Томас Лиготти

Заговор против человеческой расы: замысел ужаса

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рэй Брассье

Легко представить, на какой приговор могут рассчитывать те, кто отчаян достаточно, чтобы спуститься с высот общепринятого мнения о том, что «быть живым — это хорошо», выражаясь задающей тон фразой этой книги. Те, кто оспаривает нормальность «живучести» нашей расы, могут ожидать обвинений в неблагодарности, упреков в трусости, потоков презрения за поверхностность. Там, где эгоизм принимается за несомненный показатель физического здоровья, молчаливое отсутствие такового может быть принято за симптом недоразвитости. Философия, традиционно презирающая мнения, становится трусливой, когда мнением становится вопрос действительно ли «быть живым — это хорошо». Анализ жизни, подходяще облагороженной эпитетом «трагическая», иммунизирован против обвинения в самолюбовании, и те, кто очерняет жизнь, осуждаются за короткую память о добре. «Оптимизм»; «пессимизм»: Томас Лиготти заново дает меру этим дискредитированным словам, очищает от лишившей их уместности патины фамильярности, и воскрешает оригинальную сущность. Оптимист фиксирует обменный курс между радостью и горем, определяя цену жизни. Пессимист, отрицающий принцип обмена и обязательство продолжения инвестиций в будущее вне зависимости от того, насколько бесполезной валюта жизни представляется в настоящем, заклеймляется как ненадежный.

Заговор против человеческой расы формулирует то, что может быть названо наиболее обоснованным вызовом, если не интеллектуальным шантажом тому, что обязывает нас быть навеки благодарным за «дар» о котором мы никогда не просили. Быть живым — это не хорошо: это простое «не» собирает в себе все бесстрашие мышления лучше любой пошлости о трагическом благородстве жизни, известной избытком страданий, разочарований и самообмана. Нет никакого бытия, достойного причитаний или воссоединения; нет никакой самости, достойной коронования в звание капитана своей судьбы; нет никакого будущего, заслуживающего усилий и надежды. Жизнь, отмеченная Лиготти огромной печатью неодобрения, есть ЗЛОВЕЩАЯ БЕССМЫСЛЕННОСТЬ.

Не стоит сомневаться, что критики попытаются обвинить Лиготти в недобросовестности, заявляя, что само написание такой книги продиктовано базовыми законами жизни, которую Лиготти так стремится перечеркнуть. Но подобные обвинения пусты, поскольку Лиготти с самого начала отмечает невозможность для человека избежать твердой руководящей хватки жизни. Данный вывод подтверждает его диагноз, поскольку если Лиготти считает саму жизнь ложью, то и само откровение о лжи жизни можно считать сублимацией лжи.

Подобная сублимация становится наибольшим, насколько это позволяет несгибаемый нигилизм Лиготти, приближением к правде. Не обремененный скучным уважением к социальной пользе, этой смирительной рубашке большинства профессиональных философов и ханжеских филантропов, Лиготти, безупречный анатом софизмов из руководств к действию апологетов жизни, видится наиболее тщательным патологоанатомом человеческого состояния.

Посмотрите на свое тело —

Окрашенная кукла, бедная игрушка

Сочлененных частей, готовых к краху,

Больная и страдающая вещь

С головой, полной ложных фантазий.

— Дхаммапада

ВВЕДЕНИЕ:

О ПЕССИМИЗМЕ И ПАРАДОКСЕ

В своем исследовании Природа Зла (1931), Радослав Цанов привел краткую цитату немецкого философа Юлиуса Банзена, записанную тем в 1847 году, в возрасте 17 лет. «Человек есть осознающее себя Ничто», отметил Банзен. Независимо от того, считаете ли вы эти слова незрелыми или легкомысленными, они принадлежат к древней традиции презрения к роду человеческому и его устремлениям. Добавим к этому, что главенствующие мнения о человеческих предприятиях находятся как правило где-то между обдуманным одобрением и громогласным бахвальством. Так любой, кто желает получить себе аудиторию или место в обществе, может извлечь пользу, выступая под следующим девизом: «Если не можешь сказать об обществе людей что-то положительное, скажи двусмысленное».

Возвращаясь к Банзену, вспомним, что он вырос и стал философом, у которого не было не только что сказать о человечестве положительного или двусмысленного, но который пришел к довольно жестким выводам о сущности бытия вообще. Подобно многим, кто пробовал приложить свою руку к метафизике, Банзен объявил, что, вся реальность является выражением единой и неизменной силы — космического движения, которое разные философы характеризовали по-разному. Что касается Банзена, то у него эта сила и ее движения обладали чудовищной природой, результатом которой стала вселенная неразборчивой взаимной кровавой бойни между собственными составными частями. Более того, эта вселенная «по Банзену» никогда не несла в себе даже намека на смысл, цель или управление. С самого начала это была пьеса без сюжета и действующих лиц, ничего кроме порций генерального плана, бессмысленного калечащего самое себя. В философии Банзена все и вся были вовлечены в фантазию беспорядочной резни. Все рвало на части все… вечно и бесконечно. И весь этот беспорядок бессмыслицы проходит незамеченным, поскольку все потенциальные наблюдатели были вовлечены в него. В мире природы, например, ничто не понимает, что участвует в спектакле кровавого действа. И только «осознающее себя Ничто» Банзена способно было понимать то, что происходит и содрогаться от ужаса соучастия в пиршестве хаоса.

Подобно многим пессимистическим философам, описание бытия Бансена, как нечто странного и ужасного, не было доброжелательно принято осознающими себя Ничто, чьего подтверждения он искал. Хорошо это или плохо, но бескомпромиссный пессимизм обычно не имеет публичного успеха. По большому счету те немногие, кто брал на себя горький труд говорить о мрачной сути жизни, могли и не рождаться. Как свидетельствует история, люди готовы изменить свое мнение практически обо всем, начиная от любимого бога, до способа укладки волос. Но как только вопрос начинает касаться экзистенциальности, человеческие бытия становятся несгибаемыми в положительной оценке своей сущности и своего положения в мире, а так же твердо уверенными о том, что уж кто-кто, а они точно не являются осознающими себя Ничто.

Должны ли мы отречься от всех обвинений нашей расы в самодовольстве? Это будет отличным решением, первым по порядку для тех, кто отклоняется от нормы. Номером вторым будет: Если вам приходится открывать рот, то держитесь в стороне от споров. Деньги и любовь правят этот мир, и никакой спор не заставит мир сдвинуться с места, если у него нет на это настроения. Так, британский автор и апологет христианства Г. К. Честертон, говорил: «Вы сможете найти истину при помощи логики, только если вы уже нашли истину без нее». Честертон имел в виду, что истина не имеет никакого отношения к логике, потому что если вы можете найти истину без логики, тогда логика является излишней в поисках истины. По сути дела, включение логики в формулировку было издевкой Честертона в отношении тех, кто полагал, что логика необходима в поисках истины, тем более в отношении истины, имеющей решающее значение для Честертона, как христианина.

Честертон, известный тем, что представлял свои заявления в виде подобных вышеуказанному парадоксов, совместно с теми, кто имел сказать о человеческом роде что-то положительное или двусмысленное, выходит на первое место в крестовом походе за правду. (И в этом нет ничего парадоксального). Таким образом, если ваша истина противоречит убеждениям людей, которые придумывают или одобряют ограничивающие статус кво парадоксы, то вам стоит взять ваши аргументы, разорвать их в клочки, и выбросить в чью-то чужую помойку.

Конечно, бесполезная аргументация имеет свои достоинства и может служить забавным дополнением к горькой радости измышлений и произнесений нижепоясных вульгарностей, созданий личных идолопоклонств, и реализации безудержных понтификаций.

С тем чтобы избавиться от столь недисциплинированного применения рационального и иррационального (не то, что они когда-либо были разделимы), текущее «определение ужаса» было сформулировано на основе тезиса философа, весьма обеспокоенного тем, каково быть членом человеческой расы. Однако не стоит засыпать подробными заметками прелюдию к отречению. Для начала достаточно будет сказать, что философ, о котором пойдет речь, сформулировал сущность человеческого существования в стиле трагедии, которой не было бы, если бы не существовало одного обстоятельства: эволюции сознания, матери всех ужасов. Он также изобразил человечество как разновидность противоречивых существ, продолжение существования которых только усугубило их тяжелое положение, разновидности мутантов, воплощающих искаженную логику парадокса — реального парадокса, а не неуклюжей эпиграммы.

Даже быстрый обзор темы покажет, что не все парадоксы одинаковы. Некоторые являются чисто риторическими, основанными на противоречиях логики, которые, при пристальном рассмотрении, могут быть разрешены для определенных контекстов. Более интригующи и привлекательны парадоксы, которые истязают наше чувство реальности. В литературе сверхестественных ужасов, привычным является персонаж воплощающий, так сказать, парадокс во плоти, — нечто, перед чем мы должны опустить лицо или упасть, — чем-то, чего быть не должно, но что все-таки существует. Наиболее популярной разновидностью живого парадокса является «нежить», ходячие мертвецы, жаждущие вечного присутствия на земле. Отметим, что обсуждение того, должно ли существование ходячих мертвецов продолжаться бесконечно или быть немедленно прервано всаживанием кола им сердце, не является предметом данной работы. Наибольшая важность для нас состоит в сверхестественном ужасе принятия на мгновение возможности существования подобных существ невозможного экзистенциального образа.

Другим примером сближения парадокса и сверхъестественного ужаса могут являться неодушевленные объекты, виновные в нарушении своей природы. Наверно, самым выдающимся примером такого явления может быть марионетка, которая освобождается от своих нитей и становится самодвижущейся. Давайте немного поразмыслим над интересными аспектами марионеток. Марионетки сделаны такими мастерами марионеточного дела, и управляются своеобычным образом волею хозяев-кукловодов. Марионетки, которых мы обсуждаем здесь, есть те, что изготовлены по нашему образу и подобию, однако без особой тщательности, с тем чтобы мы не могли вдруг перепутать их с человеческими существами. В противном случае сходство марионеток с нашими плавными очертаниями могло бы казаться странным и пугающим, настолько, что не могло бы восприниматься не вызывая тревогу. Полагая, что подверженные тревоге люди обычно имеют малое отношения к торговле марионетками, марионеток обычно изготавливают без особо тщания и без придания точного подобия нашему образу, так что спутать марионеток с человеческими существами можно лишь в полумраке чердака или темноте захламленного подвала. Нам нужно уверенно знать, что марионетка это марионетка. И, тем не менее, марионетки все равно способны вызывать у нас чувство тревоги и беспокойства. Ибо если мы взглянет на марионеток определенным образом, то иногда нам может показаться, что марионетка смотрит на нас в ответ, не так как смотрят в ответ люди, но своим марионеточным образом. Может даже показаться, что марионетка близка к тому, чтобы ожить. И психологический конфликт, который возникает в такие моменты легкой дезориентации, может послать через наше существо судорогу сверхъестественного ужаса.

Родной терминологический брат сверхъестественного ужаса это «кошмар». Оба слова могут использоваться в отношении нечеловеческих форм, выражающих человеческие качества. Оба слова так же могут относиться к внешне подвижным формам, которые не являются тем, чем они представляются, например, таким как живые мертвецы — монструозным парадоксам, нечто, не являющимся ни тем, ни другим, и, что еще более жутко, и еще более ужасно и сверхъестественно, нечто, что демонстрируют в себе одновременно и то и другое. Существующие или подразумеваемые проявления сверхъестественного ужасают нас лишь в контексте того что мы полагаем, что живем в реальном мире, который хоть и может оказаться кровавой баней, но лишь в физическом, а не в метафизическом смысле. Именно поэтому мы обычно приравниваем сверхъестественное и кошмар. И потому одержимая жизнью марионетка олицетворяет для нас подобный кошмар, и сводит на нет все наши представления о естественном физикализме, утверждая метафизику хаоса и кошмара. Марионетка по-прежнему будет оставаться марионеткой, однако обладающей волей и разумом, очеловеченной марионеткой — парадоксом еще более разрывающим разум чем ходящие мертвецы.

Но сами марионетки не воспринимают себя таким образом. Очеловеченные марионетки не воспринимают себя марионетками вообще, поскольку если они наделены сознанием, это сознание производит в них непоколебимую уверенность в собственном отличии от прочих объектов творения. Потому что как только вы понимаете, что это вы сами управляете своими движениями — что это вы сами совершаете поступки и сами мыслите мысли, которые рождаются в вашей голове — вам уже ни за что не удастся разуверится в том, что вы являетесь чем-то иным, чем сам себе хозяином.

