Игорь Лощилов

ПРЕДТЕЧА

Повесть

Глава 1

РАЗБОЙ

Знаю, ты у нас

Сам большой-старшой

И судить-рядить

Тебя некому.

И. С. Никитин. «Мщение»

Ранним сентябрьским утром с шестым ударом часомерного била ворота Фроловской башни выпустили небольшой конный отряд. Впереди, выгнув шею в блестящую черную дугу, выплясывал богато разубранный жеребец. Его хозяин, великий князь Иван Васильевич, выглядел скромнее: черный кафтан, оживленный серебряными застежками, темная мурмолка[1] с отворотом из серого меха, мягкие без узоров сапоги — будто на богомолье собрался. Дело, однако, было вовсе не святое…

Шел в ту пору по Руси 1471 год. Только что окончился победный поход на Новгород. Москва возликовала и ударилась в тяжкий загул. Уставши от праздничных застолий и торжественных молебнов, приказал великий князь своему стремянному Василию устроить тайный выезд в загородный дом, построенный за Кулишками, к востоку от Кремля. Кончался пятый год Иванова вдовства, и, хотя усиленные поиски невесты, достойной великого, но малоизвестного на Западе московского государя закончились, Иван Васильевич старался отогнать мысли о своей будущей жене. Третьего дня, однако, ему пришлось вспомнить об этом. Венецианский посол Антоний привез для погляда чудно выписанный на холстине лик Зои Палеолог, которую сватает сам папа римский. Невеста высокого рода — племянница последнего византийского императора Константина — и вида совсем приличного. Иван Васильевич представил полную гречанку с большими темными глазами и усмехнулся: «Бестужев сказывал, что во Фрязии о нас ничего не знают — в шкурах, дескать, медвежьих ходим, — лишь в одном уверены: московиты любят женок в теле. Вот мне и подобрали…»

Копыта простучали по деревянному настилу моста, и всадники направились сквозь торговые ряды на Варьскую улицу — здесь стояли великокняжеские вари для изготовления меда и пива. Иван Васильевич любил эти утренние часы, когда ничто не мешало его выезду, когда все, что задумано загодя, можно еще сделать. Только начинается хлопотливая дневная жизнь, уже проснулись в домах, мычат коровы, дымки над крышами появились — знать, проворные бабы у печек забегали, — но на улицах еще пусто.

А копыта уже не стучат — чавкают. Хороша Варьская улица, да грязна больно. Москвичи все на улицу льют, благо идет она по краю оврага. Целое лето сухота стояла, а здесь так и не просыхало. Накануне возвращения великого князя из новгородского похода случился в Москве жестокий пожар. Горело рядом, за Богоявленским переулком, и ярыжные со своей пожарной рухлядью проехать по Варьской не смогли, в объезд подались. Следы этого пожара виднелись повсюду. Иван Васильевич представил себе, как яростно гудело и металось в закоулках здешней слободы косматое рыжее чудище. Боролись с ним просто: сносили с подветренной стороны все, что могло гореть, и чудище, сморенное голодом, постепенно околевало.

Москва в те годы горела часто и охотно. Однажды, когда занялось невдалеке отсюда, у Николы-старого, великий князь, спешно прискакавший на пожар, велел сносить все дома по Никольской улице. Привычные к такому делу дружинники живо раскатали десяток изб, а когда дошли до богатых хором, путь им преградила красивая девка Алена — дочь незадолго перед этим помершего боярина Морозова. «Не дам живую храмину рушить!» — решительно крикнула она и чуть не с кулаками набросилась на великого князя — не признала его в чумазом, перепачканном сажей молодце. Дружинники со смехом оттащили прыткую девку, а Иван Васильевич пожалел бездомную сироту и велел отправить ее на время в свой загородный дом. Вскоре Алена из скромной приживалки сделалась хозяйкой этого дома. Молодой вдовец не баловал красавицу: в кремлевских хоромах, под боком у митрополита, блуда не допускал, а часто ездить в загородный дом — к черту на кулички — государственные дела не позволяли. Ныне же, когда заканчивались переговоры о его женитьбе, великий князь решил отставить все дела и навестить Алену.

Вот и Кулишки. Справа открылась церковь, поставленная прадедом Дмитрием Ивановичем в честь воинов, положивших головы на Куликовом поле. Службу здесь уже долгое время правил отец Паисий, бывший духовник великого князя Василия Темного, знающий Ивана со дня рождения. Верным слугой и добрым советчиком был Паисий для всей великокняжеской семьи, пережил с ней смуту великую, позор изгнания и ослепления государя московского. От него узнал Иван первые азы книжной премудрости и первые строки священного писания. Он же и последнюю услугу Иванову отцу оказал: закрыл его незрячие очи на смертном одре. С тех пор почти десять лет прошло, как поселился отец Паисий в этой церкви — память о доблестном прадеде Дмитрии Ивановиче беречь. Слаб стал старик Паисий в последнее время, и то сказать, девяносто годков стукнуло. Родился он в страшный год нашествия хана Тохтамыша, который после Куликовской битвы великий разор всей Москве учинил.

Иван Васильевич придержал коня и свернул к церкви, решив справиться о здоровье старца. У ворот встретил скорбной вестью чернец:

— Занемог отец Паисий. Три дня лежит, не встававши, и пред сретением с господом уже причастяше…

— Проводи к святому отцу! — приказал великий князь и проворно соскочил с коня.

Душный полумрак горницы был проколот пробивающимися сквозь закрытые ставни яркими солнечными иглами. В них мельтешили пылинки и слоились волны можжевелого дыма, поднимающиеся из большой жаровни. Когда великий князь разглядел ложе, на котором лежал старец, и подошел под благословение, тот не смог даже поднять руку от слабости. Иван Васильевич сам приподнял эту легкую, иссохшую руку, каждую жилочку которой он помнил с детства, и припал к ней.

— Что же ты, отче, занедужил? Лечец тебе опытный надобен, враз пришлю.

— Поздно уж лечить меня, государь. Я как старая шуба: начни латать, а шерсть тут же осыплется. Да и не о том глаголити вам: последний раз, должно, видимся… Расскажи-ка лучше, как с Новым городом воевал, а то всякое несут… Вроде был ты лих на Шелоне, да больно лют в полоне…

— Ишь ты, — усмехнулся Иван Васильевич, — уже и складницу удумали… Что ж, верно удумали. Четыре тыщи моих воинов вдесятеро больше новгородских лапотников на Шелоне побили — то ли не лихость? А у плененных списки с грамот нашли, какими отступники новгородские с королем Казимиром сношалися и просили заместо моего наместника пана латинского им ставити. Многие имена те списки открыли. Тем, кто в литовскую сторону глядели, мы головы отвернули. Тех, которые деньги на богопротивные дела не жалели, пограбили. Ну а кому неуютно было под московскою рукою, отчины лишили и в другие места определили на жительство. Люто? Так и в писании сказано: всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и в огонь бросают. Если ж при рубке щепки случились, дак не без того: воевать — не молебен справлять, словами не обойдешься…

— Понимаю твои заботы, государь, только обидно мне, что брат с братом дерутся и лютость проявляют, а враг обчий благоденствует, дани требует, гостей наших грабит и порубежные земли воюет. Аз мечтал, недостойный, победу русскую над агарянами, сыроядцами погаными узреть. Долга моя верста[2], да бог не дал милости… Иване, сын мой любезный! Собери полки могучие, брось клич по всей земле русской — каждый на безбожного царя Ахмата пойдет! Встань за честь земли русской, как прадед твой Дмитрий Иванович на поле Куликовом! Неужто царь Ахмат страшнее Мамая? Неужто сила наша ослабела?

Отец Паисий, обессиленный своей речью, откинулся на подушки и закрыл глаза. Грудь его вздымалась словно после тяжкой работы. Иван Васильевич с жалостью смотрел на высохшее и немощное тело старика, в коем сохранился и жил такой неукротимый дух: ему бы о покое своей души думать, а он Русь на татар поднимает!

«Что же сказать тебе, отче? — думал Иван Васильевич. — Был бы ты в силе да во здравии, сказал бы, что не время сейчас поход на татар собирать. Слабее они стали, верно, и силы у Московского государства поприбавилось, но и враги у него пострашнее. Взглянул бы отец на хартию[3], что в моем дворце висит, увидел бы, что Русь будто в волчью пасть попала: снизу царь Ахмат клыки точит, сверху немцы да новгородская господа спину норовит прокусить, а король Казимир и вовсе заглотить нас тщится. Силен московский государь, и сил у него на новую Куликовскую битву наберется, только одной битвой царя Ахмата не сломить, а ввяжись в войну — тут тебе верхняя челюсть хребет и сломает!

Хорошо поминает святой отец Дмитрия Ивановича за победу над Мамаем, а что было потом — запамятовал. Сам ведь мне свиток один читал, что после победы лежали трупы крестьянские, аки сенные стоги, а Дон-река три дни кровию текла. Положила тогда Русь лучших сынов своих, поля орать некому стало, и запустение великое на всю землю пришло. На следующий год двинул свою орду хан Тохтамыш и взял Русь. Москву спалил, и снова дань страшную наложил. Дорога цена такой победы, невелика честь над нищим народом княжить…

Нет, теперь татар не только мечом бить надобно. Натравить всех своих врагов друг супротив друга — и по частям, по частям!.. Дело начато уже. В прошлом году казанских татар пощипали, а ноне хан Обреим и вовсе по полной моей воле мир дал. Так что один клык супротив хана Ахмата в Казани уже имеется. Скоро и снизу клык наточим — крымская орда тоже недруг Ахмата… Главное, чтоб Ахмат с Казимиром не сговорились — купно-то много беды наделать могут. Сейчас у Казимира руки связаны угорскими[4] делами: королю Корвину помогает с его боярами бороться. А пройдет время, развяжутся — что тогда? И в своем государстве дел невпроворот — своевольничают князья, не желают под рукой великого князя в дружной упряжке ходить, на удельщину тянет… Трудна державная ноша, мечом полегче воевать, да и славы побольше, только Русь уже не юноша на потешках, чтоб кулаками махать и носы кровянить. Подойдет время, под сердце ударим, чтоб наверняка…»

Вот что сказал бы Иван III святому отцу, если б разговор серьезный случился, но старик ждет других слов.

— Разделяю твои думы, отче, — заговорил Иван Васильевич, — нет мне более святого дела, чем Русь у татар вырвать и за поруганное крестьянство отомстить поганым, всю жизнь положу на это, в чем крест нашего господа целую.

Однако отец Паисий впал в беспамятство и не услышал этого. Он лежал недвижно, только слабое, еле заметное дыхание говорило, что жизнь еще теплится в нем. Иван Васильевич спешно послал за лекарем и приказал очистить церковный двор от лишних людей.

— Пусть едут и упредят о моем приезде, — сказал он стремянному Василию, — сам же оставайся здесь и следи, чтоб тишина блюлась.

Вскоре поредевший отряд продолжил свой путь к загородному дому великого князя. Вначале шли дружно и ходко, потом в лесу растянулись цепочкой. Деревья стискивали дорогу замшелыми боками, опутывали тенетником, цепляли всадников корявыми руками, обдавая вдогонку холодными росными дождичками. Придавленные глухоманью, ехали в тишине, только у лошадей, должно быть со страху, екали селезенки.

Зеленый сумрак неожиданно сменился ярким, солнечным весельем: лес, будто поднатужившись, выкинул их из своего чрева на большую поляну. Сразу оживились люди, лошади сами прибавили рыси. Дорога, соединявшая концы причудливо изогнутого леса, показалась туго натянутой тетивой, она вливала удаль в людей, резвость в лошадиные ноги и требовала выплеснуть все это на свое длинное тело.

Неожиданно лошади почуяли тревогу и сбились с рыси. Люди задергали поводьями и закрутились в седлах, не понимая, что произошло. И вдруг сзади, с той стороны, откуда выехал отряд, раздался страшный звериный рык. Умноженный лесным эхом, он, казалось, заполнил всю округу своими раскатами. Лошади вздыбились и понесли. Они полетели, как стрелы, выпущенные из могучего лука. Всадники, пригнувшись к лошадиным шеям, зашептали свои, припасенные для тяжких случаев молитвы. Их старший, Сенька Пеньков, пытался окриком остановить отряд, но и он не смог удержать своего Буланка. Мимо него промчалась гнедая кобылка Марья, никогда не отличавшаяся особой резвостью. Ныне же страх, видно, усемерил ее силы. Она скакала закусив удила, по краям которых уже выступила розоватая пена. Потом еще кто-то обогнал Сеньку, и вот весь его отряд, как в воронку, влился в новую лесную дорогу. Бешеная скачка продолжалась. Сенька бросил поводья — Буланко сам лучше через лес дорогу выберет, — обхватил руками мокрую конскую шею. «Пронеси господи! Пронеси господи!» — приговаривал он, и конские копыта, казалось, отзывались: «пронеси! пронеси! пронеси!»

Впереди открылась новая, на этот раз совсем небольшая полянка. Первой ее одолела взбесившаяся Марья, но в дальнем конце словно споткнулась, а через мгновение пошла уже тише, волоча по земле своего ездока. Начали валиться и другие всадники, будто неведомая сила сшибала их с коней и ударяла оземь.

Сенька хотел придержать Буланка, но не смог сразу найти поводьев, и тот по-прежнему стремительно нес его к роковому месту. Уж на подъезде выглядел Сенька натянутую между деревьями как раз на высоте всадника веревку — о нее-то и ломали шеи дружинники.

— Береги-и-сь! — только успел крикнуть он и вылетел из седла.

Сенькин крик был услышан скакавшими сзади. Кое-кому удалось сдержать коней и даже обнажить сабли, но из лесной чащи полетели в них арканы, засвистели стрелы. Сваленных тут же приканчивали выскочившие на поляну люди. Минута — и лес, только что оглашаемый конским ржанием и предсмертными криками людей, снова погрузился в утреннюю дрему…

На высоком лесистом берегу, круто поворачивающем Яузу к Москве-реке, среди тронутой первыми осенними красками зелени, темнели строения Андронникова монастыря. Заложен он был более века назад, еще при великом князе Дмитрии Ивановиче, в знак чудесного спасения митрополита Алексея. Сказывают, что, когда Алексей плыл из Царьграда, куда отправлялся за поставленном в митрополиты, великий шторм на море случился. Разметал он утлые суденышки, а ладью нового митрополита почти совсем водой захлестнуло. Приготовились все к смерти, и стал Алексей молиться: «Господи, не дай в пучине морской погибнуть, услышь мольбу мою, храм тебе великий сооружу за спасение свое!» Оказалась тогда сноровка русского кормчего сильнее непогоды, вывел он из беды ладью, и пришлось владыке исполнять свой обет.

Место для монастыря выбиралось с тщанием, и сам митрополит освящал закладку храма Спаса-нерукотворного. Строили в те годы быстро, нагнали мужиков, лес под рукой: в неделю храм воздвигли, в другую — трапезную, а за лето кельи построили и забором монастырь обнесли. Вскоре стали, однако, деревянные строения в ветхость приходить. Первым делом храм божий покосился, и тогда рядом с ним поставили каменный четырехстолпный Спасский собор, чудно разукрашенный иноками Даниилом Черным и Андреем Рублевым. Затем все строения подновили, а ныне пришла пора и степы новые складывать.

Основные работы замыслили начать по весне, а сейчас по приказу игумена сколотили артели, чтобы лежащий окрест лес рубили и с началом зимы по санному следу свозили к монастырю. Одна из таких артелей работала на правом берегу Яузы, близ села Воронцова. Ладные и не ленивые мужики подобрались в ней. Третьего дня пристал здоровенный детина, Семен, молчаливый и исполнительный. О себе рассказывал мало, только но странному говору с цоканьем — цто да поцто? — определили в нем пришельца с далеких северных мест. Впрочем, артель — не сыск боярский. Молчит человек, — значит, так надо, лишь бы дело знал и от дела не бегал. Только монах Феофил, который за работой надзирал, все приставал: кто да откуда? Семен в ответ лишь зубы сцепит и топором посильнее ударит — вот и весь сказ. Монах яриться начинает, слюной брызжет, покуда кто-нибудь из артельных без всякого уважения к святому сословию крепко его не обругает: не приставай, этакий-разэтакий, к людям! Оно, по правде говоря, и не за что было уважать монаха — никудышный случился человек, пьяница и матерщинник, ни к чему путному неспособный. Братья монастырские — те народ ученый: кто книги пишет, кто книгам учится; а Феофилу премудрость эта не по зубам оказалась. Пробовал было его игумен на путь истинный наставить, а потом махнул рукой и стал пользовать на хозяйственных делах, и то на таких, чтоб подальше от обители и расторопности особой не требовали.

В этот день с самого утра Феофил ярился больше обычного. Причина была известна только ему: в монастыре нынче должен быть корм в память князей Долгоруких, а значит, яств за обедом не обычных два, а четыре, и квас не простой, братский, а медвяный. Едва только проснувшись и представив, что вместо опрятной монастырской трапезной, уставленной обильными столами, ему придется сегодня довольствоваться постными мужицкими харчами, Феофил громко выругался и потянулся к фляжке, стоявшей у изголовья. Она оказалась полупустой, отчего его настроение и вовсе испортилось.

Утро уже совсем занялось. Выйдя на свет, Феофил нашел артель за огромным стесанным бревном, служившим столом. Он пощурился на солнце, справил свое утреннее дело и подошел к мужикам.

— Здоров будь, святой отец! — встретил его громким вскриком маленький, вертлявый и ехидный мужичок Данилка. — Долго почиваешь, мы уже без тебя помолились, не обессудь.

— Тебе, безбожнику и тунеядцу, молитва, видать, впрок не пошла, коли зубоскалишь, — прохрипел Феофил. Он попробовал кашу и сплюнул: — Опять недосолили, только харч монастырский переводите, скоты безрогие!..

— Дык каша не селедка, — вставил Данилка. — Ей ведь не закусывают.

Мужики загоготали, а Феофил, задохнувшись от злости, стал подыскивать бранные слова. Заметив усмешку на лице Семена, он вдруг накинулся на него:

— И ты, жеребец обмеренный, вместо того чтобы деревья посекать и землю очищать, ухмылки строишь и яд отрыгаешь! Приблудный грех бесовский и тать кальный, погоди, доберусь ужо до тебя! А вы все, глаголы нечистые и кусательные изрыгающие, — гниды обструпленные и рожи богомерзкие! Денно и нощно нужно господу молиться, чтобы избавил он землю от такого вонючего стада!

Видя, что Семен напрягся струной и с силой, до белизны в своих узловатых пальцах, вцепился в стол-колдобину, Архип, артельный старшой, тихий и рассудительный мужик, положил ему руку на плечо и успокоительно сказал:

— Брось, Семка. У ярыжки — одна отрыжка, мы уже привыкли. А ты, монах, язык попридерживай, не всякий твой лай стерпит. И господа поменьше поминай— рот у тебя грязный, не для того исделанный. Пошли, братва…

Оставив ругающегося и вконец рассвирепевшего Феофила, артель разошлась по своим местам. Архип повел Семена и Данилку в ельник, что начинался в двухстах шагах от артельной стоянки. В звонкой прозрачности стылого осеннего утра голос Данилки звучал особенно отчетливо. Он на все лады ругал Феофила: такому-де и в пятницу праздник, и ночью не дрема, от него-де и богу убыток, и людям истома. «Зачем тады такой на свете живет?» — хватал он мужиков за рукава и заступал им дорогу. Архип отмахнулся от него, как от назойливой мухи:

— Всем головы затрудил: зачем да почему? Не всяка шишка полная, не всяка ягода сладкая, а растут. Значит, так господу нашему угодно… Давай лучше за дело браться. — Он подошел к большой раскидистой ели и кивнул: — Вот с нее и начнем.

Семен осмотрел дерево, погладил по шершавому стволу и взмахнул топором. Работа давно служила ему верным снадобьем для врачевания житейских ссадин. Вот и сейчас, вонзаясь с утробным гиканьем в смолистую древесину, обнажая с каждым ударом топора пряно-душистую матовую заболонь, он сразу забыл об обиде. Сделав глубокий надруб, Семен подождал, пока Архип и Данилка перепилили половину комля, и уперся длинной слегой в ствол дерева. Оно, еще не чувствуя надвигающейся беды, спокойно шуршало ветвями. Но вот по стволу ели прошла первая дрожь, затем она задрожала сильнее, наконец покачнулась, замерла и стала медленно валиться, цепляясь за своих собратьев, будто прося у них подмоги.

— Сломалась, как ни упиралась! — весело крикнул Данилка.

Семен глянул на место, куда должно было упасть дерево, и обмер: там, на небольшой опушке, стоял человек. Он что-то пристально рассматривал в траве и не замечал грозившей ему беды.

— Э-э, гы-гы-гы! — гаркнул Семен и суматошно замахал руками.

Человек поднял голову и вдруг, словно заяц, прыгнул под ближайший куст. В это же мгновение ель с шумом упала на землю, накрыв собою почти всю полянку. Мужики бросились вперед, спотыкаясь об еловые ветки, царапая лица и руки.

— Не затем конду[5] валили, цтоб скудельницей[6] стала, — пробормотал Семен. — Эвон, живой вроде. — Он разгреб еловые ветки, глянул вниз и радостно сказал — Сопит!

Из мохнатой темноты на мужиков смотрели живые глаза.

— Целой-то, друг сердешный? — спросил Данилка.

— Господь сохранил, все вроде бы при мне, — ответил им голос. — Да что уставились? Выбраться помогите.

Через минуту перед ними стоял небольшой человек с остреньким птичьим лицом. Одет он был странно: холщовые порты и лапти — снизу вроде мужик, а вместо рубахи — монашеская ряса с обрезанными полами, подпоясанная дорогим узорчатым ремнем. Испуга в нем не было, да и ругаться, похоже, ему не хотелось. Зато Данилка не сдержался:

— Вот бес! Мы чуть было грех на душу не взяли, а ему хоть бы хны! Неужто со страху даже не брызнул?

— Уймись, — спокойно ответил незнакомец, — ибо всякий, гневающийся на своего брата, уже совершает грех.

— Слава богу, что все обошлось, — примирительно сказал Архип, — но впредь по сторонам поглядывай, не токмо в землю. Клад, что ли, искал?

— Да какой там клад! Траву-кровохлебку увидел, коренья хотел выкопать.

— Твое счастье, парень, что под комель не попал, а то бы никакая кровохлебка не помогла.

— Здорово это ты, ровно блоха, сиганул, я и моргнуть не успел, — вставил Данилка, и все дружно засмеялись.

— Ты, значит, из травознаев будешь? — продолжил Архип. — А идешь куда?

— Мир большой, а я человек вольный: где тепло— там и солнце.

— Без дела, значит, шатаешься?

— Дело у всякого есть, да не всякому о нем скажешь.

— Ну-ну, мы не любопытствуем… Голодный небось?

— Да есть немного. У нас ведь, шатунов, раз на раз не приходится: нынче ляжешь на сучок, завтра — девке под бочок…

— При твоих-то достатках, — оглядел его Данилка, — тебе чаще всего на сучках приходится, верно? Но не горюй и подкрепись, — протянул он ему краюху хлеба, — может, еще повезет.

— Веселый у вас народ, — проговорил незнакомец, усаживаясь под высокой сосной. — А лес кому рубите?

— Лес-то монастырский, на ихнее обзаведение, — кивнул Архип в сторону монастыря.

— Что же монахи сами не работают?

— Да где ж это видано, чтоб они сами работали? Или в других местах не так?

— По-разному… Есть в северных местах монастыри, где братья все сами делают: кто сети плетет и кельи строит, кто дрова и воду в хлебню и поварню таскает, кто хлеб готовит и варево, а мирян к своим службам не допускают…

— Ну это далеко, до нас еще не дошло, — протянул Данилка.

— С нас-то это и началось. Отец Сергий, царство ему небесное, много монастырей на московской земле построил и везде порядки строгие заводил, чтоб нити и ясти от трудов своих, чтоб вино по кельям не держать, чтоб готовиться не к обжорству, а к туге, нужде и подвигам духовным… Вот как дело-то было, а ныне, видать, все забылось: что мирские, что духовные — все господа.

Необычно говорил прохожий. Мужики помолчали, обмозговывая.

— Может, и верны твои слова, парень, — сказал наконец Архип, — да опасливы. Ну как всяк сам работать станет, над ними тогда и надзор не нужен. А зачем тогда приказные, тиуны, дворские да и сами князья?

— Вот и я говорю — зачем?

— А затем, что народ — как бараны без пастуха.

— Так у баранов другое. Там на тыщу — один пастух, а у нас все править хотят, вот и духовные туда же лезут. Нет, братья, коли каждый по совести жить будет, без стяжания, без желания излишнего имения, чтоб не убыточить братьев, а наделять их своею любовью, то много пастухов и не надобно. Мне, к примеру, они и вовсе не нужны, да и вы обойдетесь.

— Это верно, — согласился Данилка, — тем паче что наш пастух — что больной петух: как ни кукарекнет — все невпопад.

— Вот понимаем, а сами так и норовим под чью-либо палку спину подставить. Несладко, но привычно, пусть гонят, как рабов…

— Мы не рабы, но люди вольные.

— Да рабство, оно не на лбу, а в душе, оно всю ее, словно ржа, изъело. Было время, когда всколыхнулся народ, плечи расправил и со словом божьим бросился на исконного врага, свершив Мамая грозное низвержение. Тряхнули силою, да только на раз ее и хватило. Снова согнулись, снова спину подставляем. К русской палке плеть татарская присовокупилась, а вы речете: не рабы…

Семен слушал смелую речь странного пришельца и думал о своей нелегкой доле. Вот он про рабство толкует, на словах все верно, а в жизни как? На что уж он в Пскове, а потом в Новом городе вольготно жил, на вече ходил, сам себе посадников и князей выбирал, вольностью кичился, но случилась нужда — и попробуй сыщи правду! Был он неплохим подмастерьем у великого искусника Кузьмы, что кольчуги новгородские выделывал. Сам уж кольчужное дело постигать стал, и хоть богатства не имел, но жил сытно. Девку приглядел, свататься надумал, да сгубил ее гаденыш один из Селезневых. Хотел управу найти — на цепь посадили. Вырвался, бежал и теперь мыкается по чужой стороне. А коли б стерпел? Многое чего сулили, гривнами звенели. Дело, может, завел бы свое и жил бы припеваючи, не бегал бы теперь, как собака бездомная. Вона как вольность оборачивается.

И словно в ответ на его мысли, незнакомец продолжал:

— Главное, чтоб совесть была чиста, а богатство что? Прах один. Порты износишь — новые справишь, а душу запятнаешь — на всю жизнь память останется. Но коль чиста душа, то никакой страх неведом, ибо сказано: не бойтесь убивающих тело, но бойтесь тех, кто может уязвить душу. Так-то, люди вольные!

Рядом хрустнула ветка, мужики обернулись на звук и увидели прятавшегося за деревом Феофила. Он важно вышел из-за ствола и наставил на незнакомца свою суковатую палку:

— Ты кто таков?

— Матвей, раб божий.

— А почему по монастырскому лесу шляешься?

— Думал, в нем воздух чище, да вижу, ошибся.

— Ошибся… — не понял Феофил. — За ошибки платить надо. Да что с тебя взять, разве поясок.

— А пива холодного не хочешь?

Маленькие глазки Феофила жадно пыхнули.

— У пристани шинок есть, пробегись, нацедят.

Феофил вмиг сделался красным.

— Ах ты, змеиный потрох! — прохрипел он. — Издевки строить вздумал, крамольные речи против святых отцов разводишь, да я тебя!.. Вяжите его!

Артельные не двинулись с места.

— Опять наш петушок не то скукарекал! — хмыкнул Данилка.

— И вы бунтовать?!

Феофил с неожиданной прытью ткнул своей палкой Данилку так, что тот отлетел на сажень, замахнулся на Матвея и уже готов был обрушить на него удар, как вдруг почувствовал, что его руку сжали железными клещами.

— Умерь-ка свою буесть, чернец! — услышал он голос Семена.

— Ты-ы-ы! — выдохнул Феофил, дернулся, затих на мгновение и в бессильной злобе плюнул туда, наверх, где маячило ненавистное ему лицо.

Семен схватил Феофила за шиворот, приподнял и подержал, словно раздумывая, что ему делать с этаким добром, широко размахнулся… Багровое лицо Феофила враз посерело от страха, на Семена пахнуло тошнотворным запахом сивухи и еще чем-то, донельзя гадким. Он скривился от отвращения, задержал свой размах и неожиданно для всех привесил монаха к обломанной ветке стоявшего рядом дерева. В этом странном и нелепом виде, с трепыхающимися руками и ногами, Феофил напоминал большого черного паука. Семен обтер руки о траву и, не оглядываясь, пошел в лесную чащу. Матвей поспешил за ним.

— Снять, что ли? — почесал голову Архип.

— Пускай охолонет маленько, — откликнулся Данилка. — Сам же только что говорил: не всяка шишка полная, а висит. Правда, такой пустой шишки отродясь еще не было…

Семен шел, не замечая хлеставших его ветвей. Он уже далеко углубился в лесную чащобу, когда услышал окрик догонявшего его Матвея.

— Цего тебе? — хмуро обернулся Семен.

— Да постой ты!.. — У запыхавшегося Матвея перехватило дыхание. — Куда спешишь?

— А куды глаза глядят, лишь бы рожи той мерзкой не видеть.

— Остынь, парень, маленько. Гнев, он плохой попутчик. Что делать думаешь?

— До холодов как-нибудь перебьюсь, а там в обозные наймусь — и подальше куда.

— К Москве, значит, шагаешь. Только зря через глухомань, здесь недалеко тропа хожая: и идти удобно, и глаголить можно. Я тут допрежде бывал, места знакомые. Сперва охотнички ту тропу вытоптали, а потом и сам великий князь со своей дружиною.

— Поцто?

— А он недалече дом свой загородный обосновал, вот и заглядывает иногда.

— Ты его видел?

— Да как тебя самого.

— Лют, говорят, больно.

— Не лют, а строг. На государстве нельзя без строгости. Государь без грозы — что конь без узды. Разумом светел и книгам учен, не в пример иным прежним князьям. Опять же время такое, что врагов не токмо силою, но и мудростью побеждать надобно.

— Нас-то, новгородских, не мудростью, силою взял.

— Порой и умного выпороть не мешает…

Матвей внезапно остановился, прислушался:

— Скачет кто-то, и не один. Может, люди служилые, а может, и лихие, потому поберечься нужно.

Постепенно нарастающий конский топот внезапно растворился в разноголосом шуме битвы: в ржании коней, лязгании стали, вскриках и брани.

— Цего это мы, как зайцы, уши пригнули? — вскинулся Семен.

— Куда ты? — вцепился в него Матвей. — С голыми руками-то?

Но Семен решительно стряхнул его и поспешил на шум битвы. Матвей неохотно потянулся за ним. Шум впереди стих так же неожиданно, как и начался. Перед ними открылась небольшая полянка, заваленная конскими и людскими телами. По полянке бродил высокий, богато одетый человек, который пристально всматривался в лежащие тела. При виде его Семен вздрогнул и радостно прошептал:

— Сыскался, голубцик!

— Знакомый, что ли? — тихо спросил Матвей.

— Знакомый, Яшка Селезнев. Скоро есцо больше познаемся, весь род их змеиный изведу.

— Не его ли братцу голову на Шелоне срубили?

— Евонному, а Яшку мне господь оставил.

— Чего богохульствуешь? — начал было Матвей, по, поглядев на искаженное яростью лицо Семена, замолчал и стал следить за высоким человеком.

Тот наклонился над одним из лежавших, потом присел над ним. Из леса, с той стороны полянки, что-то спросили, и Селезнев, повернув голову, отрывисто бросил:

— Нет еще!

В это время в солнечных лучах ослепительно сверкнула быстрая сталь, и высокий, нелепо раскинув руки, стал валиться на землю.

— М-м-м, — громко простонал Семен, — опять ушел, гад!

Он бросился вперед, поднимая на ходу тяжелую суковатую палку. С противоположной стороны полянки выскочили несколько человек и кинулись ему навстречу. Медлительный на вид и малоповоротливый, Семен приближался к ним с неожиданной стремительностью. Миг— и первый, не успев взмахнуть своей сабелькой, уже лежал с разбитой головой. Другие отпрянули в ужасе назад, в спасительную глубину чащи. Еще через мгновение по лесу прокатился дикий свист — это Матвей решил помочь своему неожиданному попутчику.

— Эге-гей! — кричал он. — Заходи слева, бери их в кольцо! — И снова оглушительно свистел. Его крики и свист полетели во все стороны, увязая в мохнатых дебрях и отражаясь от гулких опушек. Лес зашумел разными голосами, будто желая обмануть кого-то своей многолюдностью, и там, по другую сторону полянки, не выдержали: треск сучьев и шум ветвей говорили об их поспешном бегстве.

— Ату!.. Ату!.. — кричали им вдогонку Семен и Матвей, радостные от счастливого для них исхода негаданной стычки.

Первым опомнился Матвей. Он быстро подбежал к месту только что свершившегося убийства.

Человек, лежавший под телом Селезнева, еще подавал признаки жизни. Оглоушенный и разбитый падением с лошади, он пришел в себя, когда его переворачивал Селезнев, и, собрав последние силы, ударил того ножом. Это были, верно, последние силы. С трудом открыв глаза, он посмотрел на склонившегося Матвея и чуть слышно прошептал:

— Упреди государя… Он у Паисия в церкви… От Пенькова Сеньки — скажи…

Матвей быстро выпрямился и бросил Семену:

— Присмотри за ним да за знакомцем своим, а я навстречу государю подамся. Схоронись с ними в лесу и жди меня тут.

Он быстро побежал по полянке, перепрыгивая через лежавшие тела. Там, в дальнем углу, на который выходила лесная дорога, сбилось в кучу несколько лошадей.

Матвей поймал одну из них, легко вскинул свое тело в седло и тотчас же скрылся в лесной чаще. Вскоре он уже подъезжал к церкви Всех святых на Кулишках, где великий князь прощался с отцом Паисием.

— Здесь государь? — кинулся он к одному из дружинников.

— А зачем тебе это знать? — подозрительно спросил тот.

— Дело спешное, веди до старшого.

— Это еще можно. Слышь, Василий, — крикнул он в глубину двора, — тут со спешным делом прибегли!

Стремянный великого князя не спеша вышел из тени и презрительно оглядел Матвея. Потянулся и зевнул: чего, дескать, надо?

— Нет ничего страшнее ленивых и глупых охранников, — спокойно сказал Матвей, — не уподобляйся им и отведи меня к государю по спешному делу.

Василий поначалу даже оторопел от таких слов невзрачного холопа. Однако оторопь продолжалась недолго. Он быстро направился к Матвею, на ходу доставая плетку из-за пояса, и проговорил, как прорубил:

— Сначала — плеть. Опосля острастки — дело. Будешь знать!

— Не выказывал бы ты свою дурость, когда дело о государевой жизни идет! — возвысил голос Матвей и, приблизившись к Василию, сказал уже тише в его распаленные гневом глаза: — Там, в лесу, людей ваших поубивали, Сенька Пеньков послал упредить.

Василий тут же забыл о своем намерении.

— Пошли! — мотнул он головой и повел Матвея к покоям отца Паисия.

Старец умирал в полном сознании. Прибывший ученый фряжский лекарь синьор Просини, которого все на великокняжеском дворе называли Синим-Пресиним, отчужденно стоял в стороне. Ему не позволили осмотреть больного, упросившего великого князя не отягчать последних минут излишней суетой. И хотя Просини внутренне был рад этому, поскольку сомневался в силе своего врачевания, он всем видом показывал обиду.

— Что, привезли святого отца для причастия? — быстро обернулся великий князь на звук открываемой двери.

— Нет, государь, — ответил Василий и, подошедши к нему, склонился в поклоне. — Человек принес весть: Пенькова с дружиною прибили. Только что!

Иван Васильевич сверкнул глазами:

— Ну-ка, приведи его сюда!

Матвей бесстрашно вошел в темные и прохладные покои, перекрестился на иконы и поклонился великому князю:

— Здоров будь, государь. Вез тебе поклон от святого отца Нила, а привез еще и весть плохую. Наткнулись мы со товарищем на твоих людей, лихими людьми в лесу погубленных, и один из них, совсем разбитый, просил упредить тебя.

Грозно сдвинул брови великий князь, сполохами гнева осветилось его лицо, но голос сдержал.

— Вольно же у нас разбойному люду средь бела дня гулять! Василий, отряди человека к Хованскому — пусть весь лес прочешет, а его по этому делу подробней допросит! — И, посмотрев на Матвея, добавил: — Об отце же Ниле в другой раз с тобой поговорим.

— Дозволь, государь, еще два слова тебе сказать с глазу на глаз! — решительно сказал Матвей. — Дело спешное и важное.

— Говори, — недовольно поморщился Иван Васильевич, — хотя здесь и не место.

— Прости, государь, но это дело только тебя касается.

— Оставьте нас! — приказал великий князь.

Синьор Просини гордо вскинул голову и, еще более обиженный, направился к двери. За ним вышел и Василий.

— Государь! — подошел ближе Матвей. — Дружину-то твою не грабить хотели, на тебя злозадумцы засаду делали.

— Ты в своем ли уме, холоп?

— Опознал мой товарищ среди них Яшку Селезнева — брата того боярина новгородского, которому ты на Шелоне голову срубил. Ходил он и все искал тебя среди побитых.

— Так, — зловеще протянул Иван Васильевич, — неймется, видать, новгородским ослухам! Ну ничего, я их скоро успокою!..

— Ослухи-то не только в Новом городе, но и под самым твоим боком, государь, — осторожно сказал Матвей.

Не любил Иван Васильевич, когда посторонние знали нечто большее о великокняжеском окружении, чем он сам. Не любил и своим людям говаривал: «Больше меня никто о вас знать не должен, иначе как мне свое государское дело справлять? А вы о своих людишках все знать должны, а те — о своих. Веяна голова полное понятие о своем тулове должна иметь, и потому, если что утаите от меня даже в малости, будете изгнаны немедля и тако же от своих людей требуйте!» И вот издалека, от отца Нила, с самого Бел-озера, приходит человек и говорит о делах, которых великий князь под своим носом не видит. Многовато берет он на себя! Сдержался, однако, Иван Васильевич, только хмуро поторопил:

— Дальше!

— Я, государь, так рассудил, — продолжил Матвей. — Дружина тебя сопровождает малая, значит, выезд твой не парадный. В доме загородном, куда ты направлялся, дела тобой решаются негромкие, значит, и выезжал ты без огласки. А люди разбойные, что засаду сделали, не всю ночь стерегли, утром пришли — по росе следы оставили. Значит, их кто-то упредил о твоем выезде. А этот кто-то мог быть только из твоих близких, кому о выезде твоем было известно. Верно?

— Рассуждаешь верно, — задумчиво протянул Иван Васильевич и с интересом поглядел на Матвея. — А ну как не меня самого ждали? Может, обоз мой или что другое?

— Оно, конечно, всяко может быть… Только вот еще что возьми в рассуждение: ходит Селезнев но полянке и людей твоих оглядывает, а ему кричат из-за кустовья: «Не нашел Журавля?» Он в ответ: «Нет еще!» Тут его твой человек ножом и пырнул…

— Ну и что?

— А то, государь, что новгородцы Журавлем тебя прозвали. Вот и понимай, кого они искали.

Задумался великий князь: «Надобно сыск строгий учинить — коли дерево потрясти, так гнилье первым падает. Только вот беда: промеж гнилья и добрые плоды могут случиться. И опять же у виноватого сто оговорок наперед готовы, а невинный сразу и не знает, как себя защитить. Поди разберись тут верно». И, словно отвечая его мыслям, донесся слабый голос отца Паисия:

— Не торопись, сын мой. Вспомни, что приказал рабам человек, у кого на поле явились плевелы: «Не выбирайте плевелы, ибо выдерните с ними и пшеницу. Оставьте расти то и другое до жатвы, а во время жатвы уберите прежде плевелы и сожгите их, а пшеницу уберите в житницу мою…»

— И я, святой отец, о том же помышляю. Да вот как нам время жатвы сей ускорить?! Ведь негоже у себя под боком врага иметь. Надо его, мыслю, быстрей укараулить…

— Дозволь мне, государь, еще слово сказать, — осмелился Матвей, — есть у меня одна мысль.

— Говори.

— Пустим слушок, что Яшка Селезнев в наши руки живым попался: твой-де человек не до смерти его убил. Поместишь его в свой дом загородный якобы для лечения, а через малое время прикажешь тайно, как и давеча, перевезти его с малой охраной в пыточный дом. Мастера заплечных дел у тебя известные — из любого правду вытянут, — опасно им знающего человека в руки передавать, вот и попытаются злодеи его освободить. Тут-то ты их за руку и схватишь, а от руки и до головы доберешься.

— Яшка-то и в самом деле убитый до смерти?

— Про то пока один господь ведает. Ты же лекаря своего для пущей правды туда пошли, пусть лечит… А коли доверишь и помощь малую дашь, я тебе эту службу справлю — своих-то в такое дело совать тебе не с руки.

Иван Васильевич внимательно пригляделся:

— В прошлом годе ты с отцом Нилом ко мне приходил?

— Я, государь.

— Хвалил он тебя: расторопен и грамоте учен… Только грамота мне сейчас твоя ни к чему… На словах все передавать будешь через Ваську моего, понял? Справишь дело — награжу, не справишь… Чего ухмыляешься?

— Да служба государская известна: или сам в награде, или голова на ограде!

— Ну-ну… И не болтай много… Погодь-ка! Почему это меня Журавлем новгородцы прозвали?

— Не ведаю, государь, — потупился Матвей.

— Не лукавь!

— Верно, за высоту твою, ноги длинные, нос…

— Ладно, ступай! Болтаешь много, говорю… Жу-ра-вель, — протянул Иван Васильевич, когда Матвей вышел. — Я для вас лютым волком обернусь! Сам, поди, видишь, отче, что в наше время без лютости не обойтись…

Но отец Паисий уже ничего не видел. Он лежал, вытянувшись на своем ложе, устремив вверх широко раскрытые незрячие глаза…

Глава 2

ЗАГОВОР

С какой доверчивостью лживой,

Как добродушно на пирах

Со старцами старик болтливый.

Жалеет он о прошлых днях,

Свободу славит с своевольным,

Поносит власти с недовольным,

С ожесточенным слезы,

С глупцом разумну речь ведет!

А. С. Пушкин. «Полтава»

И пошел гулять слух по Москве, с каждым часом ширясь и обрастая новыми подробностями, словно снежный ком по первому липкому снегу покатился. В торговых рядах и на пятачках, где малый торг вертится, в церквах, корчмах я иных местах, где народу бывать случается, судили и рядили о нападении на великокняжескую дружину. Шамкали беззубые старухи, утирая слезливые глаза, стрекотали молодухи, перекатывая под глазами свои румяные яблоки, степенно подсчитывали урон мохнатые купцы, зубоскалили бражники.

В государевой корчме, построенной возле каменных палат купца Таракана, шум-брань и народу невпроворот. Счастливчики за столами устроились, прочие на ногах толкутся. На столах кружки, черепки, луковичная и чесночная шелуха, жирные доски к локтям липнут. Едят мало: щи да студень — излишняя трата, их и дома поесть можно; тут главное — выпить, а закусить и рукавом негрешно или общую луковицу понюхать, что над столом подвешена. Выпив, слушай, что говорят, или сам, чего знаешь, выкладывай.

Черный, словно грач, купчишка весь день в корчме — палит зельем, набит новостями.

— Ехал нынче утром великий обоз с добром новгородским, Налетели тут разбойники и все пограбили.

— Что пограбили-то?

«Грач» словно ждал этого вопроса и с радостью перечисляет:

— Сребро и злато, лалы и другие каменья, жемчуг я саженье всякое, соболя и шелковая рухлядь, вина медовые и фряжские, брашна скусвая, ягоды дурманные, птицы царские, кони быстрые — многось чего!

В темном и душном смраде эти слова переливаются, сверкают, дразнят, вызывают зависть.

— Погуляют теперь молодчики!

— Да не шибко-то! — умеряет восторги «грач». — Главного разбойничка споймали и в пыточный дом повезли, а тама не разгуляешься. Через него и до дружков-приятелей доберутся.

— А может, и не скажет ничаво.

— Еще как скажет! У Хованского, слышь, новый пыточник объявился из басурман. Наши-то кнутом бьют, на дыбу тянут, огнем жгут, словом, всяко изощряются. А тот, слышь, просто работает: вспорет брюхо и начинает кишки на руку наматывать. Поначалу терпишь, а потом видишь, что мало их в тебе остается, и все выкладываешь — жить-то охота.

— И живут?

— Если по делу что сказал, он все твое добро обратно запихивает, чего ж не жить?

— А вдруг не так запихнет?

— Бывает. Один, слышь, до сей поры через пупок дух пущает, однако живет.

Корчма взрывается гоготом.

— Врешь ты все! — доносятся с другого угла. — Не было никакого обоза, доподлинно знаю. Одни Князевы дружинники, с десяток, не боле.

— А кто ж их порешил?

— Вроде новгородские в отместку.

— Вовсе н-не от Н-н-нова г-города, — нетерпеливо стучит ближняя кружка, — а от К-к-к…

Помогают:

— Казани?

— Крыма?

Бедолага машет головой:

— К-к-казимира. Сто лыцарей — и все в ж-железах.

— Зачем же крулю польскому на княжеских людей идтить?

— П-п-п… — снова стучит кружка.

И снова помогают:

— Попугать, что ли?

— Полон взять?

Наконец справился:

— П-плесните медку, с-скажу.

— Тьфу ты! — плюются мужики и даже обижаются.

— Не, братва, этот разбой без татарвы не обошелся, — вплетается в гам новый голос. — У меня шуряк в Лопасне ям держит, так сказывает, что их недавно в наши места тучей налетело. Татарве же разбой учинить и кровь крестьянскую пролить — что нам водицы испить.

— Это верно, — вздыхают мужики, — недавно опять Коломну пограбили и великий полон взяли. Никак не найдут наши князья управы на басурман.

— Да им-то что? Денежки собрали и откупились, а вся истома нам достается…

На другом конце строения за глухой перегородкой гуляла чистая питейная половина. Близился Михайлов[7]день, когда по заведенному обычаю начинали отходить из Москвы торговые караваны на осеннюю ярмарку в Орду. Накануне собирались здесь купецкие артели для того, чтобы взять непременный посошок в дальнюю дорогу, а заодно и новых товарищей испытать: как пьют да как расплачиваются. Шли в Орду обычно по воде. Москва-река изукрашивалась на несколько дней разноцветьем парусов и неторопливо уносила суда, набитые хлебом, льном, кожей, меховой рухлядью и кузнечными поделками. У Коломны она передавала их своей старшей, коварной сестрице Оке. Та кружила купцов по извивам, ротозеев сажала на мели и топила в стремнинах, а умелых быстро доносила до матушки-Волги. Отсюда, если ее перехватят по пути разбойные ватаги волжских ушкуйников, можно было уж прямиком добраться до Орды. Удачливые поспевали как раз к покрову[8], когда открывалась ярмарка. Так и говорили: коли ласков покров, даст прибыток под кров.

Торговые люди и в веселье о деле ее забывают: похваляются своим товаром да купеческой сметкой. Те, кто меха везут, прихватили образчики для приценки. В Москве знатоков немало, но великокняжескому денежнику особая вера. Он, итальянец Джан Баттиста делла Вольпе, а по-простому Иван Фрязин, не только государевы деньги чеканит, но и счастливый глаз имеет. Поднесут к нему образчик: «Погляди-тко, Ван Ваныч!» Тот встряхнет шкурку, подует, на свет глянет. Коли в сторону отложит — плохи дела, коли к себе заберет да деньгой звякнет — жди удачи. Спорить не смеют. Однажды кто-то заикнулся, так Фрязин тотчас бросил ему шкурку назад. А на следующий день купец со всем своим товаром в реке потонул. С той норы молчат купчишки, во что обрядит Фрязин, то и принимают, лишь смотрят украдкой, сколько насыпал, и друг с дружкой равняются. Радуются, как дети, у кого хоть на грош больше, и отсылают к столу итальянца дорогие заморские вина.

Вот, крепко зажав в ладонь полученные деньги, отошел от него очередной приценщик. Княжеский приказчик Федька Лебедев дернул счастливца за полу кафтана:

— Ну-ка, покажь!

На потной ладони блеснули три серебряные монеты.

— Тьфу! — ругнулся Федька. — Недорого твой соболек пошел. Дурит вас фрыга, а вы, ровно щенята малые, только повизгиваете.

Купец отдернул ладонь и укорил:

— Сам ты дурень. Зачин не ценой богат, а покупщиком — знать надоть.

— Кто дурень, еще поглядеть будем, — встал на защиту своего артельного товарища Митька Черный. — Федька вчера драного кота за два рубля продал, а ты за соболя три алтына поимел — и доволен…

— Вре-е-шь! — послышались голоса, любопытные придвинулись ближе — Федька был известен Москве своими проделками — и попросили: — Расскажи.

Митька промочил горло и начал:

— Дело было вот как. Жил с ним по соседству мужик одинокий, помер он третьего дня, а перед смертью наказал Федьке дом свой продать и все, что с него возьмет, убогим раздать — по соседской душе молиться. Федька пообещал — грех умирающему отказать — и крест ему в том поцеловал. По как помер сосед, стал думать: что толку добро на ветер пущать? Однако ж волю последнюю не исполнить и крестоцелование нарушить — еще больший грех! Как тут быть? И вот что он удумал: пустил в соседский дом кота и пригласил покупщика…

Митька взял моченое яблоко и вкусно хрустнул, брызнув по сторонам ядреным соком.

— Ну? — поторопили его слушатели.

— Да… Видит покупщик, хорош товар, и спрашивает: «Сколь хочешь за дом?» Федька отвечает: «Два гроша». Удивился покупщик: «Продаешь ты али глумишься?»— «Истинно отдаю за два гроша, — отвечает Федька, — только без кота дом не продам, понеже решил отдать их купно и в едино время». — «А что за кота возьмешь?» — «Два рубля, не меньше». Покупщик размыслил: «Аще кот и дорог, но за-ради дома купить можно». И купил. Федька, как поклялся, все, что за дом выручил, убогим раздал, а что за кота своего взял — здеся просиживает и дурь вашу высматривает…

— Ай, ловко! — восхитились купцы. — Тебе, Федя, с этаким умом не тута, а за государевым столом сиживать.

— А что? — важно надулся Федька. — И тама посидим. Завтрева как раз наша артельная братва в дом великого князя приглашена…

— Ох и врать ты здоров! — смеются вокруг. — Как встретишь самого, так привет от нас передавай…

Позже, когда разошлись насмешники, к их столу сам Фрязин пожаловал. Угостил своим фряжским вином и спросил про приглашение.

— Вот те крест, не вру! — широко перекрестился Федька. — Наш артельный голова с боярышней Морозовой дело торговое имеет, вот она и наказала приехать, ване сама тама обретается.

Фрязин всплеснул от радости руками и воскликнул:

— Тебья сам божий господино ко мне послал! Тама теперь и мой друг Просини. Передавай ему маленький письмецо для привета.

Он полез в привязной кошель и загремел серебром.

— Ишь, — сказал Федька, увидев перед собой несколько монет, — поболе, чем за соболя, отвалил. Ладно уж, давай свой привет…

Неподалеку от государевой корчмы, в самом начале Великой улицы, стояли богатые хоромы князя Оболенского-Лыки. Хозяин тяжко маялся после вчерашней гульбы, голова его трещала и должна была вот-вот развалиться на куски, как старый, прогнивший дощаник. Услужливый дворский[9] еще с утра поставил к постели кадку с огуречным рассолом, по испытанное зелье не помогало, от него только пуще мутнели глаза да глуше плескалось в обширном княжеском чреве. Страдало тело, маялась душа, в голове мелькали разные лица, обрывки разговоров, картины вчерашнего невеселого застолья. Все это переплелось, как нити в спутанной пряже. Князь тряс головою, напрягался мыслью, пытаясь восстановить вчерашнее, но дальше начала спутки она не шла, все опять и опять возвращалось к обиде, полученной от великого князя.

Издавна повелось на Руси род свой в чести держать и ревностно следить, чтобы отчеству своему нигде порухи не было. Ныне, после недавней смерти отца, сделался Лыко старейшиной всему роду, а это значит — и по службе, и за столом должен сидеть выше прочих Оболенских. И вот вчера на большом пиру его, Лыку, как говорили тогда, посел двоюродный брат Стрига. Посел с одобрения великого князя, который держит Стригу в большой чести за воеводскую службу. Не смог снести обиды Лыко и выплеснул свой упрек государю: «Не по старине дело ведешь! Ты князя Стригу за его службу можешь всяко жаловать: и поместьем, и деньгами, — но посадить выше своего отчества не волен»[10]. А великий князь ответил ему с усмешкой: «Зато волен я за свой стол приглашать кого хочу. Если ж место тебе не нравится, то ступай с богом». И ушел князь Лыко, огневался и ушел, а придя домой, приказал устроить у себя такой стол, чтоб был получше великокняжеского.

Дворский постарался на славу. Рядом с бледно-розовой лососиной с капельками прозрачного жира на разрезе, заливною осетриной, украшенной зеленью и раками, икрою разных сортов, янтарною ухою и рыжиками, рдеющими под сугробами сметаны, горбилась на серебряных блюдах разная мясная ядь: зайцы в лапше и поросята с гречневой кашей, рябчики со сливами и индейки, начиненные белым хлебом, печенкой и мускатными орехами, журавли с пряным зельем и жаворонки с луком, тетерки с шафраном и перепела с чесночной подливкой. Меж блюдами потели облицованными боками кувшины с медом, пивом и заморским вином, ласкали глаз диковинные фрукты.

В тот же вечер потекли к нему утешители, родом разные, а масти одной: из обиженных. Стали они выплакиваться друг дружке да великого князя осуживать.

Боярин Кошкин опрокинул в себя полуведерный кубок и сказал, будто булькнул:

— Баба красна новиною, а Русь — стариною. Переиначь наши обычаи — и конец русскому племени. Поняли теперя, каков главный Иванов грех?

— Это ты… не того… — подал голос Дионисий, ризничий митрополита. Говорил он медленно, потому что между словами степенное жевание производил. — Задумал Иван… церкву нашу пограбить… Нила Майкова слухает… на монастырские земли… руку налагает… Вот каков… главный грех…

— Да-а, жадностью его господь-от сверх меры оделил, — вздохнул бывший стольник Полуектов, отставленный от двора после неожиданной смерти великой княгини. — Верите ли-от, послам ордынским баранов выдавал на пищу, а шкуры-от назад велел стребовать. Смехота!

— Бараны! Нашел об чем говорить! — злобно выкрикнул Яков Селезнев, высланный из Новгорода на дальнюю окраину Московского княжества и тайком задержавшийся в Москве. — По его указке боярам, как баранам, головы стригут. Скоро полное окорнение первейшим родам боярским будет, а мы только плачемся!

Сидевший тут же посланец польского короля князь Иван Лукомский долго слушал осудчиков и наконец сказал хозяину:

— Вижу, зело злонравен и суров у вас князь. Наш король Казимир сердцем чист, в речах ласков и с сеймом во всем совет держит. Отойти бы тебе со своею вотчиной к нему, да много вас теперь обиженных — коли разом воскричите, туго Ивану придется… Вон брат его, Андрей, чем не государь? Держал бы вас всех в чести и старину бы соблюдал!

— У нас великие князья не выбираются, — сказал заплетающимся языком Лыко, — у нас по наследию идет: перво-наперво старшой сын, — ткнул он в себя, — потом сын старшего сына — стало быть, Иван-молодой, — а потом уж братья. Андрей-то после брата Юрия четвертым будет, как ему в государи?

— Все мы смертные, князюшка, — обнял его Лукомский, — нынче живые, а завтра — поминай как звали. Ну как с Иваном такое случится? Сын после него тринадцати годков остается — до зрелости не всяк доживает. Брат Юрий кровью харкает — на свете не жилец. Кто тогда над вами великий князь по закону?

— Андрей, — согласился Лыко, — по закону тогда Андрей. Главное, чтоб по закону, по старине…

— Ну коли так, дело за малым: надобно Ивана с великого княжения согнать!

Стихли застольники, даже жевать перестали. Потом разом заговорили:

— Дык как согнать? Сызнова междоусобицу зачинать, как при Василии и Шемяке? У Ивана войско, а у нас руки голые!

— Эка важность — руки голые! — взвысил голос Лукомский. — Дурень махает, умный смекает. Кто давал Ивану ярлык на великое княжение, тот пускай и отберет его. Надо пожалобиться золотоордынскому хану, у того есть что в руках держать! Ныне послан к нему от короля Кирейка Кривой, чтоб общую унию супротив Ивана содеять. — Лукомский понизил голос: — Самое время и нам весть подать, что боярство московское другого себе в великие князья просит…

— Кирейка?! Не тот ли басурманец-от, кто допрежде при дворе нашем служил?! — воскликнул Полуектов. — Первостатейный плут, за то но приказу великого князя и был одного глаза лишен. Нашел король-от кого посылать — смехота!

— Чтой-то развеселился ты седни не в мере?! Сидел бы молчком и слухал, об чем князья толкуют! — одернул его Кошкин и влил в себя очередные полведра. — Князь верно сказал: Казимир с Ахматом в нашем деле первейшие помощники. Надобно Ахмату челом ударить и так все разобъяснить, чтоб внял он нашему слову. Токмо тута и есть самая загвозда: подручника кой-какого к царю не пошлешь, а первородные бояре все на виду, их Иван с Москвы не выпустит…

— Ну эту загвозду мы живо разгвоздаем, — сказал Лукомский и обратился к Лыке: — Вели, князь, писца кликнуть. Все, об чем тут давеча говорилось, на бумагу переложим и потом с верным человеком ее к Ахмату переправим— вот и вся недолга!

— Верно! — радостно зашумели гости и вернулись к прерванному.

Вскоре явился писец. Он деловито уселся в углу, откуда сразу же потек густой чесночный дух.

— Пиши! — крикнул Лукомский, недовольно покрутив носом. — «Царю царей, властелину четырех концов света, держащему небо и попирающему землю, великому воителю, притужившему всех, имеющих колени, преклонить их, повелителю семидесяти орд и Большой Орды, славному Ахмату московское боярство челом бьет!»

— Лихо закручено! — восхитился Кошкин. — Ахмат от радости слюной истечет — любит славословие! Сидит в помете, а все мечты о почете.

Лыко гордо вздернул голову и буркнул:

— Про колени-то лучше зачернить, с него и остального довольно. Давай дальше.

— «Жалуемся, великий хан, на данника твоего, а нашего господина — великого князя московского Иоанна. Живет он не гораздо, с насильством и алчно ко многим, грабит нас и в дела наши во все вступается: уделы от нас отбирает и другим в кормление отдает, судить нам своих людей не велит, родословец сам кроит как хочет, а несогласных отчины и дедины лишает и в изгои гонит. Да что нас, бояр? Братьям своим…»

— Погоди! — остановил писаря Лыко. — Здесь вот что впиши: «Много обид к нам великого князя, всего не пропишешь. Слыхом слыхали мы, что сидит у тебя ныне короля польского посол Кирей Кривой, который допреж-де у нас на Москве служил. Так он тебе много чего может добавить, как Иван до нас стал быть лих». А теперь дальше.

— «Да что до нас, бояр? — продолжил Лукомский. — Братьям своим и то обиды чинит ради окаянных вотчин, несытства за-ради своего. Ладно б в мирские, в духовные дела тож встревает, у монастырей земли грозится отнять, чтоб иноки в одной туге жили. И то нам в удивление, царь, что ты хоть иной нам веры, а такого глума не чинил и святых старцев наших не зазирал…»

— Что-то мы, бояре московские, будто не золотоордынскому царю пишем, а мамке в подол плачемся, — сказал Кошкин. — Надобно, чтоб Ахмат не токмо нашу, но и свою обиду понял. — Он повернулся к писцу: — Ты вставь сюда, что тебя, мол, свово господина, наш князь не чтит, поминков богатых не шлет и выход дани меньшит. С нас же продолжает драть три шкуры, и, значит, добро наше не к тебе идет, а к его пальцам липнет. И еще укажи такое: он, твой данник, сам восхотел называть себя царем и самодержцем всея Руси, а такого титла мы, дескать, еще отродясь ни от кого не сдыхали.

Писец закончил скрипеть пером, и Лукомский продолжил:

— «И оттого что дело княжеское он не по старине ведет, великое наше земское неустроение выходит. Сам знаешь, что котора земля переставляет свои обычаи, та земля недолго стоит. А как нонешний великий князь все наши обычаи переменил, так какого теперь добра ждать от нас? И вот решили мы отдать все это дело в рассуждение твоей милости. Ты давал Ивану ярлык на великое княжение, так ты и забери у него, а отдай его брату Андрею, который до нас и до всей старины ласков и не будет томить нас голодом, ранами и наготою…»

— Андрея-то убери до времени, — снова вклинился Лыко, — пропиши просто: другому князю. И про голод тоже не надо: наши бояре, слава богу, не с голоду пухнут, с жиру… И закончи так: «А буде не отступится Иван от великого княжения добром, то силою заставь. Коли возьмешь нас к себе в подручники, то дело быстро содеется». Подписывать как будем?

Гости сразу же уткнулись в мисы, будто три дня не ели. Лукомский оглядел их и усмехнулся:

— Подпиши просто: «Подлинную челобитную писали и складывали важные московские бояре числом… до полуста, а писать нам свои имена пока неможно». Вели теперь, князь, перенести все поубористее на аксамит, да станем думать, как это письмо до Ахмата довести.

— А чего тут думать? — сказал Лыко. — Скоро мои люди с товарами в орду поедут, прихватят письмецо.

И сразу оживилось застолье. Один за другим содвинулись кубки, пошел шумный, пьяный говор. Из всех гостей только Яков Селезнев молчал и злобно щурил глаза. Лукомский подсел к нему:

— Почто вдашься, боярин? Али наша затея тебе не по нраву?

— Мне по нраву только сабля вострая! — ответил Селезнев. — Кровь казненных Митьки Борецкого да брата Васьки буквицами не смывается!

— Это ответ доброго рыцаря! — Лукомский похлопал его по плечу. — Только почему ты нрав свой доселе не выказал?

— Мой враг — не пустяк, сам знаешь. Нужно друзей-товарищев найтить, оружием изодеться. Время придет — выкажу… Погоди ужо…

— Да зачем ждать? — Лукомский наклонился к Селезневу и зашептал: — Завтра поутру Иван в свой загородный дом поедет. Места там лесные, глухие, а у меня людишки найдутся лихие. Взял бы их под свое началованье и свершил бы свое хотение.

Селезнев посмотрел на князя и единым духом осушил протянутый им кубок. Между тем застолье шло своим чередом. Лишь после полуночных петухов стали разводить гостей по разным углам обширного княжеского дома. Тут-то и обнаружилось исчезновение Лукомского, а о Селезневе никто и не вспомнил. Еле державшийся на ногах Лыко плюхнулся рядом с Кошкиным, которого не смогли вытащить из-за стола, и попытался выразить свою обиду: сбежал, дескать, от нас Лукомский, склонил к опасливому делу и ушел без объявления; нешто так делают? Но Кошкин соображал туго. Вскоре и самого хозяина свалила пьяная одурь. Теперь же, роясь в обрывках своих воспоминаний, Лыко чувствовал явную тревогу. «И кто он такой, князь Лукомский? — вопрошал он себя. — В Москве без году неделя, а обо всем знает. Надо бы Федьке наказать, чтоб разузнал о нем. Хоть и хороший с виду человек, да опас во всяком деле нужен…»

И не знал Лыко, что даже его пронырливый Федька ничего не сможет разузнать о королевском после, потому что не только в Москве, но и в самой Литве мало кто ведал об его истинном лице.

Лукомский происходил из мелких полесских князей. Дед его, показавший безудержную храбрость в Грюнвальдской битве, удостоился чести служить при королевском дворе. Отец тоже был не из робкого десятка и в случавшихся стычках с тевтонским орденом показал себя искусным воеводой. Однако сын не унаследовал доблести своих предков. Выросший при дворе, он с детства впитал в себя воздух дворцовых интриг, честолюбивых надежд, лжи и порока. Еще юношей он тайно перешел в католичество, сохраняя видимость православия для родителей и товарищей, на исповедях высказывал такие сведения из тайной жизни двора, о которых узнавал благодаря своему уму и острой наблюдательности, что обратил на себя внимание краковского епископа. К тридцати годам своей жизни Лукомский был доверенным лицом короля по Московии, тайным осведомителем епископа, а в глазах своих собратьев — одним из немногих православных, сумевших добиться прочного положения при дворе.

