– Все в порядке?

Я кивнула, пряча свою радость под лицо. Филлип скатился из меня и прочь с меня.

– Все в порядке, – просипел он. – Я тоже больше не достигаю пика. И, возможно, безопаснее, если я и пробовать не буду – хотя вот так способ уйти, а? – Он потрепал меня по потному бедру. – Хочу, чтобы ты знала: я этого не боюсь, но… – Он сглотнул. – Нет, это неправда. Я очень этого боюсь. Но не боюсь бояться.

Я кивнула. О чем мы говорим? Джек перевернулся на бок, затем опять на спину.

– Я с этого глаз не сводил все время – с самой юности, оно не может ко мне подкрасться. Хочу знать, когда оно придет, хочу приветствовать.

Смерть – вот мы о чем.

– «О, привет, – скажу я. – Заходи. Дай собраться, а потом пойдем». Но не собираться я буду, а все отпускать. Прощай, дом, прощайте, деньги, прощай, жизнь отпадного чудесного мужчины. Прощай, Шерил.

– Прощай.

– И затем я выйду за дверь, так сказать.

Я представляла дверь – и как я запираю ее за ним. В спальне показалось до странного холодно, почти как в склепе. Джек теперь лежал на животе.

– У меня есть завещание и план похорон и все такое, но, если ты не против…

Джек внезапно закричал; крик вырвался из монитора, раздирая ночь.

– …если ты не против, – Филлип возвысил голос, чтобы его было слышно поверх криков. – …я тебе изложу кое-какие подробности. Ты слыхала об «ЭкоКоконах»? Я бы хотел быть похоронен в таком вот.

– Мне надо… – Я показала на монитор. Филлип вскинул палец.

– Они пока не узаконены, однако если ты…

Джек рыдал; я села на колени. Филлип глянул на меня снизу вверх, брови нахмурились.

– Я всего второй раз это рассказываю кому бы то ни было.

Ребенок потрясенно выл. Я никогда не не приходила, если он плакал. Я выскочила из постели и выбежала из комнаты.

У него резался зуб. Бутылочка его не успокоила, и я пошла гулять с ним по дому. Тоже не помогло, и я навесила слинг поверх ночнушки, уложила его туда. Набросила куртку и выбралась на крыльцо. Мои туфли стояли на своем месте, ждали.

Небо, пока мы шли, казалось, светлело. Но до рассвета еще несколько часов, и потому это либо луна, либо глаза привыкли. Не большими кругами пошли, как я это обычно делала, а двинулись покорять новые земли, квартал за кварталом. В понедельник приедет человек насчет веранды. У нас с Филлипом будут похожие электрические зубные щетки. Штука с телефоном и его «давай» вскоре станут обыденностью. А также и просмотр «60 минут». Джек глазел строго вверх, внезапно спокоен, взгляд – на паре мигающих огоньков.

– Самолет. – Я погладила его по спине. – Однажды ты полетишь на самолете. – Огоньки исчезли из виду. Мир на ощупь был теплым и замкнутым, словно мы оказались в громадной безопасной комнате. Джек по-всякому тянул шею. Я погладила его по голове. – Все другие малыши на свете спят, – прошептала я.

Ноги изголодались по движению, едва не подпрыгивали на каждом шаге. Я могла бы идти вечно, обхватив руками единственное, что действительно имеет значение, полная бутылочка в одном кармане, кошелек – в другом. У нас есть все необходимое. Как далеко мы в силах уйти? Доберусь ли я до горной цепи вдали? Я никогда толком не замечала этих исполинских вершин; они словно вознеслись только что, озаренные городом. Я прошагала час, не подумав ни единой мысли, Джек у моей груди давно уснул. Большинство домов стояли в полной темноте или же освещались только телевизором. Какой-то человек выставил на лужайку опрыскиватель. Кругом лишь коты, повсюду. Горы оставались одного и того же размера часы напролет, словно я с каждым шагом отталкивала их от себя. И вдруг они оказались совсем тут – я была у подножья одной. Невтерпеж ли мне взобраться на нее? Вершину увидеть удавалось с трудом; я откинула голову, одна рука – на теплой попе. Так близко не увидишь. Я развернулась и пошла домой.

В пять утра Филлип зашевелился. Увидев, что я одета и причесываюсь, он вздрогнул.

– Не знаю, употребляешь ли ты кофеин. Я заварила улун.

Голова его качнулась к чашке с паром над ней, на тумбочке. Его одежда, опрятно свернутая, лежала рядом, поверх – электрическая зубная щетка. Я свернула шнур и зарядное устройство в клубочек. Он не сразу впитал это все. А затем медленно встал и принялся одеваться в темноте. Я прислонилась к противоположной стене и попивала чай, наблюдая за ним.

– Думаю, климат в Таиланде очень полезен для легких. Может, дом – там?

– Может, я не знаю. У меня масса вариантов.