Будучи нашими образами, марионетки не являются нашими равноправными партнерами в этом мире. Марионетки являются актерами своего собственного мира, того, который существует внутри нашего мира, и является обратным отражением нашему миру. И что же мы видит в этом отражении? Только то, что хотим видеть, и только то, зрелище чего мы способны вынести. В качестве профилактики презрения к самим себя мы скрываем от себя то, что не хотим замечать в собственных головах, как если бы мы были способны выдать сами себе свой секрет, слишком страшный для того, чтобы его знать. Наши жизни полны обескураживающих вопросов, на которые лишь некоторые ищут ответы, но основное большинство пропускает. Мы можем видеть себя какими угодно, голыми обезьянами или падшими ангелами, но только не человеческими марионетками. Находясь на более высокой инстанции по сравнению с жалкими имитаторами нашего вида, мы способны свободно двигаться и говорить в любое время все, что мы захотим. Мы уверены в том, что движемся полностью самостоятельно, и всякий, кто возразит этому убеждению, будет признан безумцем или тем, кто желает погрузить своих слушателей в пучину выдуманного кошмара. Можно ли всерьез относиться к словам кукловода, который заявляет, что находится с другой стороны нитей?

После того как выступление марионеток заканчивается, они отправляются назад в свой ящик. Марионетки не сидят на стульях и не читают книги, вращая мраморными шариками словно глазными яблоками, и следуя словам на страницах. Они лишь объекты, подобные трупам в гробах. Если марионетки оживут, наш мир обратится в парадокс и ужас, в котором все не имеет окончательной уверенности, включая и то, не являемся ли человеческими марионетками и мы сами.

Любой сверхъестественный ужас возникает там, где мы верим, что что-то должно или не должно быть. По мнению ученых, философов, и духовных фигур, наши головы полны иллюзий; вещи, включая людей, не обязательно являются тем, чем кажутся. Однако одно нам известно наверняка: это разница между тем, что реально и нет. Нам так же известно, что реальность не допускает грубых ошибок, и не позволяет вещам, в том числе человеческим вещам, глубоко погружаться в сверхъестественное. Если порой нам случается столкнуться с такими ошибками, то мы делаем все, чтобы как можно скорее изгладить их из нашей памяти. Но нам не приходится часто прибегать к таким мерам, ведь мы реальны, как реальна реальность. Никто не может не только доказать нам, что наша жизнь представляет собой сверхъестественный ужас, но даже заронить в нас сомнение о том, что жизнь может оказаться таковой.

Никто вам этого не скажет, не в последнюю очередь включая и создателя книг, повествующих обо всем сверхъестественном, зловещем, ужасном, и парадоксально пугающем, и составляющем собой сущность нашей реальности.

КОШМАР БЫТИЯ

Психогенез

Веками у них не было собственных жизней. Их существо было открыто для мира и ничто не отделяло их от остального бытия. Как долго они процветали так, сказать не может никто. Но постепенно что-то начало меняться. Это происходило в течении незапамятных поколений. Знак нежданных перемен запечатлевался в них все глубже. С развитием своего вида, они стали переходить грань, само существование которой они не могли даже представить. Спустилась ночь, и они взглянули в небеса, полные звезд, ощутив себя малыми и слабыми в бесконечности. Вскоре они стали видеть все в другом виде, чем в прежние времена. Потом они нашли одного из своих лежащим холодным и неподвижным, и обступили тело так, словно должны были сделать с ним что-то, чего прежде не делали никогда. С этих пор они стали уносить тела тех, кто становился холодным и неподвижным, в места подальше, да так, что порой потом не могли найти дорогу туда. Но несмотря на то, что они делали так, кое-кто из их племени снова видел некоторые из тех тел, молча стоящие в лунном свете, или печально взирающие пустыми лицами из плотных сумерек из-за круга костра. Все изменилось, как только они стали жить своей жизнью, и знать о том, что живут своей жизнью. Невозможно стало даже представить, что когда-то все было иначе. Им казалось, что они сами управляют своими поступками, и никого подобного им не существовало. Эпохи минули с тех пор, как их существо открылось миру и ничто более не отделяло их от остального бытия. Но теперь что-то случилось. Они не знали, что именно, но знали, что так быть не должно. И что-то нужно было с этим делать, если уж они хотели и дальше процветать как когда-то, ибо земля под ними не должна была выпадать из-под ног. Веками они существовали без своих собственных жизней. Но теперь, когда их жизни стали принадлежать им, обратного пути не было. Все их существо закрылось от мира, и они отделились от остального бытия. И ничего с этим поделать было нельзя, раз уж они стали хозяевами своих жизней. Но что-то нужно было делать, раз уж они стали жить с тем чего быть не должно. И постепенно они поняли, что можно было с этим сделать — что должно было сделать — для того, чтобы они смогли жить жизнями, которые теперь принадлежали им. Это не могло вернуть их к тем временем, которые ушли безвозвратно; но это было лучшее, что они могли сделать теперь.{1}

До смерти

Тысячелетиями ведутся споры о теневом фоне человеческого пребывания. Обсуждается следующее: «Что мы можем сказать о том, что мы живы?» Как правило и в подавляющем своём большинстве ответ: «Быть живым — это хорошо». Более глубокомысленные типы добавляют: «В особенности, учитывая альтернативу», открывая тут каламбур и загадочный и зловещий, поскольку грозящая альтернатива немедленно подразумевается как неприятная, и, после краткого размышления, способная сделать бытность живым более приемлемой чем это могло было быть альтернативно, словно бы так называемая альтернатива вовсе не является неуклонно надвигающейся смутной неизбежностью, а есть лишь, к примеру, возможность, которая то ли может, то ли не может случиться, навроде простуды. Несмотря на скрытую зловещую претенциозность этого замечания, оно с готовностью принимается многими из числа тех, кто полагает, что быть живым — это хорошо. Эти люди находятся на одной стороне дискутирующих. На другой стороне располагается неизмеримое меньшинство дискутантов. Ответ этого меньшинства о том, что мы думаем по поводу того, чтобы быть живым, не звучит не позитивно, не уклончиво.

Это меньшинство зло посмеется над тем, что быть живым — это хорошо, процедив, что жить, это быть погружённым в кошмарный сон без надежды на пробуждение к реальному миру, или запертым в дом сумасшедшего страха, из которого никто не выходит живым, или торчать по шею в трясине ужаса, или что-то ещё. Как бы там ни было, точного, бронебойного ответа на вопрос почему те или иные люди думают по этому поводу так или иначе, на сегодня не существует. То большинство, которых мы отнесли к первой группе, составляют оптимистов, хотя они может быть и не думают о себе подобным образом, в то время как противоположная группа, составляющая неизмеримое меньшинство, может быть названа пессимистами. И эти последние знают, кто они такие. Но какая из групп находится справа — истерзанные экзистенциальностью пессимисты, или заключающие в объятия жизнь оптимисты — невозможно сказать ни сейчас, ни потом. Когда наиболее вдумчивые индивидуумы порой начинают сомневаться в ценности существования, они редко облекают свои сомнения в печатную форму, а чаще пристраиваются на улице к бесконечной череде оптимистов, где молчаливо заявляют, в более эрудированной терминологии, что «Быть живым — это хорошо». Булочник, мясник и подавляющее большинство философов все соглашаются в одном: Человеческая жизнь, хорошая штука, и мы должны продолжать существование нашего вида как можно дольше. Пытаться научить противоположную сторону иному, значит накликать на себя беду. Однако некоторые люди родились с внутренней болью о том, что быть живым — это не хорошо. И их усилия неуклонно завоевывают ряд почитателей, коль скоро такие решают запечатлеть свои мысли в философском или литературном изложении. Примечательным среди произведений подобного рода является «Последний Мессия» (1933), эссе, написанное норвежским философом и литератором Питером Весселем Цапффе (1899–1990). В этой работе, дважды переведенной на английский,{2} Цапффе объясняет, почему он видит человеческое существование как трагедию.

Прежде чем начать обсуждение объяснений Цапффе по поводу того, почему человеческая жизнь видится трагедией, может быть полезным немного поразмыслить о ряде фактов, уместность которых будет открыта далее.

Как некоторым, возможно, известно, существуют читатели, которые ценят философию и литературу пессимистического, нигилистического, или пораженческого содержания, как незаменимую для собственного существования, выражаясь в переносном смысле. Вопреки своему характеру эти люди глубоко уверены, что ничего незаменимого для их существования, буквально или в переносном смысле, не должно проникать в их жизни как будто бы по праву рождения. Они не считают, что что-то незаменимое для существования может быть заявлено как право по рождению, поскольку право по рождению, которым мы тут оперируем, есть не более чем ложь, что известно любому студенту-гуманитарию. Для тех, кто немного поразмыслил на эту тему, становится ясно, что единственным нашим правом является: поиск средств выживания для наших собственных тел, производство тел подобных нашим, и погибель от старческого разложения или смертельной травмы. При этом подразумевается, что человек вырос и достиг репродуктивного возраста, однако очевидно, что данное вовсе не является его естественным правом по рождению. Строго говоря, единственным нашим правом по рождению является право на смерть. Все другие права нам предоставлены или выдуманы, и так происходит сегодня, и так было всегда.{3}

Сакральные права царей сегодня можно признать сфабрикованной фальшивкой, дозволением на горделивое слабоумие или импульсивное насилие. С другой стороны, неотъемлемые права некоторых людей все же полагаются действующими: каким-то образом мы начинаем считать, что эти права не являются вымышленными, если оказывается, что эти права записаны в респектабельных «священных» документах. Однако каким бы не являлось выданное вам право, правом на роскошь или нищету, его значимость не является большей, чем право проезда, гарантированное сигналом светофора, который совершенно не означает, что вы полностью избавлены от несчастных случаев на дороге. Спросите об этом у любого фельдшера, когда ваш хладный труп будет доставлен в близлежащую больницу.

Бодрствование

Наше стремление к любым естественным правам по рождению — кроме права на смерть, в большинстве случаев без чужой помощи — не есть сущность трагедии, но единственная правда. Обращаясь наконец к идеям Цапффе в том виде, как они изложены в «Последнем Мессии», мы видим, что начало трагедии человеческого существования норвежский философ видит в том, что на определенной стадии нашей эволюции мы вдруг приобрели «чертовский переизбыток разума». (Предварительная просьба на время отложить заявления о несогласии с данной работой, или по крайне мере, оставить свое недоверие к ней при себе). Само собой, нельзя не отметить, что среди когнитивных психологов, этих философов сознания, до сих пор ведутся споры о том, чем сознание является. Тот факт, что этот вопрос обсуждается со времен древней Греции и раннего Буддизма, говорит о том, что в человеческом роде все же предположительно присутствует сознание, и что сознание оказало влияние на образ нашего существования. По Цапффе, этот эффект есть:

«Брешь в единстве жизни, биологический парадокс, чудовищность, абсурд; губительная природа хватила через край. Жизнь промахнулась мимо цели и взорвала саму себя. Один вид оказался перевооружен: дух делает всемогущим, но в равной степени угрожает самому благополучию. Его оружие подобно мечу без рукояти с обоюдоострым лезвием: владеющий им должен обратить один край против себя. Несмотря на новое зрение, человек все еще был укоренен в материи, а его душа привязана к ней и подчинена ее слепым законам. И, оглядев материю как чужак, он сравнил себя со всеми явлениями, узнал и увидел свои жизненные процессы. Он явился в природу незваным гостем, тщетно простирая руки в примирении со своим создателем: Природа больше не отвечала, она сотворила чудо с человеком, но после не знала его. Он потерял право пребывания во вселенной, вкусил от Древа Познания и был изгнан из рая. Он овладел окружающим миром, но проклял эту свою власть, купленную ценой гармонии души, невинности, внутреннего мира в объятьях жизни».

Могло ли открыться в этой пессимистической формулировке, в этом пассаже, нечто направленное против эволюции сознания? Тысячи лет минули без следа каких было то ни было дискуссий по этому поводу, по край мере в благородном сообществе, и вдруг такой выпад от малоизвестного норвежского философа. Что тут сказать? Для контраста приведем выдержку из онлайн-интервью с именитым британским мультидисциплинарным мыслителем Николосом Хамфри («Я, которое стоит иметь: Разговор с Николосом Хамфри», 2003):

«Сознание — феноменальный опыт — во многих отношениях кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой. То, как мы переживаем мир, представляется чем-то слишком прекрасным, через-чур богатым и удивительным, чем-то требуется нам в повседневности…

Феноменальный опыт, без сомнения, может и должен предоставлять основу для создания самости, которой стоит обладать. И мы видим то, что возможно — даже естественно — как только эта самость оказывается в нас! Став субъектами нечто столь волшебного и удивительного, мы, люди, получаем новый стимул для своего выживания, а так же и новый интерес к другим людям. Мы начинаем активно размышлять о нашем будущем, о бессмертии; обо всем, что мы можем охватить… появившимся внутри нас собственным сознанием… И чем больше я пытаюсь в этом разобраться, тем чаще я возвращаюсь к пониманию того, что мы пришли к стадии развития, когда способны осознать сознание как прекрасную саму по себе вещицу — просто потому что обладать сознанием, это так здорово!»