Война с Новгородом и неожиданная решительность действий Ивана III заставила Казимира почаще смотреть в сторону своего восточного соседа. Но все силы его были прикованы к югу, где шла отчаянная борьба за чешский престол между венгерским королем Матиашем Корвиным и сыном Казимира Владиславом. Между тем русского медведя необходимо было остеречь. В июле 1471 года в Большую Орду был послан пронырливый татарин Кирей Кривой, служивший прежде московскому князю, но изгнанный им за чрезмерное мздоимство. Кирей должен был склонить Ахмата к унии с Казимиром и подговорить его к совместному походу. В это же время в Москве объявился и Лукомский, посланный королем для разрешения споров, которые вели между собой русские и литовские порубежные князья. Однако главной его задачей было содействие затеянной унии. Впрочем, у папы римского, стоявшего за спиной короля, были свои дальние цели. Познакомил с ними Лукомского папский легат, на беседу к которому его пригласили перед самым отъездом в Москву.

«Святая римская церковь, — вкрадчиво говорил папский посланец, — пытается объединить всех христиан для борьбы с турками. И русским в этой борьбе должно принадлежать главное место. Папа устраивает брак московского государя с царевной Софией, надеясь, что та поможет склонить его на унию с нашей церковью, как то предусмотрено Флорентийским собором. Но признаюсь, мой друг, что надежда слишком слаба. Последние события показали, что в лице Ивана мы имеем перед собой хитрого, коварного и сильного врага. Поэтому делайте все, чтобы расшатывать его власть. У московского государя четыре взрослых брата. Вряд ли каждый из них не мечтает втайне о великокняжеском престоле. Найдите самого коварного из них, разожгите в нем честолюбивые замыслы, сделайте его знаменем всех недовольных, а их много в каждом государстве. Неумеренные честолюбцы, жадные мздоимцы, бесстыдные распутники, еретики, заблудшие — не гнушайтесь ничьей помощью: грех во славу божью — не грех. Не стесняйтесь в средствах и физическом устранении неугодных, включая и самого Ивана, но старайтесь не запятнать своих рук — святая церковь заинтересована в их чистоте. Народ — это стадо овец, а те не всегда понимают своего истинного предназначения — служить нам пищей и одеждой. Они сопротивляются и изливают свой гнев на пастырей, поэтому будьте крайне осторожны, мой друг».

В Москве у Лукомского сразу же появилось много знакомых. Одни хотели узнать о родственниках, живших в Литовском княжестве, другие спешили задобрить королевского посланца для своей пользы при решении порубежных обидных дел, третьи просто любопытствовали о жизни соседей. С их помощью Лукомский быстро разобрался в отношениях между членами великокняжеской семьи.

У Василия Темного было пять сыновей. Старшие — Иван и Юрий, с детства привлеченные отцом к государственным делам, рано вышли из-под опеки матери — великой княгини Марии Ярославны. Она же всю свою любовь перенесла на третьего сына — Андрея. Появление младших сыновей — Бориса и Андрея Меньшего не изменило привязанности матери, и немудрено: красивый, ловкий и статный юноша Андрей Большой вызывал общее восхищение. Все давалось ему легко, и младшие братья безоговорочно признавали его первенство. Иван — тот государь по закону, и чтить его нужно было, как отца, а Андрей — свой, близкий, присный, ему не только поклонялись, его любили.

О, Лукомскому был хорошо знаком этот род людей, щедро наделенных с рождения. Из них при счастливых обстоятельствах выходят великие мужи, а при несчастных, что случается чаще, — великие хульники и тлители. Их отвага превращается в наглость, гордость — в тщеславие, прямота — в грубость, ловкость — в изворотливость, острословие — в язвительность. Братья держали меж собой нелюбье, и Лукомский, узнавши об этом, решил влезть в доверие к Андрею Большому. Обстоятельства способствовали его намерениям: Иван Васильевич, уходя в новгородский поход, оставил стеречь Москву своего малолетнего сына и князя Андрея. Лукомский преподнес ему в дар рыцарское снаряжение, выполненное знаменитыми ганзейскими мастерами, и пожелал при этом быть неуязвимым от всех врагов. «От моих врагов немецкое железо бессильно», — ответил ему князь Андрей. Позже, за обедом, которым по традиции угощали посла, он уже в шутку продолжил: «Знатный твой дар, господин, только сам видишь, ни к чему он мне: в походы меня не берут, а московских баб стеречь лучше без железок». «В любви такие железки ни к чему, это верно, — подхватил Лукомский, — однако ты молод и походов на твой век хватит. Если, конечно, выдержишь нонешнюю осаду», — добавил он под общий смех.

Они стали часто встречаться на загородных прогулках. Там князь Андрей с интересом слушал рассказы Лукомского о последних событиях за рубежами Московского государства. В них неизменно присутствовали истории о борьбе за державный престол, причем Лукомский всегда был на стороне претендентов, обладающих сомнительными правами. Он восхищался отвагой герцога Бургундского, ведущего долголетнюю борьбу против тирании своего брата французского короля Людовика. «Герцога, чьи доблесть и воинское искусство позволили одержать недавно блистательную победу над королевскими войсками, называют теперь не иначе как Карл Смелый, и это имя, — подчеркивал Лукомский, — является сейчас самым модным в Европе». Он ставил в пример государственную мудрость Эдуарда, согнавшего весной этого года с английского престола своего слабоумного братца Генриха и приказавшего умертвить последнего. «Слабый государь на престоле — это несчастье для всего народа, и интересы всеобщего блага не дают ему права на жизнь». «Но как же закон и наследное право?» — слабо возражал князь Андрей. «А-а… — пренебрежительно махнул рукой Лукомский, — сила — вот лучшее право, так было всегда. Вспомни, как объяснил права на византийские земли нонешний султан Мехмед: „Оба берега Босфора принадлежат мне: тот, восточный, потому что на нем живут османы, а этот, западный, потому что греки не умеют его защищать“».

В перерывах между беседами с князем Андреем Лукомский охотно посещал московских бояр. Среди них было много недовольных строгой властью московского князя. Вскоре к местным недовольцам прибавились назначенные к высылке опальные новгородские бояре. Они не торопились в отведенные им места и под разными предлогами застревали в Москве. В пьяном застолье велись смелые разговоры, но в деле боярство всегда было трусовато. Этот вечер, когда ему наконец-то удалось составить письмо к золотоордынскому хану и подговорить Селезнева к нападению, был самым удачным за все время московской жизни. Когда стало известно, что великий князь сумел избежать ловушки, Лукомский почувствовал сначала только досаду — там неуспех, где дело наспех! Но когда заговорили о пленении предводителя разбойной ватаги, он не на шутку встревожился: ведь если Селезнев проговорится под пытками, то великий князь узнает, кто был истинным вдохновителем разбойного нападения. Конечно, можно надеяться, что ненависть Селезнева к Ивану не позволит выдать своих друзей, однако для меньшего опаса следовало бы запечатать его губы более надежным способом.

«Яшка-то зельно, видать, убитый, — рассуждал Лукомский, — иначе напрямки бы к пыточникам повезли. Подлечат его в загородном доме и отправят к Хованскому в подвалы, Оно, конечно, можно по дороге перехватить, дак и Иван не дурак — поостережется… Нет, ждать не след, надобно своих людей немедля в загородный дом посылать. Известно, подстреленная птица клюет больнее, ну, мы дак этому селезню и вовсе клювик оторвем!»

Он отдал необходимые распоряжения и засобирался к Лыке, чтобы закончить дело с жалобным боярским письмом.

А Лыко все еще отмокал и бродил по вчерашним спуткам, наконец понял: одному их не распутать. Послал за приказчиком Федькой и в ожидании его направился в трапезную палату. Большинство вчерашних гостей уже сидели на своих местах, будто и не вставали. Они встретили хозяина громкими и радостными криками.

— Тризну по великокняжеским людям справляем, — объяснил Кошкин, схватил со стола большую медную ендову и протянул Лыке: — На-ка, князь, потризнуй с нами. — Но, заметив недоумение на лице хозяина, добавил: — Аль не слыхал?

— Об энтом-от разве что глухие не слышали, да и таким-от на пальцах все разобъяснили! — нахально выкрикнул Полуектов.

Лыко сурово глянул на выскочку — после такого вскрика как признаешься в неведении? — и неопределенно мотнул головой.

— Хотел раб божий Иван… с господом богом встренуться, — затянул Дионисий, смотря на Лыку через лебединое крылышко, — ан не вышло… ибо сказал господь… ты разум мой отверже… аз же отрину тебя…

— А по-нашему, зря отринул, — икнул Кошкин, осушая свой кубок.

Хоть и невнятны были полупьяные речи, туман в голове Лыки стал постепенно рассеиваться. А когда прибыл вызванный приказчик да порассказал о разговорах в соседней корчме, Лыко и вовсе оправился. К приезду Лукомского он уже сиял, как новый грош. Судя по тому, как продолжалось застолье, гости не знали о причастности Селезнева к нападению на великокняжескую дружину, и Лукомский не стал им говорить об этом, лишь о вчерашнем письме напомнил. Пока Лыко хлопал глазами, выскочил к нему Федька и протянул шелковый лоскут:

— Все сделано, князь, по твоему слову: письмецо боярское на аксамите изложено.

Лыко удовлетворенно крякнул, взял лоскут и протянул Лукомскому:

— У меня дело не задерживается: коли сказано, то и сделано. Вот с ним, — указал он на Федьку, — и пошлем его по назначению.

Лукомский оценивающе поглядел на Федьку и сказал:

— Парень вроде бойкий, да хватит ли разумения? Сам, поди, знаешь, что цена сему письму не одна боярская голова.

Лыко потрепал приказчика по плечу.

— Чего-чего, а разумения у него с избытком! — И рассказал о Федькиной проделке с продажей соседского дома.

— Ловок, плут! — засмеялся Лукомский.

Но Дионисий неожиданно осудил:

— Человек он… разумный и ловкий… да ведь господа обманул… вместо службы ему… деньги на питие пущает… а это большой грех…

— Да ну? — удивился Лыко. — Я, сколь тебя знаю, все в этом грехе вижу. Если ж ты, божий слуга, свое добро на молитвы не изводишь, чего ж мирских за такое попрекать?

— Негоже хозяину такие речи гостю говорить! — обиделся потерявший свою важность Дионисий. — Мы пришли к тебе по-доброму, честь оказали, а ты?

Он посмотрел на Полуектова, ища у него одобрения своим словам, и тот согласно кивнул. Лыку этот кивок особенно возмутил.

— Это ты-то, трава придорожная, мне, князю, честь оказал? — Он тяжело задышал и рванул ворот рубахи — Ну-ка, убирайся с глав моих, покуда я голову тебе не открутил!

Полуектов мигом выскочил из-за стола. Дионисий тоже потянулся к двери.

— Спасибо за угощеньице-от, князь, — проговорил кланяясь Полуектов.

— Э-э… благодарствую… э-э… — начал было Дионисий.

— Иди уж, — махнул рукой Лыко, — за дверью доблеешь, а мне с князем договорить надо. Надоели, сил нет, — попытался оправдать он свою горячность, — цельных два дня, почитай, со стола не вылезают и пустое долдонят. Не поймут, что нашему делу посторонний глаз помеха… — Лыко огляделся по сторонам и наклонился в сторону своего приказчика: — Хочу я тебе, Федор, дело важное доверить — письмецо сие захватить и до самого царя Ахмата довести. Ва-ажное письмецо! Сполнишь дело — большим человеком сделаю, ну а предаться вздумаешь — жизни лишу и весь твой род под корень изведу! Понял?

— Чего ж не понять? Исполню как надо — мне жизня еще нужна, а честь не помешает.

Лыко протянул лоскут Федьке:

— Зашей в шапку, тут же зашей и не снимай ее даже в мыльне.

— Будь спокоен, князь, — сказал Федька, вспарывая подкладку, — мне не впервой письма таскать. Ныне даже Фрязин бумагу для лекаря доверил, только он пощедрей твоего оказался.

— Это для какого же лекаря? — вдруг насторожился Лукомский.

— Для великокняжеского. Он, сказывают, сейчас в евонном загородном доме разбойного главаря сшивает. Наша артель завтра туды по торговому делу заедет. Фрязин как услыхал про то, задрожал от радости, бумагу сунул и полную горсть серебра насыпал.

— Бумага при тебе? — протянул руку Лукомский.

— При мне. Да вить обещался доставить…

— Отдай! — Лыко стукнул кулаком по столу.

Федька выхватил из кармана свернутый уголком листок и передал Лукомскому. Тот повертел листок и сломал печать. Это было обычное деловое письмо с требованием срочной уплаты какого-то долга, и Лукомский хотел уже вернуть его Федьке. Как вдруг ему в голову пришла мысль, что случай дает счастливую возможность быстро и без особых хлопот устранить многознающего Селезнева — нужно было только намекнуть об этом Просини. «В жизни всяко выходит, — подумал Лукомский, приписав пару слов на письме итальянца, — враг лечит, а друг калечит». И сказал Федьке:

— Я тут свой привет лекарю приписал, доведешь до него, как обещался. Только не сам, а через кого-нибудь. Главное — письмо Ахмату береги, во все же другие дела не суйся. Вот, держи на дорогу! — И Лукомский сунул Федьке увесистый мешочек с деньгами.

Глава 3

ПОТЕХА

«…Веселые с мед, и с бубны, и с сурны, и со всякими бесовскими играми с иных городов торговые люди и веселые приезжают на тот великий день, а от того бесчиния великого и пьянства многие крестьянские души от пьянства и от убойства умирают…»

Из поповской челобитной

В тот же день, когда учинился разбой, в загородный дом великого князя прибыл под крепкой сторожей крытый возок. Объявился фряжский лекарь, а с ним стремянный Василий да прохожий Матвей, что упредил о разбое. Челядь шепталась по углам: вроде бы побитого злодея привезли для лечебы, — по ничего путного вызнать не смогла, так с пустыми охами и пошла спать. Вместе с нею стихли и приезжие.

Матвей прободрствовал почти всю ночь, но ничего опасного не выслушал. Рядом беззвучно спал стремянный великого князя, в соседних покоях по-иноземному высвистывал носом фряжский лекарь, на дворе время от времени протяжно перекликались часовые, под полом деловито пищали мыши — мирная ночная жизнь. Забылся Матвей лишь на склоне ночи, после вторых петухов, а вскоре мутные предутренние звуки просыпающегося дома вновь разбудили его. Замычали коровы на скотном дворе, заскрипел колодезный журавль, зашумели бабы в поварне, захлопали двери. Он полежал немного, не спеша оделся и вышел во двор.

Солнце уже встало. Его свет, разобранный подступившими елями в веселые и дружные снопы, яркими бликами сверкал на стеклах верхнего этажа, золотил гребешок недавно построенного вокруг дома частокола, ослепительно вспыхивал на бердышах часовых. Свежесть прозрачного осеннего утра разогнала последние остатки дремы, наполнила тело бодростью. Матвей пробежал через двор к сторожевой вышке, одним махом одолел ее свежеоструганные и все еще душистые ступени, остановился на верхней площадке и огляделся.

Вокруг разливалось широкое лесное море, в зеленую ткань которого вплеталось золото кленов, багрянец осин, нежная розовость бересклета. Над ложбинами, лугами и речными долинами висели белые клочья тумана. Рядом катилась Яуза, терпеливо ворочая водяные колеса мельниц, тянувшихся по реке до самого пристанища, а за ним разливалась широкая вода Москвы-реки, по которой уже бежали ранние лодчонки. Лесной покров, окутавший землю до самого окоема, изредка прорывался куполами церквей, островерхими звонницами и монастырскими постройками. Ближе всех казались стены Андронникова монастыря, опоясавшие холм на левом берегу Яузы. Там уже зазвонили к заутрене — ветер доносил слабые, по чистые звуки колоколов Спасского собора. Ниже по Яузе, у самого ее устья, виднелся небесный купол церкви Никиты Мученика. Дальше, за Москвой-рекой, хмурились чуть различимые башни монастыря Иоанна под бором, а все, что за ним, тонуло уже в синеватой дымке.

Правее Замоскворечья на высоком холме виднелся Московский кремль. Его башни, колокольни и терема, утопающие в зелени садов, казались издали ярким осенним букетом, перевязанным белой лентой. Воображение Матвея дополняло скрытую далью, но хорошо знакомую картину. Златоверхий набережный терем с его причудливыми башенками и переходами представлялся сказочным дворцом, вынырнувшим из речного омута и взобравшимся через зеленый подол на гребень холма. По краям, словно шлемы дальних сторожевых, высились купола церкви Иоанна Предтечи и Благовещенского собора. В среднем ряду взметнулись грозными палицами маковки Архангельского собора, церкви Иоанна Лествичника и Рождества богородицы. Еще ближе пронзали небо острые пики Москворецкой, Тимофеевской и Фроловской башен. И к этому могучему воинству из расступившихся окрест лесов бежали разделенные кривыми улочками боярские хоромы, избенки, церквушки, сбиваясь у стен в тугие кучи и распадаясь вдали от них на отдельные маленькие островки. Вся эта родная картина, заслоненная от солнца синей утренней дымкой, наполнила Матвея какой-то неизъяснимой радостью.

Спустившись с вышки, он озорно подмигнул пожилой скотнице, которая, осердясь, погрозила ему кулаком, ущипнул пробегавшую мимо упругую девку, отвесил смешной иноземный поклон суровому, не по-человечески заросшему ключнику.

— Чего кобелишься-то? — позевывая, спросил тот.

— Хочу испросить у тебя самого какого ни есть наилучшего заморского вина, — улыбнулся ему Матвей.

— Тебе мальвазии или бургундского? — колыхнулась борода.

— Лучше бы греческого.

— Твое вино на скотном дворе но желобку течет, там и проси, — отвернулся ключник.

— Да я же не себе, — схватил его Матвей. — Мне государского лекаря Синего-Пресинего угостить надобно.

— А по мне хоть и вовсе зеленого угощай, только от меня отстань.

Матвей согнал с лица улыбку и неожиданно грозно проговорил:

— И бросят тебя во тьму внешнюю, и будет там плач великий и скрежет зубовный, ибо алкал я, и ты не дал мне есть, жаждал, а ты не напоил меня…

— Постой, — повернулся к нему ключник, видимо убоявшийся такой кары, — платить-то чем будешь? — Он внимательно оглядел Матвея и задержал свой взгляд на его узорчатом, шитом золотом пояске.

Матвей возвращался к себе, прижимая к груди большой кувшин и придерживая им расходившиеся полы своей ветхой полурясы. Василий, хмурый спросонья, встретил его хриплым упреком:

— Шляешься невесть где и всю ночь как мошкарь-толкун мельтешил.

Они так и не подружились. Василий никак не мог привыкнуть к мысли, что чернец, бродяга, которого он еще вчера мог безнаказанно выпороть, стал его неожиданным товарищем. Стремянный великого князя — должность немалая, и сам он непростого рода-племени — сын удельного князя Верейского, который пусть не в близком, но все же в родстве с самим великим князем: приходится тому троюродным дядей. При такой-то чести какая радость службу с безвестником нести, который своей отчины-дедины не ведает? Все одно что петуху с соколом в небесах летать. Как ни хлопать крыльями, выйдет петушку только за курами бегать да червей из земли выклевывать.

Он презрительно посмотрел на Матвея, пытающегося приспособить под кушак обрывок старой веревки, и съязвил:

— А поясок-то свой, никак, в нужнике обронил?

Но Матвей насмешки не принял.

— На вино выменял, — спокойно ответил он, — пусть лекарь государский позабавится и любопытство свое умерит, а то сует нос во все углы и про разные дела пытает.

— И не жалко пояска-то?

— А чего жалеть? Мне его наш настоятель в дорогу дал. Коли встретит тебя, сказал он мне, дурной человек и пограбить восхочет, то, ничего не найдя, может жизни с досады лишить. Ну а коли поясок увидит, возрадуется и отпустит тебя на все четыре стороны.

— Выходит, не встретился тебе дурной человек?

— Выходит, так. Они теперь из лесов все по городам разбежались.

Василий нахмурил брови — как это понимать? Вроде насмешничает над ним чернец. Но Матвей дружелюбно сказал:

— Очисти горло да лицо разъясни — утро вон как лучится, а я пока нашего дружка спроведаю.

Сладкое, душистое вино не успокоило Василия. «Этот народец — дерьмовый, — думал он, глядя вслед ушедшему Матвею. — За душой ничего нет, а все одно прыть свою показать тщится. Напредложит всякого, чтоб дельным казаться. На поверку же — одна пустота выходит. Иван Васильевич, правду сказать, приучил к тому: кто ему речь говорит, всех слушает. Буде сойдется — в дело ставит, не сойдется — пускает мимо ушей, но не наказывает болтуна и суда ему не дает. А надо бы отваживать пустое говорить…»

Его мысли были прерваны неожиданным появлением синьора Просини, чей вид никого в Москве не оставлял равнодушным. К узкой желтой куртке, с трудом вмещавшей дородную плоть лекаря, были привязаны шнурками два зеленых рукава, через боковые разрезы которых проглядывала красная рубашка. Толстое чрево Просини окружал широкий пояс с привязными карманами. Доходившая до бедер куртка кончалась короткими изжеванными штанами, а из них торчали кривые ноги, одетые в черные чулки и казавшиеся особенно тощими по сравнению с бочковидным туловищем.

— Чисто петух! — ахнул Василий, вставая навстречу гостю, и, пока тот что-то оживленно говорил, размахивая руками, вспомнил, как в первые дни своего московского житья Просини, пытаясь исправить форму ног, подшивал паклю к изнанке своих чулок.

Поведал об этом изумленным москвичам толмач Пишка, первоначально приставленный к лекарю для изъяснения и обучения русскому языку. Просини оказался способным учеником, но своей чрезмерной пытливостью настолько измучил Пишку, что тот в отместку учил его словам, совсем ненужным в лекарском деле. Месть открылась, и Пишка был отставлен, а Просини до сей еще поры путал слова и заставлял нередко краснеть привычных ко многому московских боярынь.

— Ты, господин синьор, передохни маленько, — вклинился Василий в речь лекаря, — и объясни толком, чего хочешь. Быстро больно говоришь, не уразумел я.

— Я ехал Московию исправлять здоровье грандуче[11]московский Иван Васильевич. Вчера я лечил какой-то… веччо бронталоне, как это по-русски… а, старый хрыч! Теперь послан сюда лечить опасный вор, завтра, может, пошел лечить… карпо?

— Кого? — не понял Василий.

— Карпо, иль карпо. — Просини сделал пальцами рога и заблеял.

— Козу, что ли?

— Нет, муж коза.

— Козла, значит?

— Да-да, козел! Я послан сюда лечить опасный вор, а мне его не дают. Как я могу лечить без глаза? Я сейчас вставал и пошел на… корте… на двор, а меня не пускали. Здесь что… пригьоне?

— Чего?

— Ла пригьоне? — Просини изобразил пальцами решетку.

— Тюрьма, — догадался Василий. — Нет, здесь не тюрьма, это двор великого князя.

— Если не тюрьма, то пускайте меня. Или возверните меня грандуку. — Просини сложил молитвенно руки и просительно заглянул в лицо Василию: — Ла прего[12], язви тя в корень! У грандуче мой друг Антоний, он едет домой Венецья. Я поеду с ним. Я не хочу лечить козел, я не хочу сидеть тюрьма! Уразумел?

— Не совсем еще, — протянул Василий. — Ты скажи-ка мне, господин синьор, сколько денег тебе великий князь платит?

— Три рубля за месяц.

— А мне и полтины не выходит. Потому б я за твои деньги не токмо козла, гадюку бы ядовитую лечил. И другое возьми в рассуждение: тебе платят, значит, на службе состоишь. Куды надо — посылают, кого надо — лечишь. Так что обиды твоей в этом деле нет, не туды загибаешь…

— Туды твою растуды, — уточнил Просини.

— Тем паче! — сдержал улыбку Василий. — Сполняй свою службу смирно и не выкобенивайся. Теперь уразумел?

— Не понял. Что есть вы-ко-бе-ни-вай-ся?

— Ну это как тебе сказать?! — Василий покрутил растопыренными пальцами и передернул в недоумении плечами. — Словом, не трепыхайся…

— А сейчас понял! — оживился Просини. — Ты хотел сказать… нон джэларе… не мьёрзни! Так? Русский язык такой трудный, имеет такой длинный слова, по красивый слова! Не вы-ко-бе-ни-вай-ся, — протянул он с видимым удовольствием. — О, я уже знаю много красивый слова: лас-ко-сер-ди-е[13], о-халь-ник, со-ро-ко-уст[14]…

Василий затосковал, поняв, что быстро отделаться от лекаря ему не удастся. Избавление пришло внезапно: увидев входившего Матвея, он ткнул в него пальцем и оборвал Просини:

— Вот ему все расскажешь, что хотел, а мне недосуг: надо службу справлять!

— Давай поговорим, синьор лекарь, — сразу же отозвался Матвей. — У меня для тебя и гостинец припасен, — похлопал он по кувшину к явному неудовольствию Василия.

Третий час сидел Матвей с лекарем. За вином и разговорами время шло быстро. Сначала говорили о болезнях и лекарском деле. Просипи, подняв указательный палец и глядя поверх Матвея, важно поучал:

— Допрежде считали, что всякий болезнь происходит оттого, что в теле нарушился смесь… ликвидо… э… как это? Буль-буль-буль?

— Жидкости…

— Да, жидкости… Теперь считают, что всякий болезнь происходит от нарушения ход… элементо…

— Частиц…

— Правильно, так. Когда этот частиц выходит из тела, его надо убирать, так? Потому медичина стал очень страшный. Его главный струменто, — Просини похлопал по своим карманам, — ножик, иголка, огонь… Где болит — резай, где растет — коли, что нарвет — пали…

— По-твоему выходит, что лечить болезнь можно только снаружи? А если изнутри болит?

— О, тогда молись. Изнутри один бог знает, что делать.

— Как же так? — возражал Матвей. — У нас на Руси испокон веков и грызь, и ломоту, и сухотку лечат.

— Как лечат?

— Травами разными. У нас всяк травознай ведает, что боярышник, к примеру, и ландыш сердцу помогают, мать-и-мачеха — легким, крушина и ольховые шишки — желудку…

— Травами не лечат, а колдуют! — перебил Просини. — У нас тоже травы знают. Еще Альбертус Магнус[15]писал: сорви лилию, смешай с соком лавра, подложи под навоз, получишь червяк, посуши, сделай… м-м-м… полвэрэ… порошок и положи кому-то в одежда — тот человек никогда не заснет. Или настоять корень мандрагора и выпить — не станешь видным… Или положи в цветок роза горчица и повесь на дерево рядом с нога мышка — дерево не даст плод…

— Сказок много разных, — заспорил Матвей. — А травы — верное зелье и помощь большую дают, коли их правильно применять. Про ту же мандрагору пишут, что она боль утоляет и при болезнях почек помогает… «Ты бы лучше про это ведал, а не пустое молол», — добавил он про себя.

— Всякий трава — колдовский зелье, — не сдавался Просипи. — Мы у себя воюем с ла стрэго… ведьма. Мы их горим на костер, у вас их тоже много…

«И надо же, чтоб такое невежество было привезено сюда из дальней стороны, чтобы лечить самого великого князя! — думал Матвей, распаляясь неожиданной злобой. — Еще и деньги небось немалые за свою лечебу берет. А какой из него лекарь? Жги, режь, коли — мясник, да и только! Ишь за ворот закладывает и не хмелеет! Право, мясник. Глядит на меня и не видит — важный очень. Сидел бы я тут с тобой, индюком этаким, кабы не нужда! В отхожем месте и то рядом не сел бы, тьфу!»

Вдоволь наругавшись, Матвей тяжело вздохнул, налил полные кружки и, изобразив на лице улыбку, примирительно заговорил:

— Бог с ними, с ведьмами да с травами. Выпьем лучше за то, чтоб тебе в пашей стране хорошо жилось, чтоб здоровье нашего государя хорошо берег и себя не забывал, понял?

— Понял, понял, — растрогался Просини. — Ты добрый человек, Матвеек.

— Ну будь здоров!

— Пошел к едрене фене! — живо откликнулся Просини.

— Чего же ты ругаешься?

— Зачем — ругаешься? Мне так Пшика учил отвечать. Си стья бене![16] Пошел к едрене фене! — Он осушил залпом кружку, икнул и продолжал: — О, русский— хороший народ. У вас богатый страна, много мех, хлеб, мясо. Только в ваш страна мясо продают не на вес, а на глаза. У вас красивый женщина и крепкий мужчина. Вы добрые, только немного грубые и еще — у вас очень крепкий вино. Да-да!.. У нас пьют не меньше, но слабый вино, такой, как этот. Его много пьешь — пуз знать дает, — он похлопал себя по животу, — а голова ясный. Ваш мед пьешь, пуз знать не дает. Потом сразу ударяет по голова — бам-бам! — и сделался совсем дурак… А теперь я хочу пить твой здоровье!

— Не хватит ли, синьор трезвенник? — съехидничал Матвей.

— Нет, тебе хватит — у тебя пуз маленький. А у меня пуз большой, он мне еще ничего не говорит. Будь здоров, Матвеёк!

— Пошел к едрене фене! — с удовольствием отозвался Матвей.

Так сидели они, беседуя, когда во дворе послышались громкие звуки рога, вскрики и удары бубна. Подойдя к окну, Матвей увидел, что в распахнутые ворота вползает небольшой обоз. Впереди него шло несколько скоморохов: гудочник, гусельник, плясец и доводчик с медведем. Обитатели великокняжеского двора спешили навстречу, выкрикивая радостные приветствия, только местный священник истово плевался и, растопырив руки, пытался безуспешно задержать свою паству. Скоморошьи игрища были здесь, видно, не редкостью, потому что толпа привычно повалила в центр двора и стала образовывать полукруг. Туда же подъехал и возок скоморохов.

При первых звуках музыки Просини оживился, что-то быстро залопотал, попытался запеть. С пением не вышло, он подскочил к Матвею, оттолкнул его, начал открывать окно. Наконец после суматошной борьбы с запором оно отворилось, и в комнату ворвался свежий ветер с разноголосым шумом затеваемой потехи.

— Ого-го!.. — замахал руками Просини. — Веселиться будем тут, на том свете не дадут!

«Вот и тебе, знать, дурь в голову ударила, — подумал Матвей. — Пора усугублять!»

Он наполнил кружку вином и протянул Просини. Тот выпил, утерся и посмотрел на Матвея:

— А ты что же?

Матвей покачал головой, запахнулся — ему стало зябко. Просини застыл, что-то вспоминая, потом вдруг опять засуетился, расстегнул куртку, снял ее и протянул Матвею:

— Не вы-ко-бе-ни-вай-ся, Матвеек! — отчетливо проговорил он. — Возьми мой куртка и грейся.

За утро Матвей уже успел попривыкнуть к странностям речи своего собеседника. Удивили его не слова, а забота великокняжеского лекаря. «Может, ты вовсе и неплохой человек, — подумал он, кутаясь в куртку и ощущая ее непривычный запах, — но упоить я тебя должен сейчас обязательно! Чтоб не путался под ногами и дела нашего не портил. Так что не обессудь…»

Он снова налил вина и сказал:

— Во Фрязии искусный и добрый народ. Выпьем за твою родину, синьор!

Глаза Просини увлажнились, он всхлипнул и стал что-то тихонько бормотать. Матвей встал и подошел к окну. Во дворе уже все было готово к началу представления — замолкли гудочники, стихли зрители. Дюжий поводчик, взобравшись на камень, объявил, что показ будет про то, как новгородцев от латынянства отвратили.

— Пришедши латинский бискуп на новгородскую землю! — крикнул он.

И, откуда ни возьмись, явилась ряженая коза. «Бискуп» стал громко мекать, что должно было означать латинскую проповедь.

— А ины новгородцы слушать его богопротивные речи стали, — продолжал поводчик.

Стоявший до этого спокойно медведь поднялся на задние лапы, начал прислушиваться и вдруг заворчал — сначала тихо, утробно, потом перешел на рев. Вскоре они с козой ревели во все свои глотки, а толпа стала хохотать. И чем дольше они ревели, тем громче хохотали зрители.

Потом рев оборвался, а за ним стал стихать и смех.

— Исправься, вотчина новгородская! — провозгласил поводчик.

Медведь яростно замотал головой и снова заревел. Коза, приподняв верхнюю губу, изобразила улыбку и одобрительно закивала.

— Не хочешь повиниться, я те проучу! — Поводчик живо скинул зипун, под которым оказалась рубаха, размалеванная под кольчугу, вывернул наизнанку колпак, ставший похожим на боевой шлем, взял деревянный меч. А подбежавший гудочник нахлобучил на медведя рваную соломенную шляпу и воткнул в лапы метлу. Бойцы стали неистово махать своим оружием, причем медведь, к общему удовольствию толпы, направлял метлу совсем в другую сторону и убегал от поводчика.

— Вот вояка! — слышались возгласы.

— А и новгородцы не лучше. Торгаши да резоимцы[17] — куды им супротив нас воевать!

— Сказывают, как рать увидят, так по закустовьям рассыпаются…

Кончилась битва тем, что медведь, отбросив метлу и шляпу, пустился наутек под свист и улюлюканье толпы. А потом наступило всеобщее веселье. Заиграли гудочник с гусельником, вышел в круг плясец, ставший выделывать разные колена, вскоре ему начал помогать возвратившийся медведь, и поводчик тоже не удержался — пошел по кругу вприсядку.

В перерыве скоморохов стали одаривать. Притащили разной снеди, живую курицу, жбан с пивом, а от боярыни прислали рубахи. Скоморохи подкрепились и начали второе действо.

— Ну-тка, Мишенька, покажь, как красные девицы белятся, румянятся, в зеркальце смотрятся, прихорашиваются! — выкрикнул поводчик.

Медведь сел на землю, стал вертеть перед рылом одной лапой, означавшей зеркало, а другой морду тереть.

— А как бабушка Ерофеевна блины на масленой печь собралась, блинов не напекла, только сослепу руки сожгла да от дров угорела?..

Мишка начал лизать лапу, ворчать и мотать головой.

— И как старый Терентьич из избы в сени пробирается, к молодой снохе подбирается?..

Медведь засеменил ногами, запутался и растянулся на земле.

Каждая медвежья выходка сопровождалась громким смехом. Зрители сами стали задавать вопросы, пытаясь перекричать друг друга, так что скоро во дворе поднялся сплошной гвалт. Поводчик посмотрел вокруг, потом подошел к медведю и что-то шепнул ему на ухо. Тот постоял в раздумье и вдруг страшно заревел. Его рык сразу же перекрыл голос толпы, и испуганные люди умолкли. Представление продолжалось…

Матвей, увлеченный потехой, попервости забыл о Просини и вспомнил о нем лишь к концу пляски скоморохов. Обернувшись, он увидел, что Просини мирно посапывает, уронив голову на стол. Похоже, что дело сделалось, и лекарь на несколько часов был выключен из того, уже нескоморошьего, представления, которое здесь могло произойти.

С приходом обоза предстояло немало забот, по Матвей все еще стоял у окна. Так трудно было оторваться от ласки не по-осеннему теплого солнца, красочного зрелища и людского ликования! Скоморошьи игрища издавна связывались в его памяти с большими праздниками: святками, масленицей, троицей, с обильным застольем, с широкой по-русски гульбой. Детство его, прошедшее в иночестве, не было богато развлечениями, тем ярче жили в нем воспоминания о народных празднествах. Задумавшись, он не сразу обратил внимание на тихие шаги, которые выдавало лишь легкое поскрипывание половиц. Не слышал он и шарканья по двери, не видел, как она стала медленно отворяться. Только когда негромко скрипнули ее петли, обернулся он и заметил руку, в которой мелькнул белый листок. Мелькнул и прошелестел на пол. Рука исчезла, будто ее и не было, а Матвей застыл, как во сне, когда надо бежать и не бежится. Наконец он стряхнул с себя оцепенение и с криком: «Эй, погоди, кто там?» — кинулся к двери. Рывком отворил ее и выбежал в сени. В них уже никого не было, только с лестницы, что вела во двор, донеслись быстрые шаги.

Матвей бросился на топот, но обладатель руки оказался проворнее — лестница была уже пуста. Стражник, поставленный охранять вход, стоял шагах в полустах, следил, вытянув шею, за представлением и гоготал, позабыв обо всем на свете. Пробеги мимо него леший — и того бы не заметил. Матвей бесполезно покрутился во дворе, медленно вернулся в комнату и поднял с пола небольшой лоскут бумаги. Он был сложен клином и запечатан с острого угла. На Руси так не складывали. Поколебавшись малость, Матвей вскрыл письмо. Оно содержало несколько строк, написанных латинскими буквами, а заканчивалось двумя словами, почему-то встревожившими его. Они сразу врезались в память Police vercol[18] Было заметно, что писала их иная рука, да и чернила, похоже, были иными. В конце письма стоял небольшой оттиск восьмилучевого креста.

«Вот незадача! — подумал Матвей. — Как это понимать? Письмо предназначается, должно быть, для Просини — он здесь единственный чужеземец. Но почему передали тайно, а не в руки? Значит, не хотели, чтобы Просини или кто-либо другой видел посланца… Кто же он такой? Тот, кто знал, что Просини находится в этой комнате. Но эта комната не его. Как могли узнать, что он здесь? Может быть, видели в окне? Но он у окна и не был, только открывал его. У окна стоял все время я… А… на мне была его куртка, и, значит, меня могли принять за государского лекаря. И могли ошибиться только те, кто прибыл с обозом, — здешние-то нас знают в лицо… Сколько их, обозников? Десятка полтора, не более. Скоморохов долой — они все время на виду. Остался десяток… Рука была небольшая, шаги легкие, человек быстрый; значит, надобно искать человека невеликого роста и сухого — такого из десятка выбрать нетрудно. Считай, что нашли его, что ж из того? Прознаем, от кого он, письмо разгадаем, а там уж видно будет…»

Матвей спустился во двор, когда представление закончилось и толпа нехотя расходилась. Стражник уже стоял на месте и покрикивал на проходивших, восполняя излишним усердием свое недавнее отсутствие. Матвей попенял ему и спросил про Василия. Тот указал на дальний угол двора, где сгрудились обозные возки.

Василий стоял рядом с цыганистым человеком, лицо которого было завешено черной, словно завитой, бородой.

— Обозный старшой, — кивнул в его сторону Василий. — Щуром прозывается, человек в своем деле известный.

— Бог в помощь, — поприветствовал его Матвей. — Почто в наши края пожаловал?

— Да вот отправляемся в Орду со товарищи на осеннюю ярмарку и решили хозяйку спроведать, гостинцев привезти и наказ от нее взять: мы ее торговое дело, почитай, уже два года в Орде ведем.

— Мы — это кто?

— Все наше товарищество торговое: я с сынком, братья Роман да Тишка Гром, Иван и Демид Шудебовы из Димитрова, Федор Лебедев да Митька Черный — приказчики боярские.

— Артель давно сколотили?

— Еще весной сговор был, люди все известные.

— Скоморохи тоже с вами?

— Нет, что ты? Путем пристали, и все незнакомые. Не наши, видать, московские, а походные скоморохи.

— Ну, удачи тебе в делах, — сказал Матвей и обратился к Василию: — Пойдем на говорку! — Когда они отошли от Щура, Матвей продолжил: — А дело вот какое. Пока скоморохи потеху творили, кто-то тайно подбросил письмо в комнату, где мы с лекарем сидели. Написано вроде для Синего-Пресинего, а прочитать неможно. Подбросил, должно быть, кто-то из обозных, и надобно того человека сыскать.

— Как же сыскать?

— Всю эту щуровскую артель распотрошить надо. Ищи человека сухого, легкого и ростом невеликого. Я же в монастырь подамся, — Матвей махнул в сторону Андронникова монастыря, — там старцы ученые, всякие письма читывали. Да накажи, чтоб никого за ворота не выпускали, пока не вернусь. И чтоб службу несли с тщанием, а то вон нерадивец, — Матвей указал на стражника у лестницы, — глазел на скоморохов и человека с письмом в покои пропустил, а так негоже…

И было сказано это так быстро, что Василий поначалу всего и не уразумел. Матвей уже мчался к монастырю, а тот в недоумении стоял посреди двора и морщил лоб. «Чего это он тут начирикал: и как артель трясти, и как службу нести… Дожил князь до холопьих указок…» Потом махнул рукой и решил начать сыскное дело. Из всех артельных только трое подходили под описание Матвея: Пронька — сын Щура, Демид Шудеб и Митька Черный. Василий приказал стражникам привести их и стал думать, как учинить расспрос. Почин решил сделать с Демида: нездешний — припугнуть можно и кое-где почесать для острастки.

Демид вошел без опаски, смотрел смело, вроде бы даже с усмешкой. Василию это не поправилось, и он начал прямо:

— Письмо от кого вез?

— Како письмо?

— Ты дурака-то мне не валяй! Говорить будешь?

— Буду.

— От кого письмо?

— Како письмо?

— Дурацкий ответ! — посуровел Василий.

— Так ить каков вопрос…

Василий стал закипать яростью, миг — и она охватит его с головы до ног. Так вспыхивает сухая еловая ветвь: пламя робко лизнет первые бурые иглы, а потом с шумом взовьется ввысь, разом охватив все тысячи ее маленьких поленьев.

— Глумишься, торгаш! — прошептал он. — Над государевым слугой глумишься! — Василий сжал кулаки и шагнул к Демиду.

Тот, однако, не дрогнул, даже голос взвинтил:

— Ты, господин слуга, глазами на меня не зыркай. Мы служим великому князю Юрию Васильевичу, и судить ты нас не можешь. Тем паче что вины за нами нет. Так что зубы расцепи, не ровен час, скорыньи[19] лопнут!

— Я сначала твои проверю! — Василий ткнул ему кулаком и кивнул стражникам: — Всыпать двадцать плетей!

— Ничего, — утерся Демид, — мы стерпим, только отсыпать в твою сторону втрое будем.

Иван Шудеб, увидев, как стражники потащили брата, кинулся со всех ног к хозяйке. Быстро разыскал ее, бросился в ноги:

— Матушка-боярыня, заступись! Брата родного ни за что ни про что на твоем дворе убивают. Мы к тебе с открытой душой, подарков от Юрия Васильевича привезли, нас же, как татей, пытать вздумали! Шудебы — гости торговые, известные и честные, за что же позор принимать?

Алена знала Шудебовых. В прошлом году, когда Иванова брата Юрия свалила (который уже раз!) сухотная болезнь, они поехали навестить его в Дмитров — небольшой торговый городок на берегу славной речушки Яхромы. (Говорили, что в давние времена подвернула здесь ногу княгиня Долгорукая и охнула: «Ой, я хрома!» С тех пор и стала река Яхрома.) Тогда среди именитых торговых гостей, сделавших им богатые подарки, были и братья Шудебовы, и Юрий Васильевич, указав на них, пошутил: «Вот моя парочка-выручалочка». Видать, нередко в их мошну заглядывал. Припомнила это Алена и тут же послала за Василием и Демидом.

Василий же в это время Митькой Черньш занялся. Робким и боязливым оказался Митька: глаза страхом залиты, губы дрожат, однако ж опять ни в чем не признается. Надоели Василию пустые речи, двинул он Митьке слегка под дых — у того дыхание зашлось, слезы на глазах выступили. Рухнул он на колени: «Не губи, воевода, все расскажу!» Сорвал с головы мурмолку, вспорол подклад, достал и протянул небольшой шелковый лоскут, испещренный какими-то значками. Пока рассматривал Василий непонятные письмена, пришли от боярыни, и пришлось ему прерывать свой расспрос.

— Ты по какому праву гостей моих позоришь? — строго встретила Алена.

— Дело, боярыня, государское, — оглядел присутствующих Василий, — не волен я при всех говорить.

— Мы дел твоих знать не желаем, но государские дела чистыми руками творить надобно. Коли сделаешь что не по пригожу, так и государю твоему бесчестье.

В это время привели Демида, взъерошенного, расхристанного.

— За что это он тебя? — участливо спросила Алена, увидев вспухшее лицо.

— Так и не понял, боярыня, — облизнул разбитые губы Демид. — Все про письмо какое-то пытал, а я ничего ведать не ведаю…

— И в кого ты только уродился, князек? — покачала головой Алена. — Отец твой, Михаил Андреич, кроткий да набожный, мухи не обидит, а ты как наш дворовый петух — девкам моим все ноги исклевал.

— Постой, боярыня! — обиделся Василий. — Негоже тебе насмешки строить. Они вон под торгашеской личиной крамольные письма перевозят и втихаря их подбрасывают. На-кось, погляди. — Он протянул отобранный у Митьки лоскут.

Та повертела его по-всякому и озадаченно спросила:

— Что здесь прописано?

— Пока еще не ведаю, — важно ответил Василий, — но только непременно крамола какая-то, иначе в подкладе не хранили бы…

— Позволь, боярыня, слово сказать, — вмешался Иван Шудеб. — Никакой крамолы тама нет, это обычная грамотка купеческая. Мы, чтобы деньгу свою не трясти по дорогам, сдаем ее менялам, взамен получаем грамотку, а в другом городе сызнова ее на деньгу меняем. Так что когда он эту грамотку взял, то товарища нашего среди бела дня ограбил!

— У кого взял? — грозно спросила Алена.

— У Митьки Черного, — негромко ответил Василий, — но сильно не бил, так, только для испуга.

— Придется мне, видно, в ледник тебя определить, — сказала Алена, — чтоб пылу-жару поубавить, а то всех моих гостей перебьешь.

— Я своему государю верой-правдой служу! — вскричал Василий. — К стремени евонному приставлен, а ты…

— Вот и ходи у стремени, — оборвала Алена, — а в дела, что розмысла требуют, не суйся, не по тебе это! Так и государю скажу. Иди покуда, и боле чтоб не дурил, а то и взаправду в ледник посажу!

Побитым псом возвращался Василий, полный стыда за свою оплошность и обиды от сотворенных над ним насмешек. Стыд, правда, скоро прошел — Василий был к нему не приучен. Но прошел не бесследно: затуманил голову гневом, замохнатил сердце злобой. На всех разгневался, на всех озлобился и, пока шел по двору, честя своих обидчиков, отругал одного пригревшегося на солнце дружинника, турнул другого, расположившегося на бревне с обеденной миской, с руганью накинулся на сидевших у своего возка и мирно беседующих скоморохов:

— Принесла вас сюда нелегкая, только вшей натрясли, захребетники[20] поганые.

Те затихли, съежились, только поводчик, мужик со смелым и независимым взглядом, проговорил:

— Срамно глядеть на тебя, ей-богу! Аки пес лаешь на всех без разбору!

Василий поднял было плеть, чтоб проучить глумника, но тот лениво повернул голову и сказал:

— Михайло Иваныч, ну-тко шугани его отсель.

Медведь не спеша поднялся, покрутил головой, заурчал, будто представление продолжалось, и медленно пошел на обидчика. Василий был не из робких, а гнев, застилавший рассудок, требовал выхода. «Свалю косолапого или лягу, но не отступлю!» — решил он и застыл, сцепив зубы. Он уже ощутил на своем лице зловонное дыхание зверя и решил было первым броситься вперед, однако наблюдавший за ним поводчик дернул медведя за цепь и проговорил:

— Храбрый ты воин, зря не скажешь, и духовитый. Только нечего из-за своей обиды на весь свет волком смотреть, не ровен час, в капкан попадешь.

Василий после напряжения, когда он готовился к схватке, вдруг успокоился, постоял, махнул рукой и пошел прочь.

— Постой, — крикнул ему поводчик, — иди-тко, что скажу!

Василий медленно поворотился.

— Есть у меня зелье одно лечебное, всякую душевную хворобу враз лечит. Эй, Тимошка! — мигнул он небольшому ладненькому скомороху, что давеча плясал в потехе.

Тот закопошился в возке и протянул кружку.

Темная маслянистая жидкость пахнула травами и обожгла огнем. У Василия попервости в горле перехватило, но вскоре по нутру разлилась приятная теплота, сладко задурманилась голова. Он привалился к возку и стал слушать неторопливую речь одного из скоморохов, прерванную его появлением.

— Не поверил старик молодой жене. Я, думает, про твою верность ко мне доподлинно выведаю. И решил свой мужской приклад в красный цвет выкрасить. Увидали это его товарищи и спрашивают: «О безумный и несмышленый старик, матерой материк! Почто свое естество стариковское кармином пачкаешь?» Тот и отвечает: «Вернусь от вас домой и пойду со своей молодой женой в баньку. И коли спросит меня молодая жена о том же, заставлю разобъяснить, у кого она иного цвета видела».

— Ого-го-го! — загоготали скоморохи.

«Вот у кого легкая жизнь, — думал Василий, смотря на смеющиеся лица. — Всего и забот-то покривляться да позубоскалить. Коли не то сказал или сделал что не так, беды для них нет — что с веселого возьмешь?! Мне же за всякий шаг шею нагреть могут — такая служба!» И, словно угадав его мысли, скоморохи стали говорить о своих бедах: вспоминают-де их лишь по веселью да по пьянке великой, а в иное время взашей гонят и глумятся всяко. Пуще всего чернецы обижают: не велят ватагами ходить, ряжеными рядиться, в храмы божьи не допускают…

— Ну ладно, братва, — прервал разговоры старшой, — только-то и забот у нашего гостя — жалобы потешные слушать. Погостили, пора и честь знать. Путь нам неблизкий, а дело к вечеру идет. Что, воевода, отпустишь нас или власти твоей в том нету?

— У государского слуги на все власти хватит! — начал было строго Василий, но усмехнулся и разрешил: — Валяйте, тута и без вас делов хватает.

— По обычаю, посошок бы надобен на дорожку, да вот беда — все паше зелье кончилось. — Поводчик почесал голову. — Раз ты подобрел, так, может, и вина велишь подать?

— Ладно! — тряхнул головой Василий. — Придется свой долг ворочать. Разыщите мне ключника и к погребу приведите. Я сейчас там буду.

Скоморохи бросились на поиски, а Василий направился к воротному стражнику и приказал выпустить скоморохов.

— Блох от ихнего зверья много, — добавил он шутливо, — скоро весь двор заполонят.

У винного погреба его уже ожидал мохнатый ключ-пик.

— Почто звал? — хмуро поклонился он Василию.

— Плесни веселым людям на дорожку.

— Чего плескать? — так же хмуро спросил ключник.

— Отворяй погреб, посмотрю, что есть, а заодно проверю, как государское добро бережешь.

Ключник вынул из-за пояса громадный ключ, прикрепленный для верности к толстой цепи, и стал отворять дверь.

— Ишь орудие! — покачал головой Василий. — Не ключ, а кистень добрый. От разбойных людей бережешься, что ли?

— Теперь разбойных мало, — прогудел ключник, — теперь свои больше грабят.

— Ну-ну, поговаривай! — посуровел Василий. — Шевелись больше, чудо-юдо!

Наконец замок открылся. Из распахнутой двери пахнуло влажным холодом и винным духом. Ключник неторопливо повесил ключ на крюк, вбитый в притолоку, засветил огонь и стал спускаться по выщербленным каменным ступеням. За ним последовал Василий и медвежий поводчик. Вскоре достигли низа. Неровное пламя факела вырывало из темноты ребристые бока больших бочек.

— Показывай, что у тебя тут! — приказал Василий.

Ключник начал тыкать по сторонам:

— Тама мед и вино церковное, тама фряжские вина и греческие, тута пиво разное: сборное, поддельное и простое, здеся уксус и квас ячный, вона — вишни и яблоки в патоке, а ближе всего — воды вишневые, брусничные и яблочные. Всего семьдесят полных бочек и тридцать неполных. Куды вести?

— Нам водичка брусничная ни к чему, до меда веди, — сказал Василий.

Направились в дальний конец. Ключник подошел к одной из самых больших бочек, взял кувшин и нагнулся к затычке. В дно кувшина ударила пенная струя. Наполнив его, ключник стал затыкать бочку и вдруг услышал глухой стук. Повернув голову, он увидел искаженное болью лицо великокняжеского стремянного, который стал медленно валиться на пол. Ключник резко поднялся, но тут же на него обрушился страшный удар, ему на мгновение показалось, что голова его раскололась на две половины, и это было последнее ощущение, перед тем как провалиться во тьму…

Поводчик спокойно перешагнул через тела своих жертв, взял кувшин и стал подниматься наверх. У двери он остановился, так же аккуратно повесил ключ-кистень на свое место и вышел во двор.

— Поторапливайтесь, ребята! — крикнул он копошившимся у возка скоморохам. — Сейчас только вино снесу, и поедем!

— Слышь, дружина! — подошел он к стражнику, охранявшему вход в покои. — Воевода ваш приказал кувшин вина отнести лекарю. Сам понесешь или мне идтить?

Стражник видел, как скоморох спускался с Василием в погреб, и равнодушно спросил:

— А сам-то где?

— В погребе застрял. Они там с ключником пробу государскому меду делают! — хитро подмигнул поводчик.

— Иди ужо, — махнул рукой стражник, — да вертайся тут же.

Поводчик стал подниматься в покои. Отворил дверь одной из комнат, заметил спавшего лекаря, вошел и поставил кувшин на стол. Огляделся по сторонам, увидел дверь, ведущую в соседние покои, заглянул туда. Дальний угол комнаты был завешен пологом, за которым слышалось негромкое посапывание спящего человека. Поводчик вынул широкий нож, скрытый полою кафтана, бесшумно подошел к пологу и резко отодвинул его…

Глава 4

ТЕНЕТА

И нет конца! Мелькают версты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!..

А. А. Блок. «На поле Куликовом»

Матвей спешно гнал коня к загородному дому по узкой лесной дороге. Деревья испуганно жались к ее краям и нехотя расступались перед всадником, словно пытались своими телами преградить ему путь. Они хлестали ветвями, кололись сучьями, дыбили свои корни под ногами мчащегося коня, но Матвею было не до того — на его груди хранилась разгадка письма к Просини, сделанная старцем Андронникова монастыря. Давным-давно, более тридцати лет назад, прибыл этот старец из далекого Царьграда вместе с митрополитом Исидором. Долгое время состоял митрополичьим писцом, был вместе с ним на позорном Флорентийском соборе[21] и не оставил его даже потом, в темнице, где оказался папский прислужник, предавший православную церковь. Когда Исидор бежал, бросив всех своих помощников и друзей, многознающий писец предпочел укрыться в тихой обители. Укрылся да так и остался в ней, надолго пережив своих неожиданно быстро исчезнувших товарищей по митрополичьей службе.

Старцу не составило труда прочитать привезенное письмо. Самыми значащими в нем оказались два приписанных слова, которые с самого начала тревожили Матвея. «Добей его!» — грозно требовали они, а знак восьмилучевого креста, стоявшего за ними, указывал, что приказ исходит от важного лица и должен быть безоговорочно исполнен так, как если бы его отдал сам папа. Матвей, узнавши разгадку, сразу же погнал коня к загородному дому.

«Просини, выходит, папский соглядатай, — рассуждал он, — вхож завсегда к самому великому князю и к его близким, значит, многие неявимые дела московского двора становятся известными Риму. Окроме того, папа сможет многое у нас переменить, ежели надумает через лекаря извести великого князя и весь его род. Нет и не было никогда проку нашей земле от чужеземных гостей, а мы все одно: своих глупим, чужих голубим. Ну ничего, скажем государю про Синего, он его живо перекрасит… Главное сейчас другое — вызнать, кто дал приказ лекарш погубить Яшку? Приказ был вписан новой рукой и не теми чернилами, — значит, писал его другой человек. Может, тот, кто дал весть о вчерашнем выезде великого князя?.. Но писал, похоже, не русский — уж очень уверенно латинские литеры прописаны. Как ни гадай, нужно, первое дело, найти подбросившего письмо — у него кончик всей цепочки. Ухватим кончик — и по сцепкам пойдем, их не так много… Только бы успеть, пока злых дел не натворили!» И Матвей снова опустил плеть на бока хрипящего коня.

Постепенно лес стал редеть, дорога расширилась и вывела на опушку, с которой открылся загородный дом великого князя. От его освещенных красным вечерним солнцем построек — теремной крыши, луковицы домашней церкви, сторожевой вышки — веяло таким мирным покоем, что Матвею, возбужденному бешеной скачкой и своими опасками, стадо даже обидно. «Спят они все там, что ли? — рассерженно подумал он, увидев раскрытые нараспашку ворота. — Так и есть, сонное царство, только глаз один растопырило! Ведь наказывал никого не выпускать, они же, как нарочно, растворились — заезжай, выезжай, кто хочет!»

Воротный стражник, услышав конский топот, вышел к дороге и, заслонившись рукой от солнца, стал рассматривать приближающегося всадника. Наконец признал и пошел прочь, медленно и лениво, как ползают на солнце сонные зеленые мухи. Матвей проскочил во двор и осадил коня у лестницы, ведущей к верхним покоям. Поприседал, чтобы размять затекшие ноги, и осмотрелся.

Правый угол двора был расцвечен малиновыми кафтанами великокняжеских дружинников, коротавших свое утомительное безделье. Ближе к середине стояли возки с товарами прибывших купцов. Здесь было малолюдно: на одном из возков качался охранник, уронивши на грудь свою рыжую голову, а рядом с ним стоял высокий купец в красной шапке и равнодушно смотрел в сторону Матвея. «Федька Лебедев — ярыжка и бабник, но удачливый!» — сразу же вспомнил Матвей слова Щура и перевел взгляд. Невдалеке от артельного добра мирно паслась скоморошья коза, набирая силы для следующей потехи. Тут же сидел медведь, он лениво водил рылом, пытаясь отогнать одолевавших мух. На обочине выездной дороги стоял безлюдный скомороший возок. Впряженная в него сытая и ладная лошаденка игриво потряхивала головой и выказывала явное нетерпение. «Никак, скоморохи ехать куда наладились», — подумал Матвей и спросил о Василии у стоявшего рядом стражника.

— До погреба пошел, — махнул тот рукой, — мед пробовать. Пошел злой такой, таперича подобрел и мед выслал лекарю на угощение.

— С кем выслал? — насторожился Матвей.

— Та с веселым же, хто ведмедя водит.

Словоохотливый стражник хотел еще что-то оказать, во в это время сверху, из ближних покоев, раздался пронзительный, испуганный вопль. Матвей вздрогнул, замер на мгновение и бросился по лестнице наверх. Вопль будто разбудил сонное царство — захлопали окна, забегали люди. Из-под липы, стоявшей неподалеку от ворот, метнулся к выездной дороге высокий человек и, прыгнувши в возок скоморохов, наотмашь стеганул лошаденку. Та осела под ударом, сорвалась с места и понесла в открытые ворота.

А наверху Матвея снова встретил протяжный крик, перешедший в хрипение. Сомнений не было — он шел из комнат, где поселили приезжих. Матвей поспешил туда, проскочил мимо проснувшегося, обалдело глядевшего лекаря и отворил дверь в соседние покои. В дальнем углу, у кроватного полога, он увидел своего нового знакомца Семена, нависшего громадой над медвежьим доводчиком и железной хваткой сжавшего ему горло. Поводчик издавал последние хрипящие звуки, в его вылезших глазах застыл ужас, а обмякшее тело уже не держалось на ногах. Матвей повис на руках Семена и крикнул:

— Ослобони! Он нам живой нужен!

Семен нехотя развел руки, и поводчик рухнул на пол.

— Экий медведище! — укорил Матвей, — Не поспей, удушил бы…

— А цего он засапожником махает! — Семен пнул лежавший на полу нож и стал сокрушенно рассматривать порезанную руку, из которой сочилась кровь.

— Ничего, мы тебе руку враз направим, — успокоил его Матвей. — Хорошо, что еще так легко отделался. Ведь од мог тебя вовсе порешить и на свиданку к Яшке Селезневу отправить…

— Да рука цто? Рукав разодрал, сука! — Семен обиженно показал на окровавленный лоскут своей новой рубахи.

Уже больше суток вчерашний случайный попутчик Матвея был для окружающих раненым предводителем разбойных людей, учинивших нападение на великокняжескую дружину. Уловка эта, придуманная на тот случай, если не удастся устеречь покусителей на жизнь Селезнева, не оказалась зряшной. Семен долго пролежал на скрытой пологом постели, время от времени проваливаясь в вязкую, изнуряющую дрему. Когда поводчик откинул полог, он мгновенно очнулся от ударившего в глаза света и увидел занесенный нож. Семен защитился одной рукой, а другой обхватил запястье нападавшего. Схватка была недолгой: поводчик не мог противостоять медвежьей силе Семена и, скорее всего, отдал бы богу душу, кабы не подоспевший Матвей.

— От кого послан? — наклонился Матвей над доводчиком и похлопал его по щекам.

Тот только промычал в ответ.

— Дай-кось, я его снова посцекоцу! — предложил Семен.

Поводчик в ужасе дернулся и застонал.

— Письмо лекарю кто дал? — продолжал Матвей.

В ответ снова раздалось мычание.

— Может, дыхалка у него помялась и теперь на одно мыцание наладилась? — обеспокоился Семен.

— Ладно, пущай отойдет, — решил Матвей, кликнул лекаря и показал ему на кровоточащую руку Семена.

В Просини проснулась прежняя спесь.

— Я есть гранде медико[22]. Я лечу только батюшка грандуче и их фамилья[23], — залопотал он.

— Замолкни! — сурово одернул его Матвей. — Разберемся, «какой батюшка» ты лечишь, и «какой папочка» служишь. Сполняй свое дело, а ты, Сеня, постереги их обоих, пока я Василия гляну.

Двор загородного дома уже не был пустынным, как прежде. Великокняжеские дружинники, приезжие купцы, домашняя челядь, сбившись в небольшие кучки, шептались и тревожно поглядывали на верхние покои, где происходило «смертоубойство». Это многолюдье не скрыло, однако, для Матвея исчезновение скоморошьего возка. «Неужто выпустили?» — мелькнула у него отчаянная мысль. Он бросился к воротам, но столкнулся на пути со встревоженным воротным стражником.

— Где возок? — уже не надеясь на хорошие вести, спросил Матвей.

— Старшой приказал выпустить! — Стражник перевел дух и продолжил: — Только сумление на меня взошло— шибко быстро покатились, вроде как бежать настроились… и один с купеческих к ним в возок сиганул… Длинный такой, в красной шапке…

— Да ты же, дурень, самого главного злодея из наших рук упустил! — скрипнул зубами Матвей. — Несть тебе головы, коли всех тотчас не вернем сюда! — Он протяжно свистнул и крикнул подбегающим дружинникам — Удрали от нас веселые, а с ними купец в красной шапке! Нужно всех злодеев сюда возвернуть! Давай, ребята, вдогон! Кто с добычей — тому награда!

Дружинники бросились к коням, а Матвей поспешил к погребу. Он резко открыл дверь и, всматриваясь в прохладную, чуть озаренную снизу тьму, позвал Василия. Ответом ему была тишина. Он позвал громче и услышал слабый стон. Матвей бросился вниз по осклизлым ступеням, достиг подвала, набитого огромными бочками, и в мерцающем свете факела увидел два неподвижных тела. Он подбежал к ближнему, приподнял и повернул его голову к свету. Лицо великокняжеского стремянного было залито кровью. Матвей оторвал кусок рубашки, смочил его в вине, вытекавшем из плохо закрытой бочки, и стал осторожно протирать лицо Василия. Тот застонал и медленно открыл глаза.

— Живой, стал быть? — обрадовался Матвей, щупая его голову.

— Звенит башка, — прошептал Василий и громко охнул, когда Матвей прикоснулся к ране.

— Ничего, браток, потерпи чуток, — начал приговаривать Матвей, смачивая голову и перевязывая ее остатком рубахи. — Больно, — значит, не мертвый. А обидчика твоего мы схватили. Жаль только, веселые на возке удрали, а с ними Федька-вор, что с купцами сюда прибыл. Ну ничего, люди вдогон посланы, авось обойдется…

— Это же я выпустить их разрешил… — тихо сказал Василий. — Кругом, выходит, виноваты… — Он сделал попытку приподняться и попросил: — Слышь, Матвей, помоги!

— Сейчас людей кликну, вынесут тебя, — пообещал ему Матвей.

— Не надо людей… Хоть на карачках, а сам вылезу…

Василий с трудом поднялся, постоял, опершись на плечо Матвея, и медленно заковылял к выходу. С каждым шагом он держался все увереннее, а верхние ступени одолел уже сам, оставив плечо своего спасителя. Вынырнув из подвального полумрака, он зажмурился от ударившего в глаза света, а попривыкнув и оглядевшись, велел стоявшему невдалеке дружиннику подвести коня.

— Ты что удумал? — попытался удержать его Матвей. — Расшибешься, потом собирать труднее будет!

Но Василий был непреклонен.

— Сам нашкодил, сам и исправить должен, — объяснил он. — Коли не достану злодеев, так и вертаться не след… У меня такая злоба на себя, что всю хворь разом вышибло…

Федька Лебедев, не жалея сил, погонял лошадь. Кнут беспрестанно свистел, оставляя пыльные полосы на ее крупе. Но лесная дорога — не для быстрой колесной езды. Возок скакал мячиком, трещал на ухабах и готов был вот-вот развалиться. С косогора скоморох Тимошка первым увидел настигавшее их облако пыли и предупредил:

— Вдогон за нами пустились!