– Просто пришло на ум.

Он застегнул и заправил рубашку, натянул черные носки.

– Ботинки – на крыльце.

– Точно.

Мы вышли в гостиную, наши вчерашние чашки – в темноте на журнальном столике.

– Он крепко спит, но если хочешь последний разок глянуть… – Я протянула ему монитор. Филлип взял его, но помедлил, прежде чем глянуть.

– Он тебе не показался необщительным? – спросил он.

– Необщительным? Джек?

– Может, я неверно его считываю. Мне его прием показался прохладным. – Он пристально прищурился на спящий силуэт. Внезапно выпрямился и вернул мне монитор. – Сомневаюсь, что он от меня. И знаешь, откуда я это знаю? Я вот здесь ничего не чувствую. – Он ткнул себя в грудь негнущимся пальцем; звук получился полый.

Я стояла на пороге и смотрела, как он обувается; он кратко салютовал мне с крыльца, а затем заспотыкался вниз по лестнице. Я закрыла входную дверь – очень тихо, а затем легла на диван. Лучше все же немножко поспать, прежде чем начнется день.

Эпилог

На рейсе из Китая оказалась уйма семей, и времени на выгрузку понадобилось много. А затем была бесконечная очередь на таможне, и подросток перед ними никак не мог отыскать свой паспорт. Наконец они двинулись по длинному коридору в зал прилета. В конце коридора восклицали и обнимались мамы, папы, мужья и жены. Они шли, он протер лицо рукой и пригладил волосы. Она нервно глянула на него.

– Мы опаздываем?

– Мы немножко опаздываем. Не беда.

– А вдруг она меня возненавидит?

– Невозможно.

– Как мне ее называть? Мисс Гликмен?

– Зови ее просто Шерил.

– Это она? Вон та женщина, машет?

– Где?

– В самом конце. С белокурой дамой. Видишь?

– А. Ага. Выглядит старой. Кли тоже пришла. Это Кли.

– Она так рада тебе – смотри, бежит.

– Ага.

– Далековато.

– Можно встретиться на середине – побежим?

– Серьезно? У меня сумка. Ты давай беги, а я догоню, а?

– Нет-нет. Можем идти.

– Да просто… сумка. Ух ты. Она правда собирается бежать всю дорогу.

– Ага.

– Беги же.

– Уверена?

– Ага, давай свою сумку. Я тебя догоню. Беги.

И он побежал ей навстречу, она бежала навстречу ему, и, приближаясь друг к другу, они стали смеяться. Смеяться, смеяться, бежать, бежать, бежать, и играла музыка, медные духовые, высокий гимн, ни единого сухого глаза в зале – и финальные титры. Аплодисменты дождем.

Благодарности

Я бы поблагодарила Мелиссу Джоан Уокер, Рэчел Хонг, Шилу Хети, Джейсона Кардера, Люси Рейнелл, Лину Данэм и Марго Уильямсон – за вычитку первых вариантов этой книги и за их столь откровенные отзывы. Особое спасибо Эли Хоровицу, прочитавшему много черновиков и принесшему этой книге существенную пользу. Спасибо вам, Меган и Марк Эйс за фамилию «Кли», Хэле Марисич за присланную песню Дэвида Боуи «Психи» и моему отцу Ричарду Гроссингеру – за разрешение взять фрагмент из его книги «Эмбриогенез». Спасибо Мишель Рабкин за разговоры об усыновлении и Алоку Бхутаде – за ответы на вопросы об аспирации мекония. Спасибо вам, Джессика Грэм, Эрин Шиэн и Сара Креймер, за превосходную заботу о моем сыне, пока сама я писала. Спасибо моему агенту Саре Челфэнт за слова «у тебя будет ребенок – и ты напишешь роман» и за многие другие дерзко вдохновляющие истины. Спасибо Нэн Грэм за преданную, непоколебимую поддержку, оказанную мне на моем извилистом пути и за проницательные отклики. И, наконец, спасибо тебе, Майк Миллз, кому посвящена эта книга. Твои любовь, смелость и готовность ввязываться помогают мне каждый-прекаждый день.

Об авторе

Миранда Джулай – американский режиссер, сценарист, актер, писатель и музыкант. Она написала сценарий для двух фильмов, которые сама же поставила. Джулай выросла в Калифорнии в семье писателей, в старших классах начала писать пьесы и ставить их в одном из клубов. После колледжа занялась перформансом, чем и продолжает заниматься до сих пор. Она записала два полноформатных музыкальных альбома, ее работы с художниками выставлялись в музеях и на выставках.

Миранда замужем за режиссером и воспитывает сына. «Первый нехороший человек» – ее первый роман.

Примечания

1

Сертифицированный клинический социальный работник. – Здесь и далее прим. пер.

2

Мой дом – твой дом (исп.).