Есть ли в этом оптимистическом словоблудии хоть что-то, в чем сознание не было бы «брешью в единстве жизни, биологическим парадоксом, чудовищностью, абсурдом; губительная природа хватила через край», но «чем-то слишком прекрасным, через-чур богатым и удивительным, чем то требуется нам….» или «прекрасной сама по себе вещицей», нечто таким, чтобы обращало человеческое существование в невероятное захватывающее приключение? Представьте себе — британский мыслитель так долго думал об эволюции сознания, что не смог сдержать своей благодарности к такому обороту событий. Ну что еще тут сказать? И Хамфри и Цапффе оба говорят о том, о чем считают необходимым сказать, и говорят об этом с равной страстью, что, конечно же, не является доказательством того, что они говорят истину. Полагать что сознание является благим даром или кошмаром, зависит только от нас, и ни о кого больше. И несмотря на то, что мы не способны подтвердить истинность своих размышлений, мы вполне способны выложить их на всеобщее обозрение и посмотреть, как отреагирует на это публика.

Работа мозга

На протяжении столетий разрабатывались различные теории о природе и функционировании сознания. Теория, которой по умолчанию придерживается Цапффе, сводится к следующему: Сознание связано с человеческим мозгом таким образом, что мир представлялся нам таким, каким он является, и демонстрирует нас себе самим такими, какими мы являемся, то есть, как «самости» или «личности», пронизанные воспоминаниями, ощущениями, эмоциями, и т. п. Никто точно не знает, в чем заключается связь сознания и мозга, но все факты подтверждают недуалистическую теорию о том, что мозг является источником сознания, и источником сознания единственным. Цапффе принимает сознание как данность, и опуская споры о природе сознания как явления, сразу же переходит к тому, каким образом сознание влияет на сущность нашего вида. Такой подход достаточен для его целей, вполне экзистенциальных и обходящих технические вопросы о работе сознания. Нельзя не отметить, что «происхождение» сознания, поскольку оно определенно не всегда присутствовало в нашем виде, является загадкой и по сей день, и остается такой и у Цапффе, как загадкой остается и появление самой жизни из материалов, которые не являлись живыми.

Изначально жизни не было, но потом жизнь появилась — появилась природа, как это теперь называется. По мере развития в жизни в более сложные и разнообразные формы, на определенном этапе процесса на сцену вышли человеческие организмы. По прошествии времени в этих организмах появилось сознание (с разной частотой и при разных амплитудах), и по ходу нашего развития это сознание набирало силу. До этого момента все теории сознания находятся в согласии. Через миллиарды лет после прыжка от неживого к живому, человеческие существа совершили прыжок от отсутствия сознания к огромному его переизбытку, такому, что сумели оценить этот феномен и даже вынесли ему приговор.

Неизвестно ни каким образом случился этот прыжок, ни сколько времени этот прыжок занял, хотя существуют теории по поводу и того и другого, равно как существуют теории о мутациях и превращениях из одного состояния в другое.

«Мутации слепы», пишет Цапффе, «Они случаются вне связи с интересами окружающей среды». Как уже отмечалось, Цапффе не касался механизмов мутаций и происхождения сознания, целиком сосредоточившись на демонстрации трагического эффекта, который оказала эта способность на нас. Такой взгляд является довольно типичным для пессимистических философов. Не-пессимистические философы относятся к сознанию либо беспристрастно, либо, подобно Николасу Хамфри, полагают сознание чудесным даром. Стоит только не-пессимистическим философам заметить пессимистический взгляд, как они немедленно отвергают его. Располагая на своей стороне всем миром, вооруженным понимаем того что «быть живым — это хорошо», не-пессимистические философы не утруждаются мыслями по поводу сущности существования как тотальной трагедии. Они анализируют тонкости человеческого существования и даже иногда заходят на территорию трагедии, но никогда настолько, чтобы возможно было отказаться от приверженности «быть живым — это хорошо». И так они поступают до самого дня своей смерти, который для них так же остается «хорошо».

Мутации

Установлено: Сознание редко рассматривается как инструмент трагедии в человеческой жизни. Однако по Цапффе, сознание давно бы уже подтвердило свою фатальность для человеческой расы, если бы мы не предпринимали с ним кое-что намеренно. «Почему же тогда,» спрашивает Цапффе, «человечество не вымерло давным-давно во время великих эпидемий безумия? Почему лишь немногие индивиды гибнут из — за неспособности выдержать напряжение жизни, если мышление дает им больше, чем они могут вынести?» Ответ Цапффе: «Большинство людей учатся спасаться, искусственно ограничивая содержание своего сознания.»

С эволюционной точки зрения, по мнению Цапффе, сознание оказалось просчетом, для компенсации эффекта которого необходима коррекция. Сознание явилось случайным приобретением, холостым отростком, превратившим нас расу противоречивых существ — сверхъестественных созданий, не имеющих ничего общего с остальной частью творения. По причине сознания, матери всех ужасов, мы стали восприимчивыми к мыслям о жутком и кошмарном, мыслям, которые никогда справедливо не уравновешиваются мыслями о благом и обнадеживающем. Наш разум принялся раскручивать спираль страха, откапывая новые и новые его образцы, вопиющие безрадостные возможности, которых, если оставить все как есть, скоро могло стать достаточно, чтобы повалить нас на землю в пароксизмах саморазрушительного ужаса. Перспектива такой возможности потребовала появления неких защитных механизмов, которые могли бы поддерживать на лезвии вероятности жизнедеятельность нас как вида.

Хотя начатки сознания могли являться механизмом выживания на некотором этапе нашей эволюции — так утверждает теория — эта способность очень скоро стала подрывным агентом, действующим против нас.

Согласно Цапффе, ради всего того, что мы стоим как живые существа, мы должны препятствовать развитию собственного сознания, иначе, скоро обострившись, сознательное зрение навяжет нам чрезмерно четкое видение того, что видеть мы не хотим, а именно, как называл это вместе с другими пессимистами норвежский философ: «братства в страдании меж всем живым». Неважно согласен ли кто-нибудь или нет с существованием «братства в страдании меж всем живым», тем не менее приходится признать, что человеческое существо является единственным живым организмом, способным обладать такой концепцией существования, или способностью такую концепцию создать. То, что мы можем постигнуть концепцию страдания, своего и других видов, является уникальной чертой нашего, опасно сознательного, вида. В результате мы знаем, что страдание существует, и предпринимаем действия, чтобы страдания избежать, которые так же включают притупление страдания путем «искусственного ограничения содержания сознания». Между действиями, направленными на избежание или притупление страдания, последнее чаще всего, подавляющее большинство нашего вида не беспокоится о том, что действия эти портят и пятнают наше существование.

Как правило, мы не позволяем страданию пробираться в приоритетную повестку индивидуальной или коллективной жизни. Нам нужно заниматься насущными делами, и те, кто отдается страданиям, остаются позади. Такие раздражают нас своим хныканьем. У нас есть цели, к которым мы движемся, и мы верим, что мы этих целей достигнем, чтобы по пути не случилось. В то время как размышления на тему «братства в страдании меж всем живым» затормозят нас, и мы не придем никуда. Мы одержимы благостями жизни и шаг за шагом движемся дальше к еще лучшим жизненным улучшениям. Для этого от нас, как от разумной расы, требуется водружать для себя ориентиры. Как только мы достигаем одного ориентира, мы начинаем движение к следующему — словно мы играем в настольную игру, которая, как нам представляется, никогда не закончится, вопреки тому, что игра эта заканчивается, нравится ли это нам или нет. В случае ясного, ничем не ограниченного сознания, мы склоняемся к «не нравится», параллельно постигая себя в качестве биологических парадоксов, которые не могут продолжать жить со своим сознанием, но не могут жить и без него. И в таком состоянии одновременной жизни и не-жизни, мы и занимаем место среди ходячих мертвецов и человеческих марионеток.

Уничтожение I

Для остальной части земных организмов существование достаточно несложно. Их жизни вращаются вокруг трех предметов: выживания, размножения, и смерти, и ничего более. Но нам известно слишком многое для того, чтобы мы могли успокоить себя только выживанием, размножением, и смертью — более ничем. Мы знаем, что мы живы, и знаем, что мы умрем. Прежде всякого страдания мы знаем, что мы будем страдать, раньше или позже, по мере приближения к смерти. Это то знание, которым мы, как самые разумные организмы, «преимущественно наслаждаемся», вырвавшись из лона природы. И будучи разумными, мы испытываем глубокое разочарование, если вдруг оказывается, что и для нас не уготовано ничего, кроме выживания, размножения, и смерти. Нам начинает казаться, что нас обсчитали. Мы начинаем хотеть нечто большее, или думать о том, как и где найти это нечто. И в этом заключается трагедия: Сознание толкает нас к парадоксальному состоянию, в котором мы пытаемся сделать себя нечто большим, чем мы на самом деле являемся — кусками гниющей плоти и распадающихся костей.

Нечеловеческие обитатели этой планеты не ведают о смерти. Но мы подвержены пугающим и гнетущим мыслям, и потому нам требуются разнообразные иллюзии, чтобы отвлечь от этих ужасов свой разум. Для нас жизнь — это фокус самоуверенности, который мы проделываем перед самими собой в надежде на то, что не срежемся, и не лишимся вдруг всех своих защитных механизмов, представ голыми перед молчаливой лупоглазой бесконечностью. И чтобы покончить с этим самообманом, освободить наш вид от парадоксального императива одновременного обладания сознанием и лишением себя такового, и чтобы спина наша не сломалась под наслаивающимися кипами лжи, мы должны перестать размножаться.

И другого выхода, кроме полного исчезновения человечества, тут нет, утверждает Цапффе устами персонажа, Последнего Мессии, по призванию которого названо эссе. Далее, Цапффе заявляет по этому поводу:

«Чем раньше человечество решится гармонизировать себя с биологическими затруднениями, тем лучше. Это означает добровольный уход в презрении к мирским условностям, подобный тому, как теплолюбивые существа вымирают по мере падения температуры окружающей среды. В виду того, что моральный климат космоса непереносим для нас, политика „двух детей“ сделает такой уход безболезненным. Однако вместо этого мы успешно и повсеместно увеличиваем свое число, для чего соответственно искажаем формулу в наших сердцах. Возможно, самым иррациональным результатом такой ободряющей вульгаризации является доктрина о том, что индивид „должен“ страдать от немыслимых безымянных агоний и чудовищной смерти во имя пользы и сохранения остальной части группы. Всякий, кто отказывается страдать, подвергается группой проклятию и смерти, вместо перенаправления отвращения на опасную ситуацию мирового распорядка. Для любого стороннего наблюдателя подобное состояние сочетает несочетаемое: Никакой будущий триумф или метаморфоза не в силах оправдать жалкое угасание человека против его воли. Так, по тротуарам, вымощенным разбитыми судьбами, толпы выживших штурмуют новые пустые переживания и массовые смерти».(«Фрагмент интервью,» Aftenposten, 1959)

Более провокационные, чем глубокомысленные, размышления Цапффе являются наиболее элементарными в философии пессимизма.

Проницательные и безрадостные, они избегают ментальных перекосов своих предшественников, подвизавшихся на ниве конволюций сознания и уже более тысячелетия благополучно сбывающих на философской бирже. Например, «Мир, как Воля и Представление» (в двух томах, 1819 и 1844) немецкого философа Артура Шопенгауэра, излагает одну из наиболее обволакивающих и сложных метафизических систем из когда-либо придуманных — квазимистическую разработку «Воли к жизни» в виде ипостаси реальности, бездумного и неутомимого хозяина всего сущего, бесцельной силы, которая заставляет все проделывать то, что оно делает, идиотского кукловода, который поддерживает гулкое коловращение нашего мира. При этом шопенауэровская Воля к жизни, достойная похвалы как гипотеза, слишком перегружена доказательствами, чтобы не представляться чем-то большим, чем еще одним интеллектуальным лабиринтом от специалистов-головоломов. По сравнению с этим принципы Цапффе полностью вне-технические и никогда не пробудят к себе страсть профессоров или иных практиков философии, обычно кружащих с целью принижения теорий без приращения фактологии нашей жизни.

Если задуматься, то процесс может быть выполнен только кругами, вне которых лежит территория немыслимого. Доказательство: В то время как комментаторы системы Шопенгауэра ухватились за нее, как за созревший для академического анализа философский фрукт, они старательно не замечают ее логически завершающую точку — отрицание Воли к жизни — как конец человеческого существования. Да и сам Шопенгауэр никогда не доводит этот аспект своей теории до идеального разрешения, что заставляет сомневаться в его репутации как философа.