Федька обернулся и понял: не уйти. Дорога шла по правому берегу Яузы. Еще немного, и она свернет на Владимирский большак. В иное время там можно легко затеряться, но сейчас большак малолюден. Нужно было что-то решать, и Федька придумал: он придержал возок у поворота, бросил вожжи Тимошке и спрыгнул в придорожную траву. Продираясь сквозь чащобу, отделявшую дорогу от Яузы, он услышал топот промчавшихся мимо коней и прикинул: «Четверток от часа осталось мне — пока догонят возок, пока узнают, что я убег, пока искать будут…» Он вытянул руки вперед и, прикрываясь от хлестких ветвей, поспешил к берегу реки.

Василий достиг дорожного поворота, когда приметил своих людей, возвращавшихся из догона.

— Упустили? — встревоженно выкрикнул он.

— Куды им деться? — успокоил его один из дружинников. — Малой-то пробовал было в кустовьях схорониться, ну дак у нас — не у Проньки, живо вытащили! Беда одна — купчишка-то по дороге высигнул и дал деру.

— В каком месте — вызнали?

— Здеся указали, на повороте. Сначала запирались— не приметили, дескать, но мы им память укрепили! — Дружинник потряс плетью.

Василий огляделся и задумался: «Отселя ему два пути. Один — прямо, к пристанищу. Тама лодок тьма, по воде уйти можно. Другой — к берегу. Переплывет на тот конец, а в Заяузье Схмолокуры-лешаки живут, народ шальной, кого хочешь схоронят. Будь на его месте, сам бы туда подался».

Он послал часть людей к пристанищу, а сам с остальными повернул к реке. По обрывистой, заваленной буреломом крутизне шлось не ходко, и деревья стегали, норовя попасть в раненую голову, но Василий упорно продвигался вперед. К нему постепенно возвращалась уверенность, а собственная вина уже не казалась слишком большой. «Я нюхом чуял, что злодей с купчишками послан, — думал он. — Кабы не остановили на полпути, давно б на Федьку вышел и все вызнал… А и чернец хорош! — вспомнил он Матвея. — „Ищи человека сухого да легкого“ — высчитал вёдро, а на деле — воды полные ведра».

Река открылась перед ним неожиданно, и так же сразу увидел он в ее водах красную шайку. Пловец уже пересек середину и быстро приближался к левому берегу.

— Уйдет, собака! — сказал ставший рядом дружинник и стал снимать лук. — Стрельнуть бы надо.

— Погоди, — остановил его Василий, — до смерти нельзя убивать, пусть к берегу пристанет, тогда и стрельнем… Дай-ка, я сам, — не выдержал он и взял лук.

Федька уже достиг мелководья, встал на дно, оглянулся и, видимо заметив погоню, тотчас же поспешил из воды. «Пора, а то и вправду уйдет», — сказал себе Василий, натянул лук и тщательно прицелился. Промашку допустить было нельзя, ибо времени для второго выстрела уже не оставалось. Он затаил дыхание, поймал наконечником стрелы правое бедро своей жертвы и тихонько спустил тетиву. Федька, ступивший в этот миг на осклизлую глиняную кромку берега, неожиданно поскользнулся и ткнулся вниз. Тут и настигла его стрела великокняжеского стремянного — она пронзила его со спины и пригвоздила к тому самому месту, на которое он только что ступал.

— Эх! — в досаде крякнул Василий и всплеснул руками. — Опять неудача вышла: убег от меня вор и, кажись, на этот раз вовсе далеко. Стрела верно шла, да кто ж знал, что он землю клевать почнет? Теперь одна надежа, — может, в портищах его что-нибудь найдем.

К счастью, неподалеку в прибрежных кустах сыскалась лодка, и Василий с дружинником без хлопот переправились на другой берег. Беглец и вправду оказался мертвым. Обыскали его с великим тщанием, но, кроме мешочка с деньгами, ничего не нашли. Василий, вспомнив трусоватого Митьку Черного и его купецкую грамотку, щупал и мял красную шапку беглеца. «Должно ведь при нем что-либо найтиться, не за-ради же денег вор убег и жизни лишился», — подумал он, вынул нож и начал вспарывать подклад.

— Господи, сделай так, чтобы Федькин тай здеся оказался! Помоги мне един раз, и во всю остатнюю жизнь уже не просить тя, а токмо славить буду, — прошептал Василий слова молитвы и в нетерпении рванул крепкую ткань.

Под подкладом белел шелковый, убористо исписанный лоскут. В подступивших сумерках на нем ничего нельзя было разобрать, но Василий сразу же почуял, что это не простая меняльная грамота: лоскут был впятеро больше того, что он видел у Митьки, а буквы вились такой затейливой вязью, читать которую впору самому великому князю, а не жиду-меняле. Он тщательно спрятал у себя находку и поспешил к загородному дому.

Доставленных к этому времени туда скоморохов свели в подвал для. допроса. Узнав о возвращении Василия, Матвей оставил пленников и выскочил ему навстречу. Он выслушал рассказ о гибели Федьки и не сдержал досады: с ним-де кончик всей цепочки похоронился! Василий ткнул в сторону подвала:

— А ворье это неужто ничего не говорит?

— Говорят, да, похоже, немного знают. Поводчик признался, что лихоимничал по здешним дорогам, а вчера утром на людей великого князя напал — это его зверь коней ихних взбесил. Яшку Селезнева он до сей поры не встречал, его накануне разбоя привел атаман Гришка Бобр. Этот же атаман приказал им сюда ехать и Яшку убить, чтоб он всю шайку не продал. А вот от Федьки Лебедева они все в один голос отказываются. Упросил он, говорят, Тимошку письмо лекарю передать и алтын сунул. Тимошка-то выбрал время, когда потеха творилась, и подметнул письмецо, а больше с ним никаких делов не водили. Если ж не врут, то не возьму я в толк, для чего Федьке убегать было?

— Я рассудил так: раз бежит, значит, что-то уносит, потому и стрельнул его, — сказал Василий и протянул найденный лоскут.

Матвей выхватил письмо и бросился в комнаты, к свету.

— «Царю царей, властелину четырех концов света, держащему небо и попирающему землю…» — Матвей недоуменно оглянулся на Василия и, снова склонившись над письмом, прочитал скороговоркой все остальное. — Ты понимаешь, что это такое? — воскликнул Матвей, окончив чтение. — Негодяи толстобрюхие, землей нашей русской торгуют, врагов заклятых на нее зовут! Слыхано ли такое злобство? Нужно это письмо немедля до великого князя довести! Сей же час езжай и людей в охрану возьми — цены нет этому письму! Ай-ай! Мы ведь до сей поры на мелюзгу сети ставили, а тут осетр попался. Да какой осетр — рыба-кит! Ну, Васька, молодец ты, будь я на месте великого князя, чин окольничего тебе не пожалел бы! Вези скорей письмо, поднимай Иван Васильича с постели, он не осердится…

В осеннюю пору рано стихает московская жизнь. Летом небо высокое да широкое — бежать, не обежать его красному солнышку, а осенью как бы сжимается небесная твердь и у подола круче становится. Взберется солнце к зениту и шибко, словно под горку, покатится, все убыстряя свой бег. Коснется края окружного леса, нырнет в его мохнатые дебри — и хлынут на город сумерки. Погонят людей в избы, затолкают на печки да лежанки: слава те господи, прожит день! Тишина, темь, только сторожа гремят колотушками да кое-где желтеет окошко тусклым светом лучины. Во всей Москве лишь двор великого князя огнями расцвечен, а как же — государское дело ни покоя, ни роздыха не дает, вертится, ровно водяное колесо: одна бадейка опростается, глядишь — уже другая подходит, полнехонькая. Вот и нынче прибыл гонец из Пскова от князя-наместника Василия Федоровича Шуйского. Пишет Шуйский, что прислал магистр Ливонский к псковичам своего человека с требованием, чтобы те потеснились в своих землях и водах — магистр, вишь ли, стол свой решил поближе к ним перенести. Услышало про это вече, пошумело и отдерзило: волен, дескать, князь в своей земле где угодно стол держать — в том мы ему даем дозволение, — но в землю святой троицы пусть не вступается, не то ноги поломает… Теперь опасаются, что магистр на них войной пойдет, и подмоги просят. По сему случаю кликнул великий князь своих ближних советников: большого московского наместника Ивана Юрьича Патрикеева, воеводу Даниила Дмитрича Холмского да казначея Владимира Григорьича Ховрина — и засиделся с ними допоздна: шутка ли, нежданно-негаданно размирье с немцами начинать.

В такую-то пору и прискакал Василий ко дворцу. Сунулся было к самому великому князю, но дьяки стеной встали: не велено никого пускать, и все тут. Покрутился Василий, делать нечего, и решил двинуть тогда к Хованскому.

Князь Хованский черен и носат, чисто ворон. Так и в народе его зовут — иные за вид, иные за службу: мучит, дескать, в своих подвалах людей, а по ночам глаза им выклевывает. Знал Василий, что все это враки, но каждый раз, когда входил к князю, незаметно осенял себя крестом. То же сделал и сейчас, а когда увидел в этот поздний час Хованского в расстегнутой рубахе, обнажавшей покрытую густым черным волосом грудь, успел мысленно прибавить: «Пречистый и животворящий крест, прогони беса, силою на тебе пропятого, господа нашего!» Пересказал ему все, что случилось в загородном доме, и письмо показал. Хованский схватил лоскут, близоруко склонился над ним, словно слова выклевывал, а прочтя, стал тут же надевать кафтан.

— Сам схожу к государю, — сказал он Василию, — а ты назад возвертайся и никого из дома не выпускай, пока туда не приеду.

Хованскому путь к великому князю всегда чист. Вошел он и стал сверлить государя круглыми глазками-буравчиками, пока тот не повернул голову — чего, дескать, надо?

— Важные вести с твоего загородного дома пришли, — вполголоса сказал Хованский.

— Ну! — недовольно бросил Иван Васильевич, не любивший, когда нарушался ход дела.

— Письмо к царю Ахмату наши люди перехватили, — еще более тихо сказал Хованский.

— От кого письмо?

— От московских бояр.

— Так читай! Что это я из тебя, словно клещами, слова тащу?! — осердился великий князь.

— Мелко прописано, не для моих глаз, — схитрил Хованский и бросил взгляд в сторону сидевших людей.

Иван Васильевич протянул руку, взял шелковый лоскут с письменами, повертел его и недоуменно посмотрел на Хованского. Тот вместо слов придвинул поближе свечи. В комнате повисла напряженная тишина. Присутствующие видели, как при чтении письма лицо великого князя покрывалось красными пятнами, сулившими скорую грозу. Окончив читать, Иван Васильевич откинулся и прикрыл глаза. Посидел немного, видимо справляясь с одолевшим его в первые мгновения гневом, и неожиданно тихо заговорил:

— Жалуются московские бояре на меня царю Ахмату. Многие вины за мной числят и просят царя ярлык на великое княжение у меня отнять в пользу другого князя. А буде добром не соглашусь, так чтоб обчей силой. Для того послан в Орду посол от Казимира — на войну с нами сговориться. Бояре же московские им снутри помогут…

— Да отколе же такие бояре взялись? — выкрикнул князь Холмский.

— Имена не указаны, — криво усмехнулся Иван Васильевич, — числом нас, пишут, до полуста, а писать нам свои имена неможно…

— Одного из полуста найти не задача, — продолжил Холмский. — Взять всех крамольников, поприжать, кто-либо да скиснет, а через него и остальных вызнаем.

— Это, сказывают, золотишко так моют, — пробасил Патрикеев, мужчина видный и весь из себя дородный такой. — Бадейку с землицей возьмут и вымывают, покеда золотишко на донышке не останется. Так ведь одно — землица пустая, а другое — люди именитые, как их всех поприжать? Обиду затаят и взаправдашними врагами станут. Да и навряд ли воров этих столько — пяток злоб-ников нашлось, а вдесятеро надулись…

— Речь не об том, — прервал его великий князь. — Как воров сыскать, про то Хованский лучше вашего ведает. Думать нужно перво-наперво, как от Ахмата защититься, ежели он и вправду с королем в сговор войдет. Они и в прошлом годе пытались такое же сделать, да дело расстроилось. Ныне же Казимир на нас за Новгород зельно злой. Коли сговорятся, то во многажды страшнее Ливонского ордена будут.

Задумались государевы советники… Князь Холмский, удачливый воевода и недавний шелонский победитель, был нынче у князя в большой чести, потому без опаски голос первым подал. «Князь-огонь» — как-то назвал его Иван Васильевич, а и вправду: румянец, как у девки, во все щеки полыхает, глаза искры шальные мечут. Поднялся он и заговорил жарко:

— Негоже нам псом домовым на привязке сидеть и Ахмата дожидаться — время не то! Упредить его надо и первыми вдарить. Татарин зимой не воюет — корма нет коням, а без коня он что за вояка? Значит, идтить на него зимой, этой же зимой, пока сговора с королем нету. Государь! Перешли нынче же по воде припасы и наряд ратный в Казань да Елец. А как станут реки, пустим по ним рати: одни — по Волге, другие — по Дону. Сождутся рати и по Сараю ихнему вдарят — щепки не оставят!

— Эк хватил, — зашевелил кустистыми бровями Патрикеев. С Холмским он не ладил, видя в нем растущего соперника, и потому всегда перечил. — Да разве татарина можно так воевать? Это ж тебе не немец, что за огородом сидит, ковбасу жует и с пушек палит. Они со свово Сараю сразу же в Дикое поле убегут, а тама с ними в догонялки не сыграешь. Вот и смекай, стоит ли из-за этого поганого Сарая людей за тридевять земель гнать? Нет, государь. Тонка еще кишка наша для Орды. Повиниться нужно перед царем, должки отдать сполна, поминки богатые справить да с кем-либо из сродственников твоих отослать. Поминки и честь — ему это только и надобно…

Тут уж Ховрин не выдержал, задрожал своими шишкастыми, словно ранний огурец, щеками:

— Долги, говоришь, сполна? Дак за два года выхода не давали, а это без малого пятнадцать тысяч рублев. Где их взять? Год нынче тяжкий: с мая по эту пору дождинки не выпало, хлеб погорел — чем торговать будем? Опять казне убыток, впору хоть черный бор[24] объявлять.

— Вы, денежники, завсегда жалитесь, — махнул рукой Патрикеев. — А сами все под себя, как куры, гребете. С одного Нова города сколько получили!..

— Негоже тебе, Юрьевич, государские деньги считать! — резко сказал Иван Васильевич. — Они не для Ахмата, но супротив него собираются.

Патрикеев обиженно поджал губы. В наступившей тишине раздался звонкий голос великокняжеского сына Ивана — не по годам высокого и крепкого подростка, которого отец сызмальства стал приучать к государским делам:

— А мне слова князя Данилы по душе. Победим Ахмата, и денег никаких платить не надо.

— Умен государь не на рати храбр, но крепок замыслом, — наставительно сказал Иван Васильевич. — Не выгодна нам война — времечко за нас. Ты, Ваня, молод, а вон Владимир Григорьевич стар, — кивнул он в сторону Ховрина. — Возьмитесь бороться — кто кого?

— Да ить это как выйдет, — засмущался Иван, оглядывая казначея.

— То-то и оно, как выйдет. Может, он тебя, может, ты его. А может, еще ссилишься и жилу надорвешь. Через пяток же лет он с тобой и бороться не станет, верно? Так и у нас с Ахматом… Сдержать его надо, и в этом Иван Юрьевич правый.

— Хм, сдержать и денег не дать! — буркнул Патрикеев. — Это только с дурным духом так можно, и то не всегда.

— Да нет, дать придется, — усмехнулся Иван Васильевич, — но ее все, а так, для позолоты обиды. На остальные же коней у татар откупить, пущай по весне табуны на Москву гонят — надо нам свою конную рать крепить. Подсчитаешь все до копейки, Владимир Григорьевич, и мне особо доложишь. А ты, Иван Юрьич, проследи, чтоб границу с Диким полем пуще берегли. Пошли к порубежным князьям, пусть людей своих поставят лес валить, завалы да засеки делать. С весны у Коломны и Каширы, куда поганые завсегда суются, рати постоянно держать. Дать разноряд, людей подобрать и снарядить. Это, князь Данила, твое будет дело. Сколь оружия нужно и наряда ратного, прикинь и тоже мне особо доложи — дадим заказ московским и новгородским оружейникам. А ты, князь, — повернулся он к Хованскому, — снарядишь отряд из служилых татар и по весне отправишь в Казань к хану Обреиму. Пусть сидят там и ждут, а ежели Ахмат двинет на нас, то чтоб шли торопом Сарай его грабить… С Псковом же — как решили. Подкинешь им, Иван Юрьич, пищалей, тюфяков и зелья пушечного — пусть сами пока охраняются. И отпиши им от моего имени, чтоб впредь не дерзили и немца попусту не задирали. Не хулить, а юлить, и не на вече своем базарить, а со мной ссылаться по всякому пустяку — пусть время тянут…

Великий князь усталым движением руки отпустил советчиков. После их ухода он долго сидел в глубокой задумчивости. «Землю, конешно, надо покрепить, чтоб было чем ворогов встретить. Но еще лучше — унию эту богопротивную расстроить. Тут хитрющая хитрость надобна, ибо сии пауки давно уже общие тенета супротив меня сплетают. Сейчас у Ахмата в почете те, кто за войну с Москвою стоят. Надо, чаю, к ним упорнее приглядеться. Ведь недаром в Книге мудростей говорится: „Если желаешь, чтоб отвергнули чей-то совет, не тверди о нелепости оного. Очернением давшего совет ты быстрее преуспеешь в желаемом“. Значит, нужно попытаться опорочить Ахматовых советчиков, хотя бы главного из них — царевича Муртазу. Но как? Ахмат не дурак, чтоб поверить первому же навету…»

Иван Васильевич прошел в опочивальню и сотворил вечернюю молитву. Произнося по привычке святые слова, он мыслями остался там, в Орде. Один на один со своим самым злобным недругом Ахматом, которого так никогда и не видел. Позже, ворочаясь на своем одиноком ложе, он снова и снова думал об ордынской угрозе. Мысль послушно бежала по выстроенным хитросплетениям, пока не натыкалась на глухую стену. Тогда он возвращал ее к исходу и рассуждал сызнова.

«Ахмат сел на золотоордынский трон семь лет назад заместо своего брата Махмуда, которого собственноручно зарезал на охоте. У Махмуда было шесть жен и множество сыновей. Трех жен Ахмат взял себе, остальных раздал другим братьям. Племянникам же сохранил жизнь, немало удивив этим своих сторонников. Ведь закон монгольской ясы гласит: „Раздавивший гюрзу должен всю жизнь опасаться укуса ее змеенышей“. Однако в действиях Ахмата было больше мудрости, чем могло показаться с первого взгляда. Он рассорил двух старших племянников: Латифа, объявленного ранее наследником трона, вынудил бежать из Орды, а Муртазу приблизил к себе. Те начали грызться друг с другом и позабыли о священной мести. А младшие не думали о троне, зане были живы их старшие братья.

Сначала Латиф отсиживался в Крыму, затем с падением тамошнего хана Нур-Давлета перебрался в Литву. Если и были у него когда-нибудь честолюбивые замыслы, то в Литве они исчезли полностью. „Пиры ладить да баб гладить“ — вот, говорят, и все его заботы. Зачем же тогда он Казимиру? Ну, как-никак царевич, бывший наследник великого ханства, мало ли что… Постой-ка! — Иван Васильевич даже привстал с ложа. — Выходит, Казимиру выгодно Ахмата в поход толкать: из-под приподнятой задницы легче трон золотоордынский выдернуть, чтоб гультяя Латифа на него усадить. И Муртазе есть резон в том, чтоб его ветвь на троне сызнова уселась. Значит, Латиф и Муртаза могли войти меж собой в сговор, чтоб подговорить Ахмата к походу на Москву и в его отсутствие завладеть троном…

Ладно придумано… Если и не поверит Ахмат, так призадумается — дело-то не пустячное. Только надо похитрее все представить. Может, скажем, Латиф своему брату письмо написать и про задумки общие поведать. И может такое письмо ненароком в руки Ахматовы попасть. Глядишь, и остережется Ахмат. Год пройдет в мире — уже хорошо…

Теперь с другого конца пойдем. Ныне Казимир увяз в угорских делах, дак и в следующем годе нужно королю Матиашу помочь — пусть не перестает Казимира щекотать. Одной щекотки, правда, маловато. Вот папа римский, этот посильней подмогнуть может. Знаю, чего он о моей женитьбе печется: думает, что я от турского султана боронить его буду. А и леший с ним — пусть думает. Но надо, мыслю, написать ему через Фрязина про то, как Казимир с неверным ханом сношается и воевать меня хочет. Разве такое можно, пропишу, чтоб христианские волостители свару затеяли, когда масульманцы гроб господний зорить восхотели? Пусть папа остережет Казимира, тогда и женюсь на его греческой царевне…»

И тут же явилось великому князю лицо Алены Морозовой, родное, доверчивое. Вспорхнули густые ресницы, открыв большие печальные глаза. «А как же я?» — будто вопрошали они. Иван Васильевич тряхнул головой, прогоняя наваждение. «Не вольны государи в делах сердечных! — стал оправдываться он. — Последний тать счастливее меня, ибо под рубищем сердце свободное имеет. Оно ему суженую вещает, мне же — люди высчитывают». Однако видения не исчезали. Память воскрешала то плавный изгиб Алениных плеч, то мягкую теплоту ее ласкового тела. Он ощутил вдруг такую безысходную тоску, что готов был сорваться со своего ложа и безоглядно помчаться в темноту. Его остановил суровый взгляд Николы угодника, хмурившегося с кедрового киота и, как показалось, грозившего ему топким пальцем. «Отче Николае, — прошептал Иван Васильевич, — яви мне образ кротости и воздержания и даруй ми дух целомудрия, смиренномудрия и терпения». Но долго еще в эту ночь пытала его память, лишь под самое утро усталость оковала распаленный мозг.

На следующий день поднялся он, против обыкновения, поздно. Дневной свет разогнал бесовское наваждение, и даже иконный Никола подобрел ликом. От ночного бдения остались только две мысли: послать в Литовское княжество людей на поиски Латифа и быстрее спровадить папских послов, передав с ними жалобу на Казимира. Великий князь посетил церковь, выстоял там всю обедню, горячо молясь за успешное свершение своих задумок, а когда возвратился, доложили ему об Антонии, просящем приема по неотложному делу. Он велел позвать папского посла.

Антоний вбежал в приемную палату и быстро заговорил, размахивая руками. Толмач перевел:

— Просит-де Антоний выдать охранные грамоты для обратного проезда, а что, говорит, дело с царевной недоладилось, то пущай это один господь бог решает. Им же, папским слугам, здеся оставаться боле немочно.

— Что так? — поднял брови великий князь.

— Говорит, что неправые дела у тебя на Москве творятся, — объяснял переводчик. — Нынче поутру схватили фряжских людей — лекаря Просини да денежника Баттисту. Повели в застенок, стали бить-пытать и жизни лишать. Он тоже теперь быть убитому бойца.

— Добро, — ответил великий князь после недолгого раздумья, — дам тебе грамоты, но перед дорогой кнутом велю отстегать! — А когда Антоний что-то залопотал с возмущением, продолжил: — Да я тут ни при чем! Папу своего ругай, зачем он дураков таких в послы отряжает! Ежели тебя собака, к примеру, покусает, тоже на меня обидишься и отъедешь, дела не докончив?

Антоний помялся и заговорил уже с меньшим пылом.

— Говорит, что погорячился, и просит за то прощения, — перевел толмач. — Да ведь тоже не дело, говорит, чужеземцев забижать, они ему земляки, и должен он им помогать…

— С этого бы и начинал, — проворчал великий князь, — а то пугать вздумал своим отъездом. Куда как расстроились. Ладно, скажи ему, что самолично разберусь во всем. И пусть начинает в дорогу взаправду готовиться, а то, гляжу, у него от долгого сидения дурь стала выплескиваться…

Иван Васильевич вызвал Хованского и учинил ему жестокий разнос, зачем он людей фряжских без ведома в поруб бросил. Хованский открыл было рот для объяснения, но великий князь не стал слушать.

— Через твои убойные руки всем моим делам выходит поруха. Чужеземцы — глаза и уши своих государей, что те про нас скажут? Я велел сманывать к нам разных умельцев из фряжских и немецких земель, так ведь забоятся ехать сюда, услышав про твое злобство. Я и с папой римским дело лажу, чтоб он Казимира остерег. А захочет ли он помочь, прослышав, как у нас его земляков избивают? Прикажи выпустить немедля, а каков есть у них грех, я на себя возьму…

Хованский развел руками:

— Не могу исполнить твой приказ, государь. Понеже эти два фряжца черное дело замыслили и должны за него ответ держать.

— Да ты, никак, ослушаться меня вздумал?! — воскликнул Иван Васильевич. — Побереги голову, князь! Она не мне, но тебе еще может пригодиться. Немедленно выпусти фряжцев!

— Эх, государь! Ты из-за змеев треклятых слугу верного от себя гонишь, а того не ведаешь, что змеи в самое сердце тебя жалить восхотели — боярышню Морозову извести замыслили!

— Что? — вскочил с места великий князь.

Хованский зачастил:

— Как лекарь твой в загородном доме объявился, Фрязин ему письмо послал с приказом боярышню убить. Я сначала подумал, что не об ней приказ, а об злодее Селезневе, кто дружину твою побил. Но нынче встренул Лукомского, тот меня на верный путь и навел. Слышал он, как фряжские люди на тебя обижались: им скорей возвернуться к себе домой хочется, а ты свое дело с женитьбой на ихней царевне никак решить не можешь. И все потому-де, что у тебя на Москве своя зазноба имеется. И слышал Лукомский их слова, что кабы зазнобу ту сгубить, так и все дело бы скорей потекло. Узнавши про такое, я велел схватить злодеев, чтобы обо всех их кознях доподлинно вызнать, а ты меня и слухать не хочешь.

— Вызнал что-нибудь? — хрипло спросил князь.

— Молчат покуда, ну да ведь и не таким языки развязывали…

— А с Аленой что?

— С утра вроде живая была, — пожал плечами Хованский.

Великий князь мчался к загородному дому, и лишь одна мысль сверлила его: «Вот она расплата за мой грех! Но, боже, будь справедлив во гневе и воздай должное по делам каждого. Пощади голубицу безвинную и возложи карающую десницу на мои плечи!» С приближением к дому тревога все сильнее охватывала его. Смиренная мольба сменилась мыслями о мщении. «За каждый упавший волос ответят мне чужеземные злоумышленники. Не расплетать их дьявольские узлы, а разом обрубить путы — вот как надобно сделать. Бросившие искры сами сгорят в пламени…»

Неожиданный приезд великого князя вызвал переполох. Он не стал выспрашивать слуг, а, соскочив с коня, бросился в верхние покои. Проскочил мимо сенных девушек и отворил дверь. Алена, живая и невредимая, поднялась ему навстречу. Он оглядел высокую статную женщину в нарядном праздничном шушуне. Из-под венца, расшитого жемчужными поднизями, радостно блестели ее глаза.

— А я ровно чуяла, что ты приедешь, государь, оттого и принарядилась, — пропела она.

— Как ты? — выкрикнул Иван Васильевич, все еще не веря видимому благополучию.

— Бог миловал, государь. Вчерась-то страсти такие были: Евсея, ключника твово, досмерти убили, стремянного Василия поранили…

— Ну а ты как?

— Никак, — горько вздохнула она. — Я тебе-то не шибко нужна, не то что кому.

Иван Васильевич прижал ее к себе.

— Соскучал я, ладушка, так тревожно мне стало, — заговорил он, а сам все трогал руками, вроде бы не доверял своим глазам.

Стал расстегивать шушун и, не выдержав, рванул в стороны. Золотыми искрами посыпались застежки. Он отодвинул ее от себя и осмотрел — все было на месте.

— Ой, Ваня, — охнула Алена, — иконки-то хоть занавесь…

— Забыл ты меня навовсе, — говорила Алена, ласково перебирая его волосы. — Я все глазоньки повыплакала, тебя поджидаючи. Али уж так тебе заморская царевна глянулась? Али думаешь, медом она наскрозь промазана?

— Грешно тебе печаловаться, Аленушка, — отвечал он, — нет того дня, чтоб не воспомнил тебя. Иной раз в неурочную пору явишься ты, когда люди кругом и о важных государских делах разговор идет. Обдаст меня тогда жаром с головы до пят, и речи в мысли не идут. Затаюсь, чтоб себя не выдать, и сижу молчком. Хуже всего по ночам, когда один на один со своей памятью остаюсь, от которой ни спрятаться, ни убежать…

Как-то уж исстари повелось, что мужчины более говорят о любви, чем проявляют ее. Иван не лгал, когда рассказывал о своей тоске и частых мыслях, составлявших маленький, скрытый ото всех кусочек его бытия. Он очень дорожил им, поэтому упрек Алены вызвал досаду. «Кабы ведала ты, чего стоит мне заноза эта сердечная», — подумал он и неожиданно для себя заговорил о том, как три дня назад, ехавши сюда, чудом избежал разбойного нападения, о происках папских послов и своих опасениях за ее жизнь.

Алена глотала горькие слезы.

— Прости мне попреки, свет мой ясный. Не знала, не ведала, сколь горька для тебя моя любовь. Я всю жизнь без остаточка тебе положила, потому и хотела, чтобы ты не токмо светил, но и согревал меня чаще! — Она прильнула к нему и горячо зашептала жаркие слова.

Закипела Иванова кровь. «И что же это такое? — думал он, вдыхая знакомый ромашковый запах ее волос. — Где сокрыты те искры, от которых я, как высушенное смолье, полыхаю? Чай, не юноша — уже серебро в бороде мельтешит. Знать, накрепко вцепилась любовь и выпущать никак не хочет. Так почему я, волоститель большой земли, должен искать себе жену в тридевятой дали? Неужто не дано мне простого человечьего счастья?.. Отошлю-ка я восвояси злоумных чужеземцев да и женюсь на Алене. Она из первородных московских боярынь, допрежние государи часто на таких женились. Кто мне воспретить посмеет?»

— О чем ты задумался, Ваня? — спросила Алена, и он рассказал. — Нет-нет, — с неожиданной решительностью возразила она, — не надо попусту тешить себя! — И, встретив его недоуменный взгляд, заговорила: — Сам ведь сказал, что через римского папу остеречь Казимира хочешь. Рази сможешь сделать такое, коли царевну его отвергнешь? А владыка? А бояре? Для иных любовь наша — что бельмо на глазу!

Иван отмахнулся:

— Не больно-то гожа на папу надежа, владыка супротив не пойдет, ну а боярам я глаза прочищу. Не прочистятся, так вон вырву!

— Что ты, Ваня, страсти такие говоришь? Любовь — дело чистое, нельзя ее кровью пятнать.

— Ну-ну, — обнял ее Иван, — тебе только с голубями жить, а на моем пути разные гады ползают. Будет, как сказал!

Ему стало радостно и легко, как бывает у человека, который после долгих сомнений принимает твердое решение.

Вечером в одной из жарко натопленных горниц — великий князь любил тепло — шел разговор о событиях, происшедших в загородном доме. Были расспрошены Василий с Матвеем и приехавший князь Хованский. Иван Васильевич сидел, устало прикрыв глаза. Мысли бежали вразброд, и ладу в них никак не намечалось. Он чувствовал противостояние хитрого врага, который, подобно пауку, ткал замысловатые тенета. Кончики и обрывки нитей, за которые удалось зацепиться, должны были где-то сплетаться: ведь недаром в руках этого купчишки — как там его, Лебедев, что ли? — оказалось и письмо боярских крамольников, и письмо лекарю с убойным приказом. Но где он, этот узел? Будто бы назло те, которые могли прояснить дело, оказались мертвыми. «Нет, эти тенета просто не распутать, — подумал великий князь, — голову натрудишь, время потеряешь и о главном забудешь. А главное пока одно: вбить клин промеж Ахмата и Казимира».

— Ну вот что, — обратился он к Василию с Матвеем, — хоть и не все по загаданному вышло, но службу вы свою ловко справили: письмо важное добыли! — Великий князь потрогал рубиновый перстень и стал медленно снимать его с пальца.

Василий затаил дыхание: ему было известно об «упрямстве» великокняжеских перстней, которые часто не хотели сниматься, когда заходила речь о чьем-либо награждении. Однако на этот раз перстень пошел легко и тут же оказался в руках Василия. Так же легко снялся и второй перстень с темно-зеленым изумрудом. Иван Васильевич протянул его Матвею.

— Ныне дело у вас посложнее будет, — продолжил он. — Собирайтесь-ка не мешкая и отправляйтесь на ярмарку в Орду. Выдашь им, князь, кой-какого товару, пусть поторгуют. А когда доставят туда письмо от одного татарского царевича, сделайте так, чтобы попало оно в руки самого Ахмата. Важное это письмо: если Ахмат ему поверит — не станет с нами воевать и с польским королем унию порушит. Сами понимаете, сколь ваш промысел всей нашенской земле угоден. Только глядите: царь золотоордынский похитрее здешних разбойничков будет, на простой мякине его не проведешь. Найдете там наших людей — Хованский расскажет как, — они помогут, но больше сами смекайте. Ты, Васька, слухай его, — ткнул великий князь в сторону Матвея, — он поумней тебя будет. И дружбой моей до времени не похваляйтесь! — указал он на сверкающие перстни.

Василий и Матвей упали ему в ноги.

— Все сотворим по твоему глаголу, государь, — вскричали они, — жизней своих не пощадим!

— Дозволь только просьбицу малую сказать? — проговорил Матвей. — Пошли с нами еще третьего человека — того самого, кто Яшкой притворялся и медвежьего поводчика споймал. Малый надежный.

— Пусть едет, — согласился великий князь, — берите всех, кого надо. Только дело ваше не числом делается, а умом и хитростью. Идите, и да поможет вам бог!

После их ухода он еще долго обсуждал с Хованским свои задумки, и до самой полуночи не гас свет в одном из окон загородного дома.

Он проснулся рано, и первой же его мыслью была Алена. Сразу стало светло и радостно, как бывает ясным летним утром, когда пробуждает попавший на лицо веселый солнечный зайчик. Утомленный бессонницей прошлой ночи, он вчера едва добрался до постели и тотчас забылся тяжелым сном. Теперь, когда вернулась бодрость, подосадовал на слабость, не пустившую к Алене. Он набросил опашень и осторожно вышел из опочивальни. От покоев Алены его отделял недлинный переход.

Хоть и незачем было таиться великому князю в собственном доме, ступал он осторожно и даже обрадовался, не встретившись с любопытным глазом. В Алениной комнате было сумрачно и тихо. Он позвал ее и, не услышав ответа, откинул полог. Постель была пуста. На клик великого князя вбежала сенная девка с заплаканным, распухшим лицом.

— Уехамши боярыня, — всхлипнула она в ответ на его вопрос, — в одночасье собралась и до свету еще уехамши.

— Куда?! — вскричал Иван Васильевич.

— Не сказала, токмо чует сердце, навовсе… Одарила всех на прощание, бусы мне свои оставила-а… — Девка заплакала в голос.

Иван Васильевич растерянно огляделся вокруг. В глаза бросился ларец, где Алена хранила подаренные им украшения. Он бесцельно открыл его и увидел листок бумаги.

«Любый мой, — писала Алена, — не быть мне женой тебе, а московской земле государыней. Высока эта высота, но не она страшит, а то, что путь к ней будет кровью забрызган. Знаю, сколь тверд ты в своем и многим поступиться сможешь за-ради своего хотения. И чем большим ныне поступишься, тем строже потом с меня спросишь. Не словом укоришь, так мыслью очернишь. Любый мой! Не могу я стать порухой твоих задумок, чтоб через меня погибель всей нашенской земле вышла. Заклинаю тебя простить злой умысел папским людям и взять себе в жены заморскую царевну. За ней папа римский стоит, а у меня ни батюшки, ни матушки нету. И выпроси у того папы остереженье от польского короля, пусть он нашу землю больше не воюет. Трудно мне решиться на такое, нет у меня сил никаких, потому уповаю на помощь одного только господа бога и пресветлой матери его богородицы. Не ищи меня, государь, ибо ныне жестокий обет дала я перед ними, и в послухах моих был отец Гавриил. Прощай».

Великий князь читал и не верил написанному. Казалось, что он находится в бредовом сне. Преодолеть столько сомнений, чтобы встретиться с нелепой бабьей причудой! Догнать! Удержать силой! Он бросился во двор, но на выходе столкнулся с отцом Гавриилом, священником домовой церкви.

— Смирись, сын мой! — сказал тот с неожиданной властностью. — Святой дух наставил ее на благое деяние: она решила принять монашеский сан и теперь находится под защитой бога. Не гневи его!

— Она, верно, не в себе?! — воскликнул Иван Васильевич.

— Я нынче исповедовал ее. Она ясна в мыслях и тверда в решении. По деянию — дева истинной святости: не о своей пользе, но о благе всей земли помышляху. Истинную же святость понять до конца неможно. Молись, сын мой, и господь просветлит тебя…

Великий князь в отчаянии метался по комнате. Нет, он совсем не знал своей подруги. В часы редких встреч было не до разговоров, тогда царствовал бесшабашный праздник любви. Откуда взялась такая решительность? Почему не захотела говорить с ним?

Отец Гавриил с состраданием смотрел на него и вытирал слезливые глаза. Нынче ему выпало несчастье стать свидетелем того, как мучились два человека, жертвующие своей любовью.

— Господи, уйми его телес озлобление и исцели души его болезнь! — горячо проговорил он.

Глава 5

В САРАЕ

И пятый год уж настает,

А кровь джяуров не течет.

M. Ю. Лермонтов. «Измаил-бей»

Столица Золотой Орды Сарай просыпалась рано. Едва только солнце, вынырнувшее из бескрайних степей Ак-Орды[25] касалось золотого полумесяца на ханском дворце, город оглашался протяжными криками муэдзинов, призывавших правоверных к утреннему намазу. Вслед за ними звонили православные церкви в русском и армянском кварталах, раскрывались двери синагог. Помолившись своим богам, люди окунались в трудовую жизнь; и вскоре уже скрипели гончарные круги, дробно стучали молотки чеканщиков, звенела сталь в оружейных мастерских. Эти звуки, рождающиеся в ремесленных окраинах, неслись к центру города и, подобно ручейкам, вливались в многоголосое море восточного базара. Уже почти век с той поры, как великий хан Узбек перенес сюда с низовьев многоводного Итиля[26] столицу Золотой Орды. Базар был центром и властелином большого города, с силой которого считались даже повелители Орды. К нему стекались товары со всех концов света: пышные ковры из Ирана и Армении, диковинные пряности и сласти из Индии, посуда с богатой чернью из Грузии и Азербайджана, чудные ткани и одежда из Кафы, блестящие меха из вятской и пермской земель, хлеб из Московии и хитроумные изделия новгородских кузнецов. Товары рассказывали о богатстве и искусстве еще не ограбленных земель, а вместе с товарами шли и разные вести, порой опережая быстрых ханских гонцов. Базар знал обо всем и по-своему вершил ход событий.

Рядом с главной базарной площадью, откуда выкликались ханские указы и сообщались важнейшие известия, находился караван-сарай, окруженный высокой каменной стеной. Широкие кованые ворота вели в просторный внутренний двор, по краям которого тянулись легкие галереи на деревянных столбах. Там, в комнатках, разделенных тонкими перегородками, жили купцы-постояльцы, а внизу под галереей хранились их товары. Сооружение выглядело так, как если бы собрали и поставили бок о бок все голубятни большого русского города. Но в это ярмарочное время и голубятни были набиты до отказа.

Прибывшим накануне вечером русским купцам с трудом удалось занять грязную вонючую каморку, обращенную к скотному двору. После долгого утомительного пути и устроительных хлопот спали как убитые до тех пор, пока ранним часом, еще до света, не застучал в двери караванный сторож и хрипло не прокричал: «Кончай ночевать, уже нынче!» Просыпались трудно, кряхтя, почесываясь и ломая лица зевотой. Поплескавшись у арыка и разодрав бороды, наскоро перекусили и отправились на базар присмотреться.

С базарной площади сразу же очутились в обжорном ряду, который просыпался раньше всех — там уже сверкал огонь и блеяли последние бараны. За ним пошли лавки житного ряда, надолго поглотившие большую часть русских гостей. Прочие продолжали свой путь, минули гончарный и кожевенный ряды, попали в пушной, а вынырнули из него лишь трое: Матвей, Василий и Семен.

В звонкоголосом оружейном ряду пахло разогретым железом, сыромятной кожей и огневым зельем. Солнечные лучи, вступившие в распахнутые лавки, выхватывали из мрака хранившийся там ратный наряд. Простые ножи и богато украшенные чеканом иверийские кинжалы, тяжелые мечи и изящные харалужные сабельки, с виду такие безобидные, а на деле страшные своей всесокрушающей твердостью, грозные сулицы[27] и хитрые самострелы, змеевидные луки и их смертоносные жала различных размеров и оперения, щиты с замысловатыми узорами, панцири и кольчуги — словом, все, что могло уязвить или защитить жизнь. Матвею приходилось то и дело тянуть за рукава своих зазевавшихся товарищей, а однажды даже крепко ругнуть отставшего Семена.

— Дак, кольцужка-то нашей новгороцкой работы, — оправдывался тот, — глянь-кось: колецки махонькие и клепка круглая, такая любой удар выдюжит.

— Ну? — подзадорил его Василий.

— Ей-бо! Она под ударом пружинит и не сецется. Вдарят — синяк на коже останется, а крови не будет. Не то цто панцири ганзейские, — пренебрежительно махнул Семен в сторону сверкающих доспехов, — по швам лезут…

— Про ганзейскую броню не знаю, — не унимался Василий, — а как ваши новгородские «колцужки» под московскими мечами секлись, сам недавно видел.

С самого начала пути Василий все время задирал Семена. Тот, однако, по обыкновению, отмалчивался и даже остановил однажды попытавшегося вступиться за него Матвея: «В нашем князе язвун сидит и спокоя ему ее дает. А мне в том зазора нету — пусть язвит». В этот утренний час «язвун», должно быть, и впрямь тревожил Василия. Он чуть помолчал и продолжил:

— Но в одном ты правый: синяки опосля ударов и в самом, деле остаются, иные до сих пор на Шелоне лежат.

— Не до посмешек ныне! — оборвал его Матвей и добавил уже мягче, указывая на обширное, наполненное лязгом и грохотом строение: — Вот это и есть ханские оружейные мастерские, карханой прозываются. Стал быть, пришли.

У ворот карханы сидел толстый татарин. Увидев приближающихся чужеземцев, он стал лениво подниматься, опираясь на копье.

— Мы к уста-баши, — сказал Матвей, указывая на товарищей.

Татарин молча направил на них копье.

— Коли нам нельзя, так кликни самого сюда. — Матвей пояснил свои слова жестом и несколько раз повторил: «Уста-баши».

Копье наклонилось чуть ниже.

— Экий нехристь! Дай-ка я с ним поговорю. — Василий вышел вперед и грозно сдвинул брови: — Ну-ка, басурманин, веди нас к старшему мастеру! Да не мешкай, пока добром говорю, и дуру свою убери!

Он положил руку на рукоять висевшего у пояса ножа и сделал шаг вперед. Татарин что-то резко крикнул, его копье уперлось в грудь Василия. Семен схватил того за плечо и потянул назад.

— Охолонь, не дома. А татарина ножным сверком не возьмешь. — Он вытащил из-за пояса серебряную монету и повертел ее в пальцах.

Копье стало медленно подниматься. Семен кинул монетку, стражник ее поймал и мотнул головой.

— Видишь, дозволяет, — ухмыльнулся Семен. — Я ихние порядки знаю. У них служилые люди жалованья не полуцают. Цто промыслят, тем и живут. Верно? — подмигнул он, проходя мимо татарина.

Тот осклабился:

— Верна, верна. Харош бахадур, умный башка. Один умный башка на три халата…

Старший оружейный мастер — уста-баши Дамян оказался высоким сухим стариком с белой, словно серебряной, головою и узкой клиновидной бородкой. Встретил он гостей настороженно и, лишь когда услышал про привет с родной стороны, чуть просветлел лицом.

Служил он в ханских мастерских без малого двадцать лет, а родился и вырос в Мещерском городке, стоящем на самом краю московской земли, у границ с Диким полем и Рязанским княжеством. В один из многочисленных татарских набегов Мещерский городок был разрушен до основания, а из немногих уцелевших его обитателей осталась едва ли не сотня ремесленников, которых вывели татары из общей толпы жителей, прежде чем обрушить на них удары своих топоров.

Так стал русский оружейник Демьян татарским пленником. Сидел на цепи, страдал от жажды и голода, хранил на своем теле следы от побоев за гордый норов и многие побеги. Спасали его от лютой смерти золотые руки и знание оружейного дела. Со временем вышло ему послабление, зажил получше, но не терял надежды вернуться в родную землю. Однако случилось иначе: убедил его проезжий московский человек, что родной земле можно и на чужбине служить. Начал он работать еще прилежнее — поставили старшим над пленными оружейниками. И превратился русский Демьян в уста-баши Дамяна. И пошли в Москву от уста-баши тайными путями разные важные вести…

— Спасибо за привет, добрые люди, — поклонился уста-баши гостям.

— Мы к тебе, мастер, по делу зашли. — Матвей снял с пояса кинжал и вытащил его из богато изукрашенных ножен. — Слезно просил нас один московский человек передать тебе эту штуку на исправление. Кончик, вишь, обломился у ножичка. Говорил, лишь ты можешь направить.

Уста-баши внимательно осмотрел кинжал и улыбнулся ему как старому знакомому.

— Моя работа… Погодите чуток, — кивнул он гостям и скрылся за небольшой дверью. Там он проворно разыскал тряпицу, в которой хранилось несколько железяк, взял одну из них и приложил к лезвию. Обломок точно лег на свое место. Радостный вернулся Демьян и тут же наказал одному из подмастерьев проводить гостей к себе домой. Позже, к вечеру, он повел их в уже натопленную и выстоявшуюся баню, что стояла на задах его двора прямо на берегу Ахтубы.

Баня встретила тугим, горьковато-душистым жаром. В нем чувствовался запах березы и степного разнотравья.

Василий повел носом и сказал:

— Ты, отец, никак татарскую баню сварганил — всю степь в нее приволок.

— Наша, ребятушки, баня, наша, — охотно отозвался Демьян. — А у татар спокон веков бань не водится. Татарин два раза в жизни моется и то не сам: когда нарождается и когда помирает.

— Так что ж он, и портки не меняет?

— Как не менять, меняет. Коль сопреют на ем, он другие надевает. А чтоб мыться, такого нет, не приучен татарин к воде… Да и то сказать, пришли сюда из таких степей, где воды вовсе не бывает. Они я мясо мыть за грех считают, как разделают барана — сразу в котел.

— Как же без воды? — не поверил Василий. — А пьют что?

— Молоко кобылье, кумыс по ихнему прозывается, вот его и пьют. Ну, вы разоблакайтесь покеда, а я баньку опарю.

— Чудно как-то, — покачал головой Василий. — Завирает, верно, старик.

— Да нет, так оно и есть, — вступил Матвей. — В иных землях, где воды много, тоже мыться не горазды, в грязи живут.

— Это я слышал, — с хрустом потянулся Василий, — Приехали недавно посольские люди из Фрязии, так сказывали, что, когда с дожем, королем ихним, за столом сидели, по дожевой дочке вша ползала. Заметила ее дочка и стряхнула спокойно, будто для нее это кажночасное дело. Такое вот слышал, а чтоб вовсе без воды…

Его прервал появившийся в облаках пара Демьян.

— Ну, ребятушки, пожалте на полок, — пригласил он. — Славный вышел нынче парок: сухой да цепкий, легкий, но крепкий…

Забрались на полок. Демьян зачерпнул ковшом квасу из бадьи и плеснул на каменку. Та пыхнула, отдала упругой раскаленной волной. По бане разлился пахучий хлебный дух.

— Ах, знаменито, ах, духовито! — приговаривал Демьян, надевая шапку и рукавицы. — Ну-ка, ребятушки, давайте постегаю.

Он взял из бадейки два березовых веника и обрушил на спину Матвея мягкие шелестящие удары. Тот начал кряхтеть, а потом не выдержал и взмолился:

— Полегче, отец, душу вынешь!

— Терпи, терпи, парень, — отозвался Демьян, поддавая пару, — коже маета, телу легота, а душе отрада. Ты что ж думал: к Демьяну приду, ноги до пояса помочу и делу конец? Не бывать такому! Пока три шкуры не спустишь, не выйдешь отсель!

Вскоре, однако, пожалел, дал Матвею передышку и принялся за Василия. Раскалил его докрасна и тяжело перевел дух.

— А на тебя, Сеня, силов моих не хватит, эвон ты какой могутный…

Изрядно пришлось им потрудиться в тот вечер. А потом, когда сошло сто потов и они, умиротворенные и расслабленные, сидели на лавках, попивая квасок, Матвей начал главный разговор:

— Прислал нас, отец, сам великий князь Иван Васильевич. Дошли до него вести, что король Казимир склоняет царя Ахматку с Русью заратиться и посла своего сюда отрядил, чтоб через него про все сговориться. И решил великий князь сговору этому помешать. Обретается тут у вас царевич Муртаза, племяш Ахматовый…

— Обретается и, слышно, обратным послом к королю собирается, — кивнул Демьян.

— Так вот, надобно нам его чуток попридержать.

— Легко сказать: попридержать! Ведь не вор какой, за руку не схватишь. И большой ли этот «чуток»?

— Пока Ахмату грамотку одну не доставят. Прочтет он ее — сам Муртазу удержит.

— И кто же грамотку эту доставит?

— Этого человека нам еще нужно будет отыскать.

— Гм… ну а грамотка где?

— С караваном из литовской земли идет. Правда, нам еще перехватить ее надобно.

— Весело живете, — хмыкнул Демьян, — караван-то хоть всамделишный или его еще снарядить требуется?

— Караван настоящий, — кивнул Матвей, — но, когда придет, пока не знаем. Так что помогай чем можешь.

Демьян помолчал, старательно вытер холстиной разгоряченное лицо, а потом тихо заговорил:

— Не простую задачу великий князь нам задал. Ну грамотку перехватить — дело нехитрое. Людей лихих, что на золото блазнятся, везде много, а среди нехристей — и того больше, так что перехватим. А вот насчет остального думать надо… — Демьян зачерпнул из бадейки ковш и продолжил: — Есть у меня в приятелях большой чин — всем здешним базаром ведает, по ихнему мухтасибом прозывается. Ведомо мне, что к царю он вхож и самолично обо всем важном докладает…

— Что ж, такой нам годится, — важно подал голос Василий.

— Годится-то годится, да нужно погодиться… Лихоманка теперь его одолела. Желтый стал да трясучий, ровно лист осенний. Лежит под одеялами и зубьями колотит. Как тут с делом подступишься?

— Ты бы привел меня к нему, — предложил Матвей, — а я снадобье приготовлю, авось поможет. Там и сговоримся.

— Попытаться можно, — согласился Демьян, — но авось — не гвоздь, долго не держит. Хорошо бы заранее о караване вызнать…

— Вызнаем, мы уж тут порешили промеж себя, что вышлем ему навстречу Сеньку для упреждения. Одного только опасаемся, — помялся Матвей, — как по чужой стороне небывальцу идти?

— Пройдет, коли схочет, А я ему для верности пайцзу[28] дам, из тех, что для ханских людей в кархане изготовили. Там надпись строгая, и ослушаться ее никто из татар не посмеет. Да еще парочку голубей полетных пусть с собой заберет. Они шибко быстро летят: за сто верст пустишь, через пару часов знать будешь, где караван и по какой дороге идет. Ну а мы, сладивши два дела, и к третьему с божьей помощью подберемся…

На том и порешили. Демьян рассказал о дорогах, по которым приходят караваны из литовских земель, а Матвей — о том, как найти и открыться своему человеку в караване. Утром Семен скоро собрался в дорогу, выслушал последние наставления и получил от Демьяна пайцзу — серебряную пластинку, по которой шла затейливая вязь татарских слов. Увидев, как внимательно рассматривает надпись Семен, Василий не удержался:

— Все разобрал? Тогда прочти в гул!

К общему удивлению, Семен стал медленно произносить слова надписи.

— Вот так штука! — присвистнул Василий. — Взаправду читаешь или просто так балаболишь?

— Нет, верно говорит, — вступился Демьян и перевел: — «Силою вечного неба! Посланник находится под покровительством великого могущества, и всякий, причинивший ему зло, подвергнется ущербу и умрет».

— Чего ж ты молчал, что по-басурмански понимаешь? — удивился Василий.

— Плохо понимаю, — ответил Семен и стал прощаться.

Василий вызвался проводить его до городских ворот. Матвей же отправился искать снадобье. Вскоре он вернулся с большим ворохом ивовой коры и стал варить отвар, а вечером к приходу Демьяна снадобье было уже готово.

К мухтасибу подступал очередной приступ лихорадки. Он закутался в соболью шубу, подаренную прошлым годом московскими купцами, и приказал досыпать горячих углей в жаровни. Когда доложили о приходе уста-баши, он недовольно поморщился, но приказал впустить гостя.

Демьян вошел, поклонился, справился о здоровье и сказал, что привел купца, который может лечить лихоманку.

— Гиде купца? — оживился мухтасиб. — Дай сюда надо! — Он недоверчиво смерил взглядом вошедшего Матвея и поманил его к себе: — Киля ля! Ты кито есть? Зашем сюда езжал?

— Я московский купец, — поклонился Матвей. — Прибыл вчера с большим караваном на ярмарку.

— А лишоб отыколь знавал? — Мухтасиб прищурил глаза, так что они превратились в тонкие щелочки, и подал левое ухо в сторону Матвея.

Тот посмотрел на него и вдруг рассердился:

— Я к твоей милости не для допроса пришел! Коли хочешь вылечиться, помогу, а веры ко мне нет, так уйду прочь — корысти в этом деле не ищу.

— Зашем уйду? Лешить нада! — замахал руками мухтасиб. — А што хочешь за свой лишоб?

— Чего сейчас торговаться? Коли поправишься, так скажу свою цену, а коли нет, так сам платить не станешь…

Матвей порасспросил мухтасиба о болезни — обычной для тех мест малярии, потом вынул из-за пазухи кувшинчик с приготовленным зельем и подал его больному:

— Выпей нынче перед сном. Ночь будешь спать и день будешь спать, а завтра вечером проснешься и должен излечиться. Я к тому времени приду и на тебя гляну.

Мухтасиб осторожно взял кувшинчик, взболтнул его, открыл и понюхал. Помолчал и хлопнул в ладоши. Вошел большой, свирепого вида слуга. Мухтасиб стал что-то быстро говорить ему, указывая на Матвея, а потом объяснил:

— Пока сыпать буду, ты зидес жить нада. Все у тибя будит мыного, сылуга будит, жина будит. Не проснусь дыва день, тибе секим башка будит…

Так неожиданно стал Матвей пленником. Правда, отказа ему ни в чем не было, только за ворота не выпускали, я ходил за ним всюду свирепого вида слуга. Наступил второй вечер. Матвей с нетерпением ждал, когда позовут его к мухтасибу, но позыва все не было. Ночь прошла беспокойно. Заснул он уже под утро, а вскоре проснулся от стального вжиканья — слуга, сидя у двери, точил свою огромную саблю и что-то бормотал.

— Плохой урус, — наконец разобрал Матвей, — нет больше живем!

Стало вовсе не до сна. И вот, когда в голову полезли разные дурные мысли, а в грудь стал вползать гадкий липучий страх, прибежали от мухтасиба. Матвей нашел своего больного сидящим на ковре с большим куском горячего мяса в руке. Его губы и щеки лоснились от жиpa, а глаза блестели от возбуждения. Матвей проворно подскочил к нему и вырвал мясо.

— Нельзя сейчас много горячего есть, — строго сказал он, — животом занеможешь!

— Э-ы-ы! — прорычал татарин, сытно рыгнул и начал говорить, лениво вытаскивая из себя слова: — Ты, купыца, ба-а-альшой шилавек… Зиделал миня зовсем зыдоровый… Только мала-мала виредный… кушать не давал… Пыраси от миня шего нада… Деньга нада мала-мала?.. — Он радостно засмеялся: — Нада? Абдулла висе может, ты ему зижня обыратыно дал…

— Не надо мне от тебя денег, — ответил ему Матвей. — Разве жизнь твоей милости можно деньгами оценить?!

Мухтасиб заколыхался в смехе.

— Ты хитырый шилавек… Шего нада?

— Жизнь за жизнь! — решительно сказал Матвей.

— О! — отпрянул в неожиданности мухтасиб. — Шей зижня тибе нада?

— Спешит сюда на ярмарку богатый караван из Литвы! — быстро заговорил Матвей. — И есть в нем человек, который везет важные вести, очень важные вести для одного оглана[29]. Этот-то человек мне и нужен. Отдай его мне, и я увижу, что твоя щедрость безгранична.

— Кито он? — спросил мухтасиб.

— Всего-навсего купчишка, и он нужен мне живым и невредимым.

— Ладна! Дарю тибе он! — подумав, сказал мухтасиб. — Как он зывать и гиде каравана?

— Зовут его Вепрем. Караван же на подходе, а где— скажу позже.

— Пиридешь сюда позже и полушай свой шилавек, — откинулся на подушку мухтасиб. — Живой полушай, мы свинья не кушай, аллах не велит.

Он хлопнул в ладоши и приказал вошедшему слуге вывести Матвея за ворота.

У ворот ханского дворца гремели большие барабаны, возвещавшие о скором начале курултая[30]. Стражники, соединив копья и образовав из них заграждения, с трудом сдерживали набежавшую толпу — каждому хотелось посмотреть на больших людей, приглашенных ханом во дворец. Замерли всегда оживленные торговые ряды, замолкли пронзительные голоса зазывал и водоносов, над базаром висело только глухое барабанное уханье.

В самом дворце уже все было готово к началу. Большой зал Совета и Суда, выполненный в виде огромного шатра со сводчатым потолком, покрытым белым войлоком, и стенами, увешанными коврами и шелковыми тканями, был заполнен огланами, визирями и князьями. Они важно сидели на скамьях, тянувшихся вдоль стен, и напряженно смотрели в сторону, откуда должно было появиться «солнце вселенной». В центре зала величаво высился бекляре-бег[31] Кулькон — крепкий и суровый, словно каменный идол. Из его усыпанного драгоценностями пояса выглядывали золотая чернильница и большая красная печать — символы власти «князя над князьями». Но вот тишина, стоявшая в зале, как будто сгустилась. Кулькон заметил легкое колыхание полога за ханским троном и поднял руку. Весь курултай рухнул на колени и распростерся на полу. Присутствующие не смели поднять глаз, ибо не должны были видеть выхода своего повелителя, а когда по легкому хлопку Кулькона поднялись и сели на свои места, на троне уже был хан Ахмат со своей хатун[32] Юлдуз.

Ахмату было немногим более сорока, но резкие черты лица и три глубокие морщины, пересекавшие лоб и щеки, делали его на вид более старым. Он не любил пышность дворцовых покоев. Многодневные походы, охота и военные игры были ему больше по душе, и этот образ жизни закалил, сделал твердым, как саксаул, его тело, воспитал в нем решительность и самоуверенность старого охотника. Он долго не вынашивал решения, а принимал их быстро, повинуясь зачастую случайным обстоятельствам. Иногда получалось разумно, иногда нет, но сказать об этом никто не решался — в государстве, где по мгновенному решению хана голова любого сановника в считанные минуты могла очутиться на городских воротах, не были склонны к откровенности…

Ахмат оглядел собравшихся и громким хриплым голосом, каким привык распоряжаться в степи, сказал:

— Я собрал вас, чтобы обсудить дело о военном союзе с польским королем против улусника моего московского князя Ивана. Вы — голова Великой Орды, я — ее руки. Что скажет голова рукам?

Курултай замер. Все знали, что у хана уже есть решение, и старались угадать его. На удачливых могли свалиться слава и почет, неудальцам грозили позор и бесчестье. При таких крайностях лучше всего было промолчать, и поэтому каждый молил аллаха скрыть его от ханских очей, обещая взамен наполнить свое сердце верой и благочестием.

Ахмат немного выждал и усмехнулся:

— У головы нет смелого языка… Тогда скажи ты, таваджий!

Толстый бег, ведавший сбором военного ополчения, вздрогнул и поспешно поднялся. На его лице тотчас же выступили капельки мелкого пота. Он склонился в поклоне и заговорил:

— Великий хан! У тебя столько войска, сколько воды в Итиле, столько бахадуров, сколько емшан-травы в подвластных тебе степях. Скажи слово — и они как один пойдут на неверных…

— В твоей речи мало смысла, таваджий, — поморщился Ахмат. — Сила моего войска известна всему миру, потому ничего нового ты нам не сказал.

Он махнул рукой и повернулся в другую сторону:

— А что скажет имам?

Духовный пастырь держался с большим достоинством. Он не спеша поднялся и заговорил тихим дрожащим голосом:

— Я заменяю свои слабые суждения словами священного корана: «Ведите войну с неверными до той поры, пока они все, без исключения, будут уплачивать дань и будут доведены до унижения».

— Должен ли я понимать тебя так, что аллах советует мне начинать великую войну? — перебил его Ахмат.

Такая точность не входила в расчеты имама. Он помолчал и добавил:

— Аллах — многомилостивый, он карает, но и щадит. В коране говорится: «Не слушай ни неверных, ни ханжей. Однако не делай им зла».

— Так что же все-таки советует имам? — нетерпеливо выкрикнул Ахмат.

— О повелитель! — вздохнул тот. — Нам ли, склонившим головы и видящим только травинки, советовать сидящему на возвышении и обозревающему всю степь?!

— Тогда зачем же я собрал вас сюда? — Ахмат сердито привстал с трона, но тут же сел, повинуясь легкому прикосновению руки своей хатун. Он помолчал, а потом презрительно проговорил: — Есть старая мудрость: не спрашивай совета у баранов, ибо в ответ услышишь только блеяние…

Тогда поднялся со своего места царевич Муртаза, возглавляющий ханскую гвардию — кэшик, и заговорил резко и решительно, подражая Ахмату:

— Великий хан! Твой улусник Иван сильно возгордился и требует наказания. Ты давно приказал ему явиться сюда или прислать своего сына, но он не сделал ни того, ни другого. Он задерживает и меньшит выход дани и без твоего позволения воюет с подвластными тебе народами. У тебя много храбрых воинов, но союз с польским королем тебе не повредит и победу твою не унизит. Окажи мне честь и отпусти с королевским послом к Казимиру, чтобы сговориться о походе на московского князя.

Муртаза с гордым видом расправил облегавшую его халат шкуру барса — символ власти кэшик-бега — и сел на место. Его речь, видимо, понравилась Ахмату, Он с довольным видом оглядел курултай и, остановив свой взгляд на Кульконе, обратился к нему:

— А что думает по этому делу наш бекляре-бег?

Кулькон поднялся и заговорил, медленно и твердо роняя слова:

— Повелитель правоверных! У московского князя много перед тобой грехов, но это сильный князь, и борьба с ним будет нелегкой. Он признает твою власть над собой и платит данный выход больше, чем платил его отец, — чего же еще надо? Посуди, много ли мы приобретем, погубив его и разорив московскую землю? Ты знаешь сам, что в нашем государстве не все спокойно — крымская, казанская, ногайская, астраханская орды могут помешать походу…

— Это тоже мои улусники! — резко перебил Кулькона Ахмат. — Все они подвластны Большой Орде, и я, коли захочу, могу двинуть их на Ивана.

Бекляре-бег не стал возражать, он только добавил:

— Ты приказал мне сказать свои мысли, господин. И я говорю: воистину справедливо сейчас, что пушинка мира ценнее, чем железный груз победы. Нам не надо торопиться с походом.

Слова Кулькона были Ахмату не по душе. Это стало ясно всем, и в зале сразу же оживились, ибо поняли, как надо отвечать на ханские вопросы.

Поднялся князь Темир, известный краснобай, и проникновенно заговорил:

— Почтенный бекляре-бег сказал справедливо — разорение московской земли не принесет нам пользы — какие же могут быть выгоды хозяину, потравившему свои выгоны? Но есть польза другая, и она важнее золота. Мы — народ-воин. Мы избраны аллахом, чтобы побеждать неверных и повелевать ими. А между тем вот уже двенадцать лет не видит Русь блеска наших сабель. И с тех пор как наши сабли ржавеют, мы жиреем и грыземся друг с другом. Такова кара всевышнего народу, не исполняющему своего предназначения! Великий хан! Ты — труба спящим, ты — огонь для блуждающих в ночи! Подними свой народ на неверных, дай ему опьяняться вином войны — и будешь славен в веках как отец народа!