3

Джули Элизабет Эндрюз (р. 1935) – британская актриса, певица и писательница, обладательница премий «Эмми», «Грэмми», «Золотой глобус» и «Оскар». Джералдин Энн Ферраро (1935–2011) – американский политик, член Демократической партии США.

4

«Черный жеребец» (The Black Stallion, 1941) – детская книга американского писателя Уолтера Фарли (1915–1989), со многими романами-продолжениями, которые после смерти Фарли писал его сын Стивен. «Хайди: годы странствий и учебы» (Heidis Lehr– und Wanderjahre, 1880) – повесть швейцарской писательницы Иоханны Спири (1827–1901) о событиях в жизни маленькой девочки, живущей на попечении своего деда в швейцарских Альпах.

5

«Жук Бейли» (Beetle Bailey, с 1950) – американский серийный комикс художника Эддисона Мортона Уокера (Морта Уокера, р. 1923), действие происходит на вымышленной военной базе США; это один из старейших комиксов, которые до сих пор рисует его создатель.

6

Речь о танце, придуманном и записанном на видео для песни Electric Boogie (1976) американской певицы ямайского происхождения Марши Гриффитс (р. 1949).

7

«Пламя и дождь» (Fire and Rain, 1970) – песня американского певца и гитариста Джеймза Тейлора (р. 1948).

8

Первый тибетский роман, авторства Ламы Йонгдена (1899–1955), написан в 1938 г. в «западной» литературной традиции (с любовной линией и элементами юмора).

9

Норман Пёрсевел Рокуэлл (1894–1978) – американский художник и иллюстратор, автор 321 обложки для журнала «Saturday Evening Post».

10

O Come All Ye Faithful (Adeste Fideles) – старинный католический рождественский гимн, известный со второй половины XVIII в.; авторство текста первых четырех куплетов приписывают Джону Фрэнсису Уэйду (1711–1786), однако подлинный автор до сих пор достоверно не установлен.

11

Mary Had a Little Lamb – американская детская песня XIX века, на стихи американской писательницы Сары Джозефы Хейл (1788–1879), музыка Лоуэлла Мейсона (1792–1872).

12

Речь о песне «Kooks» с альбома британского музыканта, актера, режиссера и художника Дэвида Боуи (Дэвида Роберта Джоунза, 1947–2016) «Hunky Dory» (1971).

13

Букв. «за жизнь» – международное общественное движение за запрет абортов, началось с Кампании за запрет абортов (1992), штаб-квартира кампании находится в Дублине.

14

Библейское понятие из христианского богословия, означает возрождение человека для новой духовной жизни с Богом.

15

«Recharge» – американская торговая марка напитков для спортсменов, производства компании «Р. У. Кнудсен» (с 1962 г.).

16

Стойкая легочная гипертензия у новорожденных.

17

Уильям Хью Нелсон (р. 1933) – американский композитор и кантри-певец.

18

Пыльный котел (Пыльная лоханка) – так называли прерии США и Канады в 1930–1936 гг. – в период катастрофических пыльных бурь.

19

СИПАП (от англ. Constant Positive Airway Pressure) – режим искусственной вентиляции легких постоянным положительным давлением.

20

Бог истинный (лат.), хорал, текст которого – Никейский символ христианской веры, формула вероисповедания, принятая на Первом Никейском соборе (325 г.); в современном исполнении звучит восемь-девять минут.

21

Дерзость, наглость (идиш).

22

В легких кожаных туфлях для мужчин и женщин, производимых компанией «Дж. Х. Бэсс и Ко.» (осн. 1876), популярных с 1930-х гг., основатель компании Джордж Хенри Бэсс придумал особое украшение – кожаную перемычку с прорезью; в эту прорезь потребители для большей нарядности (или на крайний случай) вставляли монетки.

23

Речь об американо-британском фильме «127 часов» (127 Hours, 2010) режиссера Дэнни Бойла и сценариста Саймона Бофоя, основанном на книге Арона Рэлстона «Между молотом и наковальней» (Between a Rock and a Hard Place, 2004).

24

Little Fur Family (1946) – детская иллюстрированная книга американской писательницы Маргарет Уайз Браун (1910–1952).

25

Речь о героине одноименного комикса американского художника-карикатуриста Стэна Макговерна (1903–1975), выходившего в газете New York Post с 1930-х по 1950-е.

26

Университет Брауна (осн. 1764) – один из наиболее престижных частных университетов США, расположен в г. Провиденс, Род-Айленд; у Университета имеется сан-францисское подразделение.

27

«Hallmark Cards, Inc.» (осн. 1910) – крупнейший американский производитель поздравительных открыток.

28

«Goodwill Industries International Inc.» (осн. 1910) – американская некоммерческая организация, обеспечивающая профессиональное обучение, трудоустройство и выполняющая другие социальные задачи для малообеспеченных и неустроенных в жизни людей.

Content

Миранда Джулай
Первый нехороший человек

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Эпилог

Благодарности

Об авторе

Примечания