Зомбификация

Как отмечалось выше, Цапффе пришел к двум центральным определениям относительно «биологического затруднения» человечества.

Первое заключалось в том, что сознание превзошло ту грань, до которой могло оставаться переносимой принадлежностью нашего вида, и чтобы уменьшить влияние этой проблемы, мы должны уменьшить уровень нашего сознания. Описывая множество различных способов реализации этого, Цапффе свел их к четырем основным:

(1) ИЗОЛЯЦИЯ. С тем чтобы жить, не обрушиваясь в нисходящую спираль отчаяния, мы изолируем ужасные факты нашего существования, скрывая их в отдаленный уголок нашего сознания. Подобные мысли превращаются в сумасшедших членов нашего семейства, место для которых отводится в подвале, и чье существование мы отрицаем путем заговора молчания.

(2) АНКЕРОВКА (постановка на якорь).

Чтобы уравновесить наши жизни в бурных водах хаоса, мы тайно договариваемся заякорить их в метафизических и институциональных «истинах» — Боге, Морали, Естественных Законах, Стране, Семье — что наделят нас чувством официальности, авторизованности, подлинности и безопасности пребывания в своих постелях.

(3) ОТВЛЕЧЕНИЕ. Для чтобы наши умы не отражали ужасы бытия, мы отвлекаем их миром пустяков и знаменательного мусора. Это наиболее работоспобный метод заговора, он используется постоянно и требует только, чтобы люди неотрывно следили за мячом — или своими телевизорами, внешней политикой правительства, научными проектами, карьерой, местом в обществе или вселенной, и т. д.

(4) СУБЛИМАЦИЯ. С тем, чтобы нейтрализовать парализующий ужас перед тем, что может случиться с самыми прочными телами и умами, мы сублимируем наши страхи, выставляя их на показ. В понимании Цапффе, сублимация, это наиболее редкий тип заговора против человеческой расы. Используя коварство и мастерство, мыслители и различного сорта художники перерабатывают наиболее деморализующие и нервирующие аспекты нашей повседневности в виде произведений, в которых самые трагические судьбы представлены в стилизованном и отстраненном виде, подходящем для развлечения. В многословных изложениях эти мыслители и различного сорта художники фабрикуют продукты, обеспечивающие нам спасение от страданий с помощью фиктивного имитационного моделирования, например, трагической драмы или философского выбирания вшей. Цапффе использует «Последнего Мессию» для демонстрации того, как литературно-философская композиция не способна обеспокоить своего создателя или кого-либо серьезностью настоящих кошмаров, и лишь обеспечивает бледное представление об этих кошмарах, как, например, плач короля Лира о своей мертвой дочери Корделии не способен пронзить аудиторию подлинностью страданий.

Тщательно соблюдая вышеупомянутую тактику уклонения, мы можем удержаться от слишком пристального рассмотрения ужасных бедствий, которые могут постигнуть нас. Подобные действия должны выполняться бессознательно, ибо если мы станем задумываться о них, то магия заговора потеряет свою силу. Как правило, теории заговоров редко привлекают любопытство «здравомыслящих» индивидов и воспринимаются таковыми с недоверием и отрицанием, если вдруг такое случается. Таким образом наилучшим решением является иммунизировать свое сознание от любых пугающих и тревожащих мыслей, чтобы, раз установив пелену заговора, мы смогли бы продолжать выживать и размножаться как парадоксальные существа — самодвижущиеся и говорящие сами по себе марионетки. Если вам плохо, то оставьте ваши пугающие и тревожащие мысли при себе. Слушайте внимательно: «Никто из нас не хочет знать о том, какие тревоги мы храним внутри. Подавите свой порыв отправиться разносить слухи о вашей боли и кошмарах по улицам города. Похороните в себе свой страх, так чтобы от него не осталось и следа. И смотрите, исполните все без ошибки, иначе нам придется отправиться дальше без вас.»

В своей докторской диссертации 1910 года, изданной на английском под названием «Убеждение и риторика» (2004), двадцатиоднолетний Карло Микельштедтер отметил тактики, которые мы используем для фальсификации человеческого существования, меняя то, кто мы есть или кем могли бы быть, на составление благовидного представления о себе. Подобно Пиноккио, Микельштедтер хотел быть «настоящим мальчиком», а не продуктом марионеточного мастера, который, в свою очередь, не сделал себя сам, а был создан мутациями, которые, как выводит на основе эволюционной теории Цапффе, «следует считать слепыми», цепочкой событий, непрерывно структурирующих и реструктурируют все, что существует в мастерской мира. По мнению Микельштедтера, все в этом мире является марионетками и ничем иным. А марионетка есть лишь игрушка, вещь из деталей, собранных для симулирования подлинного существа. Сама по себе марионетка не представляет собой ничего. Марионетка не является ни цельностью, ни индивидуальностью, но существует только в соотношении с другими игрушками, некоторые из которых — человеческие игрушки, поддерживают друг в друге представление о взаимной реальности. Подавляя в себе мысли о страданиях и смерти, они играют живых парадоксов — обманщиков, вынужденных скрывать от самих себя вопиющие безрадостные стороны своей жизни, если они хотят продолжать жить. В «Убеждении и риторике» Микельштедтер отмечается суть парадокса нашего отделения от самих себя: «человек знает» по какой причине всегда состоит из пары: своей жизни и своего знания.

Биографы и критики Микельштедтера полагают, что именно отчаяние по поводу невозможности для человека избавиться от марионеточных нитей, к несчастью совпавшее со случайными переживаниями, привело к тому, что он застрелился в день окончания работы над своей диссертации. Микельштедтер не мог принять очевиднейший факт человеческой жизни: никто из нас не контролирует то, кем является — истину, которая искореняет все надежды на то, что мы сможем безвозбранно обладать собой («быть убежденными»), без подчинения жизни, которая обрамляет нас в рамки своей нереальности («в риторики», как своеобразно назвал это Микельштедтер). Мы определены нашими ограничениями; без них мы не можем являться полноценными функционалами в большом спектакле сознательного существования. Чем далее мы продвигаемся к видению нашего вида без ограничений сознания, тем дальше мы отходим от того, что делает нас людьми в сообщества людей. По мнению Цапффе, ничем не ограниченное сознание способно предупредить нас о нашей лживости по отношению к самим себе, и погрузить в страдания Пиноккио. Демаркации индивида как существа, без посягательства на граничные линии, формируют его личность и сохраняют иллюзию того, что он является чем-то особенным, а не уродливым продуктом слепых мутаций. Преодоление иллюзий и производящих их действий — абсолютный контроль над тем, что мы есть, а не тем, кем нам нужно являться для того, чтобы мы могли выживать среди ужасающих фактов жизни и смерти — отвяжет нас от причалов самоограничения наших личностей. Урок: «Любите ваши ограничения, потому что без них никто перестанет быть кем-то».

Уничтожение II

Второе из основных определений Цапффе — о том, что наш вид должен перестать воспроизводить себя — немедленно приводит на ум череду персонажей из истории теологии, зовущихся гностиками. Гностическая секта катаров во Франции XII века была настолько упорна в своей идее о том, что мир есть место зла, порожденного злым божеством, что ее члены видели только два выхода: воздержание или содомия. (Подобная секса в Болгарии, богомилы, стала этимологическим истоком термина «buggery (англ. содомия)», происходящего из их практики эротической разрядки.) Примерно в то же время католическая церковь обязала своих священнослужителей к обету воздержания, что, впрочем, не останавливало тех от нередко оживленных сексуальных отношений. Цель этой доктрины (по легенде обязательной для тех, кто странствовал туда и сюда за Святым Граалем) заключалась в достижении благодати, а вовсе не в просветленном управлении репродуктивными затычками и горлышками. За этим исключением Церковь никогда не советовала своим последователям подражать своему аскетическому основателю, но прозорливо приветствовала размножение настолько обильное, насколько возможно. На иной от гностицизма и католицизма теологической орбите располагался немецкий философ девятнадцатого века Филипп Майнлендер (урож. Филипп Бац), так же предлагавший нон-коитальное существование в виде вернейшего пути избавления от греха пребывания прихожанином этого мира. Наше исчезновение, как следовало, не станет результатом неестественного целомудрия, но естественным феноменом, как только мы эволюционируем настолько, что начнем воспринимать свое существование как безнадежно бессмысленное и неудовлетворительное, и далее перестанем подвергаться побуждениям к воспроизводству. Как ни странно, но этой эволюции к отвращению к жизни будет способствовать растущее среди нас счастье. Это счастье может быть ускорено путем следования евангелистским принципам Майнлендера, направленных на достижение таких вещей, как всеобщая справедливость и милосердие. По мнению Майнлендера, только получив и отведав все какие только возможно в жизни блага, мы сможем понять, что ни одно из них не хорошо настолько, как небытие. В то время как средний пессимист удовлетворился бы обычной аннигиляцией человеческой жизни, предельной стадией в рассуждении Майнлендера было вызревание «Воли к смерти», содержащейся, по его логике, во всей вселенской материи.

Майнлендер зафиксировал свой мозговой штурм, наряду с другими опорными теориями, в трактате, название которого было переведено на английский как «Философия искупления» (1876). Неудивительно, что данная работа совершенно не воспламенила философский мир. Возможно, автор смог бы добиться большей известности, если бы, подобно австрийскому философу Отто Вейнингеру в его печально известном исследовании, переведенном как «Секс и характер» (1903), посвятил себя захватывающим размышлениям о проблемах мужского и женского, а не об искупительном исчезновении всех, независимо от пола.{4}

Как человек с особым планом по поводу человеческой расы, Майнлендер не отличался скромностью мышлением. «Мы не являемся обычным человеком», — писал он однажды от третьего лица в стиле царственных особ, — «и должны дорого заплатить за право пиршества за одним столом с богами». В довершение всего в его семье царили самоубийственные наклонности. В тот день, когда была опубликована «Философия искупления», Майнлендер убил себя, возможно в приступе мании величия, а может быть поддавшись давней склонности к привлекательности исчезновения, назвав самую эзотерическую причину — «Деицид — Богоубийство».

Майнлендер полагал, что Воля-к-смерти, которая, по его пониманию, руководит человечеством, была духовно привита Богом, который в начале времен спланировал и осуществил Собственное упокоение. Существование, по всей видимости, ужасало Бога. К сожалению, Бог был невосприимчив к эрозии времени. И потому Его единственным способом освободиться от Себя была божественная форма самоубийства.

Покуда Бог существовал как единая сущность вне пространства-времени и материи, Его план самоубийства не мог сработать. Стремясь аннигилировать Свое Единство и получить возможность перехода в небытие, Он расщепил Себя — на манер Большого Взрыва — на сущие во времени фрагменты Вселенной, иначе говоря на те объекты и организмы, которые принялись аккумулироваться тут и там в течении миллиардов лет. По философии Майнлендера: «Бог знал, что сможет перейти от состояния сверхреальности к небытию только через развитие многообразного мира реальности». Используя эту стратегию, Он исключил Себя из бытия. «Бог мертв, — писал Майнлендер, — и Его смерть теперь есть жизнь мира». Как только великая индивидуация мира была начата, импульс самоуничтожения его Создателя будет продолжатся до тех, пока все не станет исчерпанным в своем собственном существовании, что в случае людей означает, что чем быстрее они поймут, что счастье не способно быть настолько хорошо, как они полагают, тем счастливее они должны будут умереть.

Итак: «Воля к жизни», которая по утверждению Шопенгауэра, активизирует мир к мучениям, была пересмотрена его учеником Майнлендером не только как свидетельство врожденного страдания живых существ, но так же и как тайная теория всеобщего стремления к тому, чтобы сжечь себя как можно стремительней в огне становления. В свете этой теории прогресс человечества является проявлением иронического симптома, согласно которому наше нисхождение в вымирание проистекает как нельзя благоприятней, ибо, чем сильнее наши обстоятельства меняются к лучшему, тем ближе они продвигаются к назначенному финалу. Что касается тех, кто совершил самоубийство, как-то Майнлендер, такие лишь отправили Божий план по уничтожению Его Творения. Само собой, что те, кто заместил себя потомством, стали бесполезны: «Смерть переходит в абсолютное ничто; это есть совершенное уничтожение каждого индивида в его сути и бытии, предполагая, что ни один ребенок не будет зачат или родится от него; ибо иначе индивидуум будет жить в нем». Аргументация Майнтлендера по поводу того, что, в конечном счете, небытие превосходит бытие, было собрана из его неортодоксальной интерпретации христианских доктрин и его понимания буддизма.