По залу прокатился шепот одобрения. Ахмат широко улыбнулся и кивнул:

— Ты читаешь мои мысли, мудрый Темир, и хорошо излагаешь их своим искусным языком. Но как же нам поступить с польским королем?

— О повелитель! Мне ли, ничтожному, давать тебе советы? Однако, если ты приказываешь, скажу: руку, протянутую королем, следовало бы принять, не выказывая особых почестей. Достойный Муртаза предлагает себя в послы, но стоит ли заставлять барса охотиться на мышей? — Темир заметил злобный взгляд Муртазы — посольство сулило тому немалые выгоды — и, льстиво улыбнувшись, добавил: — Наш кэшик-бег служит украшением твоего дворца, и такой посланец — слишком большая честь для короля…

— Украшают дворец женщины, — запальчиво выкрикнул Муртаза, — я же его защищаю, и не красивыми словами, а саблей и меткими стрелами!

Ахмат, словно не замечая выкрика Муртазы, сказал, глядя на Темира:

— Ты рассудил верно: ведь король не прислал ко мне посла королевского рода, зачем же я пришлю к нему оглана? Ты изворотлив, как змея, и звонкоголос, как жаворонок, Темир. Не таким ли должен быть мой посланец к королю неверных?

— Я готов исполнить твою волю, повелитель, — поклонился Темир.

— Но, великий хан, — снова вмешался Муртаза, — это не обычное посольство. Ты хочешь заключить военный союз, поэтому твой посланник должен не петь, а говорить языком воина. — Известен ли тебе этот язык?

На этот вопрос Темир неожиданно для всех разразился грязной руганью, от которой щеки Юлдуз сделались пунцовыми. Но залу прокатился шепот недоумения, но Темир так же неожиданно оборвал ругань и сказал:

— Не этот ли язык воинов имел в виду оглан Муртаза? Как видишь, повелитель, я им владею не хуже других.

Ахмат, собиравшийся вначале разгневаться на неслыханную вольность, вдруг громко рассмеялся, а вслед за этим стены зала Совета и Суда содрогнулись от смеха всего курултая.

— Если же почтенный оглан имел в виду язык оружия, — продолжил Темир, когда смех стал стихать, — то я могу доказать, что его сабля не проворнее, а стрелы не метче, чем мои.

Муртаза яростно вскричал:

— Шакал поджимает хвост перед барсом, а если он этого не делает, то барс ломает ему хребет!

Темир хотел сказать что-то в ответ, но Ахмат поднял руку, и в зале все стихло. В грозной тишине раздался насмешливый голос Юлдуз:

— Великий хан! Твой курултай становится похожим на ярмарочный балаган — тут можно услышать площадную брань и увидеть бой петухов.

— Хатун права! — сказал Ахмат. — Не будем уподобляться балагану. Я объявляю вам свою волю: мы пойдем великим походом на московскую землю и превратим ее в пыль. Я покараю Ивана и дам Москве нового князя, покорного моей воле. Я принимаю руку, протянутую польским королем, и посылаю к нему своего человека. Бекляре-бег! Объяви Казимирову послу, чтоб тот собирался в обратную дорогу, заготовьте фирман, богатые поминки и через два дня отправляйте его в путь. А завтра пусть будет военный праздник — люди польского короля должны видеть силу и удаль наших воинов. Пусть Муртаза и Темир покажут нам завтра меткость своих стрел, и тот, кому выпадет удача, поедет обратным послом и будет моим человеком у короля.

Ахмат встал, и военный совет снова распростерся на полу.

Решение Ахмата быстро стало известно всему Сараю. Город охватило предпраздничное ликование: среди многочисленных торжеств военные празднества пользовались особой любовью.

Кручинились только двое московских купцов да ханский оружейник Дамян: Ахматово посольство должно было вот-вот отправиться к королю, а ожидаемый караван припаздывал и посланный ему навстречу Семен все не подавал вестей. Матвей был особенно нетерпелив и беспрестанно тормошил своих товарищей. Василий же стоял на одном:

— Прирежем этих нехристей али стрельнем втихаря — пока новых посольских сыщут, задержка выйдет. Сами сгубимся, зато волю великого князя сполним.

Матвей наскакивал кречетом:

— Не за гибелью нас посылали, а чтоб дело, угодное русской земле, вершилось. Вот о чем думать надобно!

— А чё думать?! — не сдавался Василий. — Прямо на завтрашнем празднике и стрельнем. Там на базарной площади дуб стоит, листья еще не сбросил. Схоронюсь в кроне и стрельну кого следовает.

— Они что ж, вовсе дураки и дерево то не обыщут? — пытался утихомирить Матвей своего товарища.

— Али когда по городу поедут, брошу ножичек из толпы — то-то басурманского визга будет! — усмехнулся Василий. — А может, еще где удобнее место сыщется — пусть вон Демьян подскажет.

— У них военные игрища так происходят, — начал Демьян, — попервости в степь выезжают. Тама скачут, секутся друг с дружкой и птиц диких отлетных стреляют. Для этого особые стрелы придуманы — без оперения, короткие и кривые. Пускают их вдогон стае, они ее обгоняют в полете, повертаются навстречу и зачинают птиц калечить. Чья стрела больше подранит, тот и победил… Потом со степи в город приезжают. Устроят на базарной площади борьбу и сызнова стреляться зачнут, только уже по-другому. Сначала по голубям — это уже обычными стрелами. После по подвескам. Вешают чашу на веревке и пытаются на скаку сбить ее стрелою. У стрел наконечники особые — на вид полумесяца. Кто веревку перебьет, тому чаша и достается.

— Вот тут-то их и стрельнуть! — воскликнул Василий.

— Чего пустое долдонить?! — махнул рукой Демьян. — Там войска тьма и ближе двуста шагов никак не подойти.

— Это с боков, а со спины у них что?

— Караван-сарай, — ответил Демьян. — Он и того дальше будет. Да еще столб с бунчуком стоит, вид загораживает. Они на него правят, когда по подвескам стреляют…

— Может, с этого столба за ними поохотиться? — неожиданно сказал Матвей и пояснил непонявшим товарищам: — В северных землях у чуди есть такая охота самострелом. Ставят в лесу натянутый лук и нацеливают его вдоль звериной тропы. Потом берут веревку, по ихнему титягу: один конец — к тетиве, другой — к земле. Споткнется зверье о титягу, лук стрельнет — вот тебе и добыча.

— А что? Самострелы у нас добрые найдутся! — оживился Демьян, указывая на развешенные по степам замысловатые изделия. — Пристроить один — не задача.

— Осталось только титягу привязать и конец басурманцам сунуть — дерните, дескать, в нужный час! — съязвил Василий.

Опять принялись спорить и, разругавшись вконец, решили пройти на площадь, чтоб все на месте прикинуть. Трудились всю ночь, там и застали их протяжные крики муэдзинов, возвестивших о начале дня.

Бурлила, шумела большая базарная площадь. Люди охватили ее плотной дугой, облепили все близлежащие постройки и деревья. Огражденная стражниками полоса земли шириною в двести шагов упиралась с одной стороны в Ахтубу, а с другой — в стену караван-сарая. В центре ее была установлена перекладина с подвешенными чашами, вокруг которой стояли стрелки, судьи, бросальщики голубей. Напротив, на той стороне, где не было толпы, блестел ослепительной белизной ханский шатер, окруженный почтительными царедворцами и военачальниками. Здесь все сидели чинно, о месте не спорили: все определялось расположением выставленных накануне бунчуков — насаженных на древки красных, синих, зеленых, черных конских хвостов, сгрудившихся около высокого столба. С верхушки его свешивалось несколько желтых бунчуков — цвет золота был любимым цветом Ахмата и его рода.

Время шло к полудню, и напряжение достигло вершины. Уже определились самые быстрые наездники, удачливые охотники, искусные сабельщики, сильные борцы. А сейчас все взоры тянулись к ханскому шатру, откуда должен был последовать знак о начале самого захватывающего зрелища — лучной стрельбы, почитавшейся в Орде больше всех прочих состязаний. Каждый стрелок имел по две помеченные стрелы, которыми нужно было поразить летящие цели. Эти цели, издававшие тихий беспокойный клекот, держали в руках стоящие рядом воины.

Муртаза, выделявшийся среди стрелков своей необычайной одеждой, держался уверенно.

— Эй, Темир, наша звонкоголосая птичка! — улыбнулся он князю, показав редкие, желтые зубы. — Тебе не жалко будет стрелять в своих собратьев?

— Мне жалко, что из-под шкуры барса торчат ослиные уши, — спокойно ответил ему Темир.

В иное время после такого ответа один из соперников мог бы остаться без головы, но сейчас оскорбления не принимались всерьез: стрелкам разрешалось задирать друг друга, ибо среди победителей не должно быть малодушных. Но Муртаза, похоже, рассердился.

— Замолкни, сын Иблиса[33], — повысил он голос. — Ты увидишь сейчас, как побивают мои стрелы вознесшихся, и не спеши занять их место!

В это мгновение из ханского шатра дали знак, и все пришло в движение. Стрелки натянули и подняли луки, а воины, держащие голубей, стали бросать птиц в небо. Белые и сизые комочки быстро расправляли крылья и начинали взмывать ввысь. Тут и настигали их первые стрелы. За упавшими птицами врассыпную бросились мальчишки — каждого, доставившего стрелку его жертву, ждала награда. Наконец стрельба закончилась, и все птицы были собраны. Темир, радостно улыбаясь, держал в руках две свои стрелы с нанизанными на них сизарями. У Муртазы была лишь одна.

— Стрелы почтенного Муртазы не до всех достают?! — вежливо и ехидно обратился к нему Темир. — Некоторые вознеслись слишком высоко для них…

В ответ Муртаза грубо выругался. Он был по-настоящему взбешен.

Весть о победе Темира быстро разнеслась по всей площади. Из всех, наблюдавших за ходом стрельбы, лишь Василий не знал об этом. Пристроившись на крыше галереи, покрывающей стены караван-сарая, он сжимал лук и не спускал глаз с сидевшего чуть поодаль Матвея. А стрелки готовились уже к новому, более сложному состязанию — предстояла стрельба по подвескам — трем золотым чашам. Стали тянуть жребий. Муртазе вышло стрелять третьим, а Темиру — вслед за ним. Стрелки сели на своих коней и выстроились в линию лицом к ханскому шатру. Их взгляды были прикованы к слегка колеблющимся на легком ветру подвескам. Первым должен был стрелять молодой бег на красивом арабском жеребце. Бег пустил коня трусцой в сторону реки, остановился шагах в тридцати от перекладины, повернулся к ней и приготовил лук. Судья, заметив кивок хана, взмахнул белым платком, и бег пустил коня вскачь. Он промчался мимо перекладины и, достигнув отмеченной шагах в двадцати от нее черты, резко обернулся, вскинул лук и выстрелил. Стрела звякнула о чашу, но веревка осталась цела. Толпа сделала огорченный выдох.

Следующий стрелок был еще менее удачлив — его стрела пролетела совсем далеко от цели. Все напряженно следили за Муртазой. Он не спеша подъехал к начальному месту и благоговейно поднял глаза к небу. Стало совсем тихо. Люди, встав на цыпочки и вытянув шеи, старались увидеть, что делает и как готовится кэшик-бег, славящийся своим удальством в этой стрельбе. Но вот Муртаза издал резкий, гортанный крик и бросил коня вперед. Казалось, что конь и всадник слились в одно целое — таким красивым и естественным было их движение. Они хорошо понимали, они помогали друг другу, и, когда Муртаза готовился выпустить стрелу, его конь будто замер на земле и не спешил отрывать копыта для очередного прыжка. Выстрел был точен — стрела перерезала подвеску, и чаша с тихом звоном упала на землю. Толпа разразилась оглушительным ревом. Муртаза радостно вскинул руки и осадил коня.

Настала очередь Темира, и он потрусил к реке. Толпа еще не успокоилась, когда Темир бросился вперед. Из всех наблюдавших за ним в это время самым внимательным был, верно, Матвей. С началом движения он предупредительно поднял руку, а когда Темир достигнул перекладины, резко опустил ее. В тот же миг с крыши галереи вылетела стрела. Пролетев открытое пространство, она вонзилась в столб с ханским бунчуком. И тотчас же с вершины, из каких-то скрытых конскими прядями глубин, вылетели со свистом две новые стрелы. Конь Темира, почти достигнувший отмеченной черты, споткнулся, всхрапнул и грохнулся вместе с всадником о землю. Никто не понял, что произошло. Несколько человек, бросившихся к месту падения, нашли хрипящего в агонии коня, в груди которого торчала стрела, и оглушенного, лежащего без памяти Темира.

Когда по приказу Ахмата стражники начали сгонять в центр площади всех, у кого были лук или стрелы, Матвей и Василий были уже далеко.

— До последнего часа не думал, что удастся твоя задумка, — признался Василий, тяжело переводя дух.

— А я не верил, что ты в эту титягу попадешь, — ответил ему Матвей.

У ворот дома их встретил Демьян. Увидев улыбающиеся лица, он не стал ничего спрашивать, только протянул им навстречу белого голубя:

— От Семки нашего привет с нижней дороги прилетел. Обещается к завтрему быть здеся. Так что нора тебе, Матвейка, сызнова к своему мухтасибу идтить…

И покатилось у них дело легко и радостно, как по ровной уклон истой дороге. Утром на пороге Демьяновой бани выросла огромная тень.

— Семен! — обрадовался Матвей. — С чем возвернувшись? Сладилось ли дело?

Тот тяжело повел красными от бессонницы глазами, молча шагнул к бадейке и жадно припал к ней.

— Чего же ты молчишь? — не выдержал Матвей.

Семен поставил бадейку, неторопливо вытер губы и махнул рукой:

— Сладилось! — Потом так же неторопливо полез на полок.

— Что значит — сладилось? Где караван?

— А то и знацит, цто разграбили караван.

— Как разграбили?

— Обнаковенно как, — пожал плечами Семен. В его памяти промелькнула картина ночной резни, которую он наблюдал из своего тайного укрытия. Татары напали на караван, когда тот готовился к мирному ночлегу. Стоянка вмиг огласилась лаем, ржанием, криками верблюдов, руганью и предсмертными воплями. В отблесках костров мелькали искаженные страхом лица. Осмелившиеся сопротивляться были тотчас же лишены жизни. Та же участь постигла утаителей своего добра. Одного обезумевшего купца, проглотившего несколько дорогих каменьев, тут же вспороли, как тюк с товаром. Другого, пытавшегося закопать несколько золотых поделок, воткнули головой в землю и пригвоздили к ней копьем. Пощадили только немедленно вставших на колени и склонивших головы. — Семен помолчал, что-то припоминая, и добавил: — Обнаковенно как: по-татарски.

— А наш-то купчина цел?

— Целый, его щас к мухтасибу доставили.

— Ну?

— Цто — ну? Двое суток не спамши…

Через час Матвей стоял перед мухтасибом.

— За свининкой пришел? Сичас пожарим мала-мала — и отдай надо. — Мухтасиб зазмеил улыбку.

— Зачем жарить?! — возмутился Матвей. — Мне купчишка живой нужен и неповредимый! Аль забыл наш уговор? Моя лечеба с ложью силу теряет, гляди, опять занедужишь.

— Не нада опять! — испугался мухтасиб. — Забери свой Вепирь.

— Письмо с тобой? — спросил Матвей, когда к нему подвели побитого человека в изодранной одежде.

— Куды там, тотчас отобрали! — ответил тот, плохо ворочая языком.

— Отдай письмо, господин! — обратился Матвей к мухтасибу. — Опять уговор ломаешь?

— Зашем ломаешь? Говорил вернуть Вепирь? Бери! Говорил вернуть Вепирь с письмом? Нет! Тада не бери!

— Так я все дело заради этого письма затеял. Выходит, ты меня за мою лечебу еще и обокрал!

— А зашем тибе письмо?

Матвей доверчиво наклонился к мухтасибу:

— Говорил мне один человек, что братья-царевичи супротив Ахмата крамолу затевают и будто в письме про это прописано. Так если я доведу письмо до царя, он мне денег даст, а может, и своим уртаком[34] сделает…

Мухтасиб подумал и бросил Матвею звонкий мешочек:

— Вот тибе за письмо! — Он поколебался и бросил еще один, помельче: — Вот тибе за молчание! А пиред хан я за тибя скажу. Коль не дурак — станешь уртак. — Он громко засмеялся вышедшей складнице.

Еще через час мухтасиб стоял перед Ахматом, склонившись в глубоком поклоне.

— Великий хан! Мои люди перехватили письмо к царевичу Муртазе от его нечестивого брата Латифа. Из письма следует, что братья хотят захватить трон Большой Орды, когда ты пойдешь походом на Москву.

— Ты в своем ли уме, мухтасиб?! — вскричал хан.

— Я бы с радостью обезумел, если б это помогло стать моим словам ложью. Погляди сам! — Мухтасиб подсеменил к Ахмату и, не разгибаясь, протянул ему свиток.

Ахмат внимательно осмотрел его и остановил взгляд на печати.

— Тамга настоящая, Махмудова, — проговорил он. — Это ведь ее стащил Латиф, убегая из наших степей. Неужто и в письме написано так, как ты сказал?

— Так, повелитель, — вздохнул мухтасиб.

— Тогда нужно отбить охоту у Муртазы садиться на чужое место! — Ахмат помолчал и вдруг зашелся в громком крике: — На кол! На кол!

Неожиданный гнев и ханская немилость мгновенно разнеслись по дворцу. Люди, еще утром искавшие дружбы с кэшик-бегом, сразу отворотились и стали проклинать его. Оказалось, что добрая половина уже давно подозревала Муртазу во многих нечистях, но их скудный разум не смог связать отдельные части воедино.

— Только мудрость великого хана, — добавляли они восхищенно, — может срывать темные покровы с ночи и просветлять ее.

А Муртаза, потеряв свою недавнюю гордость, катался по полу, гремя железными цепями, и исступленно твердил о своей невиновности.

В громогласном хоре осуждающих и клеймящих не было слышно лишь голоса бекляре-бега. Осторожный Кулькон, по обыкновению, старался удержать Ахмата от решительных мер:

— О повелитель! Власть должна не только карать, но и защищать припавших к ее ногам. Муртаза долгое время верно служит тебе, а ты хочешь казнить его по первому же навету. Ведь может быть и так, что Муртазу оболгали.

— Настоящий воин сразу же убивает врага, обнажившего саблю! — сказал сурово Ахмат. — Рассуждение же может только погубить воина!

Кулькона поддержала хатун Юлдуз.

— Это дело всего нашего рода, а не только твое, — говорила она Ахмату. — Пусть все племяшей судят и выносят свой приговор. Тогда не ты один, а все мы за их смерть в ответе будем перед аллахом.

Ее вмешательство оказалось более успешным: Ахмат велел отложить казнь Муртазы до полного выяснения дела. В Литву тотчас же снарядили небольшой отряд, который должен был разыскать Латифа и мертвым или живым доставить его хану. Отряд возглавил новый ханский любимец Чол-хан. Выбор Чол-хана, враждовавшего с Муртазой, не оставил сомнений в том, что решение хана о казни не отменено, а только отложено.

— А что будем делать с Казимировым послом? — спросил Кулькон. — Ведь он собирался нынче отъехать.

— Посла задержать, высказать ему мое нелюбье и вдвое урезать кормление! — не раздумывая ответил Ахмат.

— Не усмотрит ли он в такой решительности отказ от нашей унии с Литвой? — Кулькон, как всегда, был осторожен.

— Не усмотрит, у него ведь только один глаз! А усмотрит— я ему и второй выну! — И Ахмат злобно захохотал.

Глава 6

НА МОСКОВСКОЙ ЗЕМЛЕ

На все свой ход,

на все свои законы.

Меж люлькою и гробом

спит Москва…

Е. А. Баратынский

Трудно и медленно готовилась к защите московская земля, Русский человек горазд взорваться в лихую годину и без колебаний влить свою судьбу во всесокрушающий общенародный поток, но в приготовлениях не бывает решителен и скор. «Авось пронесет», — думает он, поглядывая на хмурое небо, и начинает искать укрытие лишь после того, как изрядно вымокнет. Быстро шли указы из Московского кремля, да не скоро выполнялись. «Оно, конечно, указать все можно, — ворчали удельные князья, — да что толку? На проказу, известно, нет приказу». Махали рукой и не спешили.

Одной из главных забот Московского государства была защита своей границы с Диким полем. Она в ту пору тянулась от литовской земли по рекам Угре и Оке вплоть до многострадального Великого Рязанского княжества, еще не входившего в состав Московского государства. Иван III понимал, что без постоянного войска остановить татар на границе нельзя. Развернутые там малолюдные сторожевые заставы могли в лучшем случае заблаговременно упредить коломенский сторожевой полк о движении неприятеля, а тот — сдержать его до подхода главных сил. Такой устрой был рассчитан на войну с большим татарским войском и оказался совершенно бессилен при нападениях быстрых разбойных отрядов. Московские правители давно уже мечтали о создании надежного противопольного вала, о который бы разбивались как большие, так и малые силы. Его главными узлами должны были стать крепости порубежных городов: Опакова, Медыни, Воротынска, Калуги, Алексина, Тарусы, Серпухова, Каширы и Коломны. Между крепостями мыслилось устроить засеки и завалы, чтобы лишить татарскую конницу быстроты движения, а на дорогах и тропах учредить особые кордоны. Однако на деле все это оставалось только замечательным замыслом. У порубежных князей недоставало собственных сил, чтобы укрепить городки, поэтому задуманные крепости не только не усиливались, но, наоборот, под действиями разбойничьих набегов все более приходили в упадок.

С появлением опасности нового татарского вторжения Иван III опять вернулся к старой затее, но решил привлечь к ней все население своего государства. Он обязал городских наместников, бояр и подручных князей послать в порубежные городки по определенной верстке рабочие артели с необходимым нарядом и кормом. Месяц прошел, но дело не сдвинулось. Большой московский наместник Иван Юрьич Патрикеев, руководивший укреплением южной границы, грозил ослушникам всякими карами, но те только посмеивались в ответ, а иные объясняли: «Мы согласие на новое тягло не давали. Пусть великий князь через договорные с нами грамоты не переступает, не то от него отъедем». И могли отъехать! Ведь отношения великого князя с его подручниками строились пока еще на договорных началах.

Патрикеев пожаловался государю:

— Не хотят границу крепить московские бояре. Нет у нас, говорят, свободных людишек для чужого огорода. Я и уговаривал, и выговаривал, а они — ни в какую. Не по закону и не по старине с нас требуешь, говорят.

Великий князь в ответ открыл на закладе толстую книгу византийских басилевсов, которую ему недавно переложили с греческого, и, прочитавши про себя, сказал усмехнувшись:

— Не по старине… Ладно, коли не даются бояре с одного бока себя ущипнуть, я с другого клок у них вырву, с того, где по закону и по старине… Ты, Иван Юрьич, в следующий судный день пригласи сюда именитых, мы с ними поговорим. Я — о правах, митрополит — о грехах. Да попрошу владыку, чтобы он монастырских людей разрешил брать на порубежные работы. Дело-то общее, чаю, не откажет.

Митрополит Филипп в таких делах не отказывал. Это был суровый и праведный старец, более заботившийся о спасении своей души, чем об управлении митрополией. Слабый и немощный телом, он, даже достигнув сана первосвященника, не снимал с себя тяжелых вериг, которые тайно прятал за златотканой одеждой. Возглавляемое Нилом Сорским движение нестяжателей, считавших нравственное очищение в труде основной заботой каждого священнослужителя, находило в Филиппе живейшее участие. «Надобно богу служить, а не тело свое льготить», — неизменно повторял он, и только сан митрополита не позволял ему открыто примкнуть к этому движению. Иван Васильевич нередко, хотя и с достаточной осмотрительностью, использовал к выгоде своей власти добрый нрав и высокую нравственность Филиппа.

В судный день к Ивановской площади стала стекаться московская знать. Большинство именитых жило здесь же, в кремле, но московские бояре пешком не ходили. Ехали полным выездом, щеголяя упряжной роскошью и многочисленностью слуг, норовили наскоком подлететь прямо к боярской площадке, через которую лежал большим боярам путь во дворец. Сегодня, однако, подъезда не было, и пришлось им шагать через всю площадь, мимо тех мест, где вершились торговые казни[35]. Проходили именитые возле разложенного для битья кнутом рыжебородого дьячка. Палач бил его мастерски: огненные полосы на спине, вспыхивавшие после каждого удара кнута, ложились ровнехонько, одна к одной, сливаясь в сплошное кровавое месиво. В случавшиеся короткие перерывы сидевший рядом и считавший удары подьячий выкрикивал:

— Злодей Савватий, переписывал крамольные письма. Тридцать ударов кнута и вечная цепь!

Рядом стояли на правеже несколько десятков великокняжеских должников. Три служивых казенного двора ходили по рядам и били их по ногам тонкими палками— «правили долги».

— Боярин, спаси! — вдруг отчетливо послышалось среди стонов и выкриков.

Услужливо подбежавший к важно шагавшему Захарьину судный дьяк пояснил:

— Приказано с управителя искать твои долги, Никита Романыч. Ты казне за свою московскую усадищу пять налоговых рублев задолжал.

— Прикажи отпустить, нынче же уплачу, — пробормотал Захарьин, стараясь, чтобы никто из бояр его не услышал.

Чуть подале, там, где обычно вершились женские казни, торчали головы двух закопанных в землю мужеубийц. Они уже второй день томились в своих могилах и цветом лиц сровнялись с окружающей грязью. Дело подходило к концу: стоявшие вокруг свечи освещали их еще живые, но уже подернутые смертным беспамятством глаза. Долгогривый поп гнусил над ними отходную: для всех они уже кончились — в Москве такие преступления не прощались.

А в пяти саженях стояла у блудного столба остриженная женщина. Возвратиться в этот мир ей уже тоже не суждено: дорога от такого столба шла только в монастырь.

Иные с интересом смотрели на выставленную, а иные трусливо втягивали головы в воротники и поспешали прочь.

Проделавшие необычный путь большие бояре угрюмо сгрудились на своей площадке перед великокняжеским дворцом. Мимо них продолжал течь преступный люд. Вот на негнущихся ногах проволокли полуобнаженного человека. Шедший сзади палач стеганул его с оттяжкой по окровавленной спине и выкрикнул:

— Гришка Бобр — вор и душегубец. Кнут и кол!

Князь Лыко глянул в бессмысленные глаза бедняги, вздрогнул и, отвернувшись, пробурчал:

— Чевой-то нас, как черных людей, здеся держат и всякое дерьмо кажут?

Его поддержали другие голоса.

— Тихо, бояре! — крикнул Патрикеев. — Покуда митрополит не взойдет, никого пущать не велено.

Вскоре послышались крики и удары плетей, разгонявших зевак. На площади показались митрополичьи отроки в высоких меховых шапках. За ними шла восьмерка белых лошадей, тянувших по осенней грязи нарядные сани. В дождь ли, в пыль или снег — митрополит всегда ездил по Москве на санях — так уж было заведено. Сани подползли к царскому красному крыльцу, и владыка вошел во дворец. Вслед за этим отворились двери и для больших бояр.

Великий князь вошел в судную палату, осмотрел склонившихся в поклоне и подошел за благословлением к митрополиту.

— Я позвал вас, бояре, для честного суда, — начал он. — Дошло до меня, что некоторые указы мои вами не исполняются. Мы решили укрепить южные границы державы и указали выслать туда рабочих людей. Вы же этому делу противитесь, не хотите, чтобы города наши твердились и дорогу царю Ахмату загораживали.

Бояре зашумели и отозвались возмущенными голосами.

— Государь! — выступил вперед Федор Акинфов. — Мы тебе на все добрые дела совет и опора. Когда надо — ни живота, ни собины своей не жалеем. Но рассуди сам: подати мы платим тебе немалые, всякие ордынские тягости несем без ропота, на городской полк людишек и наряд ратный даем, а как ты на Новый город давеча шел, то присовокупили сверх обычного и в войско, и в обоз. Зачнется война с Ахматом, отдадим остатнее и сами пойдем противу супостата, ничего в отдачу не требуя. Верно?

— Верно! Верно! — поддержали его бояре.

— Ты же с нас не в войну, но в мир людишек теперь требуешь! Где же такое слыхано? С кем мы останемся, с чего жить станем? Неужто большим боярам на большую дорогу с кистенем идти? Не было в старину такого дела, и ты наши обычаи не иначь!

— Негоже всегда с оглядкой на старину жить, — терпеливо сказал Иван Васильевич. — Малое дите по одним законам живет, старец — по другим. Государство же — аки человек: рождается, мужает и старится. Для каждого времени у него свои законы.

— У государства, может, и так. А мы к старине нашей милой навыкли! — зашумели бояре. — Нет в старых книгах такого, чтобы людей по указу отбирать. Раз дашь, другой дашь, а там, гляди, и давалка отвалится!

Иван Васильевич поднял руку и, когда стих шум, проговорил:

— Пусть будет по-вашему, бояре. Только, чаю я, отрыгнется вам эта старина боле, чем мне. Требовать с вас отныне по старине буду, но и судить тоже по-старому, доброму. Согласны?

— На то твоя воля, государь, согласны, — ответили бояре.

— И ты, князь Лыко, согласный?

— А что же? — встрепенулся тот. — Я как и все.

— Скажи-ка, князь, сколь у тебя челяди в московской усадище?

— Да поболе, чем у иных, — важно надулся Лыко, — за две сотни будет.

— А зачем ты их в холоде и в голоде держишь? Они с такой жизни в разбой и бесчинство ударились. Сколь из них уже в тюрьмах перебывало?

— С лета по сю пору двадцать человек, — подсказал Хованский, — кто кнутом бит, кто батогами, кому руку секли…

Хованский удвоил число, но Лыко решил не перечить: эко дело!

— В старых грамотах прописано, что боярин за шкоды своих холопов должен платить повинную пеню, так? — обратился великий князь к судному дьяку.

— Так, государь, — поднял тот старый свиток. — А цепа пени до гривны серебра. Коли же володетель не схочет платить, преступник князю навечно отходит.

— Ну вот, — заключил Иван Васильевич, — кладем на круг винной пени по полугривне на человека, стало быть, внесешь в мою казну десять рублей или двадцать холопов своих отдашь!

— Это же грабеж! — Лыко растерянно огляделся вокруг и бросился к ногам митрополита: — Владыка, защити! Я лучше на храм божий это вложу!

Филипп возмущенно затряс головой:

— Церкви не нужны грязные деньги, ибо сказано: «Приноса не приноси на божий жертвенник от неверных, еретиков, развратников, воров и властителей немилосердных, кто томит челядь свою гладом, ранами и наготою».

— Да то не все… Числятся за тобой вины и покрепче, — продолжил великий князь.

Лыко сделался белым как полотно. «Неужли про царево письмо и про мой уговор с Лукомским вызнал?» — со страхом подумал он.

— В твоей загородной усадьбе разбойный люд жил, гостей честных и людей служилых по дорогам грабил. И с награбленного тебе немало перепадало.

«Слава богу, не знает! — успокоился Лыко. — А супротив этого отговорюсь».

— Не ведаю, о чем глаголишь, государь, — сказал он и прибавил с обидой: — Оболенские сроду в ворах не числились.

— Лукавишь, князь, — вступил Хованский. — Главарь разбойный Гришка Бобр рассказал на допросе о грабленом. Много они однажды у сурожан сосудов драгоценных взяли: кубков, ковшей, стаканов, чарок, блюд, мисов, — и многие теперь из них на столе у тебя.

— Врешь, злодей! — крикнул Лыко. — Я тебя к своему столу не приглашал!

— У нас в поручниках твой стольник, — как ни в чем не бывало продолжил Хованский. — Он показал, что у Бобра эти сосуды по твоей указке в полцены взял.

— Так ты, князь, краденое у себя хоронишь! — удивился Иван Васильевич и кивнул в сторону дьяка.

Тот указал на толстый фолиант и сказал:

— По старинной судной книге — хранитель краденого отвечает наравне с вором.

— Придется, князь, имущество твое описать, чтобы вызнать, сколь в нем краденого, с тем и вину твою определить, а до того держать под стражей. — Иван Васильевич подал знак, и князь Лыко был выведен стражниками из палаты.

Тихо стало вокруг. Бояре опустили головы и боялись шелохнуться.

— Ведомо нам стало, — нарушил тишину великий князь, — что объявилась на Москве великая блудница, какая бесовские игрища с добрыми мужьями играла. Начали вызнавать, когда враг рода человечьего ее к этому делу склонил, и вызнали, что допрежде улестил и умыкнул ее из-под родительского крова боярин Кошкин Иван Захарьевич.

— Обнесли меня, государь! — вскричал напуганный боярин.

— Дак она туточки стоит, сам, поди, видел, — сказал Хованский. — Хочешь, доставим, сама все скажет!

Боярин помолчал, потом повалился в ноги:

— Винюсь, государь! Молодой был, бес одолел…

— Какова кара за сей грех? — повернулся Иван Васильевич к судному дьяку.

— Если девка хорошего рода и после позора засядет в девичестве, то платить похитителю за срам три гривны золота — на наши деньги двадцать рублей.

— Внесешь в мою казну половину, а остальную твою вину отдаю митрополиту — во что он обрядит, то и будет.

Филипп сурово глянул на Кошкина и заговорил, тихо покачивая головой:

— О сколь невоздержанны вы, любосластные чада мои! Без страха перед язвами души впадаете вы в страстную пагубу, увидя женовидное обличье. Восхотевшись бесовской любовью, стремитесь к ней, тело обнюхивая, руками осязаете и сластию распаляетесь, аки жеребец некий, аки вепрь, к свинье своей похотствуя…

Владыка помолчал, а потом возвысил голос:

— Господь однажды сожег за блудодействия содомлян, и, чтоб кара сия минула тебя, умилостивь Христа молитвами, и лощениями, и чистотою, и говеньем. Перепишешь саморучно канон великий, творение нашего святого отца Андрея Критского, а дотоле в божий храм тебе дороги нет, и священных иерархов наших не лицезрей. А теперь изыди с очей моих!

Боярин с помертвелым лицом пошел прочь — наложенная епитимья обрекала его на полугодовой каторжный труд и жалкое затворническое житье. Оставшиеся со страхом смотрели на государя.

— Захарьин Никита Романыч! — позвал Иван Васильевич.

Боярин грохнулся на колени и торопливо заговорил:

— Винюсь перед тобой, государь, и пред тобой, владыка! Во всех прегрешениях моих бывших и будущих. Тотчас же пошлю людей по твоему указу, государь, для порубежных работ. И сверх того еще пять человек.

Великий князь приветливо улыбнулся и сказал:

— Встань, Никита Романыч! Вишу, болит у тебя душа за русскую землю, и потому да простятся тебе все прошлые грехи. Так, владыко?

Филипп склонил голову и поднял руку.

— Исповедуйся святому отцу и прими отпущение, да гляди на будущее… — Великий князь погрозил боярину своим тонким пальцем.

— Мы тоже исполним твой указ, государь! — разом зашумели остальные бояре. — Пошлем своих людишек, чего там! Дело-то общее, святое!

— Ну тогда, бояре, и я со своим судом подожду, — поднялся Иван Васильевич, — ладком да рядком дело лучше строится. А теперь давайте отобедаем вместе.

— Спасибо, государь! — ответил за всех Федор Акинфов. — Затмение нашло на нас, ты уж не обессудь. Можа, и Лыку простишь заодно — у него голова тоже, чай, просветлилась.

Подумал великий князь и приказал вернуть опальника. Бояре с радостными лицами бросились ему в ноги.

Митрополит Филипп поднялся и торжественно заговорил:

— Радостно мне видеть, дети мои, сколь вы дружно землю нашу от сыроядцев поганых защитить тщитесь.

Церковь наша от того святого дела в стороне не будет. Сегодня же прикажу отписать, чтобы монастырские люди тоже шли границу крепить. Да поможет вам бог!

За обедом великий князь был весел и милостив. Беспрестанно сновали блюдники, приносившие в знак особой милости к какому-нибудь боярину кушанья с царского стола. Нескольким боярам, в том числе и Акинфову, был доставлен хлеб из рук самого государя, что означало душевную благосклонность, а Патрикееву с Холмским — еще и соль — знак великокняжеской любви. Ходили промеж столов и чарочники, разносившие разные пития. Знатную и нежданную честь оказал государь своему брату Андрею, отослав ему в подарок большую золотую чашу с вином.

— Чудно ты сегодня большое боярство уважил, государь, — говорил ему Патрикеев после обеда. — Очень все остались довольны твоей милостью. И с работными людьми ловко устроилось. Не думал я, что тебе это дело так быстро удастся, сам знаешь, сколь бояре наши крепки.

Иван Васильевич довольно усмехнулся и сказал:

— Всякое дело свершить можно, коли с умом к нему подойти. Читать, Иван Юрьич, умные книги надо, из них много чего в дело можно вставить.

— Это не в той ли толстой ты вычитал, как бояр укротить? — показал Патрикеев на переложение с греческого.

— А что? — прищурился Иван Васильевич. — У византийских царей мудрости не грешно поучиться, недаром они столько лет страной ромеев правили. Вот послушай, что в ней написано: «Если добудешь просимое окриком и страхом, оставишь за собой ропот и озлобление. Обвини вселюдно просимого в каком-либо грехе, и он во искупление с радостью отдаст тебе больше, чем ты хотел». А грехи, как видишь, у каждого найти можно.

— Преклоняюсь перед твоей мудростью, государь, — поклонился Патрикеев, — и радуюсь, что ты мне, как а всему боярству, прегрешения прошлые нынче простил.

— С тобой, Иван Юрьич, особь статья. Ты мне головой за южную границу отвечаешь, чтоб работы там велись на совесть. После рождества брата своего пошлю для надзора, нечего ему в Москве бездельно болтаться. Если найдется твоя какая вина, то ее одной будет довольно…

Настал ноябрь-полузимник. И потащились к южной границе из Москвы и других городов — где по грязи, где по снегу — тощие обозы с работными людьми. Московские монастыри собрали с десяток артелей для порубежных городов, имевших в Москве монастырские подворья, где мог остановиться по приезде любой чернец или знатный господин. Андронниковский игумен долго не раздумывал и послал в свой подворный город Алексин артель лесорубов, работавшую в прияузье у монастырского сельца Воронцова под надзором злонравного монаха Феофила. Узнав о решении игумена, Феофил издал зубовный скрежет и налился до ушей винным зельем. На этом его подготовка к поездке кончилась. Артельные же не тужили: им где работать — без разницы. Тем паче что обещал игумен в день по полуденьге накинуть и одежонку кое-какую в дорогу дать. «Там мороз не злее, а зипун потеплее — чего ж не ехать», — рассудили они и двинулись в путь.

Город Алексин встал на правом берегу Оки, где она глубока и многоводна. Город ни мал, ни велик. В нем крепостица с деревянным огородом длиною с версту, в посаде дворов двести, а всего народу с полторы тысячи будет. В крепостице двор воеводы Беклемишева с острогом и судной избой, две церкви — Алексия чудотворца и Михаила Стратилата, — дворы знатных людей. Вокруг земляной вал 6–7 саженей в высоту и ров такой же ширины. На валу деревянный огород: где частокол, где стены, а со стороны Дикого поля городень — заполненные землей бревенчатые срубы. Среди них несколько башен — как маслята-перестойки: с виду вроде бы крепки, а внутри гнилье. Да и весь огород такой же: где огнем сожжен, где червями подточен, где временем испорчен.

Воевода Беклемишев страшен с виду. Ликом он вроде сбросившей листья старой дикой яблони — извит, искорежен и, как сучьями, утыкан колючим растопыренным волосом. С таким лицом добрых дел не натворишь. И правда: был воевода лют, бестолков, скареден и по-дурному суматошен, но на редкость удачлив. За всю свою службу ни одного дела толком не сладил и ни разу не был за то уязвлен. Сначала думал, по счастливому случаю; потом решил, что находится под особым покровительством одного из святых угодников. Какого — долго не мог выбрать. Но однажды в Михайлов день, неожиданно избежав справедливой кары, понял, кто его заступник, и тут же дал обет соорудить в его честь божий храм. Потом поразмыслил и приказал со всех горожан и проезжающих брать деньгу на строительство. Так в Алексине возникла церковь Михаила Стратилата, а излишки от собранного остались в кармане воеводы. С тех кор Беклемишев безоговорочно вверил воеводские дела в руки святого, а свою деятельность изображал крикливой суматошностью. И удача продолжала сопутствовать ему.

Получив приказ «град немедля твердить», Беклемишев схватился за голову, ибо знал, чего стоило бы ему выполнить этот приказ. Потом успокоился, призвал в помощь своего святого, и тот помог: направил в Алексин работных людей из других городов. Вместе с людьми на воеводу должна была свалиться забота по их устройству, но Михаил выручил и на этот раз: горожане искали краденых лошадей и нашли их, спрятанных в большой пещере, вгрызшейся в правый крутой берег реки и выевшей почти всю середку у прибрежного холма. «Коли скотина там обиталась, почему ж работные людишки жить не могут?» — подумал воевода, и забота разрешилась сама собой. Пришлых людей оказалось не так уж много. Народ рабочий, ко всему привычный, они и такому жилью рады: от ветра и снега землей прикрылись, от мороза кострами заслонились — жги сколько хочешь и пожара не бойся.

Монастырская артель получила в работу южный участок крепости. В ней городень почти на две сотни саженей и пара башен, одна от другой на два лучных перестрела. Поначалу обрадовались мастеровые, думали, быстро управятся, но походили, топориками постукали и загоревали: не подправлять, а все наново надо ставить — дай бог до лета сладить. Только присели обмозговывать, откуда ни возьмись сам воевода. Наскочил грозой, того и гляди конем стопчет. Ах вы, кричит, этакие-разэтакие, работать сюда пришли или сиднем сидеть? Артельный старшой Архип шапку снял, чинно поклонился и объяснил: так, мол, и так, государь-воевода, обстукали мы твою крепость и видим — поизносилась до-смерти. Легче новую ставить. Вот сидим, думаем, с чего ладить будем. Воевода в пущий крик. Мне, орет, ваши холопские думы ни к чему. Ну-ка, ноги в руки — и крутитесь, чтобы шапки от пара вверх летели.

— Давай, братва, — пояснил воеводский крик артельный Данилка, — бежи шибче, а в какую сторону — опосля скажут!

Беклемишев вошел в раж, ногами по конским бокам засучил, плетью замахал и неожиданно ускакал дальше.

— Во чумной! — не выдержал даже всегда спокойный Архип. — Я, когда пришел к ему попервости, спрашиваю: где лес брать? А где хошь, говорит, там и бери, здеся кругом леса. А рубить кто будет? А кто схочет, говорит, тот и будет, людишек много. А возить чем? А чем хошь, говорит, лошадей много. Так и ушел ни с чем, не воевода, думаю, полудурок. А тут, нате вам, и вовсе выходит.

Позубоскалили мужики и принялись ближний сруб растаскивать. Ломать, известно, не строить, но возиться пришлось изрядно. Данилка и на язык остер, и мыслью хитер, возьми и предложи:

— А чего вам силы попусту тратить? Сложим новую стенку впереди старой, а между ними землицы набьем. Городень утолщится, только крепче станет.

Пораскинули артельные — а что, дело! — и оживились. Тут же рассудили, кому землю копать, кому лес готовить, кому стенки городить, кому башни строить.

И пошло у них дело без спора, но споро — русский человек на начало работы скор. Намахаются за день, рук-ног не чуют, а с темнотою к себе в подземку сваливаются. Повечеряют и стиснутся у огнища одежонку посушить, языки почесать. Трещит костер, сыплет искрами, кладет неровный отсвет на усталые лица и слушает нехитрые мужицкие байки.

Данилка без умолку стрекочет — то притчу скажет, то насмешку строит. От него всем достается: князю, лизоблюду, простому черному люду, да и своему брату артельному. Но особенно — монаху Феофилу. Он, правда, с того раза, как его Семен на дерево подвесил, вроде бы слинял маленько. Утишился, в дела ни в какие артельные не встревает, выкопал у огневища себе нору и лежит там целый день на пару с бочонком. Данилка про него такую загадку удумал: темный да злыдный, на земле невидный; то на ветке повисит, то в подземке полежит… Бывает, развеселятся мужики, расшумятся. Выползет тогда Феофил на свет костровый послушать «бесовские ржания». Данилка его заприметит и пристанет с чем-либо, навроде:

— Рассуди, твое расподобие, что сильнее — земля или огонь? Я им говорю — земля, ибо от нее огонь потухает, а они спорят.

Феофил радуется случаю унизить своего недруга и говорит:

— Ты как есть дурак, и рассуждения у тебя все дурацкие. От огня, бывает, земля трескается и города поглощает, тот огонь не то что землю, твое неразумное окаменение осилит…

— Ай-ай-ай! — притворно пугается Данилка. — Уж не подземный ли это адовый огонь ты мне пророчишь, не сам ли сатана ему хозяин?

— Он самый. По-простому — сатана, а по-умному — Вельзевул, и ежели ты не направишься…

— Да погодь ты! — перебивает его Данилка. — Ведь это что ж, по-твоему, выходит: огонь сильнее земли, хозяин ему сатана, значит, сатана и над нашей землей властитель? Негоже тебе, божьему слуге, такие крамолы извергать…

Забурлит у Феофила в горле, нальется он краснотой и зашипит:

— Безбожник проклятый, подручник Вельзевулов, изыди искуситель. — И уползет в свою нору.

Прошел месяц, второй… Уже постороннему глазу были заметны плоды трудов монастырской артели. Рос городень, остро пахнущий свежими смолистыми бревнами, в темном пустом провале стен встали добротно сбитые ворота, а над ними поднялась крепкая башня. Работал ее Данилка с несколькими артельными мужиками и помогавшими им горожанами. Архип придирчиво осмотрел готовую башню и, похоже, остался доволен. Только одно спросил, почему бойницы не по ряду, а вразброс прорезаны.

— Дак вить что за дело: дырки рядом рубить — слабина всей стенке будет, — ответил Данилка и хитро отвел глаза в сторону.

Вскоре после того возвращался из заполья воевода, и на подъезде показалось ему, что с новых ворот глядит на южный посад огромная татарская голова. Вздрогнул воевода, осенился от наваждения, ан нет, все то же: прищурился на него татарин и ртом осклабился. Бросил вперед коня, подскочил ближе — вместо головы надворотная башня. Не поленился, отъехал назад — снова татарин. Что за черт! Стал воевода медленно подъезжать и присматриваться. Видит: вместо татарских зубов — надворотные заборола[36], вместо носа — ставец для пушечного окна, вместо глаз и бровей — бойницы, а для пущего сходства бревна кое-где дегтем промазаны.

Вскипел воевода, бросился к артельным и на Архипа грудью конской наехал.

— Ах ты, смерд поганый, мать твою перемать! — кричит. — Шутки со мной шутить удумал?! Кнутом забью до смерти!

Архип шапку снял, поклонился и спокойно спросил:

— Почто кричишь и за что грозишь, государь-воевода?

Беклемишев плетью машет, слюной брызжет:

— Ты что же это вместо башни харю басурманскую вырубил?! Кто разрешил?!

Стали на шум артельные сбираться, и Данилка в их числе. Услышал, в чем дело, и бесстрашно выступил вперед:

— Это я, воевода, башню рубил. Похожа, говоришь, на басурманина? — Воеводе от такой наглости даже дух перехватило. А Данилка продолжает: — Уж очень хотелось бы, чтоб на ихнего царя Ахмата похожа была, да ить я рожи его не видел. А можа, ты скажешь, каков он?

Беклемишев кипит, вот-вот лопнет, потому как пар не стравливает. Наконец выдал тонкую струю — пропищал неожиданно тихим и сиплым голосом:

— Почему на Ахмата?

— Дак ведь придет татарва и схочет, к примеру, крепостицу брать. Тада придется окаянным в свово царя целить и под нос ему примет огненный совать. Смешно ведь!

Кто-то из артельных хихикнул, и неожиданно для всех и для себя самого загоготал Беклемишев. Он зашелся в смехе и тихо пополз с седла.

— Ах, шельмец! Ах… сын! Ах, язва!.. — выдавливал он между всхлипами. Наконец поутих и изволил осмотреть башню. Осмотрел — работа добротная, искусная. Похлопал Данилку по плечу, посулил чарку хмельную.

— Дак я ведь не один, чай, работал! — нахально улыбнулся тот.

— А сколько же вас было? — спросил воевода.

— Прикажи выставить ведро, не ошибешься! — вовсе обнаглел Данилка.

— Ладно, — великодушно махнул рукой Беклемишев, — прикажу. Только тебе теперь с твоими холопами надо у меня во дворе поработать.

С этого дня добрая треть артели перешла работать на воеводский двор. Сначала ставили ему двое новых ворот: передние, те, что с приезда, и задние, с поля. Потом разохотилась воеводша и велела новые хоромы закладывать, богатые, на манер московских: просторные подклети, на них пять горниц с комнатами, разделенными сенями, на третьем ярусе — терема с чердаками, а вокруг горниц три высокие башни — повалуши. Постепенно на обустрой воеводского двора отвлекалось все больше людей, а между тем работы по укреплению крепости не дошли еще даже до середины. Настал март, но до тепла, по всем приметам, было еще далеко. Зима выдалась снежная и уходить не собиралась. Лес заготавливать становилось все труднее, людей не хватало. Когда работы на крепости замедлились так, что грозили вовсе остановиться, Архип пришел к воеводе и попросил вернуть артельных.

— Дело у нас стоит, — пояснил он. — И бревен нет, дал бы еще мужиков, а то к лету не управимся.

— Бревен, говоришь, нет? — сузил глаза воевода. — Так я тебе подкину, у меня их много! — Он показал на стоявшие у судной избы связки батогов и крикнул: — А ну убирайся отседова, пока я тебе спину не изукрасил! Ишь, холопье поганое, указывать мне будет!

В тот же вечер вышел между артельными жаркий спор.

— Мы на его хоромный двор не подряжались работать! — шумели одни. — Из тридевятой дали приехали, чтобы задницу его огораживать!

Другие смирялись:

— Какая разница, где работать, лишь бы денежки шли!

Третьи середку держали:

— Оно, конечно, не по совести, а по корысти воевода поступает, да что можно сделать?

Данилка был одним из самых решительных.

— До того обрыдло работать на воеводу! — жаловался он. — А боле всего его жирная кутафья[37] донимает. Все указует, как щепу драть, куда бревно класть. Сам-то с придурью, а она с еще пущей. Как промеж собой договариваются, ума не приложу! И ведь не поймут, что вперед нужно крепостью огородиться, а опосля уж своим забором. Нет, братва, надобно послать нам в монастырь к игумену и довести про воеводское самоуправство.

Феофил злобно поблескивал глазами и хрипел:

— У святого отца только и делов, что холопский оговор слушать! Смиритесь работой и не ропщите.

Тем бы, верно, и закончился разговор, кабы не случился к ним в этот вечер неожиданный гость.

— Исполать тебе, господи Иисусе! — с такими словами выступил из мрака к артельному костру высокий и худой старец. Он оглядел круг возбужденных лиц и прибавил с доброй улыбкой: — Хлеб да соль!

— Ем, да свой! — тотчас же огрызнулся Феофил.

— Спаси бог, — ответствовали другие и подвинулись, давая место у огня. — Издалека ли идешь?

— Путь мой далек, — охотно заговорил старик, — верст не считаю. Одне ноги стопчу, другие пристегну и дале. Приморюсь — сяду отдохнуть. Присел в вашем краю — слышу, душа человечья мается. Подошел, зрю — отрок убогий плачет, замерз, должно. Вот привел к огню отогреть. Ну иди сюда, экий ты! — обернулся старик и вытащил к костру упирающегося парня.

— Сеня Мума! — узнали артельные немого, работающего на воеводской поварне. В городе всяк знал доброго в неленивого парня, ставшего сиротою в один из татарских набегов и вдобавок к этому лишившегося языка, когда посмел браниться на насильника. — Что же ты в лесу делал?

Сеня, по обыкновению, замычал в ответ и замахал руками, потом задрал на себе рубаху и выставился на свет. Вся его спина была исполосована батогами.

— Кто ж это так тебя? — послышались возмущенные голоса.

В ответ Сеня изломал себе лицо, выкрутился руками, растопырился пальцами.

— Никак, сам воевода? Ах он злодей! Как на убогого рука-то поднялась?

И ярость снова стала заливать сердца артельных. Закричали они, руками заплескали и порешили-таки послать в Москву человека с челобитной. Тут же отрядили для этого дела Данилку и стали говорить, что в челобитную надобно вставить.

Послушал их пришедший старец и подал негромкий голос:

— Да будет вам ведомо, добрые люди, что едет нынче по всей порубежной окраине князь Андрей Васильевич, родный брат государя московского. Муж чуден вельми умом, красен с виду, до простого люда ласков, а к злодеям строг и безмилостив. При мне на Медыни воеводу тамошнего приказал в железа взять за его неисправления и нечисти. Слыхом я слыхивал, что идет он теперь в ваши края, городок Алексин поглядеть и крепость его проверить. Вот и скажите ему свои обиды, чем кого посылать за семь верст киселя хлебать. Да за своими обидами убогого не забудьте.

— Коли верны твои вести, то лучше все на месте справить, — согласились мужики. — Хучь в Москве и строго, а все ж далеко от свово острога! Ладно, обождем твоего чудотворца…

— А Сеню надо бы в артель к нам определить, — предложил Данилка. — Парень работящий, пущай к какому рукомеслу навыкнет.

— Куда нам захребетника лишнего? — тотчас запрекословил Феофил. — Харчей и тех не оправдает.

— Твой харч — похлебка с яичной скорлупы! — возмутился Данилка. — Его даже комар оправдает, коли лишний раз не скусит. А Сеня нам помогать станет. Верно? — Сеня радостно заулыбался и замычал. — Вот, говорит, что кашеварить станет. — Сеня закивал головой и снова замычал. — А еще, говорит, деревья рубить будет, за огнем следить, за водой ходить, а летом от тебя мушек отгонять, когда твое расподобие под кустом завалится.

Мужики загоготали:

— Никак, ты его мычание понимаешь? Коли берешься перетолмачивать, то пусть остается! Нам рабочие руки завсегда нужны! Слышал про наш уговор, добрый человек?

Глядь, а старца того и след простыл. Когда ушел, никто не приметил — вот чудеса! Покачали мужики головами и стали укладываться на ночь.

Утром, когда артель ушла на работу, Феофил добрался тишком до воеводы и рассказал ему про князя Андрея и мужицкий сговор.

— В острог всех немедля! — вскричал воевода.

— Не уместит сия обитель всех греховодников. Аз мыслю самых репейников покрепче сокрыть. — Феофил припал к уху воеводы и сказал ему такое, от чего тот дернулся, как от ожога, и вышел вон из комнаты, хлопнув дверью. Однако спустя немного дверь приотворилась, и к ногам Феофила звякнул мешочек.

Вечером, незадолго до темноты, подбежал к Данилке хоромный мальчонка и позвал к воеводше.

— Вот репейная баба, — сплюнул в досаде Данилка, — опять, должно быть, начнет учить, с какого конца за топор держаться!

Но до самой дойти ему не пришлось. Встретившийся у хором дворский объявил, что боярыня пожаловала мужиков за добрую работу и позволила во внечеред в мыльню сходить.

— Возьми с собой кого хошь, а тама для вас уже все готово. Только с огнем бережитесь, а то нарежетесь, и все вам нипочем! — сурово добавил он.

Пожал Данилка плечами — вот уж ни ждал ни гадал! Но отказаться от баньки да от чарки — двойной грех! И побежал за дружками.

Банька у воеводы хоть и знатная, а ставлена недавно. Еще не успела просохнуть и напитаться дымом, потому пар не достиг в ней первостатейной душевной мягкости. Это артельные учуяли сразу. Зато в предмыльне им и квасок, и бражка, и закуска соленая. Еще раз подивились мужики, однако разоблачились и начали париться. Раз поддали, другой и в третий раз на полок поползли. Лежат, хлещутся, визжат от радости, и такое у них просветление, какое только у богомольца в Христово воскресение бывает, и даже вроде бы благовест пасхальный стал до них доноситься.

— А что, мужики, никак, и взаправду звонят? — прислушался Данилка. — С чего бы это?

Он выскочил в предмыльню и прильнул к плотно закрытому ставнем единственному окошку. Но ставень не пропускал света. Ткнулся в наружную дверь — она оказалась крепко закрытой. Постучал, покричал — глухо. Между тем стало попахивать гарью. Выставили дымную затычку в потолке — в мыльню ворвались клубы дыма и звуки пожарного набата. Открытая дыра задышала живым жаром, должно быть, горела банная крыша. Мужики схватились за одежду, стали кричать, барабанить в дверь и стенки, но все было тщетно.

— Вот и наградила нас кутафья за работу, — проговорил один из них, безвольно опустившись на скамью.

— Надо же, самих себя обмывать заставила, — горько усмехнулся Данилка.

— Грешно сей час зубоскалить, — сказал третий, — помолимся лучше о спасении души своей…

А город в это время метался в панике.

— Татары! Спасайся! Горим! — кричали посадские, хватали, что попадалось под руку, и бежали в крепость— кто с огнем воевать, кто собину свою спасать, кто место тихое, заувейное искать. Прибежали и артельные. Видят: огонь к их стенке подбирается, а новая надворотная башня так и вовсе огнем занялась. Бросились тушить, благо вода рядом, во рву. Стали уже, кажется, огонь одолевать, как вдруг Архип поднял руку:

— Тише, братва, никак, голос человечий!

Прислушались — сквозь огненный гул сочился невнятный стон.

Архип окатился ледяной водой и бросился по лестнице наверх. В башне было дымно и смрадно, но огонь вовнутрь еще не проник. Дым тотчас же заполз ему в грудь, стал скрести там кошачьей лапой. Глаза застлались слезами, и пришлось пробираться на ощупь, вытянув руки. Стон шел откуда-то сверху. Архип поднялся на площадку, начал шарить понизу и вскоре нащупал лежавшее тело. Он легко поднял его, вынес из башни и передал кому-то из встречавших.

— Сеня Мума! — послышались голоса артельных. — Гляди-тко, повязан! Вот у бедолаги доля — опять ранами томиться!

У парня была разбита голова, он надышался дыма и был в беспамятстве. Когда обтерли рану и смочили голову, Сеня очнулся, осмотрел склонившиеся над ним лица и вдруг взволнованно замычал.

— Никак, сказать чавой-то хочет, — догадались артельные.

А Сеня продолжал мычать, показывая в сторону огня на воеводском подворье.

— Горит воевода. Да и пусть он сгорит со всеми потрохами! — сказал кто-то.

Сеня согласно закивал головой, а потом снова издал беспокойный мык.

— Ишь не унимается! За воеводу он бы мычать не стал. Никак, и вправду пойтить поглядеть. — С этими словами несколько артельных бросились к воеводскому подворью.

Они подбежали к пожарищу, когда баня занялась уже вовсю. Ее наружная дверь оказалась подпертой толстым бревном. Накинув на голову зипунишки, мужики отодвинули бревно и распахнули дверь. Из нее выклубился черный дым. Вбежали вовнутрь и сразу же наткнулись на тела своих товарищей. Вытащили их и стали приводить в память.

— Выходит, у нашего брата самая слабина в голове, — сказал кто-то, растирая снегом Данилкины виски. — В огне не горит, но память враз отшибает…

Первая паника горожан, вызванная пожаром и ужасом перед татарским набегом, прошла. Люди быстро разобрались по очагам и начали бесстрашно бороться с огнем. Воевода метался по крепости на храпящем коне. Он безостановочно ругался и подгонял своих немногочисленных воинов. Те бегали от стены к стене с вытаращенными глазами и широко открытыми ртами, все чаще падая в сугробы и жадно хватая горячими губами припорошенный сажей снег.

Незадолго до полуночи, когда они настолько выбились из сил, что уже не чувствовали ударов, воевода объявил о победе над басурманской ратью и приказал бить во все колокола. К этому времени огонь удалось потушить. Он, как оказалось впоследствии, не успел причинить крепости много зла. Пострадали в основном старые, полусгнившие постройки, а новые были только облизаны огнем. Из них больше всего досталось надворотной башне. Грязные, чумазые, в дымной одежде возвращались артельные с пожарища, чтобы проведать своих товарищей. Те уже вошли в память, но отчаянно, до синевы в лице, кашляли, выплевывая черные дымные сгустки и с трудом ворочали многопудными головами.

Сеня радостно бросился к Данилке и с неожиданной нежностью погладил его.

— Ну, мужики, счастье нынче на вашей стороне. Еще б чуток, и от ваших головушек одни головешки остались бы. Вот его благодарите. — Архип указал на немого. — Он хоть и сам чуть не сожегся, но об вас помнил.

— Спасибо тебе, брат! — растрогался Данилка. — Как же ты вызнал про то, что мы в бане жаримся?

Сеня начал было возбужденно говорить по-своему, но Данилка его остановил:

— Не части! Я ведь еще не все понимаю — в голове гудеж. Давай помедленнее.

Сеня показал на Данилку, на баню и затрепыхал двумя пальцами.

— Я пошел в баню, — перевел Данилка.

Потом Сеня показал, как увидел, что дверь бани заперта бревном. Он попытался откатить его, но получил внезапный удар по голове и упал.

— А кто ударил, не разглядел, случаем? спросили мужики.

Сеня сощурил глаза.

— Неужто Феофил?! — ахнул Данилка.

Сеня утвердительно кивнул.

— Вот ирод, душегубец, да мы его в острог сведем! — зашумели мужики.

— Погодите! — успокоил их Архип. — Дальше-то что?

Сеня показал, как его оттащили в башню, связали, а башню подожгли.

— Кто поджег?

Сеня опять сощурился.

— Снова Феофил? А еще кто?

Сеня пожал плечами.

— Нет, братцы, тута что-то не так, — сказал в раздумье Архип. — Ну, на Данилку за его кусачий язык наш монах зельно злой, потому мог душегубство замыслить, хотя и не верю я в такое. Но а башню и стенку нашу зачем ему жечь? Убогого спалить? Дак ведь мог просто в прорубь спустить — и вся недолга!

— Чаво тут головы трудить? Самого в прорубь, гада, за его нечисти! — снова шумнули мужики.

— Умерьтесь! — возвысил голос Архип. — Нешто мы кровопивцы? Самое последнее это дело — карать под горячую руку. Остынем, а утром сведем элодея к воеводе для суда — дело это не токмо нашенское. Только постеречь его надобно, чтоб не утек…

Князь Андрей подъезжал к Алексину тихим солнечным утром. Было морозно, но солнце явно поворотило на весну. Ехавший рядом дядька Прокоп сладко жмурился и ворчал:

— Давно б уже греть надобно и ручьи пускать. А то выдался марток — таскай семеро порток. Евдокея[38] прошла с метелью, значит, на Егорья[39] травки не жди — опять, стало быть, поздняя весна. О-хо-хо, отворотилась теплота от людей. Раньше-то, бывало, мой Прокопий[40] весь зимник порушает, а ныне снегу эвон еще сколько…

Князь Андрей не слушал обычного ворчанья своего дядьки. На душе у него было светло и радостно, под стать сегодняшнему утру. Впрочем, с тех пор как в злые крещенские морозы оставил он Москву, такой настрой бывал у него нередким. Там, в Москве, его полнили одни лишь честолюбивые замыслы, здесь же они хоть частью могли подкрепиться: великий князь наделил его всей своей властью над порубежными городами.

Иван Васильевич рассчитал использовать для своего дела властолюбие и охоту к кипучей деятельности младшего брата. И не ошибся: Андрей с жаром отдался этому поручению. Он не имел опыта, но природный ум и сметка позволили ему быстро разобраться в воеводских делах, отличить мудрое мздоимство от простой честности, а тщательно спрятанного бездельника от бесхитростного трудяги. К тому же свою завистливую нелюбовь к старшему брату он перенес на его заведения и поставленных им лиц. Выделив из них самую бестолочь, которой довольно при всяком правлении, он обрушил на нее суровую карающую десницу, чем приобрел добрую славу. Впервые она осталась за ним в Опакове, где по его приказу были окованы три особенно лютых мздоимца и преданы торговой казни несколько именитых людей. А потом уже слава побежала впереди него, ограниваясь все новыми высветленными гранями.

Князь Андрей не любил людей. Он не мог даже из хитрости говорить с черным людом так, чтобы не выказывать своего пренебрежения. Но дядька Прокоп, бывший при нем с самого детства, удачно освободил его от такой необходимости, а при случае от княжеского имени и помогал обиженным. Так в славе князя появились грани доброты, ласковости и защитника сирот, как именовались тогда черные тягловые люди.