Как известно обладающему сознанием обычному смертному, христианство и буддизм основаны на призыве оставить этот мир, при этом место назначения этого оставления или неизвестно, или невозможно для постижения. В случае Майнтлендера это место назначения просто не существовало. Согласно его прогнозу, в один прекрасный день наша воля к выживанию в этой или любой другой жизни, по примеру нашего Творца, будет повсеместно подавлена осознанной волей умереть и остаться мертвым. С позиции философии Майнтлендера, «Последний Мессия» Цапффе не является хмурым мыслителем, а венчающей силой пост-божественной эры.

Вместо того, чтобы сопротивляться своему концу, выводит Майнтлендер, мы увидим, что «знание о бесполезности жизнь есть цветок всей человеческой мудрости». В другом месте философ заявляет: «Жизнь — это ад, а сладкая ночь абсолютной смерти — это уничтожение этого ада».

Насколько уклоняющимся от рациональности может показаться космический сценарии Майндлендера, тем не менее он вполне способен устроить паузу всем, кто стремится осмыслить вселенную. Подумайте о следующем: Если подобное Бога существует или когда-либо существовало, есть ли что-нибудь, чтобы Он не смог сотворить или разрушить? Почему бы Богу не пожелать покончить с Собой, если вдруг, вопреки нашему пониманию, страдание составляет сущность Его бытия? Что помешает Ему породить вселенную, которая станет одним великим спектаклем марионеток, которые будут с хрустом ломаться и рассыпаться до тех пор, пока не будет установлено абсолютное ничто? Как не может Он не видеть преимуществ небытия, если это так очевидно Его миньонам? Представленный сценарий может повествовать и другую историю. Но это совсем не означает, что ее рассказчик достоверен и надежен. И то, что Он сказал, что все хорошо, вовсе не значит, что он имел в виду то, что Он сказал. Возможно, что Он просто не хотел оставить плохое впечатление, открыв нам, что избавил Себя участия в церемониях до того, как церемонии начались. В Единственном и Бессмертном, ничто не нуждалось в Нем. По Майндлендеру, Он самоисторгся во вселенную, воплотив свой проект самоуничтожения, скормив пережеванную пищу Своего ужаса, так сказать, изо рта в рот Собственному творению.

Как бы там ни было, базис философии Майнтлендера ничем не эксцентричней любого религиозного или светского идеала, утверждающего ценность человеческой жизни. И тот и другой объективно ни на чем не основаны, и иррациональны. Майндлендер был пессимистом, и, как и любой оптимист, ему нужно было что-то, чтобы поддержало его внутреннее убеждение о том, что такое быть живым. До сих пор никто еще не привел веских оснований тому, почему человеческая раса должна продолжить или прекратить свое существование, хотя некоторые считают, что такие причины у них есть. Майндлендер был уверен, что обладает ответом по поводу бесполезности и боли существования, до сих пор не подвергнутых безапелляционному опровержению. Онтологически идеи Майндлендера были бредом; метафорически он очень хорошо объяснил человеческий опыт; практически это может со временем оказаться совместимым с идеей Творения как структуры хрустящих и ломающихся костей, настойчиво выедаемых изнутри измученным мозгом.

Майндлендер дал новое лицо старой идее, согласно которой искупление можно найти в экуменическом небытии. Для некоторых это заветная мечта, подобная мирной загробной жизни или прогрессу совершенствования этой жизни. Потребность в таких идеях возникает из ощущения того, что существование не имеет в себе каких-либо искупительных качеств. Будь это не так, никто бы не нуждался в заветных мечтах, подобных экуменическому небытию, мирной загробной жизни, или прогрессу совершенствования этой жизни.{5}

Самовнушение

Среди неприятных проблем человеческого существования стоит отметить растерянность и страдание по поводу отсутствия смысла в отношении того, кто мы есть, что мы делаем, и сути устройства вещей во вселенной. Если кто-то сомневается в том, что наличие смысла является императивом конформности нашего существования, то стоит обратить внимание на поразительное количество книг и терапий для рынка людей, страдающих дефицитом осмысленности, корректируемым либо в локализированном и ограниченном варианте («Я доволен тем, что в моей жизни есть смысл, потому что я получил 5 на последнем экзамене»), либо в более макроскопической версии («Я доволен тем, что в моей жизни есть смысл, потому что Бог любит меня»). Некоторых из такого числа составляют читатели «Силы позитивного мышления» Нормана Винсента Пила (1952), уже не чувствующие себя неудовлетворенными тем, кто они есть, что они делают, и отсутствием представления об устройстве вещей во вселенной. Были проданы миллионы копий книг Пила и его имитаций; такие книги не покупаются читателями удовлетворенными числом и интенсивностями смыслов в своей жизни, и таким образом удачно расположившимися на лестнице «субъективного благополучия», выражаясь наречием позитивной психологии, движения, зародившегося в начале двадцать первого века в сопровождении потока книг о том, как практически любой и каждый может начать вести счастливую и осмысленную жизнь.{6}

Мартин Селигман, архитектор позитивной психологии, определил свое детище как «наука о том почему стоит жить», обобщив принципы в книге «Подлинное счастье: Как получать удовольствие от жизни каждый день (2002)».

Конечно, нет ничего нового в людях, ищущих счастья и смысла по книгам. Исключая сакральные тексты, быть может наиболее успешной инструкцией самопомощи всех времен стала книга Эмиля Куэ «Школа самообладания путём сознательного (преднамеренного) самовнушения» (1922). Куэ был сторонником самогипноза и нет никаких сомнений в том, что у него было искреннее филантропическое желание помочь другим вести более благоприятную жизнь. В своих лекционных турах он был отмечен знаменитостями и сановниками по всему миру. Толпы народа собрались на его похороны в 1926.

Более всего Куэ известен тем, что убеждал верующих в его метод повторять следующую мантру: «Каждый день и во всех отношениях я становлюсь лучше и лучше». Могли ли его читатели, изо дня в день гипнотизирующие себя подобными словами, не почувствовать, что их жизнь имеет смысл или разворачивается к осмысленности? В то время как «быть живым — это хорошо» для всего населения мира, некоторым из нас все же требуется для этого подтверждение в письменной форме.

Все прочие живые существа в мире не зависят от смысла. Однако те из нас, кто находится на высшем уровне эволюции, пропитаны этой неестественной потребностью, которую любая полноценная энциклопедия философии помещает под вкладкой «ЖИЗНЬ, СМЫСЛ». В своем квесте к наличию смысла человечество дало бесчисленные ответы на вопросы, которые никогда и никто не думал ему задавать. И хотя наш смысловой аппетит может быть удовлетворен на какое-то время, не стоит обманываться, полагая, что он ушел навсегда. Могут пройти годы, в течении которых «ЖИЗНЬ, СМЫСЛ» не досаждает нам. Бывают дни, когда мы просыпаемся и невинно лепечем: «Как хорошо быть живым». Аналитически данное восклицание означает, что мы испытываем острое чувство довольства. Если бы все пребывали в таком возвышенном настроении все время, тема «ЖИЗНЬ, СМЫСЛ» никогда бы не попадала в наши умы или философские справочники. Но подобное необоснованное ликование — или даже нейтральные показатели на мониторах наших настроений — обречено прерваться, либо на время, либо на остаток нашей отведенной природой жизни. Наше сознание, ненадолго вздремнувшее в саду безлюбопытства, может, например, уколоться шипом «СМЕРТЬ, СМЫСЛ», или спонтанно отмодулироваться в минорный тон капризом мозговой химии, погоды, или неизвестной причины. Вслед за чем просыпается голод по «ЖИЗНЬ, СМЫСЛ», ведь пустота должна быть заполнена, и гонка возобновляется.

(По поводу смысла см. раздел «Без личности» в следующей главе, «КТО ИДЕТ?»)

Возможно, мы могли бы получить какой-то ответ по поводу нашего земного пребывания, если бы смогли перестать думать о себе как о бытиях, которые «принимают жизнь». Ибо это выражение перегружено коннотациями, которые не имеют права там находиться. Вместо «жизнь» мы должны использовать «существование», и должны забыть о том, хорошо или плохо мы этот процесс понимаем. Ни у кого из нас нет «жизни» в повествовательно-биографическом понимании этого слова. Нам никогда не придет в голову сказать, что некий мужчина или женщина находится в «расцвете существования». Использование слова «существование» вместо «жизни» полностью лишает последнее его неоправданной мистики. Не станет же кто-то глубокомысленно заявлять, например, что: «существовать хорошо, в особенности учитывая альтернативу?»

Космофобия

Ранее уже отмечалось, что трудные времена ранней истории сознание возможно помогало выживанию нашего вида, однако по мере своего развития оно начало угрожать разрушить все, что не было на борту надежно закреплено. В этом корень проблемы: Мы должны либо перехитрить сознание, либо оказаться брошенными в его водоворот трагической действительности, и страдать, как это назвал Цапффе, от «страха существования» — не только нашего собственного существования, но от существования самого по себе, идеи о том, что вакансия, которая в противном случае могла бы быть получена, занимается подобно кабинке в общественном туалете бесконечных измерений, что есть вселенная, в которой блуждают такие вещи, как небесные тела и люди, что все существует не так, как кажется оно существует, что мы являемся частью всего существования пока не перестанем существовать, если есть что-то, что мы можем понимать как нечто иное чем сходство или проявление сходства.

Исходя из того, что сознание должно быть сбито с толку для того, чтобы мы могли продолжаться, как продолжались все это время, Цапффе заключает, что разумным будет не пытаться продолжать парадоксальную чепуху подавления нашего главнейшего атрибута существования, ибо мы сможем вынести существование только в том случае, если поверим — в соответствии с комплексом иллюзий, подменным трюком — в то, что мы не являемся теми, кто мы есть: небытиями на двух ногах. Как обладающие сознанием, мы должны удерживать в себе разглашение тайны о том, что являемся бытиями без значения или основания, анатомиями, привязанными к ландшафтам необъяснимых ужасов. Проще говоря, мы не способны жить иначе, кроме как в самообмане, вынужденные лгать себе о себе, а так ж о нашей безвыходной ситуации вечного проигрыша в этом мире.{7}

Принимая предыдущие утверждения, как отчасти истинные, или по крайне мере годные для продолжения выбранного курса повествования, мы должны согласиться, что являемся фанатическими приверженцами четырех тенденции Цапффе по заглушению сознания: изоляции («быть живым — это хорошо»), анкеровки («Одна нация под Богом с семьями, моралью, и естественным правом по рождению перед другими нациями»), отвлечению («Лучше убивать время, чем убивать себя»), и сублимации («Я пишу книгу под названием „Заговор против человеческой расы“). Благодаря подобным практикам, мы превращаемся в организмы с гибким разумом, обманывающим самого себя „для своей же пользы“. Изоляция, анкеровка, отвлечение, и сублимация, это уловки, при помощи которых мы поддерживаем в себе иллюзии, которые позволяют нам продолжать двигаться дальше. Без мыслительных фокусов, мы довольно быстро предстанем перед тем, кем мы, в сущности, являемся. Противное напоминает взгляд в зеркало, в котором внезапно мы видим череп, издевательски осклабившийся нам сквозь кожу и плоть. А внутри черепа, ничего, только тьма и пустота. Здесь кто-то есть, и в тоже время — здесь нет никого — жутковатый парадокс, весь ужас в одном быстром взгляде. Крохотный кусочек нашего мира отслоился чешуйкой, а под ней оказался лишь хруст опустошения — ярмарочные карусели, которые отчаянно кружатся, но места на лошадках пусты. Мы сотворили для себя мир, но нас самих в нем нет. Возможно, если бы у нас достало храбрости взглянуть беспристрастно на свои жизни, мы бы поняли, кем мы на самом деле являемся. Но для этого нам нужно остановить карусель, которая, по нашему убеждению, будет кружиться вечность.{8}

Пессимизм I

Подобно иным тенденциозным образам мышления, пессимизм может быть расценен как склад характера, расплывчатое выражение, которое сгодится, пока не подвернется лучше. По особенности своего характера, несущего основную ответственность за установку сознания, пессимисты понимают бытие как нежелательное в своей основе. Оптимисты могу иметь нелестное мнение о бытии, но только пессимисты никогда не сомневаются в том, что бытие имеет отрицательную и нежелательную сущность. Если вы прервете экстатическое состояние пессимистов, которое у пессимистов так же случается, и спросите их, является ли сущность бытия отрицательной и нежелательной, то пессимист ответит вам: „Конечно“, и вернется к своему экстазу. Почему пессимисты отвечают таким образом, есть черный ящик. Выводы, к которым склад характера приводит личность, являются ли или нет эти выводы отражением устава, принятого в мировом сообществе, просто не входит в предмет данного анализа.

Слепленые по тем же лекалам что и все смертные, пессимисты лишь отмечают то, что подтверждает их мысли и эмоции. Среди нас почти нет тех, кто не просто не желал бы чтобы его собственные размышления были верными, но и ожидал бы от окружающих опровержения своего последнего заявления как нелогичного. И пессимисты не являются исключением. Но пессимистов мало, и они проходят под радарами нашей расы. Невосприимчивые к базисным догматам религии, государства, семьи, и всего того, что помещает среднего и выше-среднего гражданина в свет прожекторов, пессимисты следуют параллельным курсом к истории и медиа. Неверующие в богов или призраков, не ведомые никакими известным иллюзиями, пессимисты не планируют бомбометаний, не устраивают революций, и не проливают кровь ради идей.

Подобно религиям, которые требуют от своих верующих всегда больше того, чем те способны дать, пессимизм есть набор идеалов, которым никто не способен следовать в точности. Те, кто приписывает пессимистам патологичность или интеллектуальную извращенность, лишь имитируют свою способность объяснить то, что объяснить невозможно: тайну о том, почему индивидуальности являются тем, чем они являются. В определенном смысле, причина того, почему некоторые индивидуальности являются тем, чем они являются, не есть тайна за семью печатями. Существуют уставы, управляющие семьями — правила, скрывающиеся в генах одного поколения, которые могут привести к процветанию или падению следующего поколения. Неспособность к адаптации у тех, кто испытывает беспокойство по поводу такого положения вещей, и называется философией пессимизма. Этот взгляд бесспорен и верен. Нельзя не принимать во внимание вероятность того, что генетический маркер философии пессимизма имеет место, однако по преимуществу удален природой из нашей расы с тем, чтобы мы могли продолжать существовать, как существовали все эти годы. Теоретически допуская, что пессимизм является наследственным признаком, и, по причине неспособности к адаптации, признаком вырождающимся, гены, составляющие ткани обычных людей, в одним прекрасный день могу отпраздновать триумфальную и вечную победу над теми, что представляют врожденный пессимизм, избавив природу от всякого беспокойства по поводу проблем с протоколом выживания ее самой разумной расы — если не принимать во внимание правоту Цапффе в отношении того, что сознание само по себе является причиной невозможности адаптации, непосредственным следствием чего является философия пессимизма, несмотря на непопулярность этой философии среди тех, кто полагает, или говорит, что полагает, что быть живым — это хорошо. Как бы там ни было, психо-биографы не принимают во внимание факторы адаптивности или неадаптивности нашей расы, когда пишут свои заметки об избранных членах предположительно вымирающей породы пессимистов. Для них характер их объектов имеет две стороны понимания: (1) история жизни в скорби, пусть даже касты пессимистов и не имеют на печаль эксклюзивное право, (2) неотслеживаемые ошибочные жизненные пути, или тот вызов, который пессимисты могут бросить оптимистам, если бы argumentum ad populum (аргумент к народу) не была бы излюбленным мировым заблуждением.

Большая часть нашей расы как видится способна выдержать любую травму без глубокого пересмотра доморощенных мантр, включая „у всего происходящего есть причины“, „представление должно продолжаться“, „прими то, что ты не способен изменить“, и тому подобные куплеты, который помогают людям удерживать поднятым подбородок. Однако пессимисты не могу следовать этим программам, ключевые слова которых застревают у них в горле. С точки зрения пессимистов Творение бесцельно и бесполезно в принципе — и это худшая из возможных плохих новостей. Подобное настолько плохо и настолько дурно, что пессимисты могли бы ввести уголовное наказание за порождение созданий, способных сделаться пессимистами, если бы такая власть была бы неразумно дана им в руки.

Но лишенные природой прав, пессимисты полагают, что оказались втиснутыми в этот мир в результате свободного размножения позитивно мыслящих, которые вряд ли хоть раз задумывались о будущем. Независимо от точки нахождения подобных типов во времени, будущее для них всегда выглядит лучше настоящего, так же как настоящее всегда выглядит лучше прошлого. Сегодня уже никто не напишет, подобно британскому эссеисту начала девятнадцатого века Томасу Де Куинси: „Четверть человеческого несчастия, это зубная боль“. Зная то, что нам сегодня известно об историческом прогрессе по уменьшению человеческого несчастия, кто мог обречь детей на страдание от зубной боли в начале девятнадцатого столетия, или в предшествующие времена, вплоть до дней, когда хомо сапиенс с зубной болью был обречен прокармливать себя и дрожать на холоде? К несчастью для пессимистов, наши примитивные потомки не понимали и не видели, что их времена не лучшие для рождения детей.

Но существуют ли вообще такие времена, в которые люди могли бы ответственно заявить: „Вот хорошее время для зачатия детей“? В какие времена мы могли бы отметить достаточность прогресса по уменьшению человеческого несчастия, с тем чтобы наши дети могли быть рождены, и мы бы избегли кризиса оказаться разорванными собственным сознанием?

Беззаботные времена Фараонов или западной античности? Ленивую пору Темных Веков? Благие годы Промышленной Революции, а так же все ведомые промышленностью последующие периоды? Эпоху, когда прорыв в стоматологии избавил человечество от четверти его страдания?

Но нет тех, или их число очень мало, кто испытывает кризис сознания по поводу рождения детей, поскольку все дети появились на свет в лучшие возможные времена человеческой истории, или по крайне мере во времена достаточного прогресса по избавлению человечества от несчастий, и это времена в которые мы жили и в которые живем. Однако при этом всякий раз, когда мы оглядываемся назад на свое прошлое и отмечаем, что прогресс в сторону избавления человечества от несчастий в этом прошлом был недостаточен с нашей точки зрения, наше знание о будущем прогрессе по уменьшению человеческого несчастия практически ничем не отличается от знания раннего хомо сапиенс, логически предполагая, что подобный прогресс состоится. Несмотря на то, что мы способны размышлять о таком будущем прогрессе, мы не испытываем негодования по поводу того, что не сможем воспользоваться его благами, и мало кто из нас сможет. И никто не воспользуется из обитающих в будущих мирах, потому что в их будущем еще больший прогресс по уменьшению человеческого несчастия произойдет в медицине, социальном устройстве, политической организации, и в других областях, которые практически повсеместно полагаются важнейшими из тех, где человеческое существование нуждается в улучшении.

Настанет ли наконец момент в линии нашего прогресса по уменьшению человеческого несчастия, когда люди смогут искренне сказать: „Да, сегодня без сомнения тот самый день, когда настала пора заводить детей“? И этот день действительно будет тем днем? Никто никогда не скажет и не даже не подумает о том, что их времена те, на которые люди будущего оглянутся и возблагодарят небеса за то, что им не выпало жить в такую варварскую эпоху, в которую столь малый прогресс был совершен в сторону уменьшения человеческого несчастий, и в которую все равно рожали детей.

И хотя на это всем практически наплевать, но пессимисты скажут вам по этому поводу: „Никогда не было и никогда не будет наилучшего времени для рождения детей. Сегодня навсегда останется худшим днем для этого.“ Более того, пессимисты посоветуют всем нам не всматриваться в будущее слишком пристально, иначе там мы увидим оглядывающиеся на нас из радужной мглы своего несуществования и стыдящиеся нас лица нерожденных.

Пессимизм II

В своем объемном исследовании „Пессимизм“ (1877), Джемс Селли отмечал „что следует искать верной и ясной оценки жизни“ с „точки… которая бы не склонялась ни к благоприятному, ни к неблагоприятному полюсу“.

Путем такого заявления Селли отмел любые рассуждения о возможном разделение предмета. Люди являются либо оптимистами, либо пессимистами, вынужденно склоняются на тут или иную сторону, и между людьми нет никакого общего коммунального поля. Для пессимистов жизнь это то, чего не должно существовать, что означает, что пессимисты полагают, что на месте жизни не должно быть ничего, лишь небытие, пустота отсутствия творения. Любой, кто утверждает, что жизнь определенно должна иметь место — что нам не лучше было бы не рождаться, не оставаться пребывать навсегда в неге несуществования, и не быть уничтоженными — является оптимистом. Тут все или ничего: либо кто-то есть, или его нет — абстрактно говоря. Тем не менее на практике мы все являемся расой оптимистов, поскольку с момента появления сознания как безумные притягиваемся к полюсу благоприятности.

Более элегантным, чем Селли, в своем изучении пессимизма являлся американский романист и отчасти философ Эдгар Солтус (Edgar Saltus), чьи „Философия Разочарования“ (1885) и „Анатомия Отрицания“ были написаны для тех, кто полагает философские и художественные работы по пессимизму, нигилизму, и пораженчеству неразрывными для своего существования. Согласно Солтусу, „верной и ясной оценкой жизни“ будет верность и ясность во мнении о том, что человеческой жизни быть не должно.

Противоречие абсолютистским стандартам пессимизма и оптимизма, представленным выше, составляют „героические“ пессимисты, или даже скорее — героические „пессимисты“. Существуют такие пессимисты-самозванцы, которые с одной стороны подвержены притяжению к полюсу неблагоприятности Селли, однако с другой не считают нужным соглашаться с его тезисом о том, что жизнь это нечто, чего не должно существовать. В своем произведение „О трагическом чувстве жизни (у людей и наций)“ (1913) испанский писатель Мигель де Унамуно называет сознание болезнью, развившейся из конфликта между рациональным и иррациональным. Рациональное соответствует выводам сознания, в первую очередь о том, что все мы умрем. Иррациональное представляет витальную сторону человечности, включающую в себя универсальное желание бессмертия, как в физическом, так и во внефизическом смысле. Сосуществование рационального и иррационального превращает человеческий опыт в схватку противоречий, в которой мы можем склонить голову и сдаться, либо бросить вызов в качестве героя бесполезности. Личное пристрастие Унамуно лежит на героическом курсе, что подразумевает наличие в людях предзаданного физического и психологического побуждения к борьбе.

Последовательно с Унамуно, Joshua Foa Dienstag, автор „Пессимизм: философия, этика, дух“ (2006), так же выступает проповедником здорового и героического пессимизма (подразумеваются цитаты), который сталкивается с по большей части удручающей скудностью жизни, при этом все радикально пессимистические идеи вырезаются из картины, и далее все сообща шествуют к будущему, которое полагается лично и политически приемлемым. Так же к этой группе „никогда-не-говори-умру“ присоединяется William R. Brashear, чье „Отчаяние реальности“ (1995) завершается форматом искупления, каким бы частичным и несовершенным оно ни было, и придерживается того, что автор называет „трагическим гуманизмом“, который признает человеческую жизнь как „очевидную ничтожность, но в то время отмечает необходимость ее продолжения, словно бы это было совсем не так … умышленно питая и поддерживая базовые иллюзии ценностей и порядка“. Способы напитать и поддержать иллюзии ценностей и порядка в нашей жизни были ранее объяснены в „Последнем мессии“ Цапффе. Сам же Brashear никак не объясняет того, как по своей воле мы можем напитывать и поддерживать то, что, как мы знаем, является иллюзией, не прибегая при этом к позорному завету всеобщего притворства, как не объясняется это никем, кто выказывает готовность поддерживать этот façon de vivre (фасад жизни). Унамуно, Dienstag и Brashear не относятся в тому же классу пессимизма, что антинаталист Цапффе — ведь они встречают существование на половине пути и безопасно солидаризуются с обычным и премудреным народом, принимающим свою долю как взрослые, таким образом приводя в соответствие свой статус и статус кво. Подчёркивая, как это заведено у пессимистов, что жизнь — это то, чего не должно быть, тем не менее они не подтверждают это. Отказ Унамуно, Dienstag и Brashear от традиционного для пессимистов отказа от жизни, ставит людей в ту же парадоксальную, отмеченную Цапффе, ситуацию человеческого существования — жить, притворяясь, что быть живым — это хорошо. Единственное различие заключается в том, что Унамуно, Dienstag и Brashear сознательно принимают притворство, чего обычные люди избегают, по крайне мере как правило, поскольку даже если средний смертный иной раз и бывает вынужден допустить существование притворства, он никогда не задерживает на этом свое сознание достаточно долго, с тем чтобы успеть составить философскую идею, чем гордится и о чем поет самому себе славу.