Князь Андрей терпеть не мог тщательно подготовленного расчета и, подобно большинству спесивых рыцарей-забияк, чурался любого хозяйского дела. Однако состоявший при нем дьяк Мамырев оказался таким докой по части вскрытия воеводских злоупотреблений, что заставил думать о князе как о рачительном хозяине и добавил к его славе новую грань.

Эта слава вызывала в народе искренний восторг, почти благоговение, рождала легенды, возвращала людям веру в добрую справедливость и теплила в князе Андрее радостное сознание своего непогрешимого величия. Слыша со стороны о своих все новых и новых добродетелях, он и сам постепенно уверовал в них и временами старался дать им какое-нибудь подтверждение.

Князь поманил к себе дьяка Мамырева и, когда тот поравнялся с ним, сказал:

— Проверь в этом городке все: что он дает, что даст и что из него можно выжать. Поговори с тиунами, торгашами, жидами, житными людьми и все доподлинно вызнай, понял?

Дьяк поклонился и отъехал. Он все понимал. Государь обещал своему брату дать в вотчинное владение за хорошо исправленную службу один из порубежных городков. «Хотя бы Алексин», — обронил он. Вначале князь Андрей не выказал особого восторга, потому что городок этот не считался лакомым кусочком. Такого мнения были почти все, отвечавшие на его осторожные расспросы. Но дьяк Мамырев сказал по-другому:

— Такое место как золотой телец: можно беспрестанно за дойки дергать и золотые струи в подойник сбирать. Посуди сам. Вся торговля с Ордой идет у нас через Коломну, верно? То торговля государская, пошлинная, и навар с нее великий князь снимает. А Алексин ближе всех к Дикому полю, на нем, верно сказать, стоит. Так если на него часть товаров ответвить, то навар и в твой подойник забрызжет…

Князь в последнее время долго думал об этом. И чем больше думал, тем больше свыкался с мыслью о своем будущем владении Алексином. Он все чаще воображал себе этот никогда не виданный им городок узким горлышком, через которое сказочный Восток засыплет в его мошну чудные товары и червонное золото.

— Гляди-тко, батюшка Андрей Васильевич, — оторвал его Прокоп от сладких дум, — никак, встречать тебя удумали! — Он указал на приближающихся всадников. Дядька угадал. Это был воевода Беклемишев, который, узнав о приезде князя, собрал для встречи несколько именитых дворовладельцев. На подъезде воевода приостановил свой отряд, а сам скатился с коня и ударил головой в осклизлую дорожную твердь.

— Исполать тебе, князь! Воевода Семка Беклемишев со именитыми горожанами бьет тебе челом и просит пожаловать в наш городок Алексин.

— Поднимись, воевода, — проговорил князь Андрей. — Незнатное место для своего челобитья ты подобрал.

— Виноват, князь-государь, — ответил воевода, отпихивая ногой навозную грудку, — дак ведь беда у нас этой ночью случилась: напали окаянные и крепость пожгли, теперь тама одне дым да гарь.

— И много их было?

— Куда как много, не одна, чаю, сотня. Ну да бог миловал — отбили басурманцев с великим для них уроном. Самого баскаку в полон взяли и сразу же со всеми прочими полонниками под лед спустили, чтоб неповадно было до нас ходить. Одно только и осталось от него, что жеребчик знатный — прими в дар.

Беклемишев махнул рукой, и к князю Андрею подвели статного арабского жеребца под богатым из жженого золота седлом. Вслед за этим подъехал один из горожан и преподнес в дар еще ото всех алексинских дворовладельцев пять рублей денег.

Князь Андрей поблагодарил за дары, но тут же выказал свою строгость и сурово спросил:

— Не ждали, поди, татар?

— Не ждали, князь, — ответил воевода, — крепостицу свою твердили — они как снег на голову.

— Почто ж застава не упредила?

— Они, верно, мимо нее проскользнули.

— Что же это за служба сторожая, коли мимо нее сотни татарские без ведома просклизают? Сегодня же к заставникам поедем! — И князь пришпорил своего коня.

— Поедем, воля твоя, князь, — уныло вздохнул ему вслед воевода.

— Сдается мне, батюшка, что зельный плут этот воевода, — оказал князю Прокоп.

— Отчего так?

— Дак на рожу евойную погляди. Недаром говорится: худое дерево — в нарост-болону, а плох человек — в волос-бороду. Отколь у татарского баскаки арабский жеребец? И науздье не татарское — слукавил, стало быть. Ну а по-пустому слукавил, значит, и в большом соврет не задумавшись…

После обильного завтрака, которым угостил воевода приезжих, князь Андрей поехал осматривать крепость. Она представляла собой жалкое зрелище: крепостной огород зиял выжженными проемами, вместо некоторых башен дымились груды обгоревшего смолья.

— Спалили крепостицу окаянные, а уж таку ладненькую отстроили, — хныкал воевода.

Но состояние крепости, похоже, мало занимало князя Андрея. Он больше выспрашивал о подробностях ночного боя и с придирчивой дотошностью уточнял бестолковые ответы воеводы. А тот, как не знающий урока школяр, со страхом смотрел ему в лицо, повторял движения рта, стараясь угадать верный ответ.

— С какой стороны шли злодеи? — спросил князь.

— Деи, — эхом отозвался Беклемишев и сказал: — Со всех. — Потом подумал и уточнил: — Везде!

— А может, здеся их было поболе? — Князь указал на участок, где уцелевший частокол выглядел особенно жалким.

— Боле…

— А может, помене?

— Мене…

— Так как же?! — рассердился князь.

— Же! — растерялся воевода. — Темно было, не разглядел.

— Не разглядел, — повторил князь и, поняв, что непроизвольно усвоил жалкую привычку воеводы, сказал еще более рассерженно: — Когда бьют, всегда чуешь, с какого бока посильнее вдарили, хоть и в темноте. Али не били?

— Били…

— Людей потерял много?

— Много…

— Сколько?

— Лько… Не считано ишшо!

— Эх ты, это ж первое воеводское дело — урон свой узнать!

— Знать… — согласился Беклемишев. — Не поспели с мертвыми — о живых радели. — И почти гордо посмотрел на князя — так понравился ему свой ответ.

Князь повернулся к Прокопу и показал ему на ближнюю церковь. Тот без слов поскакал к ней и вскоре вернулся с ответом:

— Нынче, говорит, одну только старицу соборовали, а так больше никого.

— Ты сам-то христианин? — спросил князь Беклемишева.

Тот от обиды даже охнул.

— А почему ж у тебя тогда погибшие без святого причастия остались?

Беклемишев промолчал.

— Ладно! — махнул рукой князь Андрей. — Вижу, с тобой говорить без толку. Поедем теперь по заставам, поглядим на ихнюю службу, а ты, дядька, — обернулся он к Прокопу, — вызнай мне все про убиенных и раненых, да позаботься о них, как то наши христианские обычаи требуют.

Прокоп тяжело вздохнул и с грустью посмотрел вслед князю. «Совсем на крыло встал, — подумал он, — Раньше-то без меня ни шагу, а теперя так и норовит отлететь подале. Ишь работенку дал — мертвяков считать. Видно, ты, Прокоп, совсем уж ни на что не годен».

Он поманил спешившего мимо дворского.

— Беда, Прокопий Савельич, — приостановился тот, с опаской поглядывая на воеводские хоромы, — дьяк-то ваш роздыху не дает, уж так вклещился…

— Ты мне скажи-ка, приятель, — оборвал его Прокоп, — много ли вчера челяди было побито?!

— Бог миловал, Прокопий Савельич, все целы.

— А из посадских и прочих?

— Того не ведаю. Слышал вчера, артельные мужики чуть в бане не угорели, да тоже обошлось.

— Тьфу! — сплюнул Прокоп. — Ты еще про баб скажи, какие опростались, да кто из ребятенков в штаны наклал! Я тебя про военный урон от вчерашнего боя спрашиваю.

— Не-е… Не знаю, Прокопий Савельич. Пойду я, а то Мамырев загневаются…

Прокопий продолжил свои нерадостные думы:

— Раньше, может, и потяжельше жилось, но зато проще, как закон бежецкий велит. Коли весна — так весна, и март зиме завсегда рог сшибал. Коли уж случался бой, то опосля него как положено — кому печаль, кому радость. А тут — ни урона, ни полона…

Проезжая мимо новой надворотной башни, он заприметил среди копошившихся вокруг нее мужиков обмотанную тряпьем голову и тяжело вздохнул: «Никак, раненый сыскался, пойтить поглядеть».

— Эй, молодец, кто это тебя покалечил?! — окликнул он парня.

Тот в ответ издал звериный рык и отвернулся. Остальные угрюмо молчали.

— Один, выходит, говорливый, да жаль, сердит больно! — усмехнулся Прокоп. — А остальные что, языки потеряли?

— Пока еще нет, но с утра грозились отсечь, так что ступай, мил-человек, подобру-поздорову.

— Так я не шутковать пришел. Кто старшой?

— С утра еще был, а таперя он с говорливыми у воеводы под замком. Поспрошай их, а нам недосуг.

Прокоп покачал головой и поехал было дальше, но, поразмыслив, свернул к глухой приземистой избе. Острой был закрыт тяжелым замком и казался безлюдным. На крик появился стражник.

— Кто сидит?

— С утра какие-сь людишки брошены, — пожал тот плечами.

— Растворяй!

— Неможно. Ключи у самого воеводы або у его боярыни.

Воеводша пила чай и утиралась рушником. Один, уже насквозь мокрый, тяжело свисал с лавки.

— Уф-ф! — выдохнула она, увидя гостя, и широко улыбнулась.

«На ширину ухвата!» — отметил про себя Прокоп и сказал по-доброму:

— Хлеб да соль, матушка.

— Благодарствую, батюшка. Садись, чайку испей, — пропела она и с шумом осушила блюдце.

— В другой раз. Мне бы ключик от острога.

Воеводша поперхнулась и схватилась за грудь.

— Не дам! Приедет воевода, тады.

— А мне сейчас надобно, — сокрутился Прокоп.

— Иди, старче, откеда пришедцы, — насупилась воеводша. — Да и нет у меня ключа!

— А я своих молодчиков приглашу, матушка. Они в твоих мокрых пуховиках порыщут, — Прокоп указал на ее грудь и сладко зажмурился, — тады не токмо ключишко сыщут. Чаю, тай тама помягше железа.

Однако воеводша поняла его по-своему. Жадная баба хранила на груди — благо, места хватало! — целый клад и, убоявшись, что он может обнаружиться, сразу помягчала.

— Ох уж эти московские охальники, — игриво закатила она глаза, — как приехавши, так сразу за пазуху! На уж, черт старый!

— Благодарствую, матушка! — Прокоп даже ручкой извернулся — еще бы, его князь с иноземцами дружбу водит, всякого политесу насмотрелся!

В остроге, среди смрада овощного гнилья и человеческих нечистот, обнаружил Прокоп несколько мужиков.

— За какие злодейства сидите? — строго спросил он их.

Те помялись с ответом.

— Никак, тоже молчуны? А меня обнадеили, что вы из говорливых будете.

— Ты сам-то кто таков? — спросил Прокопа худой мужичонка.

— Я от князя Андрея Васильича.

— Так он, выходит, ужо приехал, а мы до него надумали добираться!

— Какое же у вас к нему дело?

Мужичонка нерешительно оглянулся на своих товарищей. Те отозвались:

— Давай, Данилка.

— Мы, господин хороший, хотели пожалобиться на здешнего воеводу. Приехали с самой Москвы град помогать твердить, а он нас на обустрой свово двора бросил и разные злодейские дела вершит…

— За то и сидите?

— Не-е, сидим незнамо за что. Вчерась у нас пожар случился, и один немой усмотрел в поджигателях нашего артельного монаха Феофила. Мы, узнав про то, монаха схватили и поутру всей артелью к воеводе, чтоб рассудил. «Кто, — спросил воевода, — видел поджигателя?» Мы свово убогого вытолкнули — вот он! «Ну рассказывай!» А как тот расскажет, ежели у него язык татарьми отрезан? «Молчишь? — говорит воевода. — Ну дак и всем остальным язык отрежу, коли еще раз про такое услышу!» Приказал нас пятерых в острог кинуть, а прочих на работу выслал. Вот сидим, думаем и в толк не возьмем: в чем наша вина?

Прокоп все честь по чести выспросил и напоследок уверил:

— Ладно, мужики, доведу князю про ваше дело, а вы терпежу наберитесь и ждите…

Князь Андрей возвратился вечером и заперся до ночи со своими советчиками, а наутро призвал к себе воеводу и объявил:

— Несешь ты воеводскую службу не гораздо и уличен во многих злых делах. Первое — это мздоимство. Украл ты из государевой казны поболе пятидесяти рублев.

— Бог с тобой, князь! — помертвел воевода. — Оговорили меня, вот те крест, оговорили! Да отколь таки деньги — пятьдесят рублев, у меня их сроду не было…

— Со мной на бабий манер не торгуются! — оборвал его князь и кивнул Мамыреву.

Тот поднялся и занудил:

— Платишь ты податных податей с 220 сох[41], а по книгам записным числится за волостью 250 сох и сам берешь с такого же числа. Стало быть, недодаешь каженный год податей с тридцати сох, сиречь на десять рублев, а за пять лет твово воеводства выходит пятьдесят рублев…

— Ох, оговор, оговор, — снова запричитал воевода, — я в энтих цифирях слаб, дозволь матушку свою позвать, она живо разочтет.

— Ну да, — презрительно усмехнулся князь Андрей, — охота мне в твоем дерьме ковыряться! Коли надо будет, людишки мои сточнят. Да и не след тебе по такой малости убиваться. Ваш брат завсегда ворует, погасишь долг — и делу конец… Но вот второй грех потяжелее будет. Плохо тобой здешняя окраина от ворога бережется. Сторожая служба не налажена, крепостица развалена, припасу ратного нет, людишки не научены, а сам ты в ратном деле — свинья свиньей. Потому с воеводства тебя снимаю.

— Пощади, князь, — упал в ноги Беклемишев, — все справлю, все слажу…

— Да нет, не сладишь. Твой расстрой не по умыслу, а по дурости. Дурость же не лечится. Как выдано с рождения, так до последних дней при тебе будет. В одном сладишь — в другом нагадишь.

Князь Андрей отвернулся, а Беклемишев так и остался стоять на коленях, сокрушенно разводя руками. По рытвинам и ухабам его лица протянулись слезные дорожки.

Прокопу стало даже жалко его, он подошел и вполголоса сказал:

— Чаво тебе плакаться? Князь верно рассудил: границу твердить — что плотину крепить: коли выйдет где-нибудь течь, то и вся крепь ни к чему. А от тебя всей нашей плотине беда.

— Да-а, говорить все можно, — жалобно всхлипнул Беклемишев, — а как я со своей дуростью и невежными людишками татаров давече побил…

Князь резко обернулся, подскочил к нему и сказал тихо и внятно, выделяя каждое слово:

— Не было никаких татар, а крепость ты сам запалил! Это твой третий, самый страшный, изменный грех, и за него будешь ты накрепко окован и послан в Москву для суда.

— Невинен я! Невинен! — вскричал Беклемишев и распростерся на полу.

— Как же невинен? — заговорил Прокоп. — Тебе люди работные были посланы, чтобы крепость твердить, ты же их на свои хоромы бросил. А как прослышал, что князь едет, решил грехи свои огнем сокрыть и на татар все свалить, думал, что мы оман твой проглотим. Мужички поджигателя споймали, а ты их самих — в острог.

— Я не жег, — бормотал воевода, — и приказа не давал. Это все матушка…

— Да нам-то все одно, какой палец грешил. Спрос с головы, с тебя, значит.

— Ну довольно! — сказал князь. — Дерьмо — под замок, имущество — в опись. Распоряжайся, Прокопий, покуда нового воеводу не найду…

Беклемишев сидел в темной глухой комнате под запором и беспрестанно молился. Из-за двери нескончаемым ручьем журчал его исступленный призыв:

— Моли бога обо мне, святой угодниче божий Михаиле, яко усердно к тебе прибегаю, скорому помощнику и надежнику моему. Услыши мя, святой угодниче, просвети днесь и от зла сохрани, ко благому деянию настави и на путь спасения направи…

— Слышь, Сема, — обратилась к нему жена из соседней комнаты, — ты б не токмо на святого надею имел, но сам чего сотворил. Давай-ка рассудим вместе.

— Молчи, ведьма! — Мерное булькание ручья нарушилось грохотом падающих камней. — Из твоих происков погибель свою имею. Оказано: не в зверях зверь еж, не в рыбах рыба рак, не в мужьях муж, кто жены слушает. За то и горе мне! — Беклемишев впервые за многие годы говорил бесстрашно: от властолюбивой жены его спасали крепкие запоры. Излив свой гнев, он снова зажурчал: — Господи, воззвах к тебе, услыши мя. Ослаби, остави и прости прегрешения мои. Буди милость твоя ко мне, яко же уповахом на тя, научи меня оправданием твоим. Услыши мя, господи!

— Эк как заговорил! — удивилась воеводша. — И не ведала, что слова таки тебе известны. Со мною-то боле всего матерком изъяснялся…

— Молчи, прокисшая бочка! — громыхнул воевода.

— Ну журчи, журчи, красавчик…

Так препирались они весь день. А ввечеру ввалился к ним гонец из самой Москвы. Не знал, видно, о сегодняшней отставке, потому матушке по-обычному поклонился и спросил про воеводу.

— Занедужил воевода, — слукавила она. — Давай, чего у тебя там.

Гонцу такое не впервой: муж и жена — одна сатана, тем паче что у Беклемишевых на долю жены основная часть от сатаны приходится. Раскрыл сумку, достал свиток. Воеводша повертела в руках, взяла печатку — ого! — от самого государя. Развернула свиток, прочла и глянула на гонца:

— Когда обратно вертаться?

— Да поотдохнуть надо бы малость.

— Вот тебе гривенник на отдых. Коли никто не увидит тебя на подворье два дни, еще гривенник дам.

— А и щедра ты, матушка! — удивился гонец. — Сделаю, как велишь…

Рано поутру вошел Прокоп к князю и доложил, что к нему просится воеводша.

— Небось за своего кикимору просить станет, нужна она мне! — недовольно поморщился князь.

— Говорит, важное известие до твоей милости имеет, и грамоту от самого государя показала.

Воеводша вкатилась и бухнулась в ноги. Горница будто присела от удара и медленно закачалась. Баба брызнула слезами и заголосила:

— Винюсь перед тобой, князь-батюшка, красное солнышко, и через мою вину воевода напрасливо страждет. Грамотку великокняжескую я утаила от него! — Она вынула из своих бездонных глубин свиток и подала его князю: — Как узнамши, что татарва сюды ехаить, тут же решила нову башню подпалить, зане така срамна башня, под басурманску голову исделана. Увидят, думаю, басурманцы издевку и осерчают — а истома кому? Голубю моему бесхитростному! Заодно с ней и гнилье старое пожегши. Да научила свово голубя, чтоб пожар на басурманцев свалил — пусть друг на дружку серчают, а крестьян в покое оставят. И случись тута вам наперед татарвы подъехать, а мой голубь, не подумамши, тебя ввел в оман, дак ведь не со зла…

— Прокоп, о чем кудахчет сия курва? — зевнул князь. — Вели ей замолчать и прочти, что тут.

Дядька очистился горлом и начал:

— «Я, великий князь московский Иван Васильевич, даю царевичу Латифу на хлебокормление и защиту свой вотчинный городок Алексин со всеми землями пашенными и бортными, сеножатьями и пустошью, с лесами, озерами и реками, с бобровыми гонами, рыбниками и ловами, с данями куничными и лесничными, со всеми входами, приходами и платами, с мытом и всяким правом, с боярами и их имениями, со слугами путными и данниками, со слободичами, что на воле сидят, с людьми тягловыми и конокормцами…»

Князь Андрей не выдержал и выхватил грамоту. Лицо его пошло красными пятнами — у всех мономаховичей гнев проявлялся одинаково. Он, как гончая собака, обнюхал бумагу и уставился на печать. Повертел перед светом: на одной ее стороне — лев, разрывающий аспида, на другой — воин с мечом и ангел, венец держащий, — печать доподлинно великокняжеская.

— Мыслимо ли такое коварство от родного брата?! — наконец проговорил он.

— И взаправду, батюшка! — зачастила воеводша. — Оно, конешно, государю нашему, дай ему бог всякого здоровья, виднее, а только грех это крестьянские души басурманину закладывать. Я потому и хоромы новые строить затеяла, что негоже с окаянными под одной крышею жить. У них-то, слышь, нащет энтого дела не как у людей, а как у курей, и сестрице нашенской поостеречься надобно…

— Это ты уж, матушка, переостереглась, — сказал Прокоп. — Нету у татар такого петуха, чтобы тебя потоптать восхотел. Ну иди, иди, воздух от тебя крутой, а у князя мово голова разболелась. Иди же, позову, коль надо будет. — Он оттеснил упорную бабу за дверь и попытался утешить князя: — Экое дело, батюшка Андрей Васильич, плюнь да разотри! На что тебе такой никудышный городок сдался? А братец-государь тебе за службу иной град выдаст, побогаче да покрасивше…

— Молчи, старый дурень! — вскричал Андрей. — Разве дело во граде?! Это же мне в лишнюю укоризну: как ни служи, хоть в лепешку разбейся, а все равно пониже, чем басурманин треклятый будешь! Вишь, грамота в марте писана, а город мне еще в генваре был обещан. Не-е-т, с меня довольно! Пусть другого дурня поищет грязь месить да блох кормить… Вели собираться в дорогу, будем вертаться в Москву.

— И то дело! — одобрил Прокоп. — Спросишь сам у государя, как и что. Напрямки без розмыслов завсегда лучше.

— Пусть с ним черт говорит, — озлился Андрей, — а у меня своя гордость!.. Давай шевелись, чтоб через час духу нашего здесь не было!

— А как же с воеводой? — спросил Прокоп.

— Выпускай на волю — пусть себя жжет, дурак, и своих татар воюет! — Он помолчал и про себя добавил: «Не лепы на холопе дороги порты, а у неправедника-государя разумные слуги».

Через час воевода Беклемишев глядел из-под руки на снежную пыль, заметавшую следы князя, и, когда отъехавшие скрылись из глаз, широко перекрестился:

— Слава те, святой заступник и боронитель!

Глава 7

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Еще природа не проснулась,

Но сквозь редеющего сна

Весну послышала она

И ей невольно улыбнулась…

Ф. И. Тютчев

Посланец польского короля князь Лукомский одиноко сидел на своем подворье. В камине весело трещали дрова. Была суббота, канун вербного воскресенья. Лукомский неотрывно смотрел в огонь и думал: он итожил здешнее житье.

Сегодня, 28 марта, прошло ровно восемь месяцев со дня его появления в Москве. Сколько было замыслов, сколько надежд! С какой щедростью бросал он плевелы на ниву презренных московитов! А что взошло из брошенного? Немного. «От дел своих сужу ся, — вздохнул он и повторил: — Немного». Покушение на великого князя чудом отвратилося. Благодарение богу, что сам вылез из омута и даже успел вроде бы обсушиться. Заговор московских бояр расстроился тоже случаем, по многих крепких сторонников своих он по сему случаю лишился. А брак Ивана с греческой царевной? Ведь он уже почти заставил его поверить в злой умысел папских послов! Дак нет, Иван что-то пронюхал и услал свою любовницу в дальний монастырь, а послов обласкал и отправил в Рим за невестой! При такой дружбе как пойдет дело? Князь Андрей из противника стал подручником Ивана: мечется, словно мураш, по южным рубежам и подступы к его трону крепит. Но самое главное — союз короля с золотоордынским ханом никак не содеется. И делу всему пустячок мешает — письмишко татарского царевича.

«А не слишком ли много случайных пустячков? — в который уже раз спрашивал он себя и сразу же постарался успокоить: — Нет-нет, московиты не могут быть тонкими игроками! Сиволапым ли мужикам плести изящные тенета высокой политики?! Они действуют наобум, по наитию, и если порой прорывают сети, то не потому, что знают, куда бить. Они без разбора машут своими тяжкими кувалдами и случайно натыкаются на слабые связки…»

Ему вспомнился только что закончившийся боярский обед. Идет великий пост, сегодня, в лазаревскую субботу, разрешалось вкушение икры.

— Вкушение, — протянул он вслух и усмехнулся, представив себе огромные, наполненные доверху мисы на обеденном столе.

Иные из них рдели жаром, как вот эти поленья, другие тускло отсвечивали маслянистой дробью, подобно сгоревшим и рассыпавшимся угольям. Такого количества икры не приходилось ему видеть даже на королевском столе, где ее действительно вкушали, размазанную тонким слоем на хлебе. Здесь же ее жрали, как кашу, емкими ложками и не стеснялись поворачивать во рту языками. Он еще тогда подумал, глядя в лоснящиеся лица и выпачканные бороды: «Сему хамью одна игра: что пшено и что икра. Asino lyra superflue canit![42] Точно так же и кувалда их не выбирает, что дробить — булдыгу или тонкий фарфор…»

В камине громко треснуло полено. Оно взметнуло сноп быстролетных искр. Небольшой уголек угодил на руку Лукомского. Он стряхнул его и одернул себя: «Нельзя так строго судить. Сам-то нынче не на хлеб мазал, тоже ложкой ворочал. К тому же слишком принижать врага — значит ущерблять себя: волку непристало возиться с мышью». Он уже один раз ошибся в оценке московитов, посчитав их сбродом дикарей, где любое дело решается скоро и честно, на основе примитивных представлений о добре и зле. Оказывается, дипломатия Ивана уже оснастилась хитрыми извилинами и закоулками, где можно было заблудить любое дело. Ей, правда, еще не под силу противостоять искусству западных дипломатов…

Тут Лукомский радостно улыбнулся, вспомнив свое недавнее торжество. По приказу Ахмата в литовские земли на поиски царевича Латифа был послан молодой и нахальный бег Чол-хан. Латифа там не оказалось, по его следы привели Чол-хана в Москву.

Лукомский получил указание всемерно способствовать поискам. У Чол-хана был фирман Ахмата, объявлявший Латифа навечным врагом Орды и требующий от всех подвластных государей его немедленной выдачи. Нетерпеливый татарин хотел сразу же идти к великому князю. Лукомский сдерживал его и снисходительно поучал:

— В дипломатии, как и на базаре, нельзя вываливать на прилавок все, что имеешь, и сразу запрашивать свою цену. Спроси у одного, за сколько бы он купил товар, у другого — за сколько бы продал. Сложи и раздели на два — узнаешь верную цену. Не дели — определишь начальную…

— Чол-хан не торговец, — презрительно морщился бег, — и эти хитрости знать не хочет!

Но Лукомский продолжил свою мысль:

— Пойди к Ивану и потребуй от него выдачи всех служилых татарских князей. Скажи, что твой царь обеспокоен укрывательством его недругов на московской земле.

— Ха, Иван не выдаст!

— А ты поспорь. Потом уступи, потребуй не всех, а, к примеру, Даньяра и Касима.

— Их-то он и не выдаст.

— Ты еще поспорь. Снова уступи и перейди к Латифу.

— А если Иван отопрется?

— Снова поспорь, укажи на следы царевича в московскую землю. Будет упорствовать, сошлись на фирман. Потребуй, наконец, шерть[43], пусть даст крестоцеловальную грамоту, что Латифа не укрывает, а по появлении обязуется выдать его тебе.

— Ха, мне не шерть, а Латиф нужен!

— Не торопись, Чол-хан, — успокоил его Лукомский. — Дав такую шерть, Иван вынужден будет или надолго упрятать царевича (а если козырь не в игре, то зачем его держать?), или тихонько убрать. В обоих случаях ты сможешь сообщить своему царю о тайной смерти царевича в Московии, не опасаясь его скорого воскрешения.

В конце концов Чол-хан так и сделал, и дело пошло так, как предполагал Лукомский. Самым слабым местом в его задумке было получение крестоцеловальной грамоты: московский государь мог воспротивиться такому унижению. Но в ходе переговоров своими отказами и запирательствами московиты довели татар до такого раздражения, что, опасаясь дальнейшей свары, вынуждены были согласиться на шерть. Правда, поставили условие: чтобы порухи имени государя нашего не было. Тут-то и пошли проволочки. Московиты написали грамоту, где вместо обычного «улусник», как именовался московский князь в сношениях с Ахматом, было проставлено: «Божей милостью государь всея Руси». Начались долгие прения о титлах, потом о содержании грамоты, а когда наконец о тексте договорились, настал великий пост, и Иван объявил, что никаких крестоцеловальных грамот в это время давать неможно. Затеялись новые споры, в них втянулись новые люди, пошли к митрополиту — возок надолго сошел со столбовой дороги, заплутал по проселкам и наконец напрочно засел в грязи.

Бессмысленная затяжка рассердила даже привычного Лукомского, не говоря уже о Чол-хане, который кипел, подобно полному калгану на жарком огне. Наконец он не выдержал и собрался отъехать в Орду с жалобой на Ивана. Московиты испугались, и вот вчера в присутствии татарского посольства Иван зачитал грамоту, поцеловал крест и произнес уставные слова: «Целуем на грамоте крест в том, что будем поступать, как здесь писано». Лукомский много бы отдал за то, чтобы увидеть, как унизился перед сыроядцами «государь всея Руси», но вынужден был, к сожалению, только представлять это. И всякий раз, воображая обряд крестоцелования, он радостно улыбался.

Приятные мечтания были нарушены тихим слугой, который робко доложил о приезде московского боярина. Лукомский недовольно поморщился, но приказал впустить гостя. Он недружелюбно посмотрел на вошедшего и от неожиданности вскинул брови — перед ним стоял князь Андрей.

Князь Андрей стремительно помчался из Алексина. Встречный ветер выбивал слезы, будь путь подоле, все бы глаза вылил на дорогу. В быстротечном однообразии зимника вспоминалась ему беспокойная жизнь последних недель: большие и малые порубежные города, крепости, остроги, заставы, бесконечные дороги и люди, в большинстве безымянные и безликие — князь не забивал память такими мелочами. А она в благодарность услужливо напоминала ему о верных свершениях и удачно сказанных (иногда даже придуманных задним числом) словах. По всему выходило, что без него южная граница не могла бы утвердиться и все, что содеялось полезного, было указано им. «А кто бы еще смог это сделать?» — спрашивал он себя, и в ответ вставали картины учиненных им дознаний, торговые казни, ползающие у ног злоумышленники, жалко оправдывающиеся глупцы и голосящие бабы.

— Гляди, батюшка, как бы всех не выкосил, кто тады служить будет? — сказал ему как-то дядька Прокоп.

Князь припомнил, как осердился на верного слугу, но тот, привычный к частым вспышкам гнева своего хозяина, не отстал:

— Так я рази говорю, что несправедливо? Рубишь, говорю, крепко. Прежний наш владыка Феодосий тоже лих был: восхотел поповскую братию силою на божий путь навесть и за разные ихние прегрешения кого в монахи погнал, кого сана лишил, на кого пеню крепкую наложил. И содеялось вскоре, что не стало кому в церквах служить. Взволновался народ, затужил и во всем владыку овиноватил. Так что поостерегись, батюшка. Малый дельник все ж лучше вовсе бездельника.

— Сорную траву с поля вон! — ответил он тогда Прокопу. — Все-е-е повыдергаем, чтоб злаку легче расти, и найдем, кого взамен сора посадить…

«И выдернули бы, — мысленно продолжил он, — кабы не Иваново коварство! Ну зачем надо было ему забиду творить?! Хотел уже начать с ним ладную жизнь, да не ужиться, видать, двум медведям в одной берлоге… Нешто к себе в Углич податься? Пущай Иван сам в дерьме ковыряется. Да-а, а что в Угличе? На охоту ходить да с бабой своей в гляделки играть? Этак и впрямь все царство проспишь! А может, и верно Прокоп говорил, что допрежде вызнать все надо, а потом уж рассудить? Лукомский! Вот кто может все дело разгладить. Сидит в Москве да в три глаза на все поглядывает, ему-то, чаю, про все известно…»

Так на четвертый день по выезде из Алексина оказался князь Андрей на литовском подворье. Лукомский сразу же заметил возбуждение своего неожиданного гостя, но решил не торопить его расспросами: лучше всего, когда окроп[44] сам поднимает крышку и изливается из котла, тогда его уж не остановишь. Действительно, скоро Лукомский знал уже все об обиде князя Андрея. Услышанное оказалось настолько важным, что он боялся поверить в неожиданную удачу. Его охватило нетерпение охотника, заслышавшего дальний шум приближающегося зверя. Он прикидывал, как удачнее использовать сообщенные сведения, и решил, что нужно прежде всего дать верное направление обиде великокняжеского брата и не выдать своей заинтересованности. Он сочувственно закивал и задумчиво заговорил:

— Нас, западных братьев, давно уже заботят ваши отношения с басурманством. Предки славян всегда славились гордостью и независимостью, ныне же вы, московиты, растеряли эти добрые отметины нашего племени. Вы превратились в подлых басурманских приспешников, вы пресмыкаетесь перед ними и позволяете помыкать собой. Да, князь, происшедшее — еще одно тому подтверждение. Твой государь предпочитает сыроядца своему родному брату! Он боится ссоры с неверными и идет на всякие унижения. Знаешь ли ты, что вчера он бесстыдно клялся перед приехавшим от Ахмата мозгляком в том, что не приваживает Латифа? Испугавшись Ахматова гнева, он заведомо пошел на крестоцеловальный грех!

— Чего же ты Ивановы грехи на всех нас вешаешь? — не выдержал князь Андрей.

— Эх, князь, куда водырь, туда и стадо. Не только Иван, все вы в бесчестье повинны. Сам ведь тоже сбежал из Алексина до времени, не схотел с татарским царевичем встретиться. Отколе ж смелым людям взяться? Вон Чол-хан бузит, хвалится, что завтра на площади задираться станет. Но, думаю, понапрасну: вы теперь все терпите…

Князь Андрей в гневе поднялся:

— Я к тебе за советом, а не попреки слушать! Врешь ты все, не заржавела еще русская честь!

Он резко повернулся и поспешил к выходу.

Золотоордынское подворье обосновалось в Заречье. Оно переехало сюда из самого Кремля еще при митрополите Алексее. Хитрому владыке удалось излечить глазную болезнь царицы Тайдулы, и та в благодарность отдала ордынское место в Кремле для митрополичьего двора. С тех пор ордынцы не поганили русскую святыню и глядели на нее только из-за Москвы-реки. Впрочем, здесь им, не стиснутым боярскими дворами и узенькими кремлевскими проулочками, жилось вольготнее. Широкие заливные луга, потом, правда, выеденные и вытоптанные пригоняемыми на ярмарку табунами, по-восточному яркий и грязный Балчуг, торгующий южным привозом, и даже свой караван-сарай с огромными чанами для приготовления пищи. Чаны дали название ближней деревеньке Котлы, откуда лежала прямая дорога в Орду.

Чол-хан не мот жить в хоромах, они давили на него тяжестью сводов. Даже здесь, на ордынском подворье, он раскинул свою юрту, с которой не расставался во все время своей длительной поездки. В центре юрты горел огонь, у стен тлели жаровни — было тепло и смрадно. Чол-хан, отвалившись на подушки, курил кальян.

Чем ближе к концу подходила поездка, тем нетерпеливее становился Чол-хан, заскучавший по бескрайним степным просторам. Ему, испытывавшему тесноту от одного только вида далекого чужого дыма, было душно в скученных городах неверных. Он торопил дела и считал оставшиеся дни.

С царевичем Латифом, благодарение аллаху, все обошлось. Чол-хан сначала хотел привезти царю голову этого шакала, но хитрый лис Лукомский подсказал лучшее. Конечно, одна мертвая голова убедила бы в смерти ее владельца больше, чем тьма самых мудрых рассуждений. Но царь не увидит головы, а потому высокомерный павлин Муртаза не сможет полностью очиститься от прилипшей грязи…

Теперь осталось дождаться возвращения проведчиков, посланных к южным границам Московии — в Орде обеспокоились их укреплением. Ха! Смелый крепостей не строит, он выходит биться на простор! Помогли ли крепости неверным, когда на них налетел ураганом «отец народа»? Пусть же эти трусливые зайцы городят все, что пожелают, им не заслониться от всесокрушающего вихря с Дикого поля.

Чол-хана теперь более заботили поминки, которые он должен был собрать по отъезду. Царь, огланы, баскаки — все потребуют московского привета, бекляре-бег меньше чем новенной[45] не обойдется, а еще родичи и друзья!.. Московиты должны на этот раз до отказа наполнить его сундуки. Они прижимисты, но их жадность надает перед грозным окриком — сам Иван забоялся, когда Чол-хан стал ему грозить. Значит, нужно быть с ним еще строже, пусть они вовсе подожмут хвосты от страха и начнут бросаться камнями, не простыми, конечно, драгоценными. Яхонты, изумруды… Они блестят и переливаются как живые… как тюльпаны в весенней степи… Степь… Степь…

Чол-хан проснулся от толчка. Он с трудом приоткрыл глаза — из радужных кругов света выплыло лицо Лукомского.

— Крепко спишь, хан, — укорил тот, — и сторожа твоя заспала, а у меня дело спешное.

Чол-хан встряхнулся и хрипло сказал слова привета.

— Обманул тебя Иван! — Лукомский не стал тянуть дела. — Пришла ко мне весть, что он Латифа приветил и городок Алексин ему в кормление дал. Сам же тебе на кресте в обратном поклялся — своего бога обманул, в твою сторону плюнул.

— Шайтан Ивашка! — злобно выкрикнул Чол-хан и заскрежетал зубами. — Я накажу его за притворство и лжу! Он завтра же всенародно будет пить у меня мутную воду!

Лукомский успокоительно поднял руки.

— Не горячись, хан. Барана жарят на медленном огне, от большого он быстро становится угольем. Сначала пошли своих людей в Алексин — пусть выкрадут царевича или покарают смертью. И во гневе нельзя о деле забывать… А с Иваном пока не вяжись. Сам рассуди: кто он и кто ты? Захочет Иван — и быть тебе мокрым местом.

— Я — глаза и уши царя, а Иван — улусник, попранный его ногами! Он будет пить у меня мутную воду!

— Далась тебе, хан, эта вода. Глаза и уши царя не должны подвергаться опасности. Завтра у московитов праздник, не стоит их раздражать. Возьми также в рассуждение, что приехал князь Андрей. Воин он храбрый и на вашего брата злой. Срубит тебе голову — и останется твой царь без ушей.

Слова Лукомского словно масла подлили в огонь.

Чол-хан уже двенадцать лун носил звание бахадура[46] и за это время успел отвыкнуть от рассуждений и сомнений — бахадуры все делали верно. Ему ли бояться какого-то русского князька? Он хотел было высказать это Лукомскому, но решил, что неверному не понять мыслей избранного аллахом.

— Ха! — гордо выкрикнул он, стараясь выразить как можно больше презрения к словам своего гостя.

Подступивший гнев стеснил грудь, Чол-хан стал задыхаться и выскочил из юрты. По пути он ткнул ножом двух задремавших сторожей — теперь эти собаки не заснут до самого утра. Потом постоял, запрокинув голову к вызвезденному небу: протянувшийся через него Путь Большой Орды[47] падал где-то далеко за кремлевским холмом. Чол-хан перевел взгляд на расцвеченный огнями великокняжеский дворец.

— Не спишь, Ивашка! — пробормотал он и укрепился в своем решении.

В жарко натопленной опочивальне было душно. Вечерняя молитва не разогнала суетных мыслей — Иван Васильевич лежал без сна, вспоминая события минувшего дня.

С утра на него посыпались те непредвиденные малые дела, которые незаметно крадут время и мешают выполнить намеченное. Они-то и скрали дообеденную половину. После обеденного сна он навестил свою мать инокиню Марфу. Монастырская жизнь не укротила ее властную натуру. Она напомнила ему о долге главы великокняжеского семейства и сурово выговорила за обиды, чинимые младшему брату. Он молчал, не оправдываясь: мать есть мать. Потом попрекнула за небрежение к церковным делам: в Кремле, у него под боком, разваливается храм Успения присноблаженной богоматери, а там гробницы святых отцов русской церкви. Он послушно обещал начать поновление.

Приехав от матери, принимал торговых гостей из Персии. Они порассказали много диковинного, и, между прочим, о том, что видели там одного русича, возвращавшегося будто бы из индийских земель. Эта весть обрадовала и загладила неприятный осадок от разговора с матерью: шутка ли, в самые дальние царства проникли русские люди, и, значит, там про нас ведают…

А от дальних царств перешел к ближнему, которое более всего сейчас тревожило его. Слава богу, дела пока идут по московской сказке. Прошло уже полгода с той поры, как стало известно о готовящейся унии промеж Ахмата и Казимира. Но ее доселе нет! Ахмат заглотнул приготовленную в Москве приманку и сидит на крючке. Сиди-и-ит, иначе не прислал бы этого нахального щенка! Ничего, пусть присылает сюда целую свору, лишь бы не сорвался с крючка. Ради такого все стерпеть стоит, даже унижение…

Иван Васильевич вспомнил наглое лицо Чол-хана и свое недавнее крестоцелование. Вспомнил и застонал от стыда. Сколько нужно было сил, чтобы сдержаться и не выказать тогда своего гнева! Выходит, главная сила не в том, чтобы заставить себя сделать нечто, а в том, чтобы сдержаться и не сделать того, чего хочется. А как ему хотелось плюнуть в рожу этого поганца! Но нельзя, нельзя! Чол-хан обо всем расскажет царю, задирать его опасно. И завтра нужно наказать особо, чтоб басурманцев на площади не задирали…

Еще бы выдержать месячишка три, и войны в этом году можно не бояться. Да, пожалуй, три, не больше. Если станется сия богопротивная уния летом, то поход случится только осенью. А к тому времени крепости на границе будут — ну-ка, возьми нас тогда! Учнут приступный наряд везти, дак по осенней грязи много не подвезешь. Промеж крепостей пройдут — сила не та выйдет, быстро сломаем…

Ныне от порубежных крепостей многое зависеть будет. Как у них там дела? Андрей, слышал, вернулся, но ко мне еще не пожаловал. Мать, правда, успел навестить и про новый свой каприз сказать. Вот господь послал братца: каждый раз затаит в себе невесть что и матери бежит в подол плакаться, ровно дите малое! Ведь двадцать шесть годков стукнуло и пора бы уже но возрасту начать от юности своей трезвиться…

На недалеком птичьем дворе начали перекличку полночные петухи. Вскоре за ними заговорило часомерное било — наступил новый день. Он обещал быть нелегким, и великий князь решил еще раз обратиться за поддержкой. Он встал с постели, подошел к киоту, слабо освещенному красным светом лампады, опустился на колени:

— Господи, прости мне, яко благ и человеколюбец, ежели согрешу во дни сем словом, делом и помышлением. А сейчас даруй мне мирен и безмятежен сон. Аминь…

Москва жила под непрерывный звон своих колоколов. Они сопровождали весь ее уклад: поднимали с постелей и отсылали ко сну. Колокола гремели всем миром в большие общенародные торжества и подавали робкие голоса в скромные приходские храмовые праздники. Последних было не меньше чем дней в году, и выходило взаправду, что «в Москве всякий день праздник». Да что там день, в морозную звучность не проходило и часа, чтобы с какого-либо конца города не доносились колокольные звоны. А ныне все они слились в один нескончаемый благовест: на высоких звонницах ухали многопудовые басовики, закутавшие город своим протяжным гудом, словно ковровой основой, а сотни малых колокольцев ткали на ней разноголосые узоры, рассыпались мелким бисером. Начиналось вербное воскресенье.

В сумрачной череде последних дней праздник цветоносия был едва ли не единственным светлым пятном. После пьяных и вырядных святок в народе поползли слухи о боярской крамоле. Слухи подтверждались исчезновением некоторых именитых людей. Слабые духом и числящие за собой вины поспешили отъехать в загородные вотчины. «Подале от Хованского — целее будешь», — рассуждали они. Говорили также о чужеземных злодеях, замысливших убить самого великого князя. И о скорой войне разговоры шли. Было, дескать, святому старцу Зосиме такое видение, что за двадцать лет до конца света великая война христиан с басурмансмвом случится. Спрашивали у знающих, а знающие говорили, что конец света — вот он, не за горами, в семитысячный год от сотворения мира. Считали, загибали пальцы, и выходило, что война как раз на этот год приходится[48] — ох, наказание за прегрешения наши!

Всякий раз, когда наступают трудные времена, в русском народе идут разговоры о конце света и скорой войне. И с трудными временами выплескивается со дна дурное лихолюдье. Для него зима — страдная пора.

Ночь вступает рано, а в Москве темно, как в глухом лесу. На улицах — ни огонька, у изб окна мертвые — с огнем вечерами не велят сидеть, чтоб пожара не случилось. Верши лихое дело — хоть тихо, хоть с шумом, — все одно никто со двора носа не высунет: московские обитатели народ несмелый.

Пробовали власти с воровством да с душегубством бороться. Приказали с темнотою главные улицы решетками запирать, а на малые бревна выкатывать. И приставили решетчатых сторожей, чтоб воров перехватывать и в казенные избы сводить. Так ведь известно: такие приказы против народа, а не против урода. Через бревно-то кто не перелезет? Пьяный или гулена, все свои силы в чужом доме оставивший… А лих человек бревно перелетит, в решето ужом проползет, но дело свое сотворит. Поутру к долговой яме на Пожаре[49] стаскивали ночные жертвы — числом иной раз до двух десятков. Туда с рассветом бежали родственники, не дождавшиеся ночью своих гуляк. Бродили, оглядывали, находили, и тогда в утренний перезвон московских колоколов вплетался жуткий и протяжный бабий вой.

Жили в таком страхе, что на масленицу случилось мало охотников до игр и санных поездов — оттого-то и незаметно промелькнула масленая неделя. Потом медленно потекли дни сурового молчальника — великого поста. А сегодня людей, придавленных страхом и шестинедельным воздержанием, неудержимо потянуло на улицу. Хоть и не веселье — пост еще продолжается, — но за-ради великого церковного торжества и представления.

С рассветом все потянулись к Пожару. Простой народ — пешком, кто познатнее — верхами, а барыни-сударыни — на санях. Для них любой праздник — показник: поглядите, добрые люди, какая я! Сани у меня обтянуты красной тафтой, упряжная лошадь убрана лисьими хвостами, по бокам — тринадесят слуг бегут, в ногах — девка-прислужница, а сама я нарумянена, в соболя разодета и жемчугами обсыпана. Едет такая, стать держит. А как ей шелохнуться, когда на ней одежек с полтора пуда? У этих московских боярынь спесь наперед всего. Слуги на площадь еще с вечера посланы, всю ночь, бедные, стоят, маются, а то и кулаками друг дружку мутузят: место воюют и сберегают. Подъедут потом хозяйки и свару продолжат, иные же и ранее того начнут. Вот выехали обе разом из соседних проулков, уступить бы той, какая поумнее, но нет, толкают своих возниц: погоняй, дескать, быстрее. «Тр-р-ах!» Столкнулись, санями сцепились — и ну ругаться меж собой! Слуги сани расцепляют, одни коней погоняют, другие их держат. Кони глазом косят: ну не дурные ли хозяйки? А те стать потеряли, того и гляди друг в друга вцепятся, да побаиваются растрепаться: как-никак на виду у государя рассчитывают быть.

Простые бабы повольнее себя держат, эти могут и вцепиться. У въезда на Пожар с реки, где летом живорыбные садки стоят, две бабенки руками в бока уперлись и голосят, не стесняясь народа:

— Ах ты, рожа рыжая-бесстыжая! Мать с отцом недоглядели, мухи всю и засидели!

— А на тебя и мухи не садятся — на подлете дохнут! Только мужик твой и выдерживает, да и то, верно, потому, что правый глаз соломой заткнут!

— Это у мово-то?

— У твово! У него же рожа на овин похожа.

— А у тебя не токмо рожа, вся семья круглая.

— Это почему же?

— Да потому что с одних дураков! Один твой блаженный чего стоит!

— Это мой-то блаженный?!

Бабий визг перекрывает насмешливый басок:

— Эка беда, что блаженный…

Толпа рыгочет и улюлюкает — дармовая потеха!

Но вот интерес к бабьей сваре стал утихать. В людском потоке, величаво текущем по площади, образовалось несколько водоворотов. Их центрами стали чужеземцы, желающие посмотреть на выход великого князя. И постранцы были в то время еще в диковинку и возбуждали у москвичей малодоброжелательное любопытство. Небывальцы, завидя чужеземное обличье, застывали на месте с открытым ртом, изредка находя в себе силы осениться крестом, а иные бросались со всех ног в сторону. Более опытные громко, со смаком и издевкой обсуждали встретившееся «злообразие».

— Слышь, Вань, чавой-то они заместо шапок навроде как блюда носят?

— Кто ж их знает! — почесывает голову Ваня. — Может, супротив птичьего помету берегутся?

— Чего ж у нас, коровы по небу летают, что ль?

А рожи-то гладкие, ровно у баб, — гляди, срамота какая!

— Срамота! — соглашается Ваня. — Эти же вовсе бесстыдные, тьфу!

— А ты им ума на рассаду дай!

— Не примется! — машет рукой Ваня. — Вишь, рожи бледные, как у поганок, их еще унавоживать надобно.

Круг озорников растет. Маленький, не по празднику веселый старичишка бьет по груди здорового детину в заячьей шапке и шамкает беззубым ртом:

— Ты его попрощи, ему унавожить — ражь плюнуть!

— Не скажи, дед! — дурачится Ванька. — Коли приглядеться, то раз плюнуть — мало!

Князь Лукомский, проезжая со своими людьми по площади, тоже не избежал обидных слов. Сопровождавший его шляхтич, не сдержавшись, стеганул плетью одного из насмешников. Добродушно ворчавшая до этого толпа заволновалась и отозвалась грозными криками. В посольских полетели тугие снежки, ледяные комья, смерзшиеся навозные грудки. Лукомский поманил шляхтича и сказал:

— Нужно иметь более достоинства, пан Анджей, и не обращать внимания на лай каждой шавки. У этого быдла есть своя гордость, она разрешает им получать побои только от своих господ…

В это мгновение какой-то ловкач поддел доской свежую, еще дымящуюся навозную кучу и кинул ее набросом на посольских людей. Те схватились за сабли. Лукомский успокоительно затрепетал рукой и бросил через плечо:

— Я их успокою сам! — Он привстал на стременах, глубоко вздохнул и разразился отборной матерщиной.

Толпа стала прислушиваться и утихать.

— Во дает! — послышались восхищенные голоса. — Пущай ехаить, он к нам с уважением, и мы к ему!.. Шагай дальше, жмудь, не бойся!

Внимание толпы быстро переключилось на других чужеземцев. Чинно и важно проехали на тяжеловесных конях закованные в латы и невозмутимые немцы — шиши, как дразнили их мальчишки. Протряслись дрожащие, с неизменными капельками под красными носами итальянцы — фрыги. Они ни слова, видно, не понимали по-русски, потому что в ответ на брань и насмешки толпы все время растягивали в жалкие улыбки свои замерзшие губы.

Из Заречья по еще окованной льдом Москве-реке прибыли ордынцы. Этих не задирали, к ним привыкли, как привыкают к извечному проклятию, живущему в семье дурачку и собственному уродству. Их попросту не замечали, а они платили тем же: подъехали к самому взлобью, потеснив с завоеванных мест спесивых московских боярынь. Те затеяли новую ругань, но толпа их не поддержала: у москвичей на бабий крик уши были тугие.

Наконец колокола стали униматься: в церквах приступали к торжественной службе.

По заведенному обычаю, митрополит и великий князь направились в Успенский собор: любое церковное празднество начиналось перед гробницами усопших святителей. На великом князе был торжественный орнат[50]: расшитое золотом платно[51] из алого алтабаса[52]; на плечах — бармы[53], украшенные дорогими каменьями и иконками в золотых окладах; поверх барм — окладень[54] с тяжелым наперсным крестом. Голову великого князя венчал золотой филигранный остроконечный убор с собольей опушкой — старинный дар чуть ли не самого византийского императора Мономаха. На митрополите была большая жемчужная риза, чудесно сочетавшаяся с его серебряными сединами.

Роскошные одеяния собравшихся особенно подчеркивали убогость главного кремлевского храма: облупившиеся и потрескавшиеся стены, облезлая позолота алтаря, плохо заглушаемый ладаном гнилой запах сырости и плесени.

Иван Васильевич истово молился, стараясь не замечать следов ветхости, которые так и лезли ему на глаза. Когда же хор грянул «Осанна в вышних», со свода упал большой кусок извести. Великий князь вздрогнул от неожиданности, посчитав это недобрым знаком. Потом вспомнил про обещание, данное матери, и тут же перед алтарем дал мысленный обет, не мешкая начать строительство нового храма. А дав обет, поуспокоился и кончил службу с хорошим настроем.

После душного полутемья утро брызнуло в глаза ярким и радостным светом. Вышедшие из собора без суеты заняли свои места, и крестный ход величаво двинулся по Большой улице к Фроловским воротам. Впереди за расчищавшими дорогу стражниками ехало двое саней: обычные, с ворохом вербных прутьев, и парадные, обтянутые скарлатным[55] сукном, с вербным деревом, украшенным разноцветными тряпицами, сладостями и плодами. За ними последовали митрополичьи сани, потом потянулись иноки с большим деревянным крестом и хоругвями, архиереи в золотых ризах, громогласые священники в голубых рясах и черные, как вороны, диаконы, певчие в белых наплечниках и отчаянно задымивший отряд кадильщиков. Затем уже шли все остальные, в их числе и великий князь: такой уж был нынче праздник величания Христа, в котором рясникам отдавалось предпочтение перед всеми иными.

Достигнув Фроловских ворот, голова крестного хода вышла на площадь и направилась к взлобью. Люди пали на колени, сняли шапки и стали креститься. Среди необъятного моря коленопреклоненной толпы высились малыми островками тесно сбитые кучки чужеземцев, меж которыми извивалась пестрая лента крестного хода. Детина в заячьей шапке с изумлением уставился на первые сани и затряс веселого старикашку:

— Гля, дед! Никак, пороть кого станут?!

— Эх, Фаддей-дуралей! — охотно зашамкал тот. — Это же вербу для ощвящения приуготовили.

— Почто вербу?

— А вот пошто. Когда гошподь по Ерушалиму ехамши, люди ему ветками желеными махали. В Ерушалиме потеплее нашего, и об эту пору желень завсегда имеется. А у нащ одна верба опушку дает, вот ею на нашего гошпода и помашем…

— Неужто сам сюда приедет?

— Замешто него митрополит будет. Ему помашем.

— Врешь, дед! — сказал кто-то уверенным голосом. — Накануне своей смерти святой Лазарь за вербой лазал. Господь пришел его воскрешать, стеганул этой вербой — и тот со гроба восстал. С той поры верба — святое дерево, потому его водой и кропят…

— Гляди-ка какой жнаток выищкалщя! — обиделся дед. — Я полшотни вербных вошкрешений тута штою, а тебя покуда не видел. Никак, тоже вощтал?

— Иди-ка подале, — поддержала его заячья шапка, — а то, коли восстал, снова ляжешь!

— Гляди-ка, жнаток! — никак не мог успокоиться старик. — Я тута штояша, когда евойный батька шопли пущкал, а он вштревает. Я вще жнаю: шначала петь будуть, потом вербу швятить, потом на ошляти поедут…

Тут люди зашикали на не в меру разговорившегося старика, ибо голова крестного хода уже достигла самого взлобья. Владыка поднялся на возвышение, и хор грянул величание.

— «Величаем тя, живодавче Христе!» — пророкотали басы.

— «Осанна в вышних, и мы тебе вопием!» — поддержали их остальные.

Площадь сделала единый вздох и ударила громом:

— «Благословен грядый во имя господне!»

У мужиков затуманился взор, бабы брызнули слезами — хор разукрасился дискантами. Детские голоса взметнулись над толпой и понесли ввысь величальную песнь.

По расчищенному стражниками пути к взлобью тихо и торжественно двинулся великий князь. Он поцеловал руку митрополита и опустился на колени.

Священники загудели:

— «В первых помяни, господи, святителя нашего, православный патриархи Филиппа и даруй твоим церквам мудрых, честных, долгоденствующих, право правящих слово твоей истины…»

Митрополит протянул великому князю вербу и ветвь с пальмового дерева, взращиваемого для сего случая в его покоях. Тотчас же с первых саней в толпу полетели вербные прутья. Владыка прочистил горло и стал читать евангелие. Его слабый и дрожащий голос слышали лишь несколько человек, и, хотя действо приостановилось, толпа, все еще наполненная благоговением, молчала.

В этой тишине особенно резко прозвучал голос Чол-хана, что-то громко сказавшего стоявшему рядом ордынцу. Великий князь недовольно посмотрел в его сторону, но тот еще более возвысил голос и захохотал.

Матвей Бестужев продрался к ордынцам и сказал:

— Почтенный хан мешает моему государю слушать святые слова.

Чол-хан подал коня в сторону великокняжеского дьяка, оттолкнул его ногой и выкрикнул:

— Ха! Твой князь лукавит перед своим богом! Не потому ли его уши закрыты для молитвы?

Вокруг закипели возмущенные голоса. Митрополит Филипп прервал чтение и оглянулся. В глаза ему бросились злобный, аки вепрь, татарин и покрытый красными пятнами лик великого князя. Он мигом оценил случившееся, дернул за рясы окружавших его священников и задребезжал:

— «Спаси, боже, люди твоя…»

— «…и благослови достояние твое!» — громыхнуло его окружение, а хор, услышав знакомый запев, расколол небо над площадью:

— «Видехом свет истинный, прияхом духа небесного, обретохом веру истинную…»

Великий князь поманил к себе Бестужева и крикнул ему в самое ухо:

— Передай ордынскому послу Ибрагиму, что, если он немедля уймет этого пса, получит мой измарагд! — Иван Васильевич снял с пальца перстень с большим изумрудом и протянул его Бестужеву. — Только гляди, попусту не отдавай, а только после того, как пса уймет!

Бестужев бросился в поиски.

Стражники уже потеснили ордынцев и заслонили великого князя от Чол-хана, Тот что-то зло выкрикивал, но за хором его не было слышно.

Иван Васильевич подозвал Патрикеева и указал на стражников:

— Проследи, чтоб татарина не покалечили, пусть только сдерживают!

Вскоре Ибрагим был найден. Ему удалось, по-видимому, как-то успокоить Чол-хана, ибо тот наконец замолчал. Это случилось ко времени, ибо хор троекратным «Аллилуйя!» закончил величальную песнь.

Митрополит глянул в сторону ордынцев и, не видя более ничего опасного, приступил к освящению вербы. Он опустил руку в серебряное ведерце с подогретой водой и брызнул ею в сторону великого князя. Затем спустился вниз и двинулся по проходу, разбрызгивая по обе стороны воду из ведерцев, которые несли за ним два Служки.

Стражники с трудом сдерживали людей, стремящихся подставить под брызги свои вербные прутики. Фаддей, не удовольствуясь пойманными капельками, легко раздвинул стражу и сунул пушистый пучок в проносимое мимо ведерце.

— Во, дед! — радостно ухмыльнулся он, вернувшись на место. — Как помрешь, будет чем постегать!

— Да не верь! — снова встрепенулся старик. — Не штегал гошподь Лажаря. Прощто щказал: вощтань и иди! Я полщта лет тута штою, вще жнаю. Щас владыко гошпода являть будет…

Митрополит повернул назад.

Дьякон прорычал со взлобья:

— «Со страхом божиим и верою приступите!»

Хор трижды повторил:

— «Благословен грядый во имя господне, бог господь и явися нам!»

В это время от Фроловских ворот ко взлобью стал приближаться всадник. Люди узнавали в нем младшего брата великого князя и приветствовали его радостными криками. За ним тянулось странное существо, которое при ближайшем рассмотрении оказалось лошадью с необыкновенно длинными ушами.

Фаддей задергал всезнающего старика, и тот охотно пояснил:

— Это к кобыле уши подвяжали, штоб она на ошла походила. У жидовян ешть така животина, навроде лошади: рогатом мала — в уши пошла. Гошподь-то по Ерушалиму на ошле ехал. Щас владыко это покажет, а ошлятю ошударь поведет: гошподу вше князи мира подвлаштны…

Князь Андрей подвел «ослятю» Филиппу, служки легко взметнули на нее своего тщедушного владыку и передали повод великому князю. Двинулись сани с вербным деревом, и тотчас же из-за спины ближних стражников выскочили пятьдесят юношей — боярских детей, — которые стали устилать дорогу за санями дорогими разноцветными сукнами. Великий князь ступил на образовавшийся ковер и повел за собой кобылу с восседающим на ней «господом». Площадь радостно загудела.

— «Да исполнятся уста наша хваления твоего, господи, яко да поем славу твою…» — запели певцы, и их поддержали колокола кремлевских соборов.

Чол-хан, увидев ведомое великим князем длинноухое существо, громко рассмеялся и выкрикнул:

— Ха, хитрый лис тянет полудохлую церковную крысу!

За шумом его расслышали немногие, но и их было довольно, чтобы в ордынцев полетели поднятые с площади «гостинцы». Это окончательно разъярило Чол-хана, он стал выкрикивать бранные слова, обвиняя москвичей в трусости и вероломстве. Стражники, стыдясь поднять глаза, молча сдерживали напиравшую толпу.

Князь Андрей подъехал к оцепленному полукружию, привлеченный доносившимися оттуда возгласами.

— Бузит татарва, — пояснил ему один из стражников, — лается и по-нашему, и по-своему, но больше по-матерному. А нам его трогать не велено…

— Трусливые шакалы, бросающиеся дерьмом! — рычал Чол-хан. — Вы нашли достойное себя оружие. Ваши руки не для булата, а языки не для честных слов!

Князь Андрей, не долго думая, раздвинул оцепление и направился к Чол-хану. Тот, приняв его за очередного увещевателя, принял гордый и независимый вид. Князь Андрей подъехал ближе и неожиданно для всех плюнул ему в лицо. Чол-хан отшатнулся и всплеснул руками.

— Чего попусту махать? Вынимай саблю и маши, — спокойно проговорил князь, и толпа поддержала его радостными криками.

Чол-хан заревел и взвил саблю. Через мгновение всадники сшиблись в яростной схватке. Татарин оказался искусным и сильным врагом, это князь понял сразу по его тяжелым ударам. К тому же в руках у Андрея была жиденькая, хотя и богато изукрашенная сабелька, предназначенная для торжественных выездов, — такая и в ударе не сильна, и в защите — не стена. Вот Чол-хан широко замахнулся, норовя ударить в голову. Князь Андрей сделал крышу — сабелька жалобно звенькнула, но выдержала. Чол-хан сделал боковой замах — князь пригнулся, и сабля просвистела у него над головой.

«Ничего, первый наскок мы сдержали, а теперь сами кусаться начнем, — подумал князь, увертываясь от очередного удара. — Вон ты как широко размахался — раз! — Князь ткнул противника в вытянутую руку, но сабелька наткнулась на спрятанный под рукавом доспех. — Эге, так ты с начинкой — раз!» Его сабелька достала незащищенную кисть руки. Удар был несильным, но Чол-хан сразу же ослабил натиск.

Всадники разошлись и уже были готовы броситься в новую схватку, но тут на площадку пало копье с великокняжеским прапором, что требовало немедленной остановки поединка. Вскоре сопровождаемые стражниками соперники предстали перед великим князем, который, передав свои обязанности в шествии ближнему боярину, поджидал их у Фроловских ворот.

— Ты почто свару затеял? — сурово спросил он у брата.

— Не терплю, когда нашу честь позорят! — гордо ответил тот.

— А ты почто лаешься не ко времени и не к месту? — повернулся великий князь к Чол-хану.

— Я лаял, что ты нынче бога славил, а вчера его обманул. Как можно?

— В чем это? — недоуменно поднял брови великий князь.

— Ха, целовал мне крест на грамоте, что Латифа не укрываешь, а сам его в городке своем припрятал!

— Это ложь!

— Моя не ложь, твоя ложь! — сказал Чол-хан, неожиданно сломав язык. — Моя знает, что ты ему городок Алексин дал.

— А-а, — протянул великий князь, — верно, дал. Так мы сей городок боле за собой не числим, и грамотка об том имеется. Потому, когда говорил, что нет Латифа на московской земле, ни в чем не лукавил ни перед богом, ни перед тобой…

Чол-хан понял, что его одурачили, и разозлился:

— Ты не исполнил царский фирман и будешь за то наказан!

— Про то мы с царем сами и разберем, — терпеливо сказал великий князь, — а ты веди себя пристойно и боле не задирайся, не то отправим без чести и до времени.

— У меня честь отнять не просто, а времени твоего ждать не стану! Сам уеду, завтра же, нет, сейчас!

— Ты сперва со мной слади дело, а потом уже беги, — неожиданно сказал князь Андрей и, гордо посмотрев на брата, добавил: —У нас ведь не одними словами дело вершат!

Чол-хан, с трудом сдерживая заклокотавшую в нем ярость, прохрипел:

— Я до отъезда успею разбить твой башка.