Философскую когорту Унамуно, Dienstag и Brashear продолжает французский писатель-экзистенциалист Альбер Камю. В своем эссе „Миф о Сизифе“ (1942), Камю представляет недостижимую цель названного персонажа как оправдание решения продолжать жить, вместо того чтобы покончить с собой. Разбирая мрачную притчу, в которой герой катит камень к вершине горы, откуда тот к отчаянию труженика непременно срывается, что повторяется снова и снова, Камю настоятельно рекомендует — „Сизифа следует представлять себе счастливым“. Так кредо отца церкви Тертуллиана: „Верую, потому что абсурдно“, может быть поставлено в контекст веры Камю в то, что быть живым — это хорошо, или достаточно хорошо, хотя может быть и абсурдно. Само собой, эта связь не могла быть не замечена. Загнанное между иррациональностью карфагенянина и рациональностью француза предложение Цапффе о том, что предоставленный нам свет человеческой расы мы можем использовать как противоядие от своих экзистенциальных немощей, бесконечно более удовлетворительно чем предложение Тертуллиана или его аватара Камю, последний из которых медитировал на самоубийство индивидуума как философский вопрос, но так и не воспользовался преимуществами тотального истребления вида. В итоге можно было бы считать Камю практичным. Однако, его предложение о том, что Сизифа следует считать счастливым, одновременно и непрактично, и непонятно. Подобно Унамуно, Dienstag и Brashear, Камю полагал, что мы можем принять, что зрелище жизни способно утешить нас, компенсируя трагичность, ужасы, и вопиющую бессмысленность человеческого существования. Возможно, что самому Камю удалось принять такой взгляд на жизнь, прежде чем его собственная жизнь оборвалась в автомобильной аварии, которую ему следовало бы разыграть как вероятность, или отданный миру долг.

Само сожаление о том, что писателям-пессимистам не достается ни хорошего приема, ни оценки, ни хорошей компании, может быть рассмотрено как знак бессердечности. Иной критик пессимизма чувствует свою спину хорошо прикрытой, когда говорит с беспечной издевкой: „Ого — если этот парень действительно переживает такие чувства, то он должен покончить с собой, иначе он просто лицемер“. Заявление о том, что пессимист должен убить себя, чтобы оправдать свои идеи, выдает настолько скудный интеллект, что подобное даже не заслуживает ответа.

Тем не менее, дать тут ответ не составит большого труда. То, что некто пришел к выводу о том, что доля страдания в этом мире высока настолько, что новым душам лучше не рождаться в этот мир, ни в коем случае не означает, ни логически, ни с точки зрения искренности, что этот человек обязан убить себя. Другие при желании могут не соглашаться с этим, однако им следует признать, что если они считают себя сильнее пессимистов, то они ошибаются.

Само собой, существуют пессимисты, которые убили себя, но нет ничего, чтобы обязывало пессимистов непременно покончить с собой, или ходить остаток дней с печатью лицемера на челе. Добровольная смерть определенно производит впечатление негативного порядка событий, но дело тут сложнее. Любое отрицание тайно запускает или фальсифицирует дух утверждения. Недвусмысленное „нет“ не может быть ни произнесено, ни реализовано. Последние слова Люцифера на небе были „Non serviam“ („Не служу!“), но никто не служил Всевышнему более деятельно, ибо Его шоу в облаках никогда не привлекло бы такого количества внимательной клиентуры, не сопровождайся это шоу важным аттракционом, устроенным дьяволом в виде ада на земле. Только кататоники и пациенты, находящиеся в коме, могут надеяться на достойный уход от гула и перестука окружающей жизни. Без „да“ в наших сердцах ничего не может быть совершено. Окончание нашего существования en masse (массово), стало бы самым амбициозным и могущественным утверждением из возможных.

Большинство людей полагает, что жизнеспособность проявляется только в таких дисциплинах, как походы восьмидесятилетних пенсионеров в горы, или построение национальных империй. Такая складка мышления попросту наивна, но определенно подкрепляет нашу мораль, поскольку нам нравится воображать, как мы в восемьдесят лет ходим в горы, или является гражданами национальных государств, способных построить империю.

И потому заявления критиков о том, что пессимисты должны покончить с собой или быть осужденными как лицемеры, представляются здравыми лишь в мире карточный шулеров и криптооптимистов. Как только это становится ясно, пессимисты могут избавить себя от досадных замечаний со стороны „нормальных людей“, этой конфедерации прямоходящих, концептом которых является продолжение тайного заговора любой ценой. И это вовсе не означает, что подобные индивидуумы не страдают, причем настолько, что порой тоже убивают себя, причем возможно в поголовном количестве даже большем чем пессимисты, и, в частности, это не означает, что если подобные убивают себя, то они становятся лицемерами в отношении своих заявлений о том, что в этом мире лучше всего все же будет родиться на свет.

Это лишь означает, что если подобные индивидуумы и кончают с собой после своих заявлений о том, что в этом мире все же лучше родиться на свет, то тем самым они дисквалифицируют себя из числа индивидуумов нормальных, потому что нормальные индивидуумы не убивают себя, а вплоть до самого дня своей смерти полагают, что быть живым — это хорошо, и это счастье проявляется в виде появления в жизни новопришедших, таких же нормальных, как и их предшественники.

Ошибка

Сознание — экзистенциальный факт, с чем соглашается всякий пессимист — есть ошибка слепой природы, по словам Цапффе, столкнувшей человека в черную дыру логики. Чтобы выдержать эту жизнь, мы должны верить, что мы не есть то, чем мы являемся — противоречивыми существами, продолжение существования которых только ухудшает их положение, мутантами, воплощающими искаженную логику парадокса. Чтобы исправить эту ошибку, мы должны прекратить размножаться. Что может быть разумным и более срочным, экзистенциально выражаясь, чем наше самоуничтожение и уход в небытие? Как бы там ни было, мы вполне можем уделить внимание этой теории ошибки как „мысленному эксперименту“. Все цивилизации прекращают свое существование. Все виды вымирают. Даже для самой вселенной наличествует дата окончания существования. И человеческие существа естественно не явятся первыми феноменами, всплывшими брюхом вверх. Но мы можем стать первыми, кто ускорит собственный уход, сократив срок до него прежде, чем как наши тела начнут распадаться. Способны ли мы узнать в мельчайших деталях жизни тех, кто приходил до нас, должны ли мы благословлять их за заботу о том, чтобы эта ошибочная гонка продолжалась и дальше? Станем ли мы эксгумировать их, жать их неживые костлявые руки, обещая передать благословение жизни будущим поколениям? Наверняка они хотели бы это услышать, или по крайне мере это то, что нам кажется, они хотели бы услышать от нас. Это верно точно так же, как верно и то, что мы сами хотели бы услышать подобное от потомков из далекого будущего, незнакомцев, пожимающих наши неживые костлявые руки.

Природа движется через ошибки; таков ее путь. Таков и наш путь.

Если мы ошибемся, посчитав сознание ошибкой, то стоит ли об этом переживать? Наше самоустранение с лица планеты станет великолепным деянием, блеск которого затмит солнце. Так что мы теряем? Зло не будет сопровождать наш уход из этого мира, при этом наш уход унесет с собой многое известное нам зло. Так зачем нам отсрочивать то, что могло бы стать самым единственно похвальным и мастерским росчерком нашего существования?

Конечно, сознание не единственный представляющийся ошибочным феномен, и начать здесь можно было бы с самой жизни. Например, в повести „Хребты Безумия“ (1936) американского писателя Г. П. Лавкрафта, один из персонажей упоминает „древние мифы“ о „Старцах, прилетевших с далекой звезды и шутки ради, а то и по ошибке, сотворивших здесь жизнь.“ Шопенгауэр, завершив свою личную мифологию о том, что все во Вселенной питается волей к жизни, переключился на здоровый пессимизм, представив жизнь как скопище мук.

„Ни в коем случае не стоит рассматривать жизнь как подарок или источник наслаждения, но как задачу и трудную работу; все это мы видим в большом и малом, во всеобщей потребности, в непрестанных заботах и постоянном давлении, бесконечной борьбе, принудительной деятельности, в крайнем напряжении всех сил тела и разума. Многие миллионы людей, объединенных в народы, стремятся к общему благу, каждый человек своими собственными силами; многие тысячи падают жертвой на этом пути. И сегодня бессмысленные заблуждения и интриги политиков подстрекают их к войне друг с другом; и тогда пот и кровь великого множества проливаются, воплощая идеи отдельных людей или во искупление их ошибок. В мирные времена активны промышленность и торговля, изобретения творят чудеса, корабли пересекают океаны, яства собираются со всех концов света, и волны поглощают тысячи. Все напирают и давят, другие действуют; буйство неописуемо. Но что является конечной целью всего этого? Поддержание эфемерных и измученных индивидуумов в течение короткого промежутка времени, в лучшем случае удовлетворение их потребностей и относительное избавление от боли, что, однако, сопровождается скукой; затем следует воспроизведение этой расы и ее стремлений. В этой очевидной диспропорции между бедствиями и наградой воля к жизни представляется, если принять ее объективно, обманом, или субъективно, заблуждением, захваченное которым, что все живое работает с максимальным напряжением сил ради нечто, не имеющего значения. При ближайшем рассмотрении мы найдем тут слепое давление, тенденцию полностью без основания или мотива“. (Мир как воля и представление)

Здесь Шопенгауэр прямо заявляет о том, что для людей существование — это состояние демонической мании, а Воля к жизни — есть бес, овладевший „эфемерными и измученными индивидуумами“. В других своих работах он номинирует сознание как „несчастную ошибку жизни“. Просчет. Ошибка. Кроется ли что-нибудь за нашими улыбками и слезами, кроме эволюционного просчета?

Аналогии

Раскрыв ключевой мотив пессимистического воображения, Шопенгауэр сформулировал его предельность. Как уже отмечалось ранее, прозрения Шопенгауэра описывают некую философскую сверхструктуру, в центре которой находится Воля, или Воля к жизни — слепая, глухая и немая сила, толкающая людей на путь их несчастий. Невзирая на то, что идейную систему Шопенгауэра, в отличии от систем любого другого систематического философа, было не так-то легко проглотить и усвоить, ни один разумный индивид не станет возражать, что всякое живое существо ведет себя в точном соответствии с данной философией в ничем не стесненном ее изложении. Заведенные пружиной некой силы — назовем ли ее Волей, или élan vital (жизненной силой), или anima mundi (мировой душой), психологическими или физиологическими процессами, природой, или чем угодно — организмы оказываются несомыми ею до тех пор, пока не изнашиваются до последнего предела. В пессимистических философиях реальными оказываются только эти силы, но не объекты, приводимые этими силами в движение. Объекты являются лишь марионетками, и если вдруг такие объекты оказываются обладающими сознанием, то по ошибке могут принять себя за самодвижущиеся, так сказать способные самостоятельно выбирать свой следующий шаг. В этом и состоит ключевой мотив пессимистического воображения, ясно сформулированный Шопенгауэром: за занавесью жизни скрывается что-то жуткое, способное погрузить наш мир в кошмар.

По мнению Цапффе, сознание, продукт эволюционной мутации, толкнуло нас в трагедию. Для Микельштедтера люди могут существовать только как нереальности, которые сделаны так как сделаны и не могут быть сделаны иначе, потому что их руки движутся „богом“ филопсихии (само-любия) для принятия позитивных иллюзий относительно себе, или непринятия себя вовсе. У Майндлендера роль оккультного мастера-кукловода играет не шопенгауэровская Воля-к-жизни, а Воля-к-смерти, и именно она дергает нас за ниточки, заставляя танцевать в спонтанных движениях, подобно куклам-марионеткам, закрученным в кильватерной струе божественного самоубийства. По Банзену, бесцельная сила вдохнула во все черную жизнь и пирует на ней часть за частью, извергая себя в себя, непрестанно обновляя трепещущие формы своей трапезы. Для остальных, тех которые только подозревают, что в жизненной силе бытия что-то устроено не так, что-то, что они не в состоянии выразить словами, существуют искаженные тени страданий и смерти, которые преследуют их в ложном свете успокоительной лжи.

По аналогии с чем-то жутким, ощущаемым пессимистом за занавесью жизни, существуют некие злобные агенты, управляющие миром сверхъестественного ужаса. Тут было бы более правильно говорить о многих мирах сверхъестественного ужаса, поскольку эти миры меняются от автора к автору, подобно тому, как проявления человеческого фиаско варьируются от пессимиста к пессимисту. Даже в трудах одного автора источник нечто зловещего, обращающего в кошмар нашу жизнь, меняется от одного эпизода к другому, сохраняя лишь общую нить, общее состояние, неуклонно обращающее концепцию нашей реальности к худшему.

Например, в рассказе „Ивы“ британский писатель двадцатого века Элджернон Блэквуд полагает подобные враждебные силы пребывающими в природе. Его герои, сплавляясь в небольшой лодке по Дунаю, решают заночевать на острове, заросшем ивами, составляющем словно бы символическую фокальную точку этого региона, и где природа, этот могучий мастодонт, демонстрирует свой зловещий облик, видимый путникам только через таинственные знаки и звуки, наводящие морок и непрестанную тревогу. Рассказчик пытается выразить, что именно в ивах кажется ему угрожающим, и что отличает эти ивы от обычных опасностей бурной погоды, разыгравшейся в тот день на Дунае.