Иван Васильевич, в досаде на выходку Андрея, хмуро сказал:

— У нас нет обычая бить царских послов…

— Зато есть привычие быть от нас битыми! — вскричал Чол-хан.

— Опять, поганец, всуе словами мечешь! — сказал Андрей.

Иван Васильевич гневно посмотрел на брата:

— Ведь нароком его задираешь! Отправляйся на мой двор и сиди безвылазно, покуда хан к себе не отъедет!

Князь Андрей с достоинством ответил:

— Хоть ты, государь, как старший брат за отца мне будешь, но чести лишить не волен. Окуй или стражу приставь, тогда, может, эту собаку и спасешь, а по одной воле сидеть у тебя не стану!

Его поддержало почти все великокняжеское окружение.

— Государь! — выскочил вперед князь Холмский. — Брат твой дело говорит. Неможно нам боле позор от поганца терпеть. Дозволь мне проучить басурманина!

Иван Васильевич грозно сдвинул брови:

— Чол-хан — царский посол, и кто обидит его, будет мною наказан. Ступай и ты под стражу, князь Данила. Нынче без петухов обойдемся, а завтра решим, что делать.

Чол-хан ощерился:

— Братка пожалел! Данилка пожалел! Что делать — не знаешь, всю ночь думать будешь!

Он громко, с издевкой захохотал. А вокруг продолжало расти возмущение, которое постепенно перекидывалось на окружающую толпу.

— Бей сыроядцев! Гони их отселя взашей! Слава князю Андрею! — неслось отовсюду.

Патрикеев подъехал к Ивану Васильевичу и негромко сказал:

— Ослобони брата, государь, и дай свершить ему свое хотение. Вишь, народ волнуется…

— Нишкни! — оборвал его великий князь. — Народ — не море, можно утишить! Дай крепкую стражу, чтоб татарина в целости до своего подворья довели! А я к себе подамся.

С этими словами он направил коня ко дворцу. За ним, окруженные охраной, поехали взятые под стражу князья. Андреев дядька Прокоп отчаянно заметался у ворот и закричал:

— Забрали князя, надежу и заступника нашего! Кто таперя супротив басурманца встанет?

Его слова нашли живой отклик.

— Ослобонить князя! — грозно заволновалась толпа и двинулась за стражей.

Патрикеев мигом проскочил вперед и велел запереть ворота. Ярость толпы, встретившейся с могучей дубовой преградой, быстро переключилась на ордынский отряд.

— Бей поганых! — пронеслось по площади, и в ордынцев снова полетела всякая пакость.

Стражники отчаянно заработали плетями, пытаясь усмирить толпу, но это вызвало лишь новое озлобление. Метателей стало больше, а их снаряды потяжелели.

Татарский посол Ибрагим быстрее всех понял истинную опасность. Он метнулся к Чол-хану и вскричал:

— Московиты взбесились! Нужно немедля бежать, пока безумие окончательно не помрачило их разум!

Но Чол-хан в ответ лишь рассмеялся:

— Я не бежал и перед грозным войском, не то что перед этими глиняными горшками. Ты знаешь, что один камень может побить десять тысяч горшков, и сегодня таким камнем буду я! — С этими словами он вытащил свою саблю.

Но Ибрагим уже не увидел этого: он со своими людьми пустил коня вскачь по направлению к Заречью.

Чол-хан остановился и огляделся. Кольцо стражников под напором толпы постепенно сжималось. Еще немного — и грозное людское море сомнет, опрокинет их. Мгновение он стоял неподвижно, устрашенный видом этой могучей и, казалось, ничем не одолимой силы. Потом стряхнул с себя оцепенение: бахадуру не пристало бояться, он смело идет навстречу опасности. Чол-хан привстал на стременах, издал грозный боевой клич и бросился вперед. Его первый удар пришелся по стражнику, закрывавшему путь к «глиняным горшкам». Потом сабля опустилась на черную овчину, потом на праздничный узорчатый бабий платок, а потом он уже перестал замечать своих жертв, подобя их бурно выросшему на пути чертополоху.

Площадь огласилась криками ужаса. Стражники в недоумении остановились, не зная, что им делать. Люди бросились в стороны, освобождая дорогу кривой татарской сабле.

Первым опомнился Фаддей. Он осторожно положил на землю неподвижное тело всезнающего деда, выпрямился и огляделся вокруг, словно ища чего-то.

Бывший неподалеку Лукомский сказал что-то ближнему литовцу, тот подъехал к Фаддею и протянул копье. Фаддей примерил его в руке, радостно вскрикнул и бросился по кровавой дороге за Чол-ханом. Вот он настиг его, свистнул, а когда тот оглянулся, придержав коня, с силой вонзил в него копье. Чол-хан дико вскрикнул и выронил саблю. Фаддей перехватил ратовье, поднатужился и оторвал его от лошади. Миг — и он вознес гордого татарина над толпой, еще живого, хрипящего, с дико вылезшими глазами и дергающимися конечностями.

— А-а-а! — дико завопила толпа и бросилась на свою жертву. Через минуту тела царского посланца уже не существовало.

Подъехавший Лукомский посмотрел и сказал себе: «Бедный хан, я вчера ему мокрое место напророчил, а тут и того не сталось. Ну ничего, ордынский царь своих людей в обиду не дает…»

Глава 8

В ПОХОД

Я слушаю рокоты сечи

И трубные крики татар,

Я вижу над Русью далече

Широкий и тихий пожар…

А. А. Блок. «На поле Куликовом»

Снег сошел. Степь, омытая половодьем и весенними дождями, скрипела от чистоты. Ласковые ветры веяли горьковатым запахом пала. На высушенных пригорках начали брачные игрища дрофы. Гордые самцы, распустив пестрые хвосты, мели опущенными крыльями землю у ног своих избранниц. Птицы токовали, а люди тосковали…

В убогой базарной лачужке, приютившей на зиму посланцев великого московского князя, шло невеселое застолье. Собрались, чтобы отметить именины Василия, осушили заздравные чаши и неожиданно загрустили — всякий, кто подолгу жил на чужбине, знает, какою острой бывает весною тоска по родной земле!

— Загостились мы, никак, у басурманцев, — сумрачно вздохнул Василий, — уже за полгода перевалило, как одне поганые рожи видим. А наши, верно, сейчас на охоту собрались — государь об эту пору завсегда на весенний лет выезжает. Едут ребята по лесам, деревья все такие взъерошенные, вот-вот листом брызнут. От лесного духа голова дурманится, птахи на разны голоса высвистывают — благода-а-ать!

— Твоя правда, — поддержал его Матвей, — сейчас лес кругом птичьими голосами загомонился. Что ни посвист, то разный, однако ж все по-нашенски, по-русски. Не то что тут, все одно и то ж — гурды-бурды, шурлы-курлы!

— Да не-е, — протянул Семен, — и тута наши птицки слуцаются. Вцерась слушал, как жаворонки юлили, так думал, цто в своем краецке сидю. Поля первыми бороздами цернеют, бабы белыми платоцками белеют, а в кузне звон-перезвон: сохи уставляем, бороны ладим — в тако время кузнец первый целовек в округе!

— Хлеб да соль честному застолью! — раздался с порога голос Демьяна. — Нынче Василий Парийский[56] землю парит, а нам зелье дарит — с именинником вас! — Он снял с плеча самострел, тот самый, что выручил их осенью на военном празднике, и протянул его Василию. — Бери, Вася! Рази врагов и будь здоров!

Василий был несказанно рад подарку. Он обнял старика и напенил чаши.

— Поостерегся бы ты, Демьян Кондратьич, к нам запросто заходить, — недовольно сказал Матвей, когда гость осушил заздравную.

— И так стерегусь, — виновато проговорил тот. — Ведь впервой с масленой заглянул, да и то не без дела. Прибыл к хану гонец из Москвы. Что привез, про то не ведаю, но слышно, наши на вербное воскресенье татарское посольство в Москве побили. Ахмат велел курултай собирать. Что-то будет!

— Ох, чую, будет! У меня с вечера сумеречно на душе, ровно беду какую жду, — пожаловался Василий.

— И-и, милый, твой сумрак — это гроза весенняя, а мой — осень хмурая! — горько сказал Демьян. — Живу, как лешак, в одиночестве, не с кем сердцем стронуться. К вам пришел и то не ко времени…

— Не серчай, Кондратьич, — попытался успокоить его Матвей. — О тебе бережемся, ты ведь нам, как отец родной.

— Давай еще в чарку плесну, — заботливо предложил Василий.

— Будет, — отодвинул свою Демьян. — Нынче это зелье — не к веселью: тоску сугубит. Двадцать годков здеся живу, а все одно и то же: по весне от тоски хоть волком вой. Выйдешь, бывалыча, в степь, оборотишься в родную сторону и учнешь изгонной молитвой молиться: «Господи, сохрани землю русскую! Боже сохрани! Боже сохрани! Нет на свете земли, подобной ей! Иные в ней князи да бояре несправедливы и недобры. Иные волостители да судьи немилосердны и нечестны. Но да устроится русская земля!» И так горько опосля того заплачется: того и гляди прямо в родиму сторонку побежишь. Стопчешь обутку, сбросишь отопочки — и дале босиком, лишь бы к землице родной припасти. Дашь волю своему горю и снова возвертаешься, чтоб себя затаить. Совсем как в нашенской песне…

Демьян отер глаза и запел неожиданно крепким и чистым голосом:

Во чужом краю, добрый молодец,

Ласков ты еси и не будь спесив.

Покорися ты другу-недругу,

Поклонися ты стару-молоду,

Разных дел чужих не осуживай,

А что видишь иль слышишь — не сказывай.

Посмирение ко всему имей

И не вейся ты, как лукавый змей!

И за кротость твою и за вежество

Тебя чтить будут люди и жаловать…

Слабенькая дверь лачуги внезапно затрещала под крепкими ударами. Гости еще не успели разобраться, как от тяжелого надсада запоры слетели и дверь с шумом отворилась. На пороге стояла ханская стража. Ее начальник молча указал на москвичей, и стражники послушно бросились к ним.

Демьян выступил вперед. Начальник почтительно поклонился ханскому уста-баши и что-то сказал ему на ухо. Демьян в нерешительности повернулся к своим товарищам:

— У него есть приказ доставить вас к мухтасибу, и, видать, не для награды.

— Так нас еще взять нужно, — протянул Василий.

Он поднял руку, почесал голову и внезапным резким движением схватил висящую на стене саблю. Попытавшийся было остановить его стражник тут же свалился от удара Семенова кулака.

— Стойте! — сдержал Матвей готовую закипеть схватку. Он протянул руки к стражникам: — Вяжите! — Потом кивнул Василию: — Брось железку! Власть уважать надо, небось разберутся…

Их быстро связали. Через минуту весь нехитрый скарб московских гостей был перевернут. Начальник стражи, заметив Демьянов самострел, повертел его в руках и повернулся к уста-баши.

— Это мой! — вскричал Василий, опережая вопрос. — Продать хочу, мастера пригласил, чтоб оценил.

Демьян перевел его слова. Начальник отдал самострел одному из стражников, и пленников вытолкнули на улицу.

— Зазря пропали, — ворчал Василий, когда их вели по базарным переулкам, и укорил Матвея: — Чтой-то ты быстро уши прижал: «Брось железку!» Я бы им живо глазки прищурил — руки давно чешутся!

— О прилавок почеши, — ответил ему Матвей. — Ты ведь купец, а не боец — об этом помнить всегда надо. А с самострелом правильно догадался, нечего Демьяна в наши дела совать…

Пленников доставили к мухтасибу. Повелитель городского базара, восседавший в центре большой судной юрты, тяжелым взглядом оглядел вошедших и поманил пальцем Матвея:

— Киля ля!

Тот приосанился и собрался было с достоинством прошагать к центру, но сильный толчок в спину заставил его в одно мгновение оказаться у ног мухтасиба. Матвей медленно поднялся, выплюнул набившиеся в рот опилки и укоризненно сказал:

— Так-то ты, господин, за лечебу мою платишь?

— За тывой лишоб я уже пылатил. У нас ровно — баш на баш, — ответил мухтасиб.

— Не щедро заплатил. Ты с того письма, видно, немало поимел, — Матвей указал на пришитый к халату знак ханской милости, — а мне лишь малую толику выдал!

— Шибко гонишь, — усмехнулся мухтасиб. — О письмо говор еще вперед… А наперед отыветь, кито тибя сюда сылал?

— Никто, сам со товарищи на ярмарку подался. Дак ведь кабы знал, как у вас тут над нашим братом изголяются, ни в жисть бы не поехал.

— Ярмарк давыно конец, а ты висе колотишь.

— Это твоя стража колотит, а мы люди смирные…

— Колотишь, колотишь, — мухтасиб закрутил пальцем круги, — коло-коло-коло.

— A-а… околачиваюсь… Дак решили товаров за зиму поднабрать по дешевке.

— Купец Вепирь гиде?

— Отъехал сразу же. А что ему делать, когда весь товар разграблен?

Мухтасиб помолчал, а потом возвысил голос:

— Мине нада знать: гиде Вепирь и кито тибя сюда сылал?

— Сколько говорено, — протянул Матвей, — ужо язык не вертится.

Мухтасиб хлопнул в ладоши.

— Мы язык виртеть помогай мала-мала. Щас увидишь.

В юрту ввели молодого татарина. Мухтасиб указал на него и сказал:

— Караван гырабил, золото копал, гиде — молшит, говорить сисняется, щас помогай будем.

Он кивнул. Из дальнего угла отделился дородный бритоголовый палач, в котором Матвей узнал слугу мухтасиба. Палач неторопливо обошел свою жертву, потом резким движением обхватил ее, зажал под мышкой и ловко опутал ноги веревкой.

— А-а-а!.. — завопил грабитель.

Мухтасиб поморщился и изобразил отвращение. Палач деловито ощупал пятки поверженного и неожиданно привычным движением полоснул по одной из них ножом. Брызнула кровь. Юрту наполнил жуткий нечеловеческий вопль. Мухтасиб разгладил лицо и с интересом взглянул на забившееся в судорогах тело. Между тем палач завернул надрез, что-то нащупал и резко дернул к себе. В воздухе мелькнула кровавая нить. Бедняга зашелся в диком крике.

Мухтасиб довольно пояснил:

— Это сы него жила вышла. Типерь нога как тыряпка будит. — Прислушался к воплям и добавил: — И душа, как тыряпка, сытал мягкий, щадит пыросит, говорить захошивал. — Он взмахнул рукой, и палач оттащил дергающееся тело.

— Ох и суров ты, господин. — У Матвея был испуганный вид. — Чем такую муку терпеть, лучше уж сразу зажмуриться.

— Ага, понимашь мала-мала. Так кито тибя сюда сылал?

— Да ведь, ей-богу, никто! — истово перекрестился Матвей. — Стал бы я перед твоей милостью лукавить!

— Ладна, молчишь щас — кричишь после… Пока тывой товариш сылушай. — Мухтасиб показал на Семена, и того подвели ближе. — А тибя, бахадур, кито сюда сылал?

— Сам приехал по купецкому делу, — спокойно ответил Семен.

— Давыно торговал?

— Не-е, с год.

— В наше место ходил?

— Не-е, только до Коломны.

— Што вез в Коломна?

— Товар кузнецкий.

— Што мыта взяли?

Семен чуть замешкался и ответил:

— По грошу с воза.

— А-а… — Мухтасиб помолчал и вдруг крикнул — Вирешь, собака! Высяки купыца зынает, што в Коломна мыта не береца. Так кито тибя сылал? Молчишь? Погрейся огонек, штоб говорил мала-мала!

Палач подошел к Семену и рванул рубаху. Помощник вынул из жаровни и подал ему раскаленный прут. Палач посмотрел на своего повелителя, дождался взмаха его руки и, радостно осклабившись, прислонил малиновый конец прута к животу Семена. Тот вздрогнул, напрягся струной, но не проронил ни звука. В глазах его застыла чудовищная боль, лоб покрылся испариной. В юрте запахло паленым мясом. Мухтасиб поморщился и мотнул головой. Палач оторвал прут и бросил его помощнику.

— Карош бахадур — кирепки, — похвалил его мухтасиб. — Мясо много — долго жарит нада. Говорит будешь? Нет? Тада дыругой сюда давай. — Он показал на Василия.

Подошедший вместе с ним начальник стражи почтительно наклонился, что-то сказал мухтасибу и подал ему отобранный самострел.

— Ай какой штука! — зацокал тот языком. — Далеко сытырляет?

Василий дерзко глянул ему в глаза:

— Так это смотря в кого целить. Тебя бы, к примеру, за версту сшибанул!

Мухтасиб недоверчиво покачал головой. Потом внезапно вскочил со своего места и побежал к выходу, таща за собой Василия. Выскочив из юрты, он нетерпеливо огляделся вокруг и указал на дальний угол площади, расцвеченный висящими для просушки коврами.

— Засытавь баба опят ковер стирать!

— Далече будет, — прикинул Василий, — не достану.

— А ты досытань. Тада пущу тибя.

— А товарищев моих?

— Их пущу тада.

— Ну гляди, господин! — Василий взял протянутую стрелу, долго и неторопливо прилаживал ее на ложе, потом так же долго натягивал тетиву воротком. Послюнявил палец, определяя направление ветра, прищурился, прикидывая расстояние. Широко перекрестился и, старательно прицелившись, выстрелил. Все затаив дыхание следили за полетом стрелы. Вот она ткнулась в сплетенную из конских хвостов веревку, и пестрое разноцветье ковров упало на землю.

— Ай, молодец! — воскликнул мухтасиб и побежал к своему месту.

— Так как же, господин? — спросил его Василий. — Ты слово дал, что отпустишь нас!

— Слово мой: дал, взял, туда-сюда, туда-сюда. — Он покачал пальцем и довольно засмеялся. — Так сыкажи, тибе кито эта штука дал?

— Сам привез.

— А зашем сюда ехал?

— Зачем купец едет? Для торговли…

— Ах, сабакова башка, бирехливый морда! Какой вы купыца? Один про ханский письмо зынает, дыругой про мыт не зынает, третий как воин сытырляет! А гиде купыца?

В юрту, тяжело дыша, вбежал один из слуг и подал мухтасибу две стрелы.

— Видел? — вскричал он, потрясая ими. — Гиляди, похожи лучше, чем дыве сестыра. Эту щас пустил, а эту осень на площадь нашли. Болше нигде такой нет. Сам пиривез, сам сытырлял, сам и Темир ранил. У-у, шайтан, тибя резать нада! — И сделал знак стражникам.

— Ах ты, ублюдок кривоногий! — вскричал Василий, борясь с окружившей его стражей. — Знал бы наперед, так лучше бы стрелу в толстое твое брюхо вогнал! Погодь, придет время, выпустим кишки тебе и твоему грязному хану! Скоро всем вам будет общий карачун!

— Почему зынаешь? Кито тибе так сыказал? — вдруг спросил мухтасиб.

— Сам Иван Васильевич, наш государь московский! — гордо ответил Василий.

— Давно?

— Да как в ваш поганый город поехать.

— Вот, знашит, кито тибя сюда сылал! — довольно засмеялся мухтасиб.

— Нет, не он, дурья твоя голова! — попытался исправить свою оплошность Василий. — Я сам по себе… Только все одно: смоет скоро наша земля вашу нечисть!

Мухтасиб повернулся к палачу:

— Сылышал, какой балтун? Сиделай ему коротко язык!

Палач подошел к Василию, проверил крепость его пут и коротким движением опрокинул на пол. В короткой борьбе опыт быстро взял верх: палач, сидя на груди Василия, крепко зажал его голову между коленями и стал готовиться к укорачиванию языка.

— Погоди! — внезапно крикнул Матвей. — Господин, повремени с карой, я хочу говорить с тобой с глазу на глаз!

— Оставьте нас! — приказал мухтасиб.

Когда юрта очистилась, Матвей продолжил:

— Ты неосторожен в том, что добиваешься нашего признания в присутствии слуг. Среди них наверняка есть ханские доносчики.

— У миня нет секрет от мой хан!

— Да, но если он узнает, что ты водил дружбу с московскими лазутчиками и помог им в передаче письма, которое теперь оказалось…

Матвей шел по лезвию ножа: нельзя было сказать более того, что знает или наверняка узнает мухтасиб, а о том, многое ли он знает, приходилось только догадываться. Мысль работала четко: его взяли, скорее всего, из-за письма — других дел он с мухтасибом не водил. Сразу же спросил о купце Вепре, у которого отняли тогда письмо царевича Латифа. Мухтасиб с угрозой сказал, что речь о письме будет позже… Что же заставило их вдруг заговорить о письме? Только одно: приезд гонца из Москвы — он, наверно, привез какие-то вести о Латифе…

— Ты зашем молчишь? Какой был письмо?

Матвей приблизился к мухтасибу и, оглянувшись по сторонам, заговорщически прошипел:

— Подложное.

— О-о! подылошное! Што такое? — отшатнулся мухтасиб.

— Неужто тебе неизвестно, какие вести привез гонец из Москвы? — удивился Матвей.

— Я висе зынаю. — Мухтасибу захотелось похвалиться осведомленностью: — Этот шайтан Латиф перебежал к твоему Ивану!

Расчет оказался верен, и Матвей с радостью продолжил:

— Узнавши об этом, хан сразу же велел разыскать привезшего письмо, ибо понимает, что человек, нашедший прибежище у московского князя, пишет письма по его указке. Но привезшего письмо давно уже нет здесь, и тебе его не найти.

— Зато я нашел ваша шайка!

— Эта находка тебе не в радость, господин. Рассуди сам, если ты не найдешь Вепря, тебя поругают, но простят. А в обмане винить не станут: вина того, кто в обман поверил. Если же узнают, что московские лазутчики обхитрили и сделали тебя стрелой своего лука, то пощады тебе не будет! Понял?

— Понял, — согласился мухтасиб. — Што делать?

— Выпусти нас, мы уедем, и дело с концом.

Мухтасиб помолчал. Потом хлопнул в ладоши и приказал вошедшей страже накрепко оковать пленников и отвести в темницу.

— Ты сиди, а я думать буду! — бросил он вслед Матвею.

Но думать ему вскоре пришлось о другом. Площадь огласилась звуками барабанов и тулумбасов, возвещавших о начале ханского курултая.

Посланец московского посла Ибрагима кончил рассказ о позорной смерти ханского любимца Чол-хана, и курултай закипел возмущенными голосами. Муртаза, незадолго перед этим освобожденный из темницы и еле успевший напялить на себя приличный наряд, шипел и брызгал слюной, как бараний жир на раскаленной сковородке.

— Смерть неверным! Наказать московитов! Наложить кровавый ясак! Пусть Иван сам приедет виниться! — неслось отовсюду.

Ахмат поднял руку.

— Вы еще не знаете, — сказал он в наступившей тишине, — что грязный шакал Латиф оболгал нашего оглана Муртазу, а Иван в награду за гнусную ложь подарил ему один из своих городов. — Курултай отозвался грозным рокотом, который снова послушно стих под рукой хана. — Я не отменял провозглашенный поход на Русь, а только отложил его до лучших времен. Теперь эти времена настали, и я вслед за могущественным аллахом повторяю: «Я восстану на них, и воинства мои, подобных которым еще никогда не видели, обратят их в пыль и прах. Я сброшу их на дно бездны и истреблю!»

Пошлите гонцов к ближним и дальним улусам с приказом о созыве войска. Пусть каждый десяток[57] даст по воину, а сотня — по пятьдесят лошадей. Ты, Муртаза, отправляйся к королю Казимиру и передай ему все то, что хотел сказать осенью. И скажи ему сверх того, что не пройдет и сорока лун, как Большая Орда двинется в большой поход.

— Твоя воля будет исполнена! — радостно вскричал Муртаза: долговременное вынужденное молчание добавило ему прыти и сделало красноречивым. — Если король пошлет свое войско с той стороны, куда уходит солнце, а ты — с той стороны, откуда оно появляется, то для Ивана скоро наступит ночь…

— Дозволь сказать мне, повелитель! — поднялся мирза Бочук. — Чтобы укусить сильнее, кусают полной пастью, а наши зубы слишком далеки друг от друга. Нужно идти к литовским землям, соединиться с королем и потом уже ударить по русским крепким кулаком!

— Нет-нет! — раздался негромкий голос имама. — Войско правоверных не должно подвергать себя такому унижению. Пусть король неверных сам придет сюда или соединится с нами на полпути.

— Но, повелитель, — вмешался один из военачальников, — Иван укрепил свои южные границы, и нам не с руки лезть на стены, когда есть открытые двери у Мурома или Мещерского городка.

— Тогда уж лучше у Коломны, где есть хорошие перевозы через Оку, — подал голос молодой темник — сегодня у всех развязался язык.

Ахмат раздраженно оборвал советчиков:

— Прекратите базар! В ваших словах можно утопить любое дело. Я сам укажу, куда вести войско, а вы готовьте его к походу. Я требую, чтобы у каждого воина было по два, нет, по три лука, три полных колчана, топор, щит, на десяток — три сабли. Пусть в корхане работают днем и ночью, а ты, мухтасиб, закупи все сабли, которые есть на нашем базаре.

— Но у нас для этого мало денег, повелитель, — смиренно поднялся тот.

— Бери в долг, расплатимся пленными. Нужно взять как можно больше веревок — они понадобятся для тех русских, кто не удостоится чести принять смерть от руки правоверных. Веревки тоже бери в долг, мухтасиб!

Ахмат распустил курултай и задержал князя Темира, доверием которого он пользовался в последнее время особенно часто.

— Каковы? — с презрением качнул он головой в сторону удалившихся. — Они все кричат лишь для того, чтобы их услышали. Как молодые жеребчики весной, а?

— Нет ни одного даже самого темного дела, которое не имело бы светлого оттенка — так говорят наши мудрецы, — загадочно сказал Темир.

— И какой же смысл скрыт в этой болтовне?

— А такой, что на Русь можно идти несколькими путями и ни один из них явно не предпочтителен. Это заставляет тебя думать, куда нападать, а Ивана — откуда ждать нападения.

— Ну и что? — не понял Ахмат. — Я подумаю и выберу самый правильный путь.

— Мудрость твоих решений известна, великий хан. И до нее Иван может не возвыситься. А если еще и помочь ему в этом? Ведь он обманется и уберет свое войско с твоей дороги. Такой обман дороже сабель, которых у нас и так не хватает.

— М-м… ты мудро рассудил, Темир, — согласился хан. — Но как обмануть нам Ивана?

— Тут нужна хитрая хитрость, — сказал Темир. — Пусть курултай продолжает жарко спорить о движении твоего войска, а ты не посвящай никого в истинность своего решения.

Зашумела, забурлила Орда. Из столицы, подобно волнам от брошенного камня, помчались быстрые гонцы. Они несли ханский приказ, с получением которого вступали в силу законы неписаного монгольского права — ясы. Повсюду затевались споры: каждый здоровый мужчина стремился встать под священное зеленое знамя пророка, ибо оно могло привести его к власти и богатству. К тому же отправляющиеся в поход могли многое требовать и получать с остающихся. Даже если воин возжелает жену своего брата, тот должен был с радостью уступить ему ее. Таков был задаток за трудности походной жизни, раны, увечья, а может быть, и за саму жизнь.

Пока счастливцы творили доблестные дела на чужих ложах, их снаряжали в дорогу. В кузнях звенела сталь, в юртах скрипели жернова. Ловкие женские руки бесшумно сновали иглами — из шкуры молодых козлят шили походные мешки. Они были невелики да и припасом их не набивали — степь накормит свежей дичью, сладким балтраканом, который скоро заполнит берега рек и влажные низины. А уж коли случатся трудные времена, достанет татарин из мешка несколько мучных шариков и сварит похлебку. С голода не помрет, а сытость не допускалась — от сытой собаки плохая охота. Шарики катались из замешенного на меду теста, и, как только теплое весеннее солнце высушивало их, воинов собирали в боевые десятки и отправляли в столицу.

Здесь уже действие ясы кончалось — начиналась суровая походная жизнь и строгая воинская управа. Так и жили по десяткам, с опаской приглядывались друг к другу — теперь они были нерасторжимо связаны до конца похода и за чей-либо проступок должны были отвечать все вместе. Побежит один с поля боя, казнят весь десяток, ослушается другой — выпорют всех в назидание. К концу похода случалось видеть такое: идут рядом несколько воинов, и все без правого уха — расплатились за татьбу одного из своих товарищей.

С каждым днем вокруг Сарая рос и ширился новый город. Войско готовилось к походу, учило небывальцев, ожидало посланцев дальних улусов. Страдная пора настала для всех, особенно для тех, кто готовил воинский наряд.

Мухтасиб полинял и стал походить на полуспущенный бычий пузырь. Князь Темир, вызвавший его к себе по какому-то делу, очень удивился и спросил о причинах такого превращения. Но когда мухтасиб стал жаловаться на трудные времена, Темир сурово осек его:

— Видишь, у тебя своих дел невпроворот, а ты и в другие дела встреваешь. Почто московских лазутчиков у себя держишь? Я еще не видел фирмана, объявлявшего тебя главой ханской хабаргири[58]. — Слова у мухтасиба застряли в горле, щеки мелко затряслись. — А может быть, ты стремишься к тому, чтобы достигнуть сиятельного величия? Поостерегись, ибо величие соседствует с ничтожеством, а ничтожество может превратиться в ничто!

Челюсть у мухтасиба непроизвольно отвисла и тоже затряслась. Он вспомнил, как несколько лет назад один честолюбивый темник был обвинен в непомерном властолюбии и по приказу хана лишился жизни, имущества и чести. О нем часто говорили, когда хотели предостеречь зарвавшегося, но имени несчастного не упоминали — имени он тоже лишился. Мухтасиб пал на колени, придержал рукой отвисшую челюсть и сумел выдавить первое, что пришло в голову:

— Неверно тебе сказали, князь… Какие это лазутчики, так, воришки… Решил проучить для острастки…

— А среди тех воришек, слышал, и тот, кто прошлой осенью меня охромил…

— Ох, наговор! — тонко выкрикнул мухтасиб. — Да будь таков злодей, стал бы я его просто так держать?!

— Вот и приведи его ко мне, — приказал Темир, — сам разберусь!

После этого разговора мухтасиб поспешил в подземелье, где томились московские купцы, У него был такой жалкий вид, что Василий вместо обычной ругани съязвил:

— Долгонько тебя не было — эк перевернулся весь, от скукоты, что ли?

— Мине на тибя надоел посмотреть, — буркнул мухтасиб, — типер на тибя князь Темир будет посмотреть…

— Мне все одно: что князь, что грязь, — махнул Василий в его сторону, — А тебе жалко? Пусть смотрит.

— Мине жалка, што язык тибе оставил тада, мала болтал бы тепер.

Василий собирался было продолжить перепалку, но Матвей оборвал его и спросил у мухтасиба о причине Темирова интереса.

Тот пояснил:

— Темир сыказал: обидшик мой у себе держишь, кито сытырлял мине. Я говорил, какой обидшик, просто воришка. Он не верит, дай мине нада…

— Воришка? Еще чего! — вклинился Василий. — Коли помирать, то уж лучше в доблести, а не в воровстве.

— Ты гылупый совсем, — сказал мухтасиб, — за воровство бить попка нада, за Темир садить на кол нада. Гиде сидет больнее?

— А у тебя о моем заде что за забота?

— Он о своем бережется, — объяснил Матвей. — Какой расчет ему московских лазутчиков в своих друзьях иметь? Уж лучше с ворьем дружить! Так ведь?

Мухтасиб грустно кивнул.

— Так что ж, я этого живодера спасать должен?! — удивился Василий. — Нет, не согласный, еще и донос какой ни есть на него сделаю — сам помру и его под степь сведу…

— Не нада под степ, — сказал мухтасиб, — молшать будешь, тывой товарищ пущу тада…

— Он молцать не может, — неожиданно подал голос Семен.

— Пуст не молшит, а вирет тада… Ты не лазутшик — говори, просто плут мала-мала, а? И Темир не ты сытырлял. Будешь сыказать так, сибя и их сыпасай.

— Опять, поди, обманешь? — усомнился Василий.

— Клянусь аллах, пущу! Только болтай мала-мала, а?

В тот же день Василия привели к Темиру. Вертлявый толмач подбежал к нему и презрительно сказал:

— Сиятельный князь хочет знать, каким путем ты, русская собака, прибежала в наш город?

Василий, мигом забыв о своем намерении быть покладистым, гордо ответил:

— Передай, вонючая падаль, своей мурзе, что я приехал в ваш богомерзкий город по реке.

Толмач повернулся к Темиру и перевел:

— Русская собака повергнула свое ничтожество к стопам избранного аллахом с помощью следования по водному пути.

— А теперь, навозный червь, расскажи князю о своем пути подробнее, — потребовал толмач.

Василий разразился замысловатой бранью.

— Что он там болтает — переводи! — приказал Темир.

— О сиятельный, у этих неверных очень многословный язык. Смысл его слов сводится к тому, что он плыл но матушке-Волге — так они называют нашу Итиль.

— А спроси его, был ли он в Коломне и много ли там русского войска?

— Тьма! — сказал Василий.

— Десять тысяч, — уточнил толмач.

— А велика ли там крепость и много ли в ней пушек?

— Сунься — узнаешь, коли голову не потеряешь.

— Спроси еще, толмач, зачем он в меня стрелял?

К такому вопросу Василий был готов, поэтому сразу же переменился:

— Скажи своему господину, что я такое злодейство и в мыслях не держал. И зачем мне его стрелять? Я купец, а не стрелец!

— А где так метко стрелять выучился?

— Да нигде. Как сказал мне мухтасиб, что на волю отпустит, ежели в веревку попаду, так призвал я к себе в помощь господа нашего — он мне стрелу и направил. Только обманул меня брюхатый и на волю не отпустил.

— Ты саблей владеешь?

— Где там, господин? Я человек торговый.

Темир махнул рукой, и Василия обступили несколько стражников. К его ногам упала кривая татарская сабля.

— Подними и защищайся, — указал на нее Темир. — Защитишься — получишь волю. Посмотрим, как тебе поможет твой бог на этот раз.

Стражники расступились и, выставив вперед копья, образовали широкий круг. В него вошел приземистый и коротконогий татарин, вооруженный такою же саблей. Он двинулся на Василия прямо и несокрушимо, как стена. И тому пришлось принять бой. «Не пропадать же зазря! — подумал он. — Хоть одного басурманца жизни лишу, и то польза будет». Татарин оказался сильным, но малоопытным бойцом. Он сразу же бросился в бурный натиск. Василий отступал до тех пор, пока в его спину не оперлось копье стражника — пути назад не осталось. Между тем татарин продолжал отвешивать тяжелые удары, будто дрова рубил. Один из них оказался таким сильным, что прорубился через защиту. По плечу Василия стало расползаться кровавое пятно.

— A-а, урус-шайтан, мин сины[59]! — вскричал татарин и взмахнул саблей, чтобы нанести окончательный удар.

Но Василий в стремительном броске опередил его и всадил саблю в живот своего противника. Тот вскрикнул, обмяк и стал валиться на пол. А Василий неожиданно бросился под ближайшего стражника, сбил его и, вскочив на ноги, рубанул по голове. Тут же напал на другого и сшибся с ним в новой сабельной схватке. Стражники пришли в себя, и вскоре ловко брошенный аркан свалил Василия на землю. Его быстро связали.

— Так где же обещанная тобою воля, Темир?! — крикнул Василий.

— А зачем обманул и сказал, что саблей не владеешь? А зачем обманул, что купец? Зачем купцу так метко стрелять и так ловко владеть саблей? Он лазутчик московского князя! — повернулся Темир к стражникам. — Забить до смерти!

Толмач подбежал к Василию и радостно перевел:

— Тебе приказано умереть красивой смертью, лживый шакал. Посредством кнута твое тело будет изукрашено самыми яркими узорами. Князь желает тебе насладиться красотой своей смерти!

Прошло всего несколько минут, и полуголого Василия прикрутили к длинной скамье. Два палача деловито разложили кнуты и принялись за привычную работу. Первые удары Василий стерпел молча, а потом вскричал:

— Подлые басурманцы, лживые змеи! Пусть каждая капля моей кровушки пойдет на вашу погибель! Хлещите сильнее, пусть больше будет крови!

Ему сразу же стало легче. Сначала подумал — от крика, потом понял, что его перестали бить. А палачи в это время распластались на полу у ног самого хана Ахмата— тот вошел, привлеченный громкими криками истязуемого.

К скамье подбежал толмач и старательным, дрожащим от волнения голосом сказал:

— Великий хан спрашивает, за что ты называешь нас лживыми и почему грозишь нам карою?

— А за то, что ни одному вашему слову верить нельзя! — облизнул Василий пересохшие губы. — Тут же обманите. Трижды отпустить меня обещали и трижды рушите свое обещание.

— Это правда? — обратился хан к Темиру.

И тому пришлось рассказать все.

— Коран запрещает нам поступать против обещанного, — покачал головой Ахмат. — Что подумают о нас неверные, если мы станем нарушать заповеди пророка? Развяжите его и верните ему силы. — Он подошел ближе и пристально посмотрел на Василия: — Мне сказали, что ты храбрый и искусный воин, урус. Хочешь служить в моем войске?

— Лучше смерть! — гордо ответил Василий.

Палачи оживились, но Ахмат их успокоил:

— Преданность не должна наказываться. Ты свободен, урус! Иди и скажи своему князю: я иду, чтобы сокрушить его!

— Но, повелитель, — воскликнул Темир, — его нельзя отпускать, ибо Иван узнает о временя и направлении движения твоего войска!

Ахмат снисходительно усмехнулся:

— Солнце восходит в известный час и с одной стороны. Зная это, сможешь ли ты закрыть от него степь? Так и Иван не сможет защититься от меня. Иди, урус, и передай, что, если твой князь хочет отвратить кару от своего народа, пусть через месяц приведет к Коломне всю свою семью, казну и войско. Иди!

Василий, неожиданно отставленный от смерти, растерянно молчал и опомнился, когда Ахмат уже вышел.

— Я, чай, не один здеся! — крикнул он Темиру. — Где мои, купцы-товарищи?

— Они поторгуют дока без тебя, — ехидно ответил тот, — а ты поспеши выполнить царский приказ, пока великий хан не отнял свою милость! Стража! Проводите его в путь, и пусть он не задает глупых вопросов!

Дорога, на которую вывели его стражники, была не по-обычному оживлена: шел военный люд, пылили бесчисленные табуны, катились повозки с ратным нарядом и припасом, подтягивались дальние кочевья, исчернив дымом своих костров лазурь весеннего неба. Лишь с подъездом к рязанской земле людской поток стал редеть, а потом почти вовсе прекратился: Русь заратилась на мирных полях и пылить по дорогам ей было недосуг.

Московская земля встретила Василия заплетенными в яркие ленты березками и плывущим по рекам разноцветьем венков — шел ласковый девичий праздник семик. И наконец 23 мая, как раз на троицу-богородицу, услышал Василий родные московские звоны и увидел блеск кремлевских куполов. Радостно осенился он широким крестом и отправился к великому князю.

Услышав привезенные вести, Иван Васильевич омрачился: значит, не удалось отвратить войну. Видит бог, не нужна она сейчас Москве, ибо случай может разрушить то, что создавалось годами. Может быть, и впрямь дарами умаслить нечистивца? Да ведь опасно — известно, волку сеном брюха не набьешь. По всему выходит, что воевать крепко придется. Великий князь собрал ближних советчиков и объявил им о требованиях Ахмата.

— Что будем делать, князья? — спросил он.

— Говорили, повиниться нужно, — вздохнул Патрикеев. уловивший сомнения великого князя, — сейчас бы головы не ломали. А можа, успеем? Вестей неверных о басурманском войске еще нету, на рубежах дикопольных пока спокойно, можа, еще не поздно вину свою Ахмату принести? Ему поминки слаще войны, а нам дешевле…

Но другие советчики с Патрикеевым не согласились.

— Государь! — воскликнул князь Холмский. — Требует Ахмат тебя с войском и казною, так ты его только на треть уважь — войском своим. Тама и посудимся!

И князь Оболенский-Стрига его поддержал:

— Коли кликнуть клич по московской земле, много народа под твой стяг встанет — всяк на татарву идтить восхочет…

И брат великого князя Юрий, который татар не единожды бивал, добавил:

— Самое время полки собирать да встречу Ахмату готовить. Не нами война затевается, а защитить свою землю от басурманцев — нету дела святее…

— Полки-то соберем, — согласился великий князь, — да ведь силой и распорядиться с умом нужно, а то дело потруднее.

Но князь Юрий Васильевич сомнений не разделил.

— Не хуже прадедов распорядимся. Глянь-кось сюда, — он указал на большую хартию, изображавшую владения московского князя, — вишь, у Коломны Ока в нашу землю петлей вступается? Мы вершинку выступца большим полком, а подножия полками правой и левой руки прикроем, посередке передовой полк выставим. Кинется Ахмат — сначала о передовой ногти поломает, потом о большой зубья выбьет; начнет упираться — ручники ему бока сомнут — и нет Ахмата! — Он хотел еще что-то добавить, но неожиданно зашелся в тяжелом, надсадном кашле, махнул рукой и сел на место.

— Ай да Юрий Васильевич! До чего складно, ровно стратиг все рассудил! — поддержал его князь Холмский.

— Выступец-то вона какой! Чтобы весь его перекрыть, народу пропасть нужна, — осторожно заметил Патрикеев.

— Со всех концов людей соберем, хватит, — уверил Холмский.

— Дак у нас не только этот выступец — граница с Диким полем на двести верст растянулась, ее тоже без присмотра не оставишь!

— Коли все двести верст перекрывать, никакого войска не хватит, — вмешался в спор Оболенский-Стрига. — Да и Ахмат своих людей не в растяжку поведет — кулаком вдарит. Вот и нам нужно супротив его кулака свою стенку выставить — верно князь Юрий рассудил!

— А вдруг не тама, где нужно, выставим?

— Что ж, военное дело завсегда рисковое!

— Риск! Риск! — раздраженно сказал великий князь. — Не в бабки играем, потому не должно быть никакого риска!

Советчики переглянулись и стихли — когда государь в суровости, ему любое слово в зажигу идет. Тишина успокоила Ивана Васильевича: от него ждали решительного слова. Он оглядел всех и твердо сказал:

— Сегодня же велю разослать по городам созывные грамоты, чтобы рати торопом снаряжали. Может, и сделаем так, как князь Юрий рассудил, но только когда наверно о движении Ахматова войска вызнаем. — Он повернулся к Хованскому: — Пошли, князь, в Орду поболее своих людей, я о каждом Ахматовом шаге знать должен. Чтоб всяк день оттуда свежие вести были! Понял? А ты, князь Юрья, езжай в Коломну, место высмотри, а как ратники начнут прибывать, по полкам их разводи. Вы же, воеводы, сидите покуда здесь, рати принимайте и к бою готовьте. А ты, Владимир Григорьич, — обратился он к казначею, — казну богатую снаряди и тож наготове держи.

— Это для кого же? — недовольно спросил Ховрин.

— Для Ахмата. Как подойдет к нашей земле, попробую с ним потолковать, может, еще миром все уладится…

В военных приготовлениях быстро промелькнул месяц. А в конце июня к великокняжескому дворцу прискакал густо припорошенный пылью всадник. Его полузагнанный конь тяжело раздувал бока и ронял грязные клочья пены. Всадник сполз на землю и выбил о колено шапку — из-под пыли проступила желто-красная лента. Стража подняла опущенные было копья — такому гонцу путь во дворец чист в любой час. Прибывший, с трудом передвигая одеревенелые от долгой езды ноги, добрался до великого князя и хрипло объявил:

— Беда, государь! Орда двинулась на нас бессчетным числом!

Иван Васильевич подошел к образу и перекрестился.

— Спаси, господи, люди твоя и благослови, победы над супротивником нам даруя! — скороговоркой проговорил он, а потом спокойно спросил: — Далече ли царь ордынский теперь будет?

— Остатний раз у Дона видели, а ныне, видно, к Хопру подошел, — ответил гонец.

— Сколь времени до тех мест гонцу быстрому скакать?

— Меньше чем за две седьмицы не обернуться — леса об эту пору густые, травы высокие…

— А большому войску раза в три дольше выйдет, — задумчиво проговорил Иван Васильевич. — Значит, Ахмат у наших рубежей не ранее как через месяц объявится. Пора начинать встречу ему горячую готовить.

Последующие вести сходились в одном: Ахмат поднялся большими силами и идет сухопутной дорогой по направлению к Коломне. Времени для раздумий более не оставалось.

29 июня, в день славных первоверховных апостолов Петра и Павла, выступила к Коломне передовая рать под началом боярина Федора Борисовича Акинфова. Ранним утром ратники заполнили Ивановскую площадь и прилегающие к ней места. Они в благоговейном молчании ждали свершения святого таинства: перенесения гробницы митрополита Петра из старого здания Успенского собора в нишу только что сложенной вокруг него новой стены. Прежнюю гробницу с великим страхом и печалью вскрыл еще две недели назад митрополит Филипп. Его слезливому взору предстал весь распавшийся от огня, разоренный и пограбленный гроб первоздателя Успенского собора. Последний раз собор горел в Тохтамышево нашествие, поэтому воров и поругателей веры долго искать не пришлось. Кости святого Петра положили в богатый ларец и явили ратному люду, а митрополит Филипп своим немощным голосом, многократно усиленным площадными бирючами, поведал ратникам о новом злодеянии «татаровей нечистивых».

Площадь яростно загудела:

— Смерть поганым!

— Ни в жизни, ни в смерти покоя от них нету!

— Святые мощи заступника нашего поганить вздумали!

— Дети мои! — разносили бирючи обращение Филиппа. — Идет ныне к нам царь Ахмат, иконоборец и злой крестьянский укоритель. Хвалится он принять к себе землю русскую, разорить церкви православные, а вас в свою веру переложить. Заместо храмов наших свои поганы ропати[60] поставить, могилы святые порушить, по городам сызнова баскаков насадить, а князей наших честных до смерти избить!

Площадь захлестнуло новой яростной волной.

— Не бывать такому!

— Костьми все ляжем за землю, за веру нашу!

— Веди нас, воевода, на встречу с басурманами!

Митрополит подошел к ларцу со святыми мощами, поклонился и сказал:

— О чудотворный святитель Петр! Тебя господь показал роду нашему и зажег тебя, светлую свечку, и поставил на подсвечнике высоком, чтоб светить всей земле русской. Настало для тебя время молиться за нас милостивому Спасу, чтобы не пришла на нас смертная опасность и сила поганая нас не погубила. Ты ведь страж нага крепкий, а мы твоя паства. Укрепи нас и даруй победу!

И все ратники опустились на колени, повторяя последние слова митрополита. А он вручил боярину святую хоругвь с образом Спаса и выслал к кремлевским воротам по епископу со святыми образами и святою водою, чтоб всякий воин вышел ко врагу благословенным и окропленным.

2 июля, в день ризоположения честной богородицы, Успенский собор обступили новые рати — готовились к выходу князья Иван Оболенский-Стрига и Данила Холмский — воеводы полков правой и левой руки. Митрополит Филипп подвел воевод к чудотворной иконе владимирской богоматери, опустился перед ней на колени и горячо заговорил:

— О чудотворная госпожа царица, заступница всей твари человеческой, не дай городов наших на разорение нехристям, да не осквернят они святые твои церкви и веры христианской. Пошли нам свою помощь и покрой нас нетленною своею ризой, да не будем мы бояться ран и смерти, на тебя ведь надеемся, потому что мы твои рабы…

И снова бирючи доносили до ратников молитву митрополита, и снова они, преклонив колени, громко повторяли горячие слова. С той поры что ни день провожала Москва малые или большие рати. Под Коломну ушло московское городское ополчение. Из него и подошедших позже ратей северных князей должен был составиться большой полк, отданный под начало Ивану Юрьичу Патрикееву. В Серпухов стекались конные рати и отряды служилых татар. Там подняли свои стяги великокняжеский брат Андрей и воевода Петр Федорович Челяднин. Казалось, вся Русь, охваченная справедливым гневом и желанием защитить свою землю, тронулась с места и потекла навстречу супостату. Только великий князь все еще выжидал, дотошно выспрашивая частых гонцов. Да еще томились в нетерпении западные и порубежные князья — им было велено сидеть на своих местах.

Между тем под Коломной появились летучие татарские отряды. В стычках с ними были взяты первые пленники. Одного из них утром 30 июля доставили к великому князю. Пленник оказался из тумена мирзы Альмета, получившего приказ захватить перевозы через Оку. Ахмат, по его словам, подходил к Ряжску, и отделяло его от Коломны чуть менее трехсот верст. Так говорил пленник на всех допросах, то же повторил и под пыткой.

Великий князь приказал собираться в путь. В два часа пополудни отслужил он в Архангельском соборе торжественную обедню и сказал, обратившись к гробницам своих предков:

— Русские князья, прародители наши! Если имеете смелость просить Христа, то помолитесь о нашем унынии, ибо приключилось великое нашествие на нас, детей ваших. И ныне сражайтесь вместе с нами противу басурман!

Сказав так, он вышел из собора и в тот же день отплыл вниз по реке.

2 августа великий князь приплыл в Коломну. Он возблагодарил торжественным молебном своего святого угодника Тимофея за счастливое окончание пути, немного отдохнул после обеда, который устроил в его честь коломенский наместник, и лишь затем кликнул нетерпеливо ожидавших вызова первых воевод.

Последние дни принесли им довольно сведений о движении орды. Накануне из Серпухова прискакал князь Андрей, привезший с собой новых пленников. Они подтвердили прежние сведения о намерении Ахмата идти на Москву со стороны Коломны. О том же говорили только что вернувшиеся из татарского стана самовидцы. По всему выходило, что появление больших сил Ахмата следовало ожидать со дня на день, а русское войско все еще было растянуто на многоверстную длину. Шестьдесят тысяч ратников стояли под Коломной, столько же прикрывало южные рубежи, тридцатитысячная конная рать находилась в Серпухове, а в западных землях и на подходе было еще сорок тысяч. Воеводы решительно высказывались за то, чтобы немедленно стягивать силы и собирать их в кулак.

Особенно горячился князь Андрей, боявшийся снова остаться в стороне от главного дела:

— У Ахмата половина войска на конях, а у нас здеся одни пешцы стоят. Сомнет он их без труда и напрямки к Москве двинет. Какая тогда польза в нашем дальнем отсюда стоянии? Пора всем под Коломну собираться!

Иван Васильевич слушал молча, торопиться он, по обыкновению, не хотел. Некоторые воеводы, вспомнив о намерении великого князя откупиться от Ахмата, несогласно ворчали:

— Чего это нам перед Ахматом виниться и честь свою марать? Сила эвон какая собрана! Надо — как Дмитрий Иванович Донской на Мамая — грозно идти!

Другие осторожно возражали:

— Дмитрий Иванович тоже не сразу в драку кинулся, а послал допрежде к Мамаю своего человека, Захарку Тутшева, со многим золотом.

— Дак вить пустое дело вышло, и ныне так будет! — спорили с ними.

Так ничего и не решив, распустил великий князь советчиков, только братьям приказал задержаться.

— Шуму — как на псарне, — медленно проговорил он и посмотрел на братьев, словно ища у них поддержки.

— Собаки лают, когда псарь отдыхает! — зло проговорил Андрей. — Нужно решать скорее, как Ахмата встретить да битву с ним содеять, а не лаяться без толку.

Иван Васильевич выжидательно глянул на Юрия. Тот поддержал Андрея:

— Самое время тебе, государь, слово свое молвить. Вона сколько вестей от Ахмата идет, и, выходит, ждать нам его нужно здеся.

Великий князь помолчал, а потом задумчиво заговорил:

— Легко у вас, братовья, дела решаются, индо завидки берут. Оно, конечно, с малой поклажей и прыгать легче, а коли споткнешься, то подниматься быстрее. У меня же на плечах ноша потяжельше вашей будет, мне оступиться никак нельзя. Вестей, говорите, много, что Ахмат в здешние места нацелился? Верно, много, даже с избытком, то-то и странно… Ну а вдруг обойдет нас, поганец? Андрей правильно говорит, что его войско попроворней нашего будет. Пока мы повернемся, он землю начнет зорить, на Москву двинет… А коли у них с Казимиром сговор, то и тот с литовских рубежей вдарит.

Гляньте-ка, — он указал на висевшую карту, — что будет, если мы все сюда стянемся?

Князь Андрей горячо возразил:

— Над бумагой сидючи, всяко напридумать можно, а на деле по другому выходит. У татар большое войско, не может оно в любом месте Оку перейти, потому на здешние перевозы и нацелилось. А на литовском рубеже войска Казимирова нету, мои люди проверяли, да и сам, поди, это знаешь. Зачем же напридумывать, коли Ахмат самолично велел тебе здесь его ожидать?

И снова князь Юрий поддержал Андрея:

— Верно он говорит, государь! Как ни крепка крепостная стенка, а все ж под таранным ударом рухнет. Не сдержать нам татар здешними силами.

Иван Васильевич тяжело вздохнул:

— Ну что ж, может, вы и правы, время и в самом деле решать. Давай, Юрий, собирай сюда полки, будем готовиться к битве… А конную рать пока все ж оставим под Серпуховом, будем держать ее наготове, чтобы по первому зову двинуть, куда потребуется.

Не по нраву пришлось Андрею такое решение, потому сказал задиристо:

— А сам-то неужто к Ахмату дары отправишь и честь замараешь?

Иван Васильевич покачал головой.

— Ершист ты, братец, да меня не уколешь. Для тебя честь — побрякушки носить, — он указал на золотую цепь, висевшую на шее Андрея, — да саблей махать. А для меня — Москву защитить и людей поменьше положить. Такое многого золота стоит… И другое возьми в рассуждение: польстится Ахмат на дары, значит, точно вызнаем, где он обретается и чего хочет. Вот тогда и перестанем в жмурки играть. Так-то!..

Орда шла широким валом, все сокрушая на своем пути. Она поднимала с мест и гнала перед собой всякую степную живность, пока та, выбившись из сил, не валилась под копыта татарских коней. Так гибло все, что могло бежать. Она поедала и вытаптывала на многоверстной округе сочные травы, ломала кустарники и сжигала деревья вокруг своих многочисленных становьев. Так гибло все, что могло расти. Она разоряла запруды, спускала воду из водоемов, чтобы без лишних хлопот лакомиться свежей рыбой. Так гибло все, что могло плавать.

И там, где проходила орда, оставалась на несколько лет безжизненная пустыня.

Ордынские люди были привычны к движению, во время похода или кочевья быт их мало менялся. Всадники ели и спали в седлах, а слезали лишь затем, чтобы оседлать и пересесть на отдохнувшую пересменку. Усталую лошадь пускали вперед, на свежие травы — пусть до отвала набивает брюхо и отдыхает. За конными отрядами шли волы и верблюды. Они тащили повозки с юртами. Во время движения жизнь в них не прекращалась: горел очаг, готовилась пища, и казалось, что по степи плывет целый город. За повозками шел убойный скот, а уже за ним — пленники и рабы, которых брали для исполнения трудной работы в походе и при осаде городов. С остановками на ночлег сразу же открывались крикливые базары. Торговали как наличностью, так и будущей военной добычей. С восходом солнца быстро снимались и продолжали свой тысячеверстный путь.

Вместе с ордой, в числе других пленников, шагали и Матвей с Семеном. Мухтасиб приказал запрячь их в одну из легких повозок, приготовленную для будущей добычи. Тащить повозку было нетрудно, но хлопот она доставляла много и заставила выбросить всякую мысль о побеге. Матвей и Семен, задыхаясь в непроглядной пыли, понуро шагали вслед за убойными отарами. Оторванные от других русских, они давно уже потеряли точный счет дням и судили о времени по догадкам и приметам. Увидели первые желтые листки, значит, настали петровки: «Пришел Петрок — сорвал листок»; начались утрами обильные росы — пришла середина июля: «На Прокла поле от рос промокло»; угомонились птицы — август подступает.

Со спаса, когда захолодали росы, движение орды заметно ускорилось. Стоянки стали реже и короче, перегоны — длиннее и утомительнее. Однажды утром, когда, разбуженные ударами плетей, они двинулись в путь, Семен глянул на солнце и спросил:

— Ты ницего не приметил?

Матвей нашел в себе силы пошутить:

— Нам кверху нельзя глядеть. Сам, поди, знаешь, что котора скотина закидывается, та с повозки вынимается и на убой идет.

Но Семен шутку не поддержал.

— Ранее-то, как шли поутру, солнце в праву сцеку глядело, — сказал он, — а таперя затылицу пецет. Можа, надумали ордынцы от земли нашенской отворотиться, коли с севера на закат пошли?

— Навряд ли, — посерьезнел Матвей, — сила у татар великая собрана и без употребления она не останется. Но поганые что-то надумали — это ты верно рассудил. Может, с литовской земли на нас пойти восхотели, может, еще откуда — гадать по-всякому можно, особливо ежели в упряжке идешь. Дай-то господь светлого разумения нашим воеводам, чтоб превозмогли они лукавство неверных…

Матвей в своем предположении оказался недалек от истины. Достигнув Ряжска, Ахмат послал к Коломне только один тумен, а главные силы повернул на запад для соединения с войском короля Казимира. Он лишь теперь объявил о месте соединения, повергнув в изумление всех военачальников неожиданностью своего решения. Этим местом оказался городок Алексин, имя которого запало в память Ахмату в связи с известием о царевиче Латифе. Еще более неожиданным оказалось это решение для русских воевод, которые обманутые Ахматом, копили главные силы под Коломной, в 150 верстах к востоку от Алексина.

Орда стремительно покатилась вдоль южных рубежей Московского государства. Впереди ее загорались цепочки тревожных огней сторожевых застав. Они перекидывались вглубь, заставляли звучать набаты порубежных городов и бежали дальше.

Над московской землею занимался широкий пожар…

Глава 9

АЛЕКСИН

Недаром вы приснились мне

В бою с обритыми главами,

С окровавленными мечами,

Во рвах, на башнях, на стене.

А. С. Пушкин. «Подражания корану»

Звездной августовской ночью ворвался в Алексин из заполья быстрый всадник. Всполошил посадских собак и тяжело загрохотал по крепостным воротам. Стучать пришлось долго — алексинская стража была тяжела на подъем. Заспанный глаз долго рассматривал через смотровое окошко прибывшего, пока стражник не признал в нем служивого дальней сторожевой заставы. С недобрым ворчанием открыл он ворота и молча ткнул пальцем в сторону воеводского подворья.

Беклемишев вышел в исподнем, кряхтя и почесываясь. Жесткое и колючее волосье его овражистого лица свалялось, подобно перекати-полю. Прибывший шепнул наугад туда, где могло быть воеводское ухо:

— Ахмат со своей ордой идет к Алексину.

Беклемишева обдало жаром.

— Врешь… сын! — выхрипнул он и затопал ногами.

Гонец легко приподнял за веревки перекинутое через коня тело пленного татарина и бросил его к ногам воеводы:

— Вот моя правда!

Татарин в страхе залопотал:

— Хан идет добыть Латиф-оглан… город убивать… Орда за речка перелезть… два день здесь будет…

Беклемишев вбежал в опочивальню, грохнулся на колени перед образом архангела Михаила и зашептал с захлебом:

— Избави от беды рабы твоя, угодниче божий Михайло, да не погибнем, но да избавимся тобою от бед… Укрепи силу и разум рабы твоя, угодниче божий, да не погибнем, но да избавимся…

— Ну будя, будя! — властно прервала его воеводша, подслушавшая привезенные вести, — Ты умишком-то пораскинь. Ордынскому царю наш городок и на нюх не нужен, кабы не царевич Латиф. Так ты вывези поганца отсель, хучь бы на третью засеку, и царя упреди. Тама и перелазы через Оку удобнее наших, глядишь, и отвернет от города Ахмат. Иди, собирай татарина в дорогу, а с молитвой угоднику я уж сама исхитрюсь. У него, чаю, к твоему нудью ухи глухи.

Беклемишев радостно вспрыгнул с колен и побежал в свои старые хоромы, где жили теперь многочисленные жены татарского царевича.

Латиф постоянно обновлял и повсюду возил за собою семью, отдавая ей ночную половину своей жизни. Днем он отсыпался, на это уходила дневная половина, а на все остальное времени уже не оставалось. Сейчас он возлежал на коврах, окруженный полуголыми красавицами. При виде воеводы они взвизгнули и рассыпались по темным углам.

— Ты что это птичек моих пугаешь, — заворчал Латиф, — дня мало?

Сотник Азям, неизменный участник любовных утех и толмач царевича, перевел его слова.

Беклемишев плюнул и выругался.

— К нам Ахмат с войском идет, а вы блудодействуете! — закричал он. — За тобой, Латиф, идет! Собирайся немедля, мои люди проводят тебя в укрытое место, скорее!

Но Латиф и глазом не повел, только спросил, когда ожидается приход Ахмата.

— Через два дня здеся будет! — затряс головой воевода.

— Если так, то зачем ты пришел ко мне сейчас? — удивился Латиф и поманил подруг, чтобы продолжить прерванное.

— Ступай, воевода, — напутствовал Азям, — ночь отдана любви, ее будем нарушать заповедей пророка. Приходи утром.

Беклемишеву стало душно в липком благовонии опочивальни. Он рванул ворот рубахи и выскочил в сени.

— Ну погоди, кобель вонючий, — гневно прошипел он, — отвертит тебе скоро царь кобелиную штуку, вместях с головой отвертит!

Ярость, охватившая его, требовала какого-то выхода, во, что делать, он не знал. В дальнем конце крепости залаяли собаки. «А вдруг это татарские передовики, — мелькнула у него мысль, — они ведь от орды на сотни верст отрываются». Он побежал на лай. По пути приостановился у восточных ворот, растолкал прикорнувшего стражника и грозно закричал в его застланные сонной одурью глаза. Залаяли в другом конце. Беклемишев рванулся туда. Вернулся он к себе перед самым рассветом, вымотанный, но успокоенный. А утром разбудили его неожиданной вестью об отъезде татарского отряда. Беклемишев даже кафтана не успел надеть, шубой прикрылся — и к Латифу.

Тому уже подали коня. Увидев воеводу, сморщил он свое помятое лицо и сказал:

— Поеду к твоему князю Ивану, а город тебе оставляю.

— Как же так?! — вскричал Беклемишев. — Тебе город не только в кормление, но и в защиту отдан!

— Не надо кричать, — зевнул Латиф; — Я не могу делать сразу два дела, потому и разделил: себе — корм, тебе — защита.

Беклемишев не нашелся что ответить на такую наглость, только заскулил:

— Сам, поди, знаешь, какие у меня силы! Чем защищаться стану?

— Я скажу Ивану, он пришлет тебе подмогу, и вдобавок вот его оставляю, — Латиф кивнул на Азяма, — с десятью воинами.

— Мне пушки нужны и огненное зелье, а у твоего Азяма ничего нет. На что он мне?! — разозлился Беклемишев.

— Я тебе и пушек пришлю, — снова зевнул Латиф. — У меня их много!

Он взгромоздился на коня, и отряд потрусил из крепости.

Беклемишев побежал к себе, поднимая пыльное облако полами шубы.

— Обхитрил, поганец, — пожаловался он жене, уже усевшейся за утренний самовар, — к великому князю подался!

— А я-то думала, он по твоему слову в путь отправился! — охнула воеводша. — Да как же ты его выпустил и под стражу не взял?

— Дак дел было ночью много, — помялся воевода.

— Это собак-то по крепости гонять? — Баба поистине была всеведущей. — Гонцов-то хоть за подмогой отрядил?

— Дак когда же?

— Ладно уж, — втянула она в себя очередное блюдце, — я сама распорядилась. Да велела еще людям именитым в судной избе собраться. Приоденься и ступай туда.

Город уже знал о приближении татар, поэтому собравшиеся смотрели на воеводу со страхом и надеждой. Но Беклемишев, по обыкновению, зашелся в бестолковом крике, пока Федор Строев, купеческий голова, не одернул его:

— Ты не суетись, воевода, а по делу давай. Для чего Ахмат к нам идет? Крамольника-царевича своего схватить. Есть тута царевич? Нету.

— Это я его отсель наладил! — вскричал Беклемишев.

— Дале пошли. Есть у нас, чем защититься от поганых? Нету! Бежать есть время? Тоже нету! Значит, осталось одно…

— Одно, только одно, — согласился Беклемишев и выжидательно посмотрел на купца.

— Откупиться! — выкрикнул Строев. — Собину свою не пожалеем, но жизни и город спасем.

— Верно! — сказал Беклемишев, но без особого пыла.

Зашумела судная изба на разные голоса:

— Много ли с города возьмешь? Тута одна голь перекатная!

— А ты своею мошной тряхни, в могилке-то деньга не нужна!

— Сам тряси, коли больше нечем!

— Наизнанку вывернемся, а сберем сколь надо!

Поднялся Лука Сухой, посадский староста, навис громадой над именитыми и придавил шум мощью своего голоса:

— Чево по-пустому время тратить? Нашли от кого откупаться — поганые и откуп возьмут, и пограбят, и жизни лишат! Али не всегда так было? Надо боронить город да за подмогой слать!

— Я уже послал, — вставил воевода.

Луку поддержал старик Лунев, голова кузнецкой слободы:

— Орда, слышно, через Оку перевозиться будет. А мы что ж? Откупимся и станем глядеть, как она на нашу землю потекеть? На другой город наедет — и тот откупится: и дойдут басурманы аж до самой Москвы и полонят всю русскую землю. А мы лежим с закрытыми глазами и радуемся? Не будет радости от такого лежания — совесть загрызеть!

Опять зашумели супротивники:

— Больно совестливые вы, посадские!

— Экие страдальцы за русскую землю нашлись!

— Им терять нечего — все одно пожгут посад, — вот и расхрабрились!

— Мы Ахмату на один щелк: проглотит и не поморщится! А они борониться удумали!

— Дак с петушиным умишком только в драку и лезти!

Лука громыхнул:

— Старик со своим умишком поширше вашего глядит! Все на защиту встанем. Баб, ребятенков, больных и убогих — укрыть, мужиков — в крепость, а посад — пожечь, чтоб никакого примета поганым не оставить.

— Пожечь! Пожечь! — обрадовался Беклемишев.

— Крепость немедля к бою готовить! — продолжил Лука. — Устроить наряд по башням и стенам, назначить башенных голов, чтоб всяк ведал свою сторону и место, ров водою пополнить, смолой запастись, чаны приготовить, зелье пушечное счесть, всех сторожевиков и окрестных людей сюда собрать и привести к крестному целованию, чтоб бились насмерть и живота не жалели. Прикажи бить в набат, воевода.

— Бить! Бить! — вскричал Беклемишев, выскочил вон из избы и сам загрохотал по тревожному билу.

В эту пору прибыл в крепость сторожевой отряд, уже имевший стычку с татарским караулом[61], а с ним — три посланца, которых отрядил в Алексин мирза Турай — начальник передового ордынского войска. Посланцев сразу же проводили в судную избу. Их старший, искривив надменностью свое выжженное солнцем лицо, заговорил решительно и властно. Азям перевел его речь:

— Оглана Латифа выдать немедленно! Город сдать! Ясак — сто рублев! Жителей вывести из крепости для пересчета. Женщин и стариков — на одну сторону, ремесленников и разных умельцев — на другую, всех прочих — посередке. Срок — завтрашний день!

Тихо стало в избе. Первым нарушил молчание купеческий голова Федор Строев:

— Гости притомились в дороге, не лучше ли сначала перекусить, а потом говорить о деле?

Азям передал предложение посольским, те с готовностью закивали — оголодали, видать, на подножном корму.

За столом Строев поднял большой золотой кубок и обратился к Азяму:

— Передай посольским, что каждый из них получит по такому кубку, полному золотых монет, если они склонят своего господина обойтись одним ясаком и не зорить крепость.

Вместо ответа старший посольский прислушался к доносившемуся с площади многоголосию. Он встал из-за стола и вышел на крыльцо. Сход, уже вызнавший условия татар, шумел:

— Обманут, поганцы, город пожгут, нас порешат! Пропадем ни за грош!

— Скольки разов уже такое бывало: выведут народ с крепости — и начнут топорами, как косой косить!

— Коли уж гибнуть, так чтоб не задарма! Начинай крепость крепить! Гони татарву взашей!

Татарин, увидев гневные лица и услышав смелые крики, вернулся к столу и сказал:

— Заставьте своих людей сделать так, как было сказано. Тогда мы сохраним вам жизнь и разрешим оставить у себя три кубка с золотыми монетами!

Сказал — как плюнул. Смолкли застольники, сидят опустивши глаза: стыдно им от такого плевка — еще ответа не дали, а татарин уже все жизни и имущество себе присвоил! Не выдержал Лука Сухой, вскочил с места и протянул татарину под нос огромный, как тыква, кукиш:

— На-кось, выкуси, поганый пес, скаредная собака! Ни себе не оставим, ни тебе не дадим!

Луку схватили за руки, закричали: рушишь нам, дескать, весь сговор! А Беклемишев, давно уже искавший способ проявить воеводскую власть, насупился:

— Ступай вон с моего стола, мы в разговоре и без тебя обойдемся!

Лука ругнулся и вышел, а за ним ушли и остальные посадские. У крыльца их закидали нетерпеливыми вопросами. И вот уже по толпе поползло:

— Воевода с купцами город татарам продают!

— Жизнь себе торгуют, а платить, верно, нами будут — недаром посадских с совета выслали!

— Неча в избе клубком змеиным виться, пущай на божий свет выползают!

Толпа кричала все громче и грознее. Наконец на шум вышел Федор Строев, поднял руку и выкрикнул:

— Чево орете? Татаре за смирение жизнь обещают. Не злобьте их упорством и безрассудством! Будя языки чесать!

— Ох-хо-хо! Языки наши пожалел! — закричали из толпы. — Ты свой пожалей — небось весь о татарскую задницу стер!

— Тише, люди! — гаркнул Лука. — Ну-ка послухайте про мирзу Турая, от кого послы сюда посланы и с кем они сговариваются.

Он приподнял над толпою тщедушного слепца, обернутого в драную рясу. Слепец поклонился народу и заговорил:

— Лют и коварен этот Турай, аки аспид. В прошлом годе пришел подо Мценск, загудел в свои басурманские трубля, вывел обманом многих людей в поле, а потом предал их смерти… У меня там приход был. Пришел я к нечестивцу с великим смирением и стал молить его пожалеть сирых и убогих, не брать себе на душу еще одного темного дела. «Будь по-твоему, старик, — согласился он, — только если ты заместо этого дашь свершить над собой сразу два темных дела». Не ведал я, что у него на уме. «Давай, — говорю, — верши!» Подошел тогда ко мне аспид и вынул пальцами из меня оба глаза.

— О-ох! — Толпа сделала единый выдох, а потом зашлась в суровых криках — Давай сюда посольских, мы им тоже вынем! Всю ихнюю плоть разбойную на крошки дробные разобьем!

— Так будем верить аспиду? — рявкнул Лука.

— Нет! — согласно ответил сход.

— Так будем супротив супостата насмерть стоять?

— Будем!

— Тогда разговорам конец!

И неожиданно все разом стихло. Даже из судной избы стали выглядывать — что это вдруг за тишина? Ее нарушил тонкий голос артельного Данилки:

— Наша московская артель вместе с вами противу басурман будет биться! Только пущай осадным головою Лука будет. Сами знаете, сколь проку от теперешнего воеводы!

— Верно! Пущай! Давай, Лука! — раздались голоса.

Лука поклонился народу:

— Спасибо, люди добрые, за веру! Слухайте теперь, что делать надобно…

Во время его речи на крыльце появился Беклемишев.

— Ты что это народ мутишь? — прервал он Луку. — Какие пушки? Какая смола? Зачем посад жечь? Мы порешили завтра город сдавать.

— А мы порешили его защищать! — ответил Лука. — Давай-ка ключи от амбаров и погребов — перед тобой осадный воевода!

— Ты что, сдурел?! — хмыкнул Беклемишев. — Меня за себя наш кормленщик Латиф оставил.

— А меня город выбрал. Ну! — Лука тряхнул тщедушного Беклемишева так, что у него заболталась голова. Он затравленно огляделся и, увидев грозную толпу, снял с пояса и протянул связку ключей. — Так-то оно лучше, — проговорил Лука. — Будешь у меня в подручниках по воеводской части, а делу помешаешь — голову срубим. Нам теперь терять нечего, понял? Люди! — обратился он к толпе. — На святое дело мы с вами поднялись! Так дадим клятву, что не предадим этого дела! И пусть господь благословит нас, упразднив смерть и даруя нам вечный живот. Помолимся, очистимся помыслами, укрепимся духом и приведемся к крестному целованию. Но до того — свершим общий грех и пусть он каждого из нас коснется!

Лука приказал вывести из избы татарских послов. Старший посольский оглядел толпу, что-то сказал и громко засмеялся.

— Переведи! — приказал Лука Азяму.

— Он говорит, что русские собаки настолько трусливы, что хотят сдаваться уже сейчас, хотя им было приказано сделать это завтра.

Лука громко повторил перевод, встреченный грозными криками толпы.

— Смерть поганым! — неслось отовсюду.

Лука поднял руку.

— Мы послов не убиваем. К тому же мертвый не сможет рассказать о своем позоре. — Он повернулся к татарину, подошел ближе и плюнул ему в лицо.

— Ала! — завопили посольские и схватились за сабли, однако стоявшие рядом стражники заломили им руки.

— Соедините их вместе и привяжите, — указал Лука на позорный столб, у которого вершились судебный наказания, — пусть каждый из жителей пройдет мимо и плюнет в них. А потом гоните этих псов плетьми до самого ихнего поганого становья, чтоб рассказали они своим мурзям о происшедшем. Иди-иди, воевода! — обратился он к Беклемишеву. — Теперь твой черед. И пусть не будет в городе ни одного человека, кто пожалел бы на поганых своего плевка!

Алексинцы стали щедро и радостно «одаривать» послов. Последний житель прошел мимо столба уже после полудня, а когда затравленных и грязных пришельцев гнали под свист и улюлюканье мальчишек по городским проулкам, в крепость уже потянулись посадские, уносившие свой нехитрый скарб.

К вечеру посад запылал. Жители, столпившиеся на крепостных стенах, смотрели на огромное бушующее пламя, отыскивая в нем свои костерки. Они молчали, только тихо хлюпали бабы, украдкой утираясь концами платков. Не заметили, как наступил вечер. Со стен их согнал только звон колоколов, призывавших к молебну и свершению крестного целования. Страшен был этот молебен. Сполохи гудящего пламени бросали красный неровный отсвет на суровые лица горожан, а они самозабвенно молили бога не о спасении своих жизней, но о победе над татарами.

— Боже, взгляни с высоты и обрати свой гнев на нечестивых, творящих зло рабам твоим! — неслось над толпою. — Видишь сам, как вознес их сатана гордостью до неба. Опусти же их, господи, с высоты в бездну вовеки! И даруй нам силы одолеть окаянных! Да но рассыплемся мы во прах от их бесовского могущества!

Потом поднялся над толпой осадный воевода Лука и крикнул:

— Братья и сестры! Ныне выпала нам тяжкая беда! Так поклянемся, что превозможем ее!

— Клянемся! — ответила толпа.

— И не пожалеем в битве живота своего, осадных лютых нужд не забоимся, а друг к дружке пособивы будем!

— Клянемся!

— Оставим черноту души и зальем ее братской любовью, — вставил свое слово ветхий слепец из Мценска.

Лука громогласно повторил его призыв и прибавил:

— Но к врагам свово дела да не найдем милосердия никакова!

— Клянемся!

И вынесли из церкви образ Спаса на убрусе[62], и привели всех к крестному целованию. Потом простились друг с другом, отделили женщин, детишек, старцев и убогих, вывели их из крепости и проводили в недальнюю пещеру, где жили прежде того приезжие артельные. Завалили пещерный вход, закидали ветками и поклялись снова, что под суровыми пытками не выдадут врагу тайника.

И, свершивши все это, принялись за работу. Наполнили крепостной ров, подновили укрепления и усилили пушечный бой, выставив на стены все пушки. Распределили ратные припасы и забили часть посадского скота, потому как тесно стало в крепости от большого многолюдья. Посередине каждого городеня выложили каменки, а на них взгромоздили чаны для смолы и вара, чтобы было чем угостить незваных гостей. Всю ночь в кузнях пронзительно вжикали остримые сабли и раздавался звонкий железный перестук — ковали наконечники для стрел и лили пушечные ядра.

Вместе со всеми трудились и мужики из московской артели. Им назначили для защиты надворотную башню и часть стены, которую они сами и крепили. Башенным головой сделался артельный старшой Архип. Он распоряжался, по обыкновению, толково и рассудительно, словно готовился не к битве, а к привычной плотницкой работе. Приказал установить все пушки на нижний ярус для усиления подошвенного боя («Чтоб напрямки поганых под степами стрелить!») и наглухо заложить башенные ворота («Будут крепче супротив таранов стоять!»). Отрядил нескольких мужиков во главе с Данилкой для сколачивания длинных желобов, которые затем наполнили смолою и подвесили на веревках к вершине крепостной стены. Беклемишев всех этих действий не одобрил и побежал с жалобой к осадному воеводе:

— Не слухает меня мужичье! Ворота заложили — как нам таперя для полевого боя выходить? Пушкам стрельную даль убавили — чем басурман на подступе бить? К стенам гроба какие-сь понавесили — где такое видано? От дерьма не отмымшись, а уже в стратиги ладят, сиволапые!

Однако Лука жалобы не поддержал и сурово одернул:

— Уймись и не сбивай мужицкий пыл своими воеводскими премудростями! Помнишь сказ про лапотника, кто на турнирном ристалище всех своих поединщиков из седла турнул? А поспрошали, как у него это вышло, он и разобъяснить не смог, потому что правилов никаких битвенных не ведал. Зане и победил, что бился не по правилам. Положимся во всем на божью волю!

Беклемишев сердито ответил:

— В притчи ударился? Ну так я тебе тоже одну напомню. Колеса крутились да хвалились, что через них возок катится. А тот хвалился, что поклажа на ем лежит. Лошадь ржала, что она главная — тянет возок с поклажей. И то им всем невдомек, что всем делом возчик правит.

— Ну и что?

— А то, что, как ни верти ты со своим мужицким пылом колеса, покатишься туды, куды возчик схочет. Дела решаются не вами, а теми, кто над вами!

И действительно, в эту ночь о судьбе Алексина говорилось в разных местах. В самой крепости, на воеводском подворье, сидели и шелестели своими обидами именитые горожане. Не по их именитому слову дело делалось, одолели горлодеры своей многолюдной глупостью— мыслимо ли дело тощей соломиной от басурманской грозы прикрываться? Им, горлодерам-голодранцам, терять нечего, зато лезут с радостью в омут, да еще других за собой тянут. И ведь что удумали — татарских послов разобидели, жен с детишками отняли, к воротам свою сторожу выставили, на святой иконе клясться заставили — кругом закапканили честных людей! О-о-ох! И шелестели они этак, пока купеческий голова Федор Строев не озлился:

— Сколь тута бездельно насиживать ни будем, ничаво не высидим. Нужно свово человека навстречь Ахмату выслать и свой уговор с ним ладить!

— Да-a, как же! Станет теперь Ахмат с нами говорить! — послышалось в ответ. — Мы на евонных послов наплевали, дак он наших-то похуже вымажет. А может, сам спробуешь? Кто предложит, тот и дело итожит!

И так насели на Строева, что сговорили его. Собрали на скорую руку поминки для хана и с ранними лучами солнца отправили тайком своего посланца к восточным воротам. Но не в пример прежней, мужицкая стража не дремала — перехватила беглеца и доставила осадному воеводе. Лука быстро раскусил продажную задумку и приказал в назидание всем прочим тут же сурово казнить беглеца. Едва только солнце поднялось над ближним лесом, он пожаловал на воеводское подворье и сказал в красные от бессонницы глаза Беклемишева:

— Бывает, возчик сдуру под колеса попадает. Вот оно — продолжение твоей притчи! — И к ногам бывшего воеводы упала голова Федьки Строева. — Гляди, — пригрозил он, — сам не засунь голову под колеса — живо сомнем!..

Не спали в эту ночь и в Коломенской ставке великого князя. Вечером прибыл гонец из-под Алексина и ошеломил неожиданной вестью. Долго привыкал Иван Васильевич к мысли о встрече с Ахматом под Коломной, а как только стал укрепляться в ней, сызнова все нужно переиначивать.

— Да брешет, поди, алексинский воевода, — говорили государевы советчики. — Пуганул его татарский отрядец, он и наклал со страха в штаны. Вона сколько вестей от самого Ахмата допрежде было!

— В том-то и беда, что слишком много было, — задумчиво проговорил великий князь. — За два месяца уж знали, что Ахмат под Коломну прийти собирается, а так в войсковом деле не бывает.

— А может, разделился басурманин? — подал голос князь Холмский. — Часть войска сюда послал, а сам для встречи с Казимиром к литовским землям подался?

— Может, и так, князь Данила, — сказал Иван Оболенский-Стрига. — Только тогда главный удар не с коломенского, а с другого конца надо ждать — где царь, там и сила. Значит, сыматься отседова надо и спешно к Алексину идтить!

— Легко сказать — сыматься, — взволновался князь Юрий. — Тута напрочно встали, место вызнали, пушки пристреляли, обозы подтянули. Придет завтра другая весть, в новое место будем бечь?

Поздней ночью прибыл еще один гонец — прямо из Ахматовой ставки. И по его словам выходило, что Ахмат отвернул главными силами от Коломны. Иван Васильевич велел кликнуть своего стремянного и снова выслушал его рассказ о встрече с золотоордынским царем.

— Прямо, говоришь, с-под плетей тебя вынул и к нам отослал?

— Точно так, государь, — ответил Василий. — Евонный князь Темир на это осердился: нельзя вроде бы меня отпускать, — по Ахмат велел к тебе ехать, еще и провожатых дали в дорогу.

— Выходит так, что обмануть меня восхотели? — предположил великий князь.

— А ты, государь, ровно чуял их обман, потому и конников под Серпуховом держишь, — льстиво сказал Патрикеев. — Вот их и нужно для защиты городка этого слать, авось успеют.

По душе пришлась великому князю нехитрая лесть. Ведь никто не ведал, как трудно было ему противостоять натиску братьев и других воевод, советовавших собрать сюда, под Коломну, все русские рати. Сколько сомнений испытал он, оставляя вдалеке главную ударную силу своего войска! Выходит, не обмануло его чутье, выходит, золотоордынский царь не так уж слепо верит в свою силу, коли стал прибегать к обману. «Но, значит, и далее от него такого ожидать можно: ударит в Алексин частью сил, пошлю я туда свои рати, увязнут они в сражении, а главное войско обойдет стороной и на Москву двинет? Пожалуй, самое верное сейчас — не дать Ахмату ступить на московскую землю. Будем отбивать его наскоки и рати в нужное место перетягивать». Решив про себя так, великий князь осторожно заговорил:

— Ахмат на царевича Латифа зельно злой, что он на службу к нам перешел и город в кормление получил. Потому, верно, на Алексин и двинулся. А мы, помнится, громко объявили, что город сей за собой более не числим. Так с какой руки нам теперь его защищать?

— Мало ли что объявили! — воскликнул князь Юрий. — Город Алексин испокон веков наш, и люди тама нашенские, не след нам их…

— Всех не убережешь, — вздохнул великий князь, — а в погоне за малостью можно большее упустить. Ты вот что, князь Юрья, скачи немедля в Серпухов и веди конную рать под Алексин. Но реку сами не переходите и басурман на нашу землю не пущайте. А ты, Васька, — повернулся он к стремянному, — гони в Алексин и передай тамошнему воеводе, чтоб город оставил и встал у перелазов переправу татарскую сдерживать. И я туда же вскорости подамся — промеж Ахматова и Казимирова войска нужно свой клин вбить…

Не было покоя в эту ночь и в ставке Ахмата. С вечера в ханский шатер вполз мирза Турай и рассказал о том, что оглан Латиф бежал из Алексина, а жители на сдачу города не согласились и прогнали послов.

— Как это — прогнали? — удивился Ахмат.

— Плетьми, повелитель, — уточнил Турай, — и оскорбили их.

Подробности он решил утаить, опасаясь ханского гнева.

— Приведи их ко мне! — приказал Ахмат.

Он встретил посольских у входа своего шатра и, узнав в старшем одного из участников прежних походов, укорил его:

— Почему ты жив, Кадыр, и не раздавлен тяжестью позора?

— Я должен был привезти ответ неверных, повелитель, — смиренно ответил тот, — но теперь, когда ты знаешь его, я готов умереть.

— И правильно сделаешь, ибо в противном случае запятнаешь грязью мое войско. Ты был храбрым воином, Кадыр, и в память о твоей прежней доблести я окажу тебе честь…

Ахмат выхватил саблю у ближнего стражника.

— О повелитель! — возопил Кадыр, увидя занесенный над собой клинок. — Аллах возблагодарит тебя за столь великую мило… — И его голова быстро накатилась по ковру, сияя восторженными глазами.

Ахмат бросил саблю.

— А этих оставляю вам, — небрежно указал он стражникам на посольских. Потом повернулся к Тураю — Твой тумен должен завтра переправиться на тот берег, а потом идти на Москву, расчищая путь остальному войску.

— А что делать с Алексином? — робко спросил тот.

— Он будет превращен во прах, но это не твоя забота, Турай! Завтра я сам проеду по его пыли, а потом там прогонят табуны и отары — пусть хорошо навозят это место, чтобы оно быстро заросло травой. У травы плохая память, и о городе скоро забудут… — Ахмат повернулся и ушел к себе в шатер.

И сразу же стихло все многотысячное войско, чтобы не мешать покою своего повелителя. Только на дальних окраинах продолжалась работа: пленники занимались обустроем татарского стана и готовили приступишь наряд для осады алексинской крепости.

Несколько человек, среди которых были Матвей и Семен, копали питьевой колодец для мухтасиба и его ближнего окружения. К воде подобрались далеко за полночь и, сморенные тяжкой работой, свалились замертво на краю вырытой ямы. Вскоре, однако, их разбудили ударами плетей — надсмотрщик, отыскав Матвея, приказал ему идти за собой. Его ввели в просторную и богато убранную юрту. Находившийся там мухтасиб с неожиданной проворностью подскочил к Матвею и горько проговорил:

— Быратка болит, помогай мала-мала.

В дальнем конце юрты, откуда неслись протяжные стоны, лежал под толстыми одеялами худой и страшный человек. Тусклое пламя светильника выхватывало из мрака заострившиеся черты его лица. В воздухе висело густое и тяжелое зловоние.

— Быратка болит, — еще более жалобно проговорил мухтасиб. — В Кафа с товар ездил, был зыдаров, как дыва я, — он показал руками, какой толщины был его брат, — сищас тонкий, как ты. Пойдем, гылянь!

Матвей хотел было подойти ближе, но путь ему преградил выступивший из мрака мулла. Он злобно посмотрел на Матвея и гневно сказал мухтасибу:

— Зачем ты хочешь осквернить ложе умирающего прикосновением неверного? Твой брат известен своей праведностью и сможет достойно предстать перед аллахом, если так предначертано им. Мы похороним его по старому обряду, и все мусульмане скажут: «Вот жизнь, достойная подражания, вот смерть, которой не надо страшиться!» Убери отсюда русскую собаку, и да будет великий аллах всемилостив к своим детям!

У мухтасиба горестно опустились плечи. Он подошел к ложу стонавшего больного, взял большой серебряный кувшин и протянул Матвею:

— Принеси вода! Быратка пьет много-много. Што пьет, то из себя льет, весь уж вылился… Ай-ай-ай, што делать?

Когда Матвей вернулся, муллы уже не было. Мухтасиб, опасливо оглядываясь по сторонам, подвел его к ложу и жалобно прошептал:

— Помоги быратка. Висе дам: золото, кони, женки. Помоги быратка, а?

Матвей посмотрел на больного, тело которого содрогалось от очередного приступа рвоты. Кожа его была сухой, как сморщенный октябрьский лист, на запястьях рук выступили синюшные пятна.

— Эта болезнь смертельна, и я бессилен перед нею, — тихо сказал он.

— Вирешь! Дай сывой дурман, как мине давал. Пусть спит быратка, пока зыдаров не стал.

— То зелье не поможет. Твой брат не доживет до рассвета.

Мухтасиб взвыл и бросился к умирающему. Отчаяние его было удивительным: человек, погрязший во многих грехах и лишенный чувства милосердия даже к друзьям, воплощал сейчас искренние горе и скорбь. Он, должно быть, считал себя причастным к добродетелям своего праведного брата и с его потерей оказывался всецело во власти лжи, жестокости и порока. На какое-то мгновение Матвей даже проникся к нему участием.

— Нужно покориться неизбежности, господин, и позаботиться о живых. Эта болезнь заразная, поэтому тело твоего брата и все его вещи нужно пожечь. Здесь, в юрте, находиться опасно, так что ты поостерегись. И не след пить из одной чаши с больным, — сказал он, заметив, что мухтасиб потянулся к принесенному кувшину.

Мухтасиб пристально посмотрел на Матвея. Неожиданно его круглое лицо стало наливаться кровью.

— Я понял тибя, хитрый урус! — гневно сказал он. — Ты хотел дать мине месть и не сытал делать лишоб мой быратка. Ты хотел замест пошетный похорона пожечь мой быратка, как кизяк. Я висе понял, но так не будет. Ты сам будешь в этот юрта. Ты сам будешь делать лишоб. И если мой быратка помрет, ты… ты… выпьешь висе, што вылилось с него. — Он указал на стоявший у ложа большой медный таз.

Мухтасиб вышел, оставив Матвея под присмотром старого слуги. По тому вниманию, с каким тот следил за каждым движением больного, можно было заключить, что умирающий находится в добрых и заботливых руках. Матвей несколько раз поймал на себе настороженные взгляды слуги, ему даже показалось, что тот хочет заговорить с ним, но он досадливо отвернулся. «С этим народом лучше держать язык за зубами — они любят иначить сказанное», — подумал он, уселся у входа и неожиданно сам для себя задремал. Разбудил его крепкий толчок. Матвей открыл глаза и увидел перед собой Семена. Приведший его слуга о чем-то просил, молитвенно складывая руки.

— Старик просит тебя по-цестному сказать, как плох его хозяин.

— Плох, очень плох! — Матвей поднялся и поглядел на больного. — До утра не дотянет.

Услышав ответ, слуга словно окаменел, его скорбь выдавали лишь наполнившиеся слезами глаза.

— Ишь как переживает! — покачал головой Семен. — Он, говорит, сызмальства к нему приставлен и всю жизнь вместях прожил.

Матвей пожал плечами:

— Скажи, что его хозяину уготован мусульманский рай, а похоронить его собираются со всеми почестями, по старому монгольскому обычаю. Может, это будет ему утешением?

Однако старик обхватил голову руками и зарыдал в голос. Он упал на колени перед ложем и стал горячо молиться, потом подхватился и выскочил из юрты.

— Не вышла твоя утешка, — сказал Семен. — Слыхал я про ихний старый обряд. Они вместях с покойником зарывают самого любимого слугу. Церез полдня разрывают могилу, вымают его, дают отдышаться и сызнова зарывают. Опосля есцо вымают и зарывают сызнова. А уж коли на третий раз не задохнется, дают награду и отпущают на волю.

— Для чего ж такое?

— Дык вить думают, что коли в одной могилке полежат, то рабу все грехи покойницкие перейдут. Известно, дикари…

— Постой-ка, — встрепенулся Матвей, — ежели старик не дурак, то ему самое время пятки салом мазать и бежать. Ну-ка глянь, где он.

Вокруг юрты было пустынно. Весь татарский стан спал крепким предутренним сном.

— Тихо… — доложил вернувшийся Семен. — И нам бы бець нужно. Схоронимся где-сь, а там бог милостив, не выдаст поганцам.

— И то верно, — задумчиво проговорил Матвей, — только схорониться всегда успеем. Наших надобно упредить, что басурманцы к приступу готовятся…

По вражескому стану, кое-где озаренному сторожевыми кострами, неслышно заскользили две тени. Им повезло: утомленные быстрым переходом, все вокруг спали беспробудным сном. Но времени оставалось мало — уже осветлился край ночного покрова, начали блекнуть звезды, низины заполнялись белым туманом. Там, куда они двигались, туман становился все гуще, время от времени они натыкались на пасущихся лошадей, и те, испуганно всхрапывая, шарахались в сторону. Взошло солнце, а реки еще не было видно. И только когда его лучи стали разгонять туманные заводи, впереди заискрилась широкая гладь Оки. Там, на другом берегу, лежала родная, долгожданная земля, о которой так мечталось на чужбине. Но добраться до нее было нелегко — стремительно и широко несла здесь Ока свои воды. Они пошли вдоль берега, пытаясь отыскать что-нибудь, позволяющее продержаться на плаву, и неожиданно за извивом реки наткнулись на татарина, приведшего на водопой нескольких копей. Увидев перед собой двух грязных, изможденных оборванцев, тот дико вскричал и прытко побежал в сторону невысокого холма — там, должно быть, находились его товарищи.

Делать было нечего.

— Лови коняку! — крикнул Семен и, схватив за гриву самую рослую лошадь, погнал ее дальше в воду.

Через мгновение они уже плыли, держась за лошадиные хвосты. С отдалявшегося берега понеслись резкие, гортанные крики. В воздухе прошелестело несколько стрел. Одна из них воткнулась в холку Матвеевой лошади, та пронзительно заржала и закрутила головой. Другая угодила Семену в плечо, и он перестал работать рукой.

Между тем раненая лошадь стала быстро выбиваться из сил. Она захрипела, движения ее стали беспорядочными, и Матвею ничего не оставалось, как отпустить ее. Он глубоко нырнул, стараясь обмануть стрелявших, а когда вынырнул и осмотрелся, то Семена уже не увидел, только оперение стрелы, разрезавшее воду, говорило о том, что его товарищ продолжал тянуться за своей спасительницей. Матвей поспешил вперед, снова нырнул и, разглядев в мутно-желтой мгле тело Семена, схватился за стрелу и с силой, какая только нашлась в нем, выдернул ее. Глотнув свежего воздуха, он снова погрузился в воду, перекинул через шею безжизненную руку Семена, и так они поплыли к желанному берегу. До него оставалось не так уж много, но силы лошади, тянувшей за собою двух людей, были на исходе. Еще немного — и она утащит за собой под воду Семена, вцепившегося в ее хвост мертвой хваткой утопающего. Помощь пришла неожиданно. С родного берега бросились к ним несколько человек из стоявшей неподалеку сторожевой заставы и выволокли их из воды, уже потерявших способность двигаться.

Первым в себя пришел Матвей. Увидев склонившиеся над ним родные русские лица, он нашел в себе силы прошептать:

— Чьи вы, братцы?

— Сторóжа от полка Верейского князя, — сказали ему в ответ.

— A-а… значит, жив Василий-то… Михайлыч, — улыбнулся Матвей.

— Жи-ив, при самом великом князе служит. Недавно только с государским словом мимо проскакал в Алексин-городок.

Матвей воспрянул:

— Так спешите к нему! Орда к приступу готовится. Спасайте своего князя и братьев своих спасайте!

И еще крикнул что-то громко-громко, как ему показалось, а на самом деле никто его не услышал, ибо впал он в беспамятство…

Василий проскакал всю ночь, сменив под собою несколько лошадей. В Алексин он прибыл, когда солнце стояло уже высоко. Крепость была в волнении. Показались первые ордынские отряды, у стен дурачились татарские удальцы. Они издали разгоняли своих коней и, чтобы обезопаситься от лучной стрельбы, ловко осаживали их в двухстах шагах от защитников. Отсюда, с незримой черты, неслись страшные ругательства, сопровождаемые непристойными действиями. Особенно изгалялся маленький, одетый в ярко-красное одеяние татарин. Он вскакивал на конскую спину, спускал штаны и являл алексинцам свой тощий зад. Те не оставались в долгу. Среди рева и свиста вырывались пронзительные вскрики:

— Ты что ж это свою поганую погань до времени кажешь, мы еще воевать не начали!

— Дак это у него самое красное место, передок-то сызмальства отрезан!

— Да ну?

— Вот тебе и ну — чтоб ездить на конях не мешал!

— Ну дык ехай ближе, мы тебе куйнем!

— Чтоб было чем Ахматку клевать!

— Ого-го-го! — гоготали мужики.

Стража привела Василия к Луке. Тот, узнав, что гонец прибыл от самого великого князя, обрадовался скорой помощи.

— Помощь будет, — уверил его Василий, — два великокняжеских брата к вам спешат: Юрий с Серпухова и Борис с Козлова Брода, но приказ тебе такой: выйди с города и встань напрочно на левом берегу, не пуская туда татар.

— Припозднился ты с таким приказом, — покачал головой Лука. — Сам видишь, орда под самые стены подступила, теперь всех с крепости не выведешь.

— Выведи что сможешь, хоть толику малую. Сам понимаешь, коли перекинется орда через Оку да растекется по нашей земле, трудно с ней потом воевать будет.

— Я-то понимаю, да сил у меня мало, чтоб на берегу биться. В крепости же мы еще повоюем… Ты вот что, мил-человек, я тебя не видывал и слов твоих не слыхивал. И грамоту великого князя тож от тебя не возьму — не ко мне она писана, но к прежнему воеводе Беклемишеву. Хочешь нам помочь, вставай на стены, притомился в дороге, отдохни, а то к Беклемишеву иди — с ним про отступные дела говорить легше…

Так решил схитрить бесхитростный Лука, нимало не заботясь о последствиях своего решения. Зато Беклемишев, проведший остаток утра перед образом архангела Михаила, воспринял появление великокняжеского посланца как добрый знак своего угодника. Он принял грамоту великого князя, поцеловал ее и сказал:

— В нужный час ты прибыл к нам, господин. Мы во всей полной воле государя нашего обретаемся, а слуг его жалуем и чтим. — Он велел напенить золотой кубок и подать его Василию. — Мы тож в воеводском деле понимаем и, как государская мудрость рассудила, хотели до твоего приезда так и сделать. Да вот мужичье нам руки повязало: татарских послов прогнало и городок восхотело самолично защищать. Теперь же все по государскому слову сделаем!

Беклемишев велел кликнуть войсковых начальников и показал им грамоту.

— Не оставил наш государь милостью детей своих, — сказал он, — приказал спешно с крепости выйти и реку переплыть. Неча, говорит, вам бесцельно за стенами гибнуть, а идите вы, говорит, биться в чистое поле, куда вам вскорости подмога будет. Передайте государское слово своим ратникам, пусть готовятся не мешкая отходить!

Город быстро узнал о приказе великого князя. Когда объявили ратный сбор, площадь сразу заполнилась народом. Ратники, сбившись в кучу, угрюмо оглядывались по сторонам. Горожане кипели возмущением:

— Нешто мы за то вас кормили, чтоб вы для поганых нас кинули?

— Как мир — у них пир, а как ратиться — они пятиться!

— Дык как им за ратовье держаться, когда все руки от ложек измозолились!

— Мы люди подневольные, — затравленно отвечали ратники, — по одной своей воле никуда бы отсель ее пошли.

В это время со своего подворья вышел Беклемишев с Василием, и толпа поутихла. Беклемишев достал из-за пояса великокняжескую грамоту и потряс печатью:

— Видите государев знак? Вот его слово! Вы из-за своих стен разве что иные татарские задницы видите, а у государя нашего вся земля как на ладони. И для блага всей земли надо, чтоб орда нынче за Оку не просочилась, поняли? Коли останемся здесь, обойдет орда город и на наш берег ринется — пойди ее потом останови. Потому и приказал государь выйти из крепости, чтоб заслон Ахмату выставить! Не противьтесь его приказу!

На площади стояла тишина. Думали горожане: страшно идти против государского слова, да ведь и город свой жалко. И тогда громыхнул осадный воевода Лука:

— Братья! Вы помните свою клятву? Мы за государя нашего хучь в огонь, хучь в воду, но ему, далече отсель, трудно рассуждать, как ловчей поганых бить. Тем паче что обложили они нас и выйти с крепости не дадут. А коли здеся напрочно встанем, то споткнется об нас Ахмат и за реку не ступит. Оставайтесь же для защиты города, детей, жен и матерей своих. Не берите на свою душу крестоцеловального греха!

— Верно! — зашумела обрадованно толпа. — Никуда не пойдем отсель и войско не отпустим!

Беклемишев рванулся к воротам:

— Ну-ка, ребята, за мной! Разгоним сиволапых!

Ратники нерешительно затоптались на месте, но несколько человек бросились выполнять приказ. У ворот стала закипать драка, забряцало оружие.

— Люди, опомнитесь! — пронзительно закричал слепец из Мценска. — Послухайте поле — там уже загудели басурманские сопели, созывают сыроядцев на приступ идтить. Как же можно в этакий час друг с дружкой свариться?! А вы, воеводы, почто миром промеж собой не ладите? Грех вам народ мутить!

К Беклемишеву пробрался монах Феофил, дернул его за кольчугу и прошептал:

— Слышь, воевода, матушка прислала сказать, чтоб ты пешцев тута оставил и с города за это посул потребовал.

Беклемишев сразу же ухватил мысль своей жены: с конниками-то из крепости быстрее выскочить можно. Он поднял руку и крикнул:

— Старик прав — нужно нам по-мирному решать. Мне город тож не чужой, потому для его защиты могу всех пешцев оставить. Сам же по государскому приказу одних конников возьму, они для осадного сидения все равно не годятся!

Площадь одобрительно загудела в ответ, а Беклемишев повернулся к именитым горожанам и уже вполголоса добавил:

— Не задарма, конешно, оставлю, смотря какой посул дадите.

— Да ты побойся бога, Семен Федорыч, о деньгах ли говорить ныне?! — заволновались именитые.

— И о них тоже… Я же, людишек вам оставляй, в ущерб себе вхожу, так вы должны мне его восполнить.

— И сколь ты хочешь с нас взять?

— Мне пятерик да рублик на жену — вот и все мое хотение.

— Эк, хватил, это ж более половины годовой подати.

— Дак и я вам более половины войска отдаю.

— Креста на тебе нетути, вот что…

— И вправду, воевода, не ко времени торг затеян! — вступился Василий.

— Не встревай в мое дело, княже! — осердился Беклемишев. — Ты приехал и уехал, а подать годовую с меня государь спросит. Чем я отвечу, когда город разграбят? Пусть платят — вот мое слово!

— Заткните ему пасть ненасытную, и путай убирается скорее! — крикнул Лука.

Почесали головы именитые и пошли собирать деньги — они после суровой казни Федьки Строева опасались перечить осадному воеводе. Когда конный отряд был готов к выходу, к Беклемишеву подошел один из них и сказал:

— Горожане порешили выдать тебе пять рублев отступных денег, а на жену не давать, пусть, если хочешь, тута остается.

— Я не согласный, не такой ряд был! — вскричал Беклемишев.

А в это время в татарском стане загремели боевые тулумбасы.

— Все по местам! — разнесся по крепости громовой голос Луки.

— Отворяй ворота! — отозвался эхом крик Беклемишева.

— Отступные-то забери! — напомнила ему сидящая в легкой повозке жена.

Беклемишев выхватил деньги, стеганул коня и поспешил со своим отрядом из крепости. За ним понеслись брань, насмешки и свист готовящихся к бою алексинцев.

Татары шли на приступ. Бескрайним морем казалось их войско, заполнившее неоглядные заокские дали, а из заполья и ближних лесов выплескивались все новые сотни. Грозно и несокрушимо надвигался первый вал, готовый в мгновение ока смести в Оку прилепившуюся к ее круче жалкую крепостицу. В движении степной стихии был свой, выработанный веками порядок. Впереди с вязанками из хвороста и камыша шли приметчики[63], они должны были забросать ров и проложить дорогу под стены. За ними плыли грубо сколоченные щиты, служившие для верхнего прикрытия от камней и бревен, сбрасываемых защитниками крепости. Далее шагали особо обученные воины-городоемцы[64] с лестницами, таранами, огнеметными самострелами и другими приступивши хитростями. Их замыкали отряды лучников, а затем уже шло все остальное войско.

Защитники крепости напряженно всматривались в надвигающуюся лавину.

— Э-эх, рази ссилишь ее, тьму нещетную! — послышался чей-то молодой голос.

— А ты и не считай, — успокоил бывалец новичка, — ты не вдаль гляди, а поперед себя. Выбери какого-сь басурманца и срази его во славу божью. Опосля другого избери и его срази. И так дальше, покуда руки стреляют, а зубья кусают. Вот тады и ссилишь.

Татары приближались, но крепость, послушная приказу осадного воеводы, молчала. Наконец с церковной звонницы гулко ударил колокол: «бам-бам-бам!» И с третьим его ударом рявкнули единым разом все крепостные пушки, выплеснув из своих жерл смертоносный огонь. Множество воронок нарушило мерное течение наступавших, однако живые сомкнулись над павшими, и движение продолжалось. Такое же повторилось еще раз, а затем пушечные залпы были усилены лучным боем.

Несмотря на большой урон, татарское войско неуклонно шло вперед, и вскоре приметчики достигли крепостного рва. В берег воткнулось несколько бончуков, обозначивших места переходов, и в воду полетели вязанки. Ров стал быстро заполняться. Освобожденные от своего груза приметчики были хорошей целью для осажденных, многие их тела устлали дно крепостного рва, ускоряя возведение переходных мостов. Вот уже в нескольких местах стала горбиться водная гладь, и через ров прытко побежали первые воины. В дело вступили татарские лучники. Рой стрел обрушился на защитников, не давая им высунуться из-за крепостных укрытий. Тогда загрохотали стрелявшие в упор пушки подошвенного боя — словно огромный гребень прошелся но спутанной гриве, проложив в ней кровавые дорожки. Это был самый большой пушечный урон, из-за недостатка огненного зелья крепостные пушки стреляли все реже.

Между тем узкая полоска земли на другой стороне рва постепенно заполнялась наступавшими. Городоемцы под прикрытием щитов рубили стены и выламывали нижние бревна, ладили тараны и приставляли лестницы. С высоты на них летело и лилось все, что могло лишить жизни или покалечить. Крепостные стены скрылись в облаках пыли и дыма. Уже не стало прицельной стрельбы, но при великом многолюдье стрелы и метательные снаряды легко находили свои жертвы.

Алексинцы стояли насмерть. Где силою, а где хитростью разили они врага. Одни перекатывали тяжелые валуны, с тем чтобы сбросить их в кишащий внизу муравейник, другие подвозили бадьи с крутым кипятком, третьи метали горящую смоляную паклю, огненные клочья которой носились вокруг, иные же зацепляли городоемцев длинными баграми и тянули вверх под удары топоров своих товарищей. Раненые не покидали стен.

Тех, кто мог двигаться, наскоро перевязывали, присыпав рану землею, и они продолжали делать посильную работу. А недвижные лежали тут же — у защитников не было времени, чтобы оказать им помощь.

Татарское войско терпело большой урон, но горы трупов под крепостными стенами не останавливали наступавших: живые шли по мертвым, и их натиск не ослабевал. С запада, где укрепления были наименее сильными, татарам удалось проломить часть стены, и бой закипел в самой крепости. Туда были брошены почти все ратники, силы которых в неравном единоборстве быстро таяли. Северные укрепления еще стояли, но в одном месте врагу удалось взойти на стену по лестнице. Здесь на узком пятачке началась страшная резня. Из-за тесноты привычное оружие было отброшено в сторону, в ход пошли ножи и кулаки.

Архип только что свалил грузного татарина и не успел вовремя вытащить нож, застрявший между стальными накладками кожаного ярыка, прикрывавшего ему грудь. И так, с пустыми руками, оказался лицом к лицу с очередным врагом. Он был велик, этот воин в пушистом лисьем малахае, забрызганном свежей кровью. Его рука сжимала шестопер, между зубьями которого белела застрявшая черепная кость. Он широко размахнулся, и Архип в безысходном отчаянии прыгнул вперед, угодив головою ему в живот. Татарин от неожиданности выронил оружие, и они сцепились в жестокой схватке, выворачивая руки и раздирая друг другу лица. Архип, изловчившись, подсек татарина, тот упал, увлекая его за собой, и вцепился зубами в руку. Никакие удары не смогли ослабить его железной хватки. И когда на помощь подоспел Данилка, уже мертвому татарину пришлось раздвигать челюсти топором. Архип с трудом поднялся на ноги и огляделся. Боевые площадки были устланы павшими, защитники держались из последних сил.

— Поджигай! — хрипло крикнул он Данилке и бросил горящий факел в один из желобов, подвешенный к вершине крепостной стены.

Данилка стал проворно обегать другие желоба, и вскоре вся северная часть крепости была объята пламенем. Защитники и осаждающие отпрянули в стороны.

— Ала-ла-а! — радостно закричали внизу, решив, что крепость загорелась от их огнеметных самострелов.

Все старались высмотреть, что делается за черными густыми клубами дыма, застлавшими место недавней битвы. И вдруг все это бушующее пламя с глухим шелестом ухнуло вниз — веревки, на которых висели желоба, перегорели, и горящая смола разлилась у подножия стен. Ликующие крики сменились воплями ужаса приступное войско, готовящееся к последнему броску, заживо горело, и спасения ему не было. Сдавленные друг другом воины пытались сбить ползущий по ним огонь, сбрасывали одежды, но огонь снова передавался от одного к другому. Они прыгали в крепостной ров, но вода не гасила дьявольской смеси, придуманной хитроумными греками. Тогда татары бросились назад, где не было такой тесноты. Вид этого живого, бегущего пламени так испугал воинов, стоявших по другую сторону рва, что они стали пятиться и в конце концов побежали тоже. Вскоре бегство татарского войска сделалось всеобщим.

Алексинцы быстро покончили с проникшими в крепость и высыпали на стены. Им плохо верилось в свою нежданную победу, но татары действительно спешно оставляли устланное дымящимися телами поле битвы. Вид бегущего, недавно казавшегося несокрушимым врага вызвал бурное ликование защитников. Чумазые, окровавленные, едва держащиеся на ногах люди закричали, засвистели, заколотили по железу, и вскоре их радостный шум был поддержан дробным перезвоном церковных колоколов.

Тумен татарского мирзы Турая стал выдвигаться к Оке одновременно с началом приступа на алексинскую крепость. Турай, стоя на крутом берегу, молча смотрел, как воины первой тысячи, рассыпавшись по прибрежным кустам, ладили плоты и рубили ивовые прутья для переправочных вязней. Пара таких вязней, соединенных между собой веревками, подводилась под лошадь, помогая ей долгое время держаться на плаву. Сами воины поплывут потом вслед, держась за лошадиные хвосты.

Такой, применявшийся с незапамятных времен способ позволял быстро и без особых хлопот преодолевать широкие водные преграды, поэтому начинавшаяся переправа Турая не беспокоила. Он равнодушно оглядел излучину реки, по которой уже плыла первая сотня, и перевел взгляд на крепость, откуда доносилась пушечная пальба. Турай горько вздохнул: судя по рассказу возвратившихся оттуда посланников, в городке было немало золота, он же, выполняя приказ хана, вынужден был уплывать от него. Быстрота переправы, резвость лошадей и хотя бы малая задержка под крепостью — вот что поможет ему оторваться от главного войска, а там уж он наверстает упущенное и возьмет богатую добычу с русской земли. Турай хотел было послать своих нукеров с приказом поторопиться, но тут его внимание привлек ближний шум военной стычки — вырвавшиеся из крепости наскочили на переправу и завязали бой.

— Сколько неверных? — спросил Турай у прибывшего с этой вестью.

— Не более сотни, — ответил тот.

Мирза пожал плечами и отвернулся — стоит ли беспокоиться о такой безделице! Однако шум стычки не стихал, и Турай нехотя тронул коня.

Сход к реке был забит лошадями. Брошенные своими хозяевами, они метались в узкой горловине между двумя холмами. Воины, занятые приготовлением вязней, выскакивали из кустов и пытались поймать лошадей, на которых было оставлено боевое оружие. Однако многие падали, сраженные стрелами, — русские лучники, засевшие на противоположном холме, били метко. Турай громко выругался: непредвиденная задержка разозлила его.

На подходе была следующая тысяча, а эти все еще не освободили берег.

— Жалкие трусы! — закричал он, выскочив к реке. — Вы не войско, а навозная жижа шелудивых коней! Бегите туда, — указал он плетью на холм, — и залейте нечестивых!

Воины бросились выполнять приказ своего темника. Все выше и выше взбирались она по холму, тесня малочисленного врага. Турай торопил их громкими криками, нетерпеливо поглядывая на приближающееся к переправе облако пыли — шла вторая тысяча, и он послал нукера, чтобы придержать ее.

Внезапно из-за недальнего леса выскочил конный отряд. Всадники, выставив длинные пики, понеслись с громким боевым кличем прямо к переправе. Они быстро достигли горловины и стали теснить низкорослых татарских лошадей к реке. Сотни взбесившихся, никем не управляемых животных бросились в воду. Все смешалось, топот и ржание коней, крики сбитых и стоны раненых заглушили голос Турая. Вскоре и сам он, не сумев сдержать своего коня, вывалился из седла, и верные нукеры чудом вытащили его полуживым из общей свалки.

Первая тысяча татарского тумена была разгромлена русским отрядом, выведенным Беклемишевым из алексинской крепости. Незадачливый воевода, увидев у переправы большое татарское войско, испугался и готов был уже снова укрыться за крепостными стенами. Однако великокняжеский стремянной да и все ратники, в ушах которых еще стояла прощальная брань алексинцев, были настроены по-боевому. Василий, отобрав самых метких и проворных стрелков, укрылся в зарослях холма и стал расстреливать рассыпанных по кустам, готовящихся к переправе татар. Остальная часть отряда, вырвавшись из засады, завершила разгром обезоруженного врага. Теперь русские ратники сами спешили с переправой, воспользовавшись заготовленными плотами и вязкими. На их счастье главные силы татарского тумена стояли за лесом, ожидая приказа о движении к переправе. Когда вторая тысяча прибыла на берег, последние русские всадники были уже на середине реки.

Пришедший в себя Турай приказал немедленно догнать и сурово покарать неверных. Его воины бросились в погоню, наскоро прихватив все то, что помогло бы им держаться на воде. Степняки были плохими пловцами, многие утонули, иных быстрое течение реки отнесло далеко за излучину, но и тех, кто достиг берега, было довольно для малочисленного русского отряда.

На левом берегу Оки завязалась жестокая сеча. Русские воины, расстреляв все стрелы, рубились в сабельном бою. Люди и кони были измучены трудной переправой и едва ли не валились с ног от усталости. Всадники с трудом поднимали одеревеневшие руки, почти каждый из них был ранен. Многие уже навечно остались лежать на широком заливном лугу, а живые готовились к смерти. Татары, охватившие русский отряд широкой дугой, постепенно подтягивали края, все уже и уже сжималась их удавочная петля. Когда они появились за спиной, Беклемишев протиснулся к Василию и закричал:

— Одолели нехристи, нету мочи! Бечь надо, покуда вовсе не сгинули!

Василий, тяжело хватая воздух, посмотрел на него бессмысленным взглядом — он только что вырвался из тесного клубка окруживших врагов. Его щека была рассечена сабельным ударом.

— Бечь, говорю, надо! — снова крикнул Беклемишев. — Казна государская при мне, неужто поганым оставлять?

— Эх, воевода! Жил скаредно, так хоть помри праведно! — ответил ему Василий и снова ринулся в бой.

Мало, ох как мало оставалось русских воинов, но они, сбившись в горстку, продолжали разить наседавших врагов. Уже не поднималась истолченная в пыль земля, ибо была она обильно полита кровью. Уже с трудом находилось место для конских копыт, а Ока выплескивала на берег все новые сотни. Беклемишев в последний раз посмотрел назад, пытаясь отыскать путь к спасительному бегству, но там уже плотной стеной встали татары, а за их спинами росло и стремительно приближалось пыльное облако от нового войска. Беклемишев закрыл глаза.

— Все упование мое на тя возлагаю, угодниче божий Михайло. Сохрани мя под дланью своею, — прошептал он и упал в отчаянии на конскую шею.

Страшно сшиблись две конские лавины. Заржали озверевшие лошади, дико закричали люди, зазвенела острая сталь. Сомкнувшееся кольцо татарского войска было внезапно прорублено пришедшими на подмогу людьми из полка Верейского князя. Предупрежденные Матвеем, они бросились на спасение своего княжича и поспели в самое нужное время. Их неожиданный приход был таким чудом, что оказался достойным упоминания в скупых русских летописях… Великая река стремительно понесла в своих водах отборные сотни передового ордынского тумена, и темник Турай, перестав гнать в воду свое поредевшее войско, приказал готовиться к основательной переправе.

Глава 10

В ЗАПАДНЕ

От войска русского гонцы

Во все помчалися концы,

Зовут бояр и их людей

На славный пир, на пир мечей!

М. Ю. Лермонтов. «Боярин Орша»

Темнее тучи сидел Ахмат на своем походном златокованом троне. В белой ханской юрте, где было светло даже в сумерки, стояло мрачное предгрозье. Гнев повелителя лежал железным грузом на плечах царедворцев. Они недвижно застыли, боясь произвести малейший шум. Из присутствующих вольнее всего вела себя огненно-рыжая кошка, которая беспечно разлеглась у ханских ног и сладко урчала.

— Темир! — хрипло окликнул Ахмат своего любимца. — Есть ли вести от Муртазы?

— О повелитель! Почтенный Муртаза пять дней назад сообщил, что королевское войско собирается под Рославлем. С тех пор от него не было вестей.

— Где этот Рославль?

— Отсюда в четырех переходах на закат, повелитель.

— Мы покрыли за это время сотни верст, а они не могут стронуться с места, — проворчал Ахмат. — Может быть, их ноги растут не из положенного места, а?

Темир несмело хихикнул:

— Мой повелитель прав: аллах, создавая неверных, не наделил их проворством и решительностью…

Ахмат раздраженно махнул рукой:

— Пошли туда срочного гонца с наказом, что через три дня я жду прихода королевского войска в… — Корявый палец Ахмата ткнул в услужливо поднесенную Темиром карту Московского государства.

— Я-ро-сла-вец, — медленно прочитал Темир.

— Да, — кивнул Ахмат и вопросительно глянул на откинутый полог юрты.

— Они ожидают твоего слова, повелитель, — уловил его взгляд Темир.

Вызванные Ахматом мирза Турай и князь Айдар, руководивший осадой Алексина, стояли на коленях в пятидесяти шагах от ханской юрты. Их оружие было сложено на расстоянии брошенного камня. Условия военного быта обычно упрощали отношения с ханом, но в гневе он не допускал вольностей и требовал строгого соблюдения правил. Унижение продолжалось уже довольно долго, наконец Ахмат вышел из юрты и подал знак Тураю. Тот привстал с колен, приблизился к хану и распростерся перед ним.

— Где твой тумен, мирза? — тихо спросил Ахмат.

— Он готовится к переправе, великий хан, — ответил Турай трясущимися губами. — Мы не смогли закрепиться на том берегу: к русским подошло большое свежее войско.

— Большое войско?! — вскрикнул Ахмат. — Откуда оно взялось? Иван со своими силами далеко, тебя испугала жалкая свора бездомных собак! Ты… ты…

— Пощади, великий хан, — чуть слышно проговорил Турай. — Я уже сейчас был бы за Окой, но переправе мешают вылазки русских из крепости…

Ахмат резко повернулся к Айдару и поманил его.

— Ты принес мне ключи от крепости, Айдар?! — зловеще спросил он, когда тот приблизился.

— Мой повелитель-хан! В крепости оказалось много ратников, и первый приступ она выдержала.

— Что же ты думаешь делать?! — Голос хана стал сиплым от затаенного гнева.

— Дай мне еще немного времена, мой повелитель-хан, и я смету крепость с лика земли. Мы уже устанавливаем вокруг нее большие пороки[65], а к вечеру отыним крепостные стены. Я укрою за тыном своих людей, и они будут бить оттуда ночь и день, пока город не станет горстью пыли. Я принесу тебе эту горсть не позднее завтрашнего вечера.

— А-а! Трусливая баба! — дико вскрикнул Ахмат. — Это ты можешь сидеть под деревом, ожидая, пока яблоко упадет тебе прямо в рот! У меня на такое нет времени. Я обошел русское войско, а теперь оно из-за твоего сидения может прийти сюда и помешать мне соединиться с королем…

— Но, мой повелитель-хан, русские залили всю округу огнем! Он него погибло много моих людей. Завтра же я возьму крепость, не потеряв ни одного человека…

— Мне нет дела до твоих людей, болван! — яростно воскликнул Ахмат. — Время! Время! Время! Чем мне вбить это в твою пустую башку? — Ахмат стал озираться, словно бы ища, чем можно выполнить свое намерение. Глаза его готовы были выскочить из орбит, ноздри трепетали, в уголках рта появилась белая пена.

Айдар сжался и втянул голову в плечи. В это время из юрты вышла рыжая кошка, она потянулась и, подошедши к Ахмату, стала тереться об его ногу.

— Время! Время! — как бы в беспамятстве повторял он, потом перевел взгляд на животное и вдруг, резко наклонившись, схватил кошку за заднюю лапу. Та пронзительно вскрикнула и, изогнувшись, царапнула повелителя Золотой Орды. Ахмат издал вопль и, поймав вторую лапу, изо всех сил рванул руками. Раздался душераздирающий кошачий визг. Во все стороны брызнула кровь. Ахмат отбросил две дергающиеся половинки тела несчастного животного и протянул окровавленные руки Айдару. — Если до заката солнца ты не войдешь в крепость, с тобой будет то же самое, — неожиданно тихо сказал он. — Иди…

Айдар стал отползать в сторону — дрожащие ноги не держали его…

Великий князь, оставив коломенское войско под началом Оболенского-Стриги, двигался во главе пятитысячного отряда в западном направлении. По пути он сделал остановку в Серпухове, там его встретила весть о битве под Алексином и разгроме передовых татар, пытавшихся переправиться через Оку.

В великокняжеской ставке царил радостный настрой, воеводы рвались в бой. Князь Андрей, который после ухода под Алексин своего брата Юрия недвижно сидел в Серпухове и томился в вынужденном безделье, предлагал спешно идти за Оку и ударить в спину Ахмату.

Другие воеводы не были столь решительными, но все они убеждали великого князя стянуть войска к месту татарской переправы и помочь защитникам Алексина.

Патрикеев, помня об указаниях великого князя, одергивал их:

— Алексин отдан царевичу Латифу, пусть он его сам и защищает.

Воеводы распалились пуще:

— Теперь на Ахматовом пути важная кочка должна дыбиться, а тута цельный город встал и дорогу загородил — как ему не помочь? Не было такого на Руси, чтобы братьев своих в беде кидать, али ныне все по-другому?

Патрикеев знал, в чей огород летят камни, и опасливо посматривал на великого князя. Тот, по обыкновению, отмалчивался и, лишь когда камни слишком потяжелели, распустил воевод, а Патрикееву сказал:

— Многовато здесь петухов топчется. Развел бы ты их, Иван Юрьич, по разным сторонам… — Великий князь стал тыкать перстом по разостланной хартии.

— Врастяг, значит, войско наше будем держать? — вздохнул Патрикеев. — В кулаке-то бы оно сильнее вышло.

— Удивляюсь я вам: воеводы, а на войну, как на кулачные потешки, смотрите… У Ахмата войско не в пример подвижней нашего — живо обойдет, коли все в куче стоять будем! Нешто забыл про Коломну? Вот и пиши: сюда Данилу Холмского, сюда Челяднина, сюда царевича Даньяра, сюда Акинфова, а сюда сам ехай. И людишек всем подкинь, тыщ по десять.

— Да отколе же взять столько? — изумился Патрикеев.

— То не твоя забота, пиши: здеся тридцать тыщ да здесь сорок — так вот всю границу и загородим.

Патрикеев старательно вписывал на карте цифры и имена. Тонкое гусиное перо вертелось юлой в его больших пальцах, громко скрипело и брызгало. Наконец оно извергло огромную кляксу, покрывшую под собой Тарусу с двадцатитысячным войском. Великий князь взглянул на его ручищи и вздохнул:

— Эх, Юрьич, носы тебе кровянить небось сподручнее? Ну-ну, вели кому-то из писцов перебелить хартию. И вот что, пошли гонцов к западным князьям, пусть все не мешкая идут к Рославлю, вот сюда, и меня там поджидают. Бог даст, сам вскорости там буду и войска тыщ сорок с собой приведу, тож на хартии этой отметь… Ну и отряди в Алексин тыщи две-три… Наших не трогай, а возьми от служивых татар, хоть от Мустафы. Он недавно к нам на службу принят, вот и скажи, что хочу его в деле проверить…

После ухода Патрикеева Иван Васильевич говорил о разных тайных делах сначала с Хованским, а потом послал за Латифом. Царевич вошел, веселый и беспечный. Он сказал положенные слова привета, Иван Васильевич кивнул и спросил через толмача, слышал ли царевич про битву под Алексином. Латиф пожал плечами — это были вести из другого мира, с которым он предпочитал сталкиваться как можно реже.

— Ты свой город на разграбление оставил, а теперь знать о нем ничего не хочешь! — осердился великий князь.

— Я оставил там часть своих людей и хочу знать, что с ними, но… — Латиф помедлил, — ты взял меня для более важного дела, чем защита какого-то городишка.

Иван Васильевич помолчал: дело, которое он собирался поручить Латифу, было действительно куда более важным.

— Я наслышан о твоей беспутной жизни, — наконец сказал он. — Думаю, что пора тебе заняться делами, более пристойными твоего сана.

— Приказывай, мой господин, — отозвался Латиф, — я готов исполнить твое желание, особенно если вознаграждение будет соответствовать степени пристойности…

— Чего же ты хочешь?

— Всего! Но буду довольствоваться тем, что ты мне предложишь.

— Золотоордынского трона будет довольно?

— Это высокая награда, — поклонился Латиф. — Что я должен сделать?

Великий князь пытливо глянул на царевича:

— Мною послан отряд на разграбление Сарая. Ахмат далече, и трон может достаться тому, кто поспеет к нему первым.

Оживление Латифа сразу же исчезло.

— Мне нужно ехать в Сарай? — нерешительно спросил он. — Это опасно, мой господин. У Ахмата большое войско, и оно еще не разгромлено тобой. Нет, я не смею совать голову в пасть грязному шакалу…

— Ты хочешь все и ничего не смеешь, — усмехнулся великий князь. — Что ж, найдем другого человека. У царевича Мустафы меньше прав, но больше решимости! Так ведь? — обратился он к вошедшему Хованскому.

— Так, государь, — ответствовал тот. — Мустафа только что высказал желание взять богатства Золотой Орды и весь ханский гарем…

По лицу Латифа прошла смутная тревога. Он был доволен своим нынешним положением, дававшим много удовольствий — и почти никаких забот, и готов был мириться с ним до скончания века. Однако в случае успеха Мустафы московский государь потеряет к Латифу всякий интерес, его попросту отбросят в сторону, как отслужившую старую вещь. Наконец благоразумие взяло верх над нерешительностью.

— Ладно, я согласен, — тихо сказал он. — Но как мне свершить требуемое?

— Ты получишь все, что нужно. Хованский обеспечит тебе путь следования, обговоришь с ним подробности. Что еще? — спросил великий князь, заметив, как замялся Латиф.

— Я говорил уже, что оставил часть своих людей в Алексине, некоторых мне будет не хватать. У нас говорят: сильный борец должен иметь крепкую спину.

— Я дам тебе храбрых воинов и, если желаешь, пошлю вдогон тех, кто тебе необходим.

— Отпиши в крепость, царевич, — протянул Хованский лист бумаги, — мы пошлем быстрых гонцов, и на рассвете твои люди уже отправятся в путь.

Латиф написал несколько слов и приложил свою печатку.

— Пока за твоей спиной московский государь, она будет крепкой, — напутствовал его великий князь. — Крепи лучше свои руки, Латиф: золотоордынский трон — нелегкая ноша…

Небольшой городок не мог вместить всех ратников, и они заполнили серпуховские окрестности. Ночью весь берег Оки был расцвечен кострами. Сидели ополченцы с недальних мест, одетые кто во что горазд, и разный служивый люд из Переяславля и Суздаля, Владимира и Ростова, Юрьева и Дмитрова, Радонежа и Звенигорода — из всех славных восточных и северных русских городов. Говорили о первых нынешних победах над басурманами и вспоминали победы давних лет. Горели нетерпением скорее встретиться с врагом, ругали за медлительность воевод. Для многих пошел уже третий месяц походной жизни, а в ратном деле им быть еще не довелось. Особенно досадовали ополченцы, не привыкшие к безделью в страдную пору. Земля, будто стремясь восполнить прошлогодний недород, разродилась невиданным урожаем: никли тяжелые колосья, налитые спелым зерном, у деревьев ломались ветви от обильных плодов, но рабочие мужицкие руки были заняты рогатинами и топорами. Русский человек особой почтительностью к властям никогда не отличался, а в бездельном ожидании язык развязывался даже у самых робких. Доставалось всем: начинали, как водится, с кашеваров, а кончали князьями. Теми самыми князьями, за которыми они завтра без раздумий пойдут в битву, а случится, и закроют их своей грудью от вражеской стрелы. Сейчас же и у костров, и в сараях, и в избах похвальных речей звучало немного.

Просторная изба серпуховских богомазов была на эту ночь отдана великокняжеским писцам. Здесь писались созывные грамоты и ложились на бумагу указания государя, с тем чтобы сразу же полететь с быстрыми гонцами в разные края московской земли. Уж давно стемнело, и многие улеглись спать, утомленные хлопотной службой. За широким столом трудились лишь двое, составлявшие по приказу Патрикеева ратную хартию для великого князя. Было тихо, негромко всхрапывали спящие, да ворочался на печи один из богомазов, оставленный в избе по причине своей ветхости и хворобы. Он несколько раз пытался начать разговор, но писцы работали молча. Наконец старик не выдержал, сполз с печи и, подошедши к столу, стал смотреть на работу.

— Чудеса, — покачал он головой, — земля паша бескрайняя, а на одном листке уместилась.

— Ступай, ступай себе, — важно сказал молодой писец, — нам посторонний глаз не нужон.

— Оставь, Митрий, — отозвался другой, постарше, — он, поди, и не видит ничаво.

— Во и неправый ты, милок! — обрадовался старик тому, что на него обратили внимание. — Глаза у меня еще вострые, у рук трус большой — это вот да, раньше-то такая твердь в руке была, что все прориси иконные только я и делал, теперь же трясутся, окаянные, а глаз еще вострый…

— Ну и что же ты видишь своим вострым глазом? — перебил Митрий говорливого старика.

— Крючки зрю, цифири, буквицы разны, а вот души не вижу…

— Чего-о? — протянул писец и хохотнул: — Это тебе не икона, а хартия ратная, ей не душа, а верность нужна! Понял?

— Ну не скажи, — заспорил старик, — в кажном деле душа мастера пребывать должна: и в святом лике, и в малой одежной складке.

— Это в иконе, а в хартии как душу показать?

— Цветом, цветом, милок, в ем вся душа. Красный цвет — горячий, быстрый, синий — холодный, льдистый, зеленый — спокойный, глазолюбный, ну а черный, известно, — печальный, злобный. И в совокуплении много иных цветов получить можно: соедини, скажем, зеленый с красным, получишь охряной — золотистый, радостный…

— Погодь балаболить! — оборвал старика писец. — Зачем это для нашего хартийного дела?

— Как зачем? — всплеснул руками старик. — Кто у вас под Рославлем прописан? Князь Данила Холмский! Почему черным? Он красным должон писаться! Под Калугой сам Патрикей Иван — большой хитрован, в ем все цвета перемешаны, — его белым нужно метить. А под Алексином князь Юрий Васильич, надежа наша: князь Юрья исправит землю от ворья. Его б золотом прописать, да болезнь черная беднягу точит, а чернь с охрой коричноту даст. Рядом с им Челяднин, в двух ликах един: Петр вперед идет, Федорыч назад тянет, а сам Петр Федорыч ни с места, энтого синим малюйте. Тута, у нас в Серпухове, Андрей, горячий князек: девок наших в малинниках щупает, а сам себе на уме, для него красный цвет с синим мешать надо, как раз малиновый и выйдет. В Кашире — вальяжный боярин Федор Акинфов, энтот весь в прозелени должен быть. В Коломне — князь Оболенский-Стрига, дед его своих дружинников самолично под горшок стриг, а внучек головы врагам стрижет, его б я поохрил кругом. Татарских же князей черными оставьте, они хоша на службе у великого князя состоят, но веры моей им нету. Теперя поняли, что может цвет наделать? А то еще слыхал я про благовонные краски: кажная свою воню навроде цветка имеет. Ежели и это присовокупить…

— Ну будя, заговорил вконец! — не выдержал старший. — Ступай себе на печь и мешай там цвета со своими вонями, а нам дело кончать надоть.

Старик отошел, обиженный. Он взгромоздился на свою лежанку, и вскоре дремота одолела его. Снилась ему приокская земля, покрытая июньским разноцветьем, цветы благоухали, говорили неясными голосами и водили хороводы. Когда он очнулся, лучины уже догорели. Пол и стены избы были исчерчены лунными полосами. Слабый мерцающий свет выделял из мрака тела спавших. Старик напрягся зрением, разыскивая своих знакомцев, но не нашел и собирался было досматривать свой диковинный сон, как вдруг ему почудился слабый приглушенный стон. Он прислушался — стон шел откуда-то из-под стола, — спустился с печи и стал осторожно шарить руками. Под столом лежал и стонал связанный человек! Старик начал тормошить его и попытался ослабить путы, по это оказалось непосильным для слабых, трясущихся рук. Убедившись в тщетности своих попыток, он разбудил спавших. Засветился огонь, из-под стола извлекли двух связанных писцов, с кляпами во рту. Первым очухался Митрий, он растерянно захлопал белесыми ресницами и наконец медленно заговорил:

— Мы хартию великому князю работали… вдруг со двери ветром дыхнуло… глядь — а тама басурмане… Я на ноги, тута меня по черепку как жахнули… боле и не упомню…

— А хартия где? — спросил старик богомаз.

— Тута лежала, — показал Митрий на чистый стол.

Поиски оказались напрасными, карта бесследно исчезла.

Когда Патрикееву донесли о пропаже ратной хартии, он не на шутку испугался: случалось, что за такое дело главный воевода строго наказывался. Он распорядился немедленно поднять всех на ноги и начать поиски. Русский стан озарился огнями. Разбуженный начатой суматохой, великий князь послал за Патрикеевым.

— Беда, государь! — испуганно доложил тот. — Пропала хартия, которую я по твоему слову в перебел отдал.

Писцы показывают на татарских лазутчиков, поиски начаты, но…

— Хорошо же ты службу наладил, воевода, — сдвинул брови великий князь, — еще хорошо, что самого вместях с этой хартией не стащили! Всех виновных — в колодки и на судную площадь! А тебя судить погожу до времени… Поднимай людей, пойдем великим торопом к Рославлю, вот там я на тебя и посмотрю…

Алексинская крепость и ее ближние окрестности были окутаны едким дымом. Огонь медленно крался по земле и, как огромный сытый зверь, лениво обнюхивал и лизал лежащие на пути человеческие тела, приступный примет, оружие, башни и крепостные стены. Все это искрилось и чадило, лишь кое-где вспыхивали костры: загоралось одинокое дерево или брошенное бревно. Защитники обмывали и перевязывали раны, убирали убитых, делили скудный ратный припас. Из края в край крепости бодро и неутомимо вышагивал слепой старец вместе с приставленным к нему могучим воином.

— Мужайтесь, люди, а не ужасайтесь, видя такой свой изрон! — призывал он. — У басурман похабных и того более: где бывают рати великие, там ложатся трупы многие. И от наших рук малых срамота и укоризна им еще большие будут. Ныне их рати в полях у нас ревут и славятся, а завтра будут у них вместо игор горести лютые и плачи многие. Пусть топере отягчали мы от тяжких ран, но мы люди божьи, надежа у нас вся на бога, и матерь божью богородицу, и на иных угодников, и на государя нашего, и на товарищей своих, что нас выручат. А придется смерть принять до времени, так умрем не в ямах, а на стенах, чтоб учинилась нам по смерти слава вечная от государя московского и всех христиан православных!..

В татарском стане шло приготовление к новому приступу. Князь Айдар приказал раскинуть свой светлый шатер на недальнем подступе, на этот раз он решил сам идти в рядах осаждающих и одним из первых ворваться в крепость. Рядом завершалась сборка двух осадных камнеметов. В три часа пополудни Айдар приказал дать пристрелочный выстрел. Камнемет зарядили бочонком, который наполнили головами окрестных жителей, тех, что не успели скрыться и попали под руку рассвирепевшим татарам. Бочонок упал на городской площади, далеко раскидав свою страшную начинку. В сопроводительном ярлыке, запрятанном в кожаном мешочке, говорилось: «Жители города! Кому прок в вашей бесцельной гибели? Ни вам славы, ни нам чести. Великому хану Ахмату, обладателю многих государств и орд, не пристало биться с разным дерьмовым сбродом, а угодно ему было схватить царевича Латифа и наказать своего московского данника князя Ивана. Но Латиф бежал, а Иван далеко и не спешит к вам на помощь. Сдавайтесь на милость хана, он не сделает вам зла, но оставит жизни. Коли же будете упорствовать, сожжем город, окромя одной стены, а к стене той все ваши глупые головы прибьем за уши и жен с детишками прибьем, чтоб не было от вас, дураков, ни племени, ни семени».

Прочитал этот ярлык осадный воевода Лука и поглядел на разбросанные по площади мертвые головы.

— Какой ответ дадим головорезам?

— Дык от дерьма и ответ дерьмовый! — воскликнул оказавшийся рядом Данилка. — Дозволь им по-нашенски ответить.

Нацелили крепостной камнемет, снарядили его бочкой, наполненной в отхожей яме, и стрельнули, да так удачно, что половину айдаровского шатра окатили. Вскоре в татарском стане загремели трубы, и воины стали строиться в боевые порядки. Призванные на крепостные стены алексинцы удивились, видя, что первые ряды татарского войска были заняты конниками. Много они наслышались о проворстве, выносливости и выучке татарских лошадей, но, чтоб применяли их для крепостного взятия, такого еще не бывало. Разобрались поредевшие защитники по боевым местам, осенились крестным знамением и стали ждать.

Вот возволочились стяги, объявлявшие о начале приступа, и ударили вражеские камнеметы. На этот раз их снарядили котлами с горящей смолой. Два огненных шара прочертили в небе черный дымовой след и упали за крепостной оградой: один — на пустыре, где были сделаны закуты для скота, а другой — на воеводском подворье. Устремился вперед, рассыпавшись веером, первый ряд татарских конников, за каждым струился сизый дымок. Крепостные пушки молчали: оставалось всего несколько зарядов, их было жалко тратить для стрельбы по редкому строю. Всадники осадили коней у рва и, выстрелив из луков, помчались обратно. Стрелы гулко застучали по крепостным постройкам, на каждую был намотан тлеющий, пропитанный бараньим салом жгут. Зачадили крепостные стены, ставшие похожими на поставленные стоймя бороны. А на смену первому уж накатился второй ряд конников, и пошла бесконечная круговерть.

В крепости то тут, то там занимались пожары, многие защитники вынуждены были оставить свои места и начать борьбу с огнем. Горели две церкви, чьи шатровые крыши были сплошь утыканы огненосными стрелами, пылали крепостные ворота и многие дома. Татарские конники, свершивши свое дело, уступили место городоемцам и пешему люду. Последний раз рявкнули крепостные пушки, расстреляв весь припас, защитники выпустили последние стрелы. Стены быстро обросли осадными лестницами, боевые площадки заполнились осаждающими. Против них стали грудью рабочие артели. Орудия их мирного труда превратились в грозное боевое оружие. Свистели длинные топоры лесорубов, рассекая пополам вражеские тела, ухали молоты кузнецов, вбивая татарские головы в животы своих владельцев, шелестели и глухо шмякались привязанные к ремням гири торговцев, впрочем, им чаще доводилось взвешивать врага на костяном безмене с помощью дюжих русских кулаков.

Архип орудовал двумя плотницкими топорами, пока ему не отсекли правую кисть. Он прижал к себе кровавую культю и продолжал работать левой рукой. Когда же в его грудь вонзилось копье, он нашел силы еще дважды поднять топор, чтоб обрубить ратовье…

Ловко бился воин, водивший слепца из Мценска. Многие раны покрывали его тело, но он продолжал неутомимо вздымать свой огромный меч, пока не истек кровью. Слепец, лишившись своего провожатого, затаился на краю боевой площадки. Когда мимо него пробегал татарский багадур, он с неожиданной силой обхватил его и прыгнул на копья толпившихся внизу врагов. И потом еще не раз потерявшие силы от ран горожане хватались за наступавших и сволакивали их вместе с собой со стен в бушующее пламя.

От высокого огня распались и рухнули крепостные ворота, обнажив свой железный остов, в образовавшийся проем хлынуло татарское войско, возглавляемое самим князем Айдаром. Князь торопился, ибо солнце уже закатилось — и угроза Ахмата могла оказаться не пустой.

Лука, собрав вокруг себя ратников, встал напротив проема и встретил прорвавшегося врага. Его огромная палица, со свистом рассекая воздух, разбивала вдребезги вражеские головы. Вокруг росла гора мертвых тел. Ратники, тесно сомкнувшись вокруг осадного воеводы, стояли несокрушимо — место павшего тут же занималось новым бойцом. Но напор был силен, и живая стена русских воинов все более сужалась. Лука, заметив татарского предводителя, стал приближаться к нему, ничто не могло сдержать его таранного хода. Айдар попытался повернуть вспять, но теснота свалки не пустила его.

— Десять золотых тому, кто разобьет этот калган! — крикнул он, указывая на голову Луки.

Засвистели стрелы, взвились арканы, однако доспехи и ратники хорошо защищали осадного воеводу, лишь от одного брошенного сзади аркана не удалось им уберечь его: сотник Азям в надежде на ханское прощение ответил на призыв Айдара предательским броском. Лука уже занес свою палицу, когда ощутил резкий рывок. Он еще мог бы освободиться, полоснув ножом по стягивающей горло тонкой шелковой бечеве, но рядом мелькнуло испуганное лицо татарского князя, и Лука обрушил на него страшный удар. Череп Айдара разлетелся на мелкие куски, а Лука туго затянул на своей шее удавочную петлю. Воспользовавшись остановкой, ринулись вперед татары, налетели, словно навозные мухи, и изрубили Луку в куски.

С гибелью осадного воеводы сплошная оборона крепости распалась на отдельные очаги. Живые продолжали разить врага, о сдаче никто не помышлял, да и татары, разъяренные непокорностью алексинцев, не брали пленных. Получивший несколько ран Данилка с трудом добрался до крепостных закутов и выпустил испуганных бушующим огнем животных. Лошади, коровы, свиньи, козы, овцы заметались по пожарищу, сбивая, топча и калеча заполнивших крепость врагов. В разных концах ее то и дело раздавался звон железа — защитники дорого продавали свои жизни. Стычки закончились лишь далеко за полночь.

На рассвете в крепость, превращенную в дымящиеся руины, въехал хан Ахмат. Его конь пугливо вздрагивал, наступая на мертвые тела. Татар среди них было куда больше, чем защитников, и хан грозно хмурил свое лицо.

— Мне говорили, что в крепости много русских ратников, — обратился он к окружавшим царедворцам. — Куда же они подевались?

— О повелитель! Они, должно быть, сгорели в огне, который аллах ниспослал на неверных! — ответили ему.

— Если они стали пеплом, кто же тогда поразил этих? — указал Ахмат на тела своих воинов. — Соберите мне пленников, я хочу говорить с ними.

Вскоре на пепелище вытолкнули несколько десятков защитников, большинство из них были ранены и едва держались на ногах.

— На колени! — последовал грозный приказ.

Однако выполнили его лишь несколько человек. Тогда выскочил вперед сотник Азям.

— Дозволь научить их почтительности, великий хан?! — с радостной готовностью выкрикнул он и после едва заметного кивка ханской головы бросился подрезать сухожилия на ногах пленных. Те стали с проклятиями валиться на землю.

— Откуда такой прыткий?! — удивился Ахмат.

Ему объяснили. Хан с брезгливой гримасой остановил Азяма.

— Кто такой? — подъехал он к стоявшему впереди старцу.

— Лунев, кузнецкий голова, — ответил тот, смело взглянув на хана.

— Сколь было вас в крепости?

— Маловато, зато и стояли мало, — горько вздохнул старик. — Но рядом — рати бессчетные, аки море колеблющееся, — кивнул он на другой берег Оки, — те и за себя, и за нас постоят.

Азям перевел смелую речь, а от себя добавил:

— Было их тыщи две, великий хан, окромя жен и детишек, которых они тайно с крепости вывели.

— Куда же?

— А туда, куда твое басурманское поганство николи не ступывало и не ступит! — ответил Лунев.

— Скажи им, что я велю с каждого содрать кожу, пока они не укажут это место, — сказал хан Азяму.

— А ты, грязный ублюдок, скажи своему хану, что мы не из пужливых. Один евонный князь уже грозился снять с нас кровавые зипуны, да только даром он их с наших плеч не имывал! Вишь, сколь навалили, и сам князь где-сь валяется…

— Мне надоел этот болтливый старик! — вскричал Ахмат. — Заткните ему глотку!

Азям подскочил и в один миг перерезал горло Луневу.

— И с вами то же будет! — пригрозил он остальным.

— Помилуй, великий хан! — раздался отчаянный голос, один из пленников пытался выбраться вперед.

Стражники стали расталкивать преградивших ему дорогу и наконец извлекли из толпы монаха Феофила.

— Я… я указую, — бормотал он в страхе, все еще прикрывая руками голову от пинков. — Тама и богачество ихнее, и дарохранительницы святые… Я указую…

— Ты получить жизнь, если сделаешь, как говоришь, — сказал Ахмат. — Давай же иди!

Феофил побежал к приокской круче. За ним двинулись воины — сначала несколько, но когда разнеслась весть о спрятанных в тайнике богатствах, их число стало быстро расти. Феофил подвел татар к огромному камню, прикрывавшему небольшой вход в пещеру. Они с трудом отвалили его и бросились в открывшийся проем.

В большой пещере, едва озаренной факельным светом, перед иконой святой богородицы молились женщины и дети. Гулкие своды усиливали немощный голос священника:

— Чистая и благословенная мати господа вышнего! Заступи всех нас, напастью и скорбью обремененных, молящихся тебе умильного душою и сокрушенным сердцем. Даруй нам избавление от нынешних зол и спаси, ты бо еси божественный покров рабам твоим…

Молящиеся, казалось, не обратили внимания на татар, только громче зазвучали слова припева:

— На тебя надеемся, тобою хвалимся, пресвятая богородица, спаси нас!

Азям оттолкнул священника, встал на его место и крикнул:

— Хан Ахмат отдал нам ваши жизни. Но вы можете выкупить их, если укажете, где спрятано золото.

— Не верьте им, не отдавайте святых даров в руки поганых на поругание! — закричал священник и упал с разбитой головой.

— Под твою милость прибегаем, матерь божья, молений наших не презри в скорбях! — продолжал звучать хор.

Женщины свято верили в заступничество богородицы: ведь в церковном сосуде, спрятанном среди прочих богатств, хранился жемчуг с ее нетленной ризы. Отдать его — значит навеки лишиться могучего покровительства, не было среди них ни одной, кто бы смог пойти на такое святотатство.

Татары бросились в поиски, пещера озарилась огнями, но золота не находили. Тогда они, разъяренные упрямством женщин и тщетностью своих поисков, стали крушить всех и вся вокруг. Пощады не было ни старому, ни малому. Младенцам разбивали головы о камни, матерям, пытавшимся прикрыть своих детей, обрубали руки, старух сталкивали в глубокую расщелину, и вскоре вся она наполнилась шевелящимися, стонущими телами. В бочонок, где искали золото, а нашли смолу, стали окунать женские волосы, а потом поджигать их. Несчастные метались живыми факелами, крича и стеная.

Наконец тех, кто еще мог двигаться, вытолкнули из пещеры.

Стоявший у входа Феофил истово закрестился, испугавшись их страшного вида: женщины шли, забрызганные кровью, едва прикрытые тлеющими лохмотьями, с широко раскрытыми безумными глазами. Одна из них, у которой на глазах убили сына, подошла совсем близко к монаху, ее лицо было бездумной, мертвой маской.

— Помилуй нас, господи, посети и исцели немощи наши, — привычно пробормотал он и поднял руку для благословения.

В женских глазах мелькнуло подобие разума — несчастная догадалась, кто выдал врагу место их укрытия, и тогда она с неудержимой силой вцепилась в Феофила. Ее поддержали другие, всю свою боль и отчаяние старались выместить они на гнусном предателе. Татары поначалу хотели унять их, но потом отошли в сторону и стояли, потешаясь. Феофил грозил божьей карой, молил о пощаде и затих. Подошел татарин, схватил его за ногу и сбросил с кручи — у шакала не бывает могилы.

А потом всех оставшихся в живых алексинцев — и мужчин, и женщин, и детей — спустили вниз к реке и стали рубить им головы. Утром по воде слышно далеко, слышали их плач и стоявшие на другом берегу ратники. Слышали и плакали сами от гнева и своего бессилия…

Так погиб безвестный русский город, загородив собой все Московское государство. Мудрое мужество простых людей сорвало хитроумную задумку Ахмата: задержка орды под Алексином позволила переместить русские силы к направлению главного удара и прочно загородить дорогу орде…

Хан молча наблюдал с высоты за казнью алексинцев, когда к нему подъехал князь Темир и встревоженно доложил о попавшем в их руки гонце, при котором оказалось письмо царевича Латифа.

— Что пишет этот нечестивец? — спросил Ахмат.

— Он пишет, что идет грабить Сарай, и приказывает сотнику Азяму следовать за собой.

— Ложь! Ложь! Ложь! — выкрикнул, словно пролаял, Ахмат. — И письмо подложное!

— Сотник признал руку Латифа… Потом, у нас и раньше были вести, что в Казани копятся силы для разорения твоего города… — Темир замолчал, не решаясь больше противоречить хану.

— Где этот сотник?

Азям распростерся перед Ахматом.

— Что ты знаешь о желании Латифа захватить нашу столицу?

— Ничего, великий хан. Желания царевича никогда не поднимались выше женских шальвар…

— А это чья рука? — указал Ахмат на письмо.

— Царевича Латифа, великий хан…

Ахмат пристально посмотрел на Азяма.

— У этого пса лживый и наглый взгляд, — сказал он, повернувшись к своим нукерам.

Те научились быстро понимать и исполнять волю своего повелителя — через мгновение тело Азяма уже летело с приокской кручи.

— Кто еще остался живым из сидевших в крепости?! — громко спросил Ахмат.

— Аллах покарал всех до одного! — услышал он в ответ.

— Турай! Теперь тебе ничто не помешает переправиться через Оку и разбить русское войско? Поспеши, я жду от тебя хороших и скорых вестей!

Стоявший наготове тумен Турая сразу же начал переправу. Поверхность реки заполнилась илотами, вязнями, бревнами и всем, что помогало держаться на воде. Русские стали осыпать переправлявшихся стрелами, но остановить такую лавину они не могли. Бой перекинулся на берег, ратники из полка воеводы Челяднина стойко встретили натиск передовых татар, остановив и сбросив их в реку. Но вот в берег ткнулся огромный плот, на котором стояли два десятка багадуров, закованные с головы до конских копыт в крепкую немецкую броню — подарок польского короля. С тяжелым грохотом сошли они на землю и железным тараном ударили по оборонявшимся. Ни стрела, ни сабля не брали их, они несокрушимо двигались вперед, расчищая место для подплывавших тысяч.

Вскоре на небольшом пятачке собрался почти весь тумен, огромная сжатая пружина татарского войска стала распрямляться и постепенно теснить русский полк.

Челяднин слал гонцов за подмогой, но князь Юрий Васильевич не спешил с нею, и полк продолжал отходить. В одном месте боевые порядки русских были прорваны, князь выслал полтысячи конников для закрытия бреши, однако они только замедлили движение тумена и стали отходить сами.

С высоты, где стоял Ахмат, было видно, как поднявшееся на другом берегу облако пыли все более удалялось от реки.

— Молодец Турай! — воскликнул хан. — Он сбил русские полки и теперь преследует их! Пора и другим туменам поддержать его! Идите и начинайте готовить орду к переправе!

Ахмат поспешил с приказом — русская рать отступала, но еще не была разгромлена. Турай стремительно мчался вдогон за русскими конниками, и казалось, вот-вот настигнет их. Но те резко свернули в сторону, и перед татарами неожиданно открылась лента Оки — она в этом месте делала широкую петлю. Растянутый по всей излучине тумен был внезапно атакован засадными полками. Русские, видевшие жестокую расправу с алексинцами, налетели с той самоотверженной отчаянностью, на которую бывает способен человек, оказавшийся перед смертельной опасностью. Никто из них не щадил себя, воеводы рубились в первых рядах, увлекая остальных. Несмотря на усиленную защиту, татары оказались вскоре прижатыми к реке. Здесь они и нашли свою гибель— русские пленных не брали, вырубили всех до одного. Так свершилось праведное отмщение, ибо говорят: «Кто заставляет других пить до дна чашу смертельного щербета, тот сам испробует горькой отравы».

Через некоторое время готовящиеся к переправе ордынцы стали примечать плывущие по Оке мертвые тела своих соплеменников. Когда те пошли целыми косяками, доложили Ахмату. Хан долго не мог поверить в случившееся, пока не увидел, как противоположный берег снова заполнился русскими ратями. «Аки море колеблющееся! — вроде бы так говорил тот пленный старик, — подумал Ахмат и неожиданно для себя успокоился. — Турай попался в капкан, как глупый стригунок, но он не последок в моем табуне. Я пошлю других, умудренных, они сумеют обойти русские капканы, надо только доподлинно выведать, где они расставлены». Он послал за главным хабаром[66].Тот пришел сияющий, как начищенный медный кумган, и радостно заговорил:

— О повелитель-хан! Воистину аллах распростер над тобой полу своего халата. К нам только что перебежало несколько служивых московских татар, из тех, что были посланы князем Иваном на защиту алексинской крепости. Они содрогнулись, узнав об ее участи, и направили свои сердца на путь благочестия…

— Сейчас не время намаза! — прервал его Ахмат. — Что мне за дело до трусливых перебежчиков?

— Но они пришли не с пустыми руками, им удалось выкрасть воинскую хартию, где указаны все русские силы. Вот посмотри, только вчера ее составили для московского князя, а ныне она уже перед тобой!

Хан вгляделся в карту. О, сколько сил выставлено с русской стороны — кружки, всюду кружки, и за каждым виделись ему многотысячные рати, подобные тем, что стояли сейчас перед ним на другом берегу. Нет, не просто стояли, кружки двигались, куда им велели стрелы. Вот один покатился к Рославлю — вызнал, выходит, Иван, где сбирается королевское войско? А другой катится вниз, к его столице, — неужто не лгал нечестивый Латиф? И еще несколько катятся сюда, чтобы преградить ему путь. Ахмат тряхнул головой, прогоняя наваждение.

— Не лжет ли эта хартия? — с надеждой спросил он.

— Она не солгала относительно здешних русских сил… — прозвучал осторожный ответ.

Ахмат надолго задумался и велел собирать малый курултай.

Это был самый черный день с тех пор, когда орда отправилась в поход. Прибыл долгожданный гонец от Казимира. Король учтиво справлялся о здоровье хана и желал ему долгих лет счастливого царствования. Затем, ссылаясь на неустройки в своем государстве и многочисленные набеги крымской орды, сокрушался, что не может выставить большое войско для войны с Москвою. Пять тысяч под Рославлем — это единственное, чем он сейчас располагает. Позже, когда Ахмат продвинется в глубь московских земель, он поддержит его крепким ударом и даже самолично возглавит поход…

— Жалкий трус! — воскликнул Ахмат. — Когда я продвинусь вглубь, то обойдусь и без его помощи. Глотает тот, кто кусает — так и передай своему королю! — напутствовал он гонца.

Ахмат бушевал — вероломство Казимира было непостижимо. Не он ли сам прислал к нему своего человека с предложением дружбы и унии против Москвы?

Согласно обоюдной договоренности хан прошел тысячеверстный путь и почти достиг королевских владений. Теперь же эта коронованная поганка боится сделать ему навстречу два шага, бормоча жалкие оправдания. Неустройки? У кого их нет в государстве! Крымская орда? Это стадо безмозглых баранов — тех же пяти тысяч хватило бы с лихвой для того, чтобы держать их в повиновении!

Ахмат мог только гадать об истинной причине предательства Казимира. Два месяца назад в ватиканской базилике состоялось заочное обручение Софии Палеолог с великим московским князем. 24 июня 1472 года, в день рождества Иоанна Предтечи, новобрачная двинулась из Рима в долгий путь к своему супругу Иоанну. Пышному выезду предшествовала рассылка папской энциклики ко всем католическим государям, по территории которых должна была проследовать новоиспеченная «королева русских». Сикст IV, один из вдохновителей этого брака, предписывал оказывать ей радушное гостеприимство и именем священного престола требовал глубокого уважения к ее новому сану. А польскому королю в ответ на просьбу великого князя, переданную с посольскими людьми, было предписано жить отныне дружно со своим восточным соседом, заключившим брак с «любезной дочерью апостольского престола и вступающим на праведную стезю». Мог ли примерный католический государь Казимир ослушаться папских указаний и пойти в этих условиях на открытую войну с Москвою!

Так рухнула надежда Ахмата на верного союзника. Он попытался осмыслить случившееся: пять тысяч рыцарей — это глупая насмешка. Против них, как показано в московской хартии, выставлено сорок тысяч русских во главе с самим Иваном. Стало быть, эта часть московской земли закрыта и для орды. А может быть, вернуться назад под Коломну? Мирза Альмет — храбрый темник и, должно быть, уже оседлал тамошние речные перелазы… Но нет, мирзу нужно спешно отсылать к Сараю — он сейчас ближе всех к нему. Тут уж пора свое кровное боронить. Много, ох как много в Орде охотников до ханского престола! Подобно черным грифам, кружат они, невидимые до поры человеческому глазу. И лишь стоит оступиться, как стремглав бросаются на лежащего, превращая его в груду исклеванных костей…

Когда собрался курултай, у Ахмата еще не было определенного решения. Он объявил о послании Казимира и добавил, что намеченное под Ярославцем соединение ордынских и королевских войск потеряло смысл.

— Лук натянут и должен выстрелить, великий хан! — воскликнул один из военачальников. — Сегодня ты лишился только одной стрелы, а их в твоем колчане так много, что русские будут побиты и без короля-обманщика! Стреляй, и уже завтра аллах ниспошлет тебе победу!

— Если стрела не поразила цели, виновата не она, — осторожно проговорил другой.

— Ты хочешь сказать, что виноват стрелок?! — спокойно спросил Ахмат, но в наступившей тишине его голос прозвучал грозно.

— Нет, я хочу сказать, что цель оказалась слишком крепкой. У русских здесь тридцать тысяч, и с каждым часом к ним подходят новые силы. Мог ли справиться с ними один тумен?

— Что же ты предлагаешь?

— Нужно идти в другое место, великий хан. Мы ходим быстрее русских и быстрее найдем более слабую цель.

Ахмат усмехнулся:

— Ты хочешь уподобиться вору, который бегает вокруг дувала в поисках дыры!

Присутствующие поддержали шутку вежливым смешком. Встал бекляре-бег Кулькон.

— О повелитель! Нам известно, что Иван хотел встретить тебя у Коломны с богатыми дарами, но аллаху было угодно развести вас в разные стороны. Может быть, теперь Иван захочет прийти сюда?

— И ты думаешь, его удастся сговорить?

— Худой мир лучше доброй ссоры — так говорят в Москве…

— Как же нам это сделать? Ведь если мы пошлем Ивану ярлык с предложением мира, он может расценить это как проявление нашей слабости.

— Великий хан! — подал свой слабый голос тщедушный имам. — Тебе нет нужды слать ярлык. Наши предки, обходясь с неверными, не тратили слов. Они посылали им стрелу и мешок. Если мешок возвращался с золотом, значит, неверные приклоняли свои колени — и им оставляли жизнь. Если же возвращалась стрела, то участь их была ужасна.

— Это был хороший обычай, — согласился Ахмат. — Позовите моего мухтасиба, он не любит возвращаться с пустыми мешками.

— Увы, мой повелитель, — хмуро сказал Кулькон, — твой верный мухтасиб готовится к встрече с аллахом. Страшная болезнь поразила его и часть обозного тумена.

— Что же это за болезнь?

— Наши лекари называют ее болезнью живота, но они не знают, как с ней бороться.

Ахмат рассмеялся:

— Не знают? Ну так я помогу им! Впервые после месяца голодной жизни люди уже несколько дней стоят на месте и отъедаются. Я вчера видел: у многих брюхо — что надутый пузырь. От обжорства пришла эта болезнь, и она уйдет сама, когда я снова посажу войско на полуголодный корм. Так и передай нашим лекарям!

Однако Кулькон трудно сворачивал с избранного пути.

— Ты мудро рассудил, повелитель, но это другая болезнь. Она разжижает внутренние органы, делая их похожими на талый лед. Когда те становятся совсем жидкими, они изливаются из тела, и человек умирает. Уже умерло несколько десятков из обозного тумена, и еще столько же готовы предстать перед аллахом.

— Ладно! — нетерпеливо оборвал его Ахмат. — Мы сейчас сами пройдем к недужным и посмотрим на эту болезнь. А пока, бекляре-бег, отправь нашего человека к Ивану, и пусть завтра же он вернется сюда с полным мешком!

Спустя некоторое время хан и его советчики подъезжали к лечебному стану. Это была открытая площадка, граница которой обозначалась кострами. Переступать ее запрещалось под страхом смерти. Для въезда и выезда служил длинный огненный переход — считалось, что прошедший сквозь огонь очищается от смертельной хворобы. Площадку заполняли стонущие и корчащиеся в муках люди. Большей частью они были предоставлены самим себе, ибо слуг для ухода за живыми не хватало. Лишь когда мучения кончались и больной затихал, подходил кто-либо, зацеплял его крюком и тащил к середине площадки, где пылал огромный костер. Несколько пленников длинными шестами передвигали умерших к пламени, и вскоре их тела окутывались клубами густого жирного дыма. К огненному въезду время от времени подкатывали повозки с больными. Для предупреждения окружающих возницы ударяли в медные бубны — вокруг стана стоял неумолчный звон. Опустошенные повозки возвращались за очередным грузом, казалось, что они подвозят простые дрова для этого жаркого, поднебесного костра.

Хан и его окружение молча наблюдали за страшной картиной, пока не подбежал главный лекарь — в сгущавшейся темноте он не сразу разглядел высоких посетителей.

— О повелитель! — распростерся он перед копытами ханского коня. — Зачем ты здесь и подвергаешь опасности свое священное дыхание? Во имя аллаха, скорее оставь это страшное место!

Ахмат раздраженно махнул рукой, веля ему замолчать.

— Много ли воинов ты сжег сегодня, старик?

— Много, повелитель. Вчера их было три десятка, а сегодня — уже сотня. Болезнь распространяется подобно волнам от брошенного камня.

— Где ты держишь моего мухтасиба?

— Вон в той юрте. Он очень плох, повелитель, и может быть…

— Проводи меня к нему!

Лекарь снопа упал на колени.

— Не ходи туда, повелитель! Болезнь не отличает лицо раба от священного лика! — Он призывно посмотрел на ханское окружение, и те стали дружно останавливать хана.

Ахмат сошел с коня и, не обращая внимания на говорящих, направился к юрте. Когда его подвели к ложу, он с трудом узнал мухтасиба. Тот переменился так, как если бы новый бурдюк, наполненный ароматными пряностями, превратился в гнилое вместилище нечистот. Умирающий на мгновение пришел в себя и, увидев хана, просветлел лицом.

— Мой повелитель, — еле-еле шевельнул он пересохшими губами, — твои бумаги и ценности я оставил верным людям… не беспокойся…

Преданный слуга, который долгие годы вел ханскую торговлю, копил и оберегал имущество ханской семьи, казалось, только и ждал того, чтобы произнести эти слова и затихнуть.

— Его тоже нужно сжечь? — спросил Ахмат, выходя из юрты.

Главный лекарь сокрушенно кивнул.

— Ты получишь все, что нужно, и сверх того мое вечное ханское благоволение. Скажи только честно: можно ли в короткое время справиться со всем этим?

— Наши жизни в руках аллаха, господин. Но если честно, то тебе нужно увести орду на двести или триста верст отсюда. Оставь только малую часть, чтобы помочь нам свершить свой долг…

В глубокой задумчивости возвращался Ахмат к ожидавшим его военачальникам. Лекарь, может быть, прав: здесь оставаться опасно. Но куда повести орду?.. Дорого обошлось ему здешнее стояние: полностью разгромлен один из лучших туменов, не менее того полегло под стенами алексинской крепости, еще один тумен пришлось вернуть назад для защиты Сарая, и, наконец, эта нежданная болезнь! За три дня он лишился тридцати тысяч, почти четверти походного войска, так и не переступив границы Московского княжества. А сколько еще придется бросить в этот ненасытный костер?! Поход не задался с самого начала, так нужно ли его продолжать? Видно, аллаху было угодно повременить с карой неверных. Но нет, он еще подождет, что ответит Иван. Ведь нельзя же думать, что у русских вовсе отнялся разум и они решили открыто поднять руку на могущество Орды?

— Мы объявим наше решение завтра в это же время! — бросил он военачальникам и быстро поскакал к своему шатру.

Утром следующего дня великому князю доложили о приходе ханского посланника и его необычном приносе. Воеводы, узнавшие у старых людей, что означают присланные предметы, кипели возмущением.

— Отошли назад, государь, его поганую стрелу, — говорили они, — да еще новые присовокупи. А то и весь свой саадак[67] отдай нечестивцу — пусть знает, что мы не жадные.

Но те, кто поосторожнее, советовали иное:

— Ахмат от обиды зубьями щелкает, так позолоти его обиду. Сытый волк смирнев, глядишь, и отстанет от нас поганец…

Иван Васильевич слушал спорящих и думал про себя: «Отослать стрелу — значит принять Ахматов вызов и объявить ему войну. Тут уж хочешь не хочешь, а воевать он с нами обязан. Не сейчас, так на следующий год, не всей силою, так малыми ордами. Станет беспрестанно порубежные земли зорить, и придется нам для всякого береженья большую силу здесь содержать. То-то накладно будет!.. А и золота царь не заслужил. Не хочет по-соседски, по-доброму жить, все мнит Батыевы обычаи возвернуть и не поймет, что кончились те обычаи. Никак нельзя потакать его заблуждению. Что же делать?..»

Великий князь оглядел присутствующих и, когда стих шум, сказал:

— Не пришло еще время, чтобы Ахмата навовсе раздразнить, но ушло уже время, чтобы ему кланяться. Придется нам на его загадку своею ответить…

Вечером того же дня ханский посланец лежал перед Ахматом, выставив впереди себя туго наполненный мешок. Хан милостиво разрешил ему подняться и говорить.

— Великий хан! — радостно выкрикнул тот. — Русские согласны принести тебе вину и многие дары.

Ахмат хлопнул в ладоши и с довольным видом посмотрел вокруг. Он не мог скрыть своей радости.

— Когда же они намерены это сделать?

— Вместо ответа на мой вопрос о том же они возвратили мне наш мешок.

Ахмат сделал знак, посланец развязал мешок и вытряхнул его. На мягкий ковер ханской юрты упала груда буро-зеленых комков. Часть из них едва приметно шевелилась.

— Как ты осмелился осквернить мой шатер какими-то тварями?! — грозно крикнул Ахмат.

Посланец втянул голову, стал поспешно собирать и заталкивать содержимое обратно. Неожиданно он издал короткий вопль и отчаянно замахал рукой, пытаясь стряхнуть вцепившийся в нее комок. Бекляре-бег Кулькон подошел ближе и удивленно сказал:

— Так это же обыкновенные раки… Их что, дал тебе сам московский князь?

— Меня не пустили к нему, господин. Русские сказали слова, которые я передал хану, и дали мешок. Он был запечатан, и я не имел права вскрывать его…

— Они решили посмеяться надо мной и за это дорого заплатят, — злобно проговорил Ахмат, — но прежде ответят те, кто посоветовал мне обратиться к неверным!..

Кулькон вздрогнул, но быстро взял себя в руки и вкрадчиво сказал:

— Мой повелитель, быть может, в таком ответе есть какой-нибудь тайный смысл? Быть может, на наш обычай они ответили своим? Позволь нам подумать и понять их.

— Подумайте! — отрывисто бросил Ахмат. — Но после заката солнца кое-кто из вас может лишиться головы. Зачем она тому, кто не умеет думать?

В юрте стало тихо, но, как ни напрягались присутствующие, мысли их вертелись вокруг того, как скоро зайдет солнце и на кого падет ханский гнев. Один из придворных поэтов стал было говорить о том, что московский князь отступает перед силами орды, как рак пятится при опасности, на что Ахмат раздраженно махнул рукой и сердито отвернулся. Главный ханский звездочет заговорил о зодиакальных созвездиях, обозначающих движение солнца. Среди них, сказал он, есть созвездие Рака, соответствующее летнему солнцестоянию, значит, московский князь к этому времени принесет хану свою вину и дары.

— Но ведь летнее солнцестояние уже прошло! — оборвал его Ахмат.

— Солнце ходит по кругу, повелитель, — сказал звездочет.

И снова Ахмат раздраженно махнул рукой. Он велел позвать нескольких пленных русских и, когда те вошли, приказал выспросить их.

— Пообещай им волю, — сказал Ахмат толмачу, — если они скажут все без утайки про этот дикий обычай.

Русские держались с достоинством, они попросили взглянуть на содержимое мешка, немного посовещались, и тогда один из них, седобородый старец с молодым и дерзким взглядом, сказал:

— Наш государь не обманул тебя, хан. Он принесет тебе такие богатые дары, какие не видела орда с Батыевых времен, нужно только набраться терпения и подождать.

— Сколько же нам ждать?! — нетерпеливо выкрикнул Ахмат.

— Пока раки не засвистят, — насмешливо ответил старик.

Ахмат не сразу понял насмешку.

— Но я не слышал, чтобы раки свистели, — недоуменно сказал он. — Или те, которые водятся в вашей земле, имеют другую породу?

— Нет, хан, наши раки тоже не свистят. Поэтому тебе придется долго ждать, пока московский князь приклонит перед тобой колени…

Слова ответа застряли в горле у толмача. Он не решился произнести их и забормотал нечто маловразумительное. Но Ахмату не нужно было слов, он посмотрел на дерзко сияющие глаза русских и вовремя понял, что в их ответе было мало уважения и смирения.

Кулькон решил разрядить обстановку, он подал знак стражникам, и те в мгновение ока выставили пленников из ханской юрты.

Теперь настала самая страшная минута, которой так боялось Ахматово окружение. Уязвленный насмешкой хан, подобно смертельно раненному быку, мог броситься в любую сторону и уничтожить первого попавшегося. Но тут, на их счастье, вбежала хатун Юлдуз и с горестным воплем сообщила, что занедужил ее младший, самый любимый сын Амин, а главный лекарь отнимает его, не разрешая ей ухаживать за сыном.

Ахмат содрогнулся, перед его взором предстала виденная вчера картина страшного костра. Неужели Амину суждено сгореть в его пламени? Он беспомощно посмотрел на своих соратников, и это был взгляд не всемогущего повелителя, а глубоко несчастного человека.

— На все воля аллаха, — сочувственно проговорил имам, — положись на его милость… И скорее уводи орду от этого страшного места.

— Да-да, уводи орду, повелитель! — поддержал его Кулькон. — Ты отступаешь перед небесной, а не перед земной силою. Смена места может помочь Амину.

Он сказал так, а сам подумал про себя, опасаясь, что кто-нибудь прочитает его мысли: «Болезнь Амина послана нам самим аллахом — ведь это сейчас единственное, что может заставить Ахмата отказаться от продолжения глупой войны с Москвою. Много силы теперь у русских, и они уверены в ней — стал бы иначе князь Иван так откровенно смеяться над повелителем орды?! А уверенность рождает отвагу, позволяющую ничтожному городку бесстрашно встать на пути наших туменов и на целые сутки задержать их движение. Москва теперь сильна той силою, которой обладала Орда времен Батыя: сплоченностью и единством воли, — силою, которой так не хватает теперешней Орде. Раз так, то время пустых угроз кончилось. Мир нужен нам не меньше, чем Москве, и чем скорее поймет это хан, тем лучше для него…» Он вздрогнул от пристального взгляда Ахмата и испугался: не проговорился ли нечаянно вслух? Но Ахмат, который несмотря на горестную весть, все-таки сумел оценить мысль Кулькона, сказал:

— Наш бекляре-бег прав: у нас нет силы бороться после ниспосланной небом кары. Поднимайте орду, мы возвращаемся домой! Но пусть не радуется московский князь, я еще вернусь сюда, страшно будет мое отмщение, и скажут тогда неверные: мы — прах!..

К утру от ордынского войска остались тлеющие костровища. Лишь в одном месте вздымалось огромное пламя, над которым клубился черный густой дым…

В русских летописях об этом было рассказано так: «В нощи же той страх и трепет нападе на них, и побеже гони гневом божиим; а полков великого князя ни един человек не бежал за ними за реку. Потому что всемилостивый человеколюбец бог, милуя род христианский, послал смертоносную язву на татар, начата бо напрасно умирати мнози в полцех их…»

23 августа великий князь возвращался в Москву со всею дружиной и московским ополчением. Ему приготовили торжественную встречу. Митрополит Филипп выслал на десятую версту епископов, архимандритов и игуменов, всех в золотых ризах и со многими дарами. На пятой версте стали первостепенные князья и бояре с городскими старейшинами. На третью версту вышли именитые купцы, знатные люди и иноязычные гости. А затем стоял весь простой народ.

Великий князь ехал в полном своем парадном орнате. За ним следовали братья и все славные воеводы, которым по великой радости вышло много чести и государской милости. Каждому из братьев дал Иван Васильевич по богатому сельцу, а Юрию, оприч того, отписал город Тарусу. Воевод одарил богатыми подарками и высокими должностями: кому свою шубу на плечи накинул, кому золотую цепь на шею повесил, кому дорогой перстень на палец надел. Алексинского воеводу Беклемишева за подвиг его горожан почтил воеводством в Калугу — город побогаче и разрядом повыше, чем прежний. Стремянному Василию пожаловал чин оружничего, а Патрикееву дал грамоту с освобождением от всякого наложного бремени. Не ждал Иван Юрьич столь высокой милости, все думал, что строго взыщется с него за пропажу воинской хартии.

Но великий князь неожиданно повинился сам:

— Хартию эту по моему приказу выкрали и хану подкинули. Ты уж прощевай, Иван Юрьич, нас с Хованским — мы для пущей веры должны были свою строгость тебе выказать…

Не остались забытыми и служивые татары. Даньяру, Трегубову сыну, подарил Иван Васильевич Касимов-городок, а царевича Мустафу оставил при себе для высокой охраны.

Москвичи толпились по обеим сторонам въезжего пути, облепили деревья и крыши домов. Повсюду слышались восторженные крики, неумолчно трезвонили колокола. Среди радостной толпы были в этот час и Матвей с Семеном, едва поспевшие добраться с берега Оки к началу торжества. Стиснутые со всех сторон, они были полны общей гордостью за одержанную победу, только Семен со своей еще не зажившей раной иногда непроизвольно кривился от дюжих толчков соседей. Возвышающийся над ними на целую голову, он первым приметил богато одетого всадника и указал на него своему товарищу:

— Глянь-кось, Васька скацет. — И громко крикнул: — Васька-а!

Но тот не повернул головы — не услышал, должно быть, за шумом.

После благодарственного молебна был устроен во дворце великий пир. Говорилось много похвальных речей про мудрость великого князя, доблесть воевод и отвагу воинов. А когда было уже довольно отговорено, встал Иван Юрьич Патрикеев и преподнес в дар великому князю от всего московского воинства богатую золотую чару с затейливой резьбой, украшенную яхонтами и изумрудами. Попросил Иван Юрьич наполнить ту чару вином и проговорил чуть коснеющим языком:

— В крепкие узлы вяжешь ты свои задумки, государь, так что подчас нам не развязать, а врагам и тем паче. Восхотел обхитрить нас поганый Ахмат, ан не вышло, ибо все по твоим мыслям содеялось. Вот и давай выпьем за то, что ты превозмог лукавство басурман и победил их!

Посмотрел Иван Васильевич на чару, подивился ее чудной красоте и сказал так:

— Спасибо за дар, Иван Юрьич, и за доброе слово, но пить из сей чары нынче я не стану. Теперь у нас великая радость, но пусть она не слепит ваши глаза. Еще грядет великая битва с Ордою, ибо враг наш не разгромлен, а только уязвлен. Мы ведь радуемся, что волка отогнали, но пока у волка зубы целы — он будет кусать. Я выпью из твоей чары только тогда, когда волк навовсе лишится зубов. И чары этой не завещаю ни моему сыну, никому другому — сам выпью!

— То-то верно сказал, государь! — зашумели развеселые голоса. — В нашем обычае две вещи не завещаются: чарка медвяная да баба румяная! И мы в этот раз не станем пить, подождем твоею часа.

Шла в тот вечер большая гульба по всей Москве. Великий князь приказал выкатить на улицы бочки с медом. Подняли свои ковши Матвей с Семеном за победу над басурманами и не забыли, по старому русскому обычаю, помянуть тех, кто остался лежать на приокских заливных лугах да на алексинском пепелище…

Послесловие

Молодое Московское государство, казалось, только и ждало того, чтобы после сурового отпора ордынским полчищам в 1472 году гордо заявить о своей силе. Словно большой магнит, стало оно притягивать к себе лежащие окрест земли. В конце того же 1472 года встала под его руку Пермская земля, еще через год московский князь купил у своих дальних родичей половину Ростова, и некогда славное удельное княжество тоже отошло к Москве. Приобретя почти всю Северо-Восточную Русь, Иван III обратил свои взоры на север, к богатой Новгородской земле, которая по своим размерам намного превышала тогда Московское княжество. Господин Великий Новгород — глава всей Северной Руси — раздирался внутренней усобицей, его вольность была кажущейся: всеми делами там заправляла боярская верхушка. А она не желала строгой власти московского князя и, соблазнясь легкими посулами польского короля, готовила отторжение Новгородской земли. Тогда Иван III двинулся своими ратями к Новгороду и в начале 1478 года покорил его.

На очереди был запад. Иван III решил начать с его северной части — Псковской земли. С нею дело надо было вести по-другому. Псковичи, стиснутые между Литвою и Ливонским орденом, нуждались в московской защите и признавали над собой власть великого князя. Сила по отношению к ним не годилась, да Иван III и не думал ее применять. Он расширил власть своих наместников в Пскове и стал постепенно наступать на псковские вольности.

Так, действуя сообразно обстоятельствам, собирал Иван III в кулак исконные русские земли. И насобирал изрядно, вшестеро увеличив территорию своего государства. На его большой печати появилась гордая надпись: «Иоанн, божьей милостью господарь всея Руси и великий князь владимирский, и московский, и новгородский, и псковский, и тверской, и угорский, и вятский, и пермский, и болгарский».

Новое положение Москвы требовало окончательного высвобождения из татаро-монгольского ига. Иван III упорно выводил Русь из позорного плена, крепил военную мощь своего государства, упирая на пушечную силу; искал надежного союзника в лице крымского хана Менгли-Гирея — исконного недруга Ахмата; расшатывал власть другого своего противника — поддерживая недовольство против короля Казимира православной части соединенного Польско-Литовского государства.

Наконец решил: пришло время! И в 1476 году прекратил выплату дани ордынскому хану.

Летом 1480 года Большая Орда двинулась в поход на Москву. Обе стороны действовали во многом так же, как и в 1472 году. Ахмат шел вдоль южных границ Московского государства, пытаясь соединиться с войском польского короля, а Иван III внимательно следил за движением Орды и располагал свои войска так, чтобы не пустить врагов на свою землю и помешать их соединению. Положение его, однако, было более трудным, чем восемь лет назад. С северо-запада угрожали немцы, участившие набеги на Псков, и для их острастки приходилось держать там часть сил. Взбунтовались братья Андрей Большой и Борис Полоцкий, попросившие защиты у польского короля и отказавшиеся принять участие в отражении ордынского нашествия. За все время долгого правления осень 1480 года оказалась для Ивана III самой суровой.

В начале октября 1480 года Ахмат подошел к Угре, «хотеша перевоз взяти» и двинуться на Москву. Перевоз находился близ города Калуги, где уже стояли крупные силы русских. Это было хорошо оснащенное войско с сильным пушечным нарядом, который внезапно обрушился на готовящихся к переправе ордынцев и разметал их. Потерпев поражение в первом четырехдневном бою у «перевоза», Ахмат отошел от Угры и стал разорять княжества, находящиеся в верховьях Оки. Осторожный Казимир с помощью Ахмату все еще медлил, и, как оказалось, не зря: на его южные владения двинулась дружественная русским крымская орда. Братьям ничего не оставалось, как примириться с Иваном III, они привели к нему свои войска, и теперь русские и ордынцы оказались друг перед другом. Ахмат делает еще одну попытку перейти на Московскую землю у «Опакова городища», но снова терпит поражение.

Быстро наступают холода. Долгое стояние на Угре оборачивается для татар большой бедою, в их стане растет недовольство, за спиной поднимаются недружественные ногаи, с востока угрожает хан Тюменский орды Иван. Ахмат видит, что и на этот раз его поход не удался. Он предпринимает последнюю попытку договориться с русскими и посылает Ивану III ярлык, но это — отчаянный волчий щелк. Известно: злоба помрачает разум, и содержание ярлыка тому подтверждение. Ахмат требует, чтобы московский князь в сорок дней собрал и доставил ему дань, а на себе учинил позорное «батыево знамение — у колпака верх вогнув ходил». За непослушание обещалась кара, которая должна была сотвориться еще в первый поход 1472 года, да случайно отсрочилась. «Меж дорог яз один город наехал, потому так и стало», — объясняет отсрочку Ахмат. Угрозы не подействовали, а напоминание об Алексине наполнило гордостью сердца тех, кто стоял на пути ордынского войска. Русские промолчали, вместо ответа на грозный ярлык они стали отходить от берега в глубь своей страны, словно приглашая татар для решительной битвы. Но Ахмат приглашения не принял. В ночь на 7 ноября ордынцы покинули свои становья и направились в степь. Этим малокровным стоянием на Угре и кончилось татаро-монгольское иго, давлевшее над Русью два с половиною века.

Как же повели себя в славных событиях 1480 года герои нашего повествования и какова их дальнейшая судьба?

Иван III прожил долгую жизнь, и правление его было плодотворным, однако памятью потомков он оказался явно обделенным. Легкость, с какой Иван III завершал начинания своих предков, породила легенду о необычайной удачливости этого правителя, ввела в заблуждение многих историков. Получалось, что татаро-монгольское иго пало чуть ли не само собой, из-за естественного разложения Золотой Орды и вне всякой связи с политикой молодого Московского государства. Хитроумные маневры и выжидательные действия русских в 1480 году объяснялись трусостью их предводителей, и прежде всего самого Ивана III, а дипломатические успехи Москвы относились на счет его жены Софии Палеолог. Только позже стали задумываться: удач и счастливых для русских обстоятельств было так много, что их случайный характер становился сомнительным. Очень уж в нужный момент, например, действовали верховские князья, крымская орда и другие противники московских врагов, словно кто-то умело согласовывал их действия.

Плодотворность деятельности Ивана III была отмечена еще Карлом Марксом:

«В начале своего царствования Иван III все еще был татарским данником, его власть все еще оспаривалась удельными князьями; Новгород, стоявший во главе русских республик, господствовал на севере России, Польско-Литовское государство стремилось к завоеванию Московии, наконец, ливонские рыцари еще не сложили оружия. К концу царствования мы видим Ивана III сидящим на вполне независимом троне об руку с дочерью последнего византийского императора; мы видим Казань у его ног, мы видим, как остатки Золотой Орды толпятся у его двора; Новгород и другие республики покорены; Литва уменьшилась в своих пределах, и ее король является послушным орудием в руках Ивана; ливонские рыцари разбиты. Изумленная Европа, в начале царствования Ивана III едва ли даже подозревавшая о существовании Московии, стиснутой между Литвой и татарами, была ошеломлена появлением огромной империи на ее восточных границах, и сам султан Баязет, перед которым она трепетала, услышал впервые от московитов надменные речи»[68].

Отдадим же должное созидательной мудрости нашею предка!

Менее удачливо сложилась судьба сподвижников Ивана III. Его брат Юрий, талантливый военачальник, умер от чахотки в том же 1472 году, сразу же после первого изгнания Ахмата. Другой брат, Андрей Большой, так и остался вечным недругом. Его честолюбивая и деятельная натура не могла примириться с второстепенностью. Он все время затевал заговоры, заигрывал с новгородцами и псковичами, а в 1480 году пошел на откровенный разрыв с Москвою и попросился на службу к польскому королю. В перерывах между заговорами Андрей Большой обустраивал данный ему в удел Углич, затеял там большое строительство, возможно, в противовес старшему брату, возводящему кремлевские храмы, и показал при этом сметку и художественный вкус — всякий, кто посетит современный Углич, сможет сам убедиться в том при виде восстановленного княжеского дворца. Когда обострилась борьба за право наследования великокняжеского престола, Андрей за очередное ослушание был арестован великим князем и умер в заточении.

Сын и наследник московского князя Иван Молодой отличался большой отвагой: это он командовал русскими войсками, разгромившими татар при попытке переправиться через Угру, и никак не хотел отойти, предпочитая смерть «на брезе». Прожил он, к сожалению, недолго, умер 32 лет от роду, залеченный чужеземными лекарями. Его смерть открыла дорогу к великокняжескому престолу для сына Софии Палеолог Василия, и, кто знает, не приложила ли мачеха руку к такой «лечебе»?

А те, кто стоял на пути освободительной борьбы русского народа? Их удел незавиден, а гибель позорна. Ахмата сонного зарезал хан Тюменской орды Ивак 6 января 1481 года. Поспешность, с которой Ивак известил московского князя о кончине его злейшего врага, напоминает отчет о выполненной работе и дает пищу для новых догадок. Князь Лукомский долго еще бродил по Московской земле и, выполняя волю Казимира, направлял свой изощренный ум во зло московскому князю. Взбешенный многими неудачами, он поклялся королю отравить Ивана III, но был пойман и в январе 1493 года сожжен в клетке на Москве-реке при большом скоплении народа. Князь Оболенский-Лыко, будучи великолуцким наместником, был уличен в грабеже населения и мздоимстве. Опасаясь праведного суда, он стал искать защиты у мятежных братьев Ивана. Но защита оказалась ненадежной: когда наступило примирение братьев, Лыко был казнен. Поскольку он оказался поводом для мятежа в столь грозное для Москвы время, церковь отказала ему в церковном покаянии, и Лыку зарыли в поле, как собаку, за пределами христианского кладбища.

Нет, не пало само собой злое ордынское иго. Для его крепких пут потребовался не только острый меч, но и острый ум наших предков. Если 1380 год — апофеоз доблести русского народа, то 1480 год — апофеоз его мудрости. Творились слагаемые нашей победы не только, конечно, великими князьями, но и более простыми людьми, о которых молчат летописи и древние книги. Лишь изредка мелькают в них имена и славные деяния — свидетельства того, что победа ковалась во всех слоях русского общества. Большой вклад в эту победу вложили Василий Верейский и его два товарища. Судьбы их, однако, сложились по-разному.

Василий преуспевал на службе великого князя и даже породнился с ним, взяв в жены племянницу Софии Палеолог. Жена оказалась хитрой и властолюбивой, прибрала к рукам Василия, а заодно и Верейское удельное княжество, которое вознамерилась сделать самостоятельным и отделить от Москвы. В этом своем намерении она столкнулась с самим великим князем. Василий был вынужден бежать за пределы Московского государства, а удельное княжество приписалось к Москве.

Семен стал хорошим пушечным мастером и первым подручником знаменитого Аристотеля Фиорованти, того самого, что построил Успенский собор в Кремле и по совместительству руководил всем пушечным делом у московского князя. Он участвовал в походе на Новгород в 1479 году, в защите Пскова от немцев в 1480 году, в сражении на Угре и у «Опакова городища» — везде, где гремели пушки, разя врагов и заявляя о рождении Московского государства. Его не сломили никакие жизненные невзгоды, он остался все тем же открытым, бесхитростным, не любящим суесловия человеком, честно жил и честно умер. Даже смерть его была полезна отечеству.

Матвей служил в ведомстве князя Хованского, занимался тайным сыском, раскрывал заговоры и злые козни врагов. После событий 1480 года он решил удалиться в тихую монастырскую обитель, чтобы поведать потомкам правду о славных событиях, свидетелем и участником которых являлся. Однако Матвей был вовлечен в совсем другую борьбу, о существовании которой даже не подозревал. Недружественный Ивану III властолюбивый митрополит Геронтий, над которым тот часто одерживал верх, мстил за свои унижения: он самолично изменял содержание летописных сводов и давал указания освещать происшедшие события в невыгодном для Ивана III свете. Среди пишущей братии в те времена оказалось немало угодников. Матвей пробовал было бороться и отстаивать правду, но в конце концов был сослан в дальний северный монастырь. И мы могли бы вслед за ним продолжить наше повествование, но это уже совсем другая история…

Примечания

1

Мурмолка — невысокий колпак из дорогой ткани.

2

Верста — возраст.

3

Хартия — карта.

4

Угорский — венгерский.

5

Конда — сухостойная ель.

6

Скудельница — кладбище.

7

Михайлов день — 6 сентября (все даты по старому стилю).

8

Покров — 1 октября.

9

Дворский — управитель боярского двора.

10

Посадить выше своего отчества — согласно бытовавшему в то время местничеству общественное и служебное положение человека определялось его родословной знатностью, т. е. отчеством.

11

Granduca (итал.) — великий князь.

12

La prego (итал.) — прошу вас.

13

Ласкосердие — чревоугодие.

14

Сорокоуст — заупокойная служба,

15

Альберт Великий — монах-доминиканец — философ, богослов, врач.

16

Si stia bene! (итал.) — Будь здоров!

17

Резоимцы — ростовщики.

18

Police vercol (итал.) — Добей его!

19

Скорыньи — челюсти.

20

3ахребетники — лица, не платившие подати ввиду крайней бедности.

21

Флорентийский собор — Вселенский собор католической церкви, проходивший в 1438—45 гг., на котором была провозглашена уния между католической и православной церквами. Русской церковью эта уния не признавалась.

22

Grande medico (итал.) — главный лекарь.

23

Famiglia (итал.) — семья.

24

Черный бор — поголовный сбор дани.

25

Ак-Орда — Синяя Орда, кочевавшая в степях Казахстана и Западной Сибири.

26

Итиль — татарское название Волги.

27

Сулица — короткое метательное копье с металлическим наконечником (древнерусск.).

28

Пайцза — пластинка, выдаваемая татаро-монгольскими ханами в качестве верительной грамоты (татарск.).

29

Оглан — царевич.

30

Курултай — военный совет.

31

Бекляре-бег — высшая государственная должность в Золотой Орде.

32

Хатун — старшая жена.

33

Иблис — сатана (дословно: побитый каменьями).

34

Уртак — купец, ведущий торговлю хана.

35

Торговая казнь — публичное наказание, лишение прав, состояния, каторга за торговую вину.

36

Заборола — приспособления для защиты от стрел противника, а также боевая площадка на верху крепостной стены.

37

Кутафья — приземистая баба.

38

Евдокия — 14 марта.

39

Егорий — 6 мая.

40

Прокопий — 12 марта.

41

Соха — условная единица для установления размера податей. Она исчислялась по количеству земли, дворов, размерам дохода.

42

Asino lyra superflue canit! (лат.) — Для осла звуки лиры излишни!

43

Шерть — клятва.

44

Окроп — кипяток (древнерусск.).

45

Новенна — дар, состоящий из девяти различных предметов.

46

Бахадур — монгольский титул, присваивающийся за военные заслуги и акты безудержной храбрости.

47

Путь Большой Орды — Млечный Путь.

48

Летоисчисление по древнерусскому календарю шло с 5508 года до н. в., принимавшегося за сотворение мира. Следовательно, 4472 г. соответствовал 6980 г.

49

Пожар — прежнее название Красной площади.

50

Орнат — великокняжеское (позднее — царское) облачение.

51

Платно — распашное длинное одеяние без воротника, сильно расширенное книзу.

52

Алтабас — дорогая ткань.

53

Барма — круглый широкий воротник.

54

Окладень — золотая цепь.

55

Скарлатное — алое.

56

Василий Парийский — 12 апреля.

57

Все население Большой Орды было разбито на десятки, сотни, тысячи и тумены (десять тысяч).

58

Хабаргири — разведка.

59

Мин сины! (тат.) — Я тебя!

60

Ропати — мечети.

61

Караул — сторожевой отряд впереди авангарда войска.

62

Убрус — полотенце.

63

Приметчики — люди, доставляющие приспособления для штурма крепостей (древнерусск.).

64

Городоемцы — специалисты по осаде и взятию крепостей (древнерусск.).

65

Пороки — стенобитные орудия (древнерусск.).

66

Хабар — разведчик.

67

Саадак — набор принадлежностей, состоящий из налуча (чехла для лука) и колчана для стрел.

68

Цит. по книге А. В. Чернова «Вооруженные силы русского государства в XV–XVII вв.» (М. Воениздат, 1954 г.).

Content

Игорь Лощилов
ПРЕДТЕЧА
Повесть

Глава 1 РАЗБОЙ

Глава 2 ЗАГОВОР

Глава 3 ПОТЕХА

Глава 4 ТЕНЕТА

Глава 5 В САРАЕ

Глава 6 НА МОСКОВСКОЙ ЗЕМЛЕ

Глава 7 ВОСКРЕСЕНЬЕ

Глава 8 В ПОХОД

Глава 9 АЛЕКСИН

Глава 10 В ЗАПАДНЕ

Послесловие

Примечания