„Наверное, река в половодье всегда внушает тревогу. Я понимал, что к утру многих островков не будет; неудержимый, грохочущий поток будил благоговейный ужас; однако беспокойство мое лежало глубже, чем удивление и страх. Я чувствовал, что оно связано с нашим полным ничтожеством перед разгулявшимися стихиями. Связано это было и со вздувшейся рекой — словом, подступало неприятное ощущение, что мы ненароком раздразнили могучие и грубые силы. Именно здесь они вели друг с другом великанью игру, и зрелище это будило фантазию.

Конечно, откровения природы всегда впечатляют, я это знал по опыту. Горы внушают трепет, океаны — ужас, тайна огромных лесов околдовывает нас.

А вот эти сплошные ивы вызывали другое чувство — акры и акры ив, густые непролазные заросли простирающиеся повсюду, куда мог достигнуть глаз, прижимались и стискивали реку, словно пытались задушить ее, тянулись густым массивом миля за милей под небесами, наблюдая, ожидая, слушая. Что-то исходило от них, томило сердце, будило благоговение, но как бы и смутный ужас. Кущи вокруг меня становились все темнее, они сердито и вкрадчиво двигались на ветру, и во мне рождалось странное неприятное ощущение, что мы вторглись в чужой мир, мы тут чужие, незваные, нежеланные, и нам, быть может, грозит большая опасность“.

Тайна зловещей опасности, которую олицетворяют собой ивы, так и остается нераскрытой. В конце рассказа двое путешественников видят утопленника, который кувыркается в волнах бурной реки словно выдра. На том человеке „их знак“ — лунки, точно такой же формы и размера, как песчаные водовороты, которые они видели по всему острову, на котором разбили лагерь. Чем бы не была эта „грозящая большой опасностью“ сила, она собрала свою жертву и удовлетворилась ею. Путешественники спаслись ценой чужой смерти. Автор кошмара нашей жизни на миг раскрылся и снова отступил за кулисы мира. Таков мотив сверхъестественного ужаса: некая самая сущность ужаса вдруг делает шаг вперед и заявляет свои права на руководство нашей реальностью, или тем, что мы считаем принадлежащей нам реальностью. Им мог стать восставший из могилы или эзотерическое чудовище из рассказов о привидениях Монтегю Родса Джеймса. Могла им стать и результат научного эксперимента с непредвиденными последствиями из „Великого Бога Пана“ Артура Мэкена, или доселе невиданные существа из его же „Белых людей“. Могла им стать отвратительная отметина другого измерения, объясненная исключительно лишь в мифической книге из „Желтого знака“ Роберта В. Чамберса. Или непосредственно мир, вселенная чистой мертвенности, пропитанная глубоким чувством невыразимой обреченности — мир Эдгара Аллана По.

Заглавный мотив пессимизма, сформулированный Шопенгауэром и обнаруживаемый в работах многих писателей сверхъестественного жанра, наиболее последовательно отражен Лавкрафтом, фигурой образцового литератора, размышляющего о немыслимом, или по крайне мере о том, о чем большинство смертных не хотят думать. Говоря об Азатоте, этом „средоточии хаоса“, который „богомерзко клубится и бурлит в самом центре бесконечности“, Лавкрафт вполне мог иметь в виду Волю Шопенгауэра. В рассказах Лавкрафта источник чего-то зловещего, обращающего в кошмар нашу жизнь, воплощается в лингвистически тератологические[1] сущности, пребывающие извне или из-за пределов нашей вселенной.

Подобно призракам или нежити, само их существование пугает нас нарушением правил того, чему должно или не должно быть, предлагая неизвестные способы существования жутких созданий, воплощающих сверхъестественный ужас.

Принципы жизни

С философской точки зрения Лавкрафт был отъявленным научным материалистом. При этом он является хорошим примером того, кто знает толк в восторженных экстатических состояниях, в иных контекстах именуемых как „духовные“ или „религиозные“. Как бы там ни было, с самого детства Лавкрафт придерживался бескомпромиссного атеизма. В собрании цикла лекций „Многообразие религиозного опыта“ (1902) Уильям Джеймс высказал предположение, что ощущение „онтологического откровения“ и „космических эмоций“ может послужить основой легитимации религиозной веры. Однако то, как Лавкрафт описывает в своем творчестве и письмах тип чувств, подвергаемый анализу Джеймсом, являет собой скорее исключение из правил этого философствующего психолога. {9}

Для Лавкрафта космические диковины и „пропитанное ужасом спокойствие“, как именовал подобный опыт британской теоретик политики и эстетик Эдмунд Берк, являлись причиной его интереса к тому, чтобы оставаться живым. Сводя осознание вселенной к „ничто в движении“, Лавкрафт разгонял своеобычную скуку жизни отвлекая себя воображением „неожиданности открытия невероятного, потрясением беззаконий космической мистики в прозаической сфере изведанного“ (выделено Лавкрафтом).

С другой стороны эмоциональной и духовной пропасти, французский ученый и христианский философ Блез Паскаль писал о своих чувствах: „погруженного в вечность, которая была до меня и пребудет после, о ничтожности пространства, не только занимаемого, но и видимого мною, растворенного в безмерной бесконечности пространств, мне неведомых и не ведающих обо мне, я трепещу от страха… Меня ужасает вечное безмолвие этих бесконечных пространств!“ (Мысли, 1670). Реакция Паскаля характерна для людей подверженных фобиями открытых пространств, для них непонятных и бессмысленных. Такой страх перед безмерной пустотой носит название „кенофобия“. Возможно, что термин „кенофобия“ мог быть так же использован и для описания „онтологического откровения“ и „космических эмоций“ переживаемых Лавкрафтом при близком рассмотрении грани неведомого.

Фигура сложная и очевидно противоречивая, Лавкрафт часто хранил нейтралитет, когда речь шла о убеждениях относительно ценности существования. В письме к Эдвину Бэйрду, первому редактору „Загадочных историй“, Лавкрафт однозначно выразил свою пессимистическую позицию, чуждую средствам утешения обычных людей. Представим здесь эти важные цитаты:

„Популярные авторы не понимают и, по-видимому, не могут оценить тот факт, что истинное искусство возможно только путем полнейшего отказа от нормальности и условности и приближения к теме, тщательно очищенной от обычной или предвзятой точки зрения.

Они называют свою квази-сверхестественность дикой и „другой“, но очевидно, что их „странность“ поверхностна; по сути они повторяют старые традиционные методы, мотивы, и сюжеты. Добро и зло, телеологические иллюзии, приторные сантименты, антропоцентрическая психология — вот их обычный инструментарий, вечное и бесконечное скудомыслие и банальность…. Писал ли из них кто-нибудь историю о том, что человек есть космическая ошибка, которую следует искоренить?

Например, недавно я познакомился с одним молодым человеком, который сообщил мне, что планирует написать роман об ученом с манией всемирного величий, который для реализации своих планов использует поезда и специально выведенных микробов… распространяющихся по Земле, словно чума египетская. Я ответил ему, что такой сюжет бесперспективен, потому что такие ученые использовались уже множество раз. Нет ничего странного в завоевании мира; Александр, Наполеон, и Вильгельм II хотели этого. Вместо того, сказала я своему другу, следует ввести человека со зловещими, маниакальными, безумными желаниями об искоренении самого жизненного принципа, намерением стереть с планеты все следы существования биологических организмов, животных и растительной жизни, включая себя самого. Вот это будет оригинально. В конце концов оригинальность кроется в самом авторе. Невозможно написать сверхъестественную историю об истинной власти без полного отстранения от психологического состояния человеческого существования, не используя призму волшебного воображения, которая позволит получить то гротескное и тревожное искажение, которое характерно для нездоровых видений“.

Общий тон этого письма выдает в Лавкрафте перфекциониста космического разочарования. Однако относительной отстраненности от космически разочарованного Лавкрафта существовал и другой Лавкрафт, проявляющийся в протекционистских иллюзиях, не так уж и чуждых склонностям его альтер эго. В этой второй идентичности, пребывающей в мире накопленных за годы отвлечений и анкеровок. Лавкрафт находил убежище от того, что он именовал цинизмом (а так же „космическим пессимизмом“). Одним из таких убежищ служило сентиментальное погружение в прошлое. Особенно трепетно Лавкрафт относился к традиционному образу жизни, представляемому архитектурными образцами Новой Англии XVIII–XVIII вв. Старые города с извилистыми улочками, домами с дверями с верхними полукруглыми окошками, и другие открыточные образы янки составляли для Лавкрафта символ давно ушедших времен, эстетическое явление, часто связываемое с мистикой крови-и-почвы.

Гордый обитатель Новой Англии, Лавкрафт вырос среди бесчисленных напоминаний о прошлом, которое он идеализировал. Привязанность к исторической Новой Англии уравновешивалась в нем страстью к воображению бесконечности пространства и времени, рядом с которой (и он хорошо понимал это) лишенные добродетелей вечности, но столь любимые им образчики старых архитектурных традиций выглядели местечковыми, мимолетными и случайными. Чудные окошечки над дверями и страстное отчуждение от человечества были для Лавкрафта бриллиантами, любовно вкрапляемыми им в свои работы и чтимые в жизни даже в самые мрачные дни цинизма и пессимизма.

Подобно всем нам, Лавкрафт отвлекал себя вымышленными ценностями до тех пор, пока смерть от рака кишечника и брайтовой болезни (хронического нефрита) не забрала его. Писатель-фантаст, задавшийся целью разрушить гранд-иллюзию человечества о его месте во вселенной, одновременно с этим Лавкрафт приветствовал любые иллюзии, который мог позволить себе принять по вере и воспитанию, и точно так же поступали Цапффе и Шопенгауэр, с удовольствием предававшиеся скромным радостям, отвлекающим их от того, что позднейшие философы стали именовать „суетностью и страданиями жизни“. В последние годы, ступив на заключительную прямую к небытию, Лавкрафт как будто заметно смягчился. В письмах к своим друзьям и коллегам он сообщал, что оставил свой цинизм и пессимизм и стал „индифферентистом“, что означает некто, кто не видит зла в физической вселенной, а только потоки частиц. К радости поклонников сверхестественного ужаса индифферентистская философия Лавкрафта не помешала ему продолжать писать о зловещем, и созданиях, повреждающих рассудок любого, кто узнавал об их существовании. Лавкрафт был очарован идеей о существовании чего-то зловещего, превращающего нашу жизнь в кошмар, независимо от того, оставалось ли зловещее равнодушным к нам или частично участвовало в нашем уничтожении. В своем индифферентизме Лавкрафт, как нам представляется, практически не исказил, как он советовал некогда своему знакомому, когнитивный стиль „человека со зловещими, маниакальными, безумными желаниями об искоренении самого жизненного принципа, намерением стереть с планеты все следы существования биологических организмов, животных и растительной жизни, включая себя самого“. Если человек, способный плодотворно реализовать такую мечту, вообще может существовать. И тогда наконец „земля будет очищена“, как писал в своем дневнике Уилбур Уотли из „Ужаса Данвича“.

Причину того, почему рассказы Лавкрафта и его последователей так привлекают читателей, обычно связывают с нормальной психологией, естественным человеческим стремлением расширять границы горизонтов своего обычного существования. В своей лекции „О нездоровье“, составленной из кратких заметок о сущности сверхъестественного ужаса, ученый, известный исключительно как профессор Никто (дерзкий и говорящий псевдоним), представил свой анализ атипичного индивидуума, выпадающего из картины мотиваций обычного большинства в отношении ужасного и экстраординарного, „человека со зловещими, маниакальными, безумными желаниями об искоренении самого жизненного принципа“. И хотя в сверхъестественном ужасе наверняка есть что-то бодрящее, побуждение, привлекающее такую личность к идее уничтожения всего живого, имеет скорее отрицательную, чем положительную природу. Однако дадим слово профессору.

Изоляционизм, психическая напряженность, эмоциональная перегрузка, провидческие страсти, полномасштабное возбуждение, отказ от благополучия: вот только малая часть характеристик поведения, практикуемых тем образчиком нашей разновидности, которого мы назовем „человек нездоровый“. Наш предмет сверхъестественного кошмара так же составляет важнейшую часть его программы.

Отворачиваясь от мира психофизического здоровья, или, как минимум, того, во что утекают наши ежедневные инвестиции, человек нездоровый ищет тени за занавесью жизни. Он живьем загоняет себя в угол с прохладными сквозняками и запахами вековых залежей. В этом углу он строит мир развалин из разбитых камней своего воображения, мир горечи, полный выходцев с запахом склепа.

И хотя нет слов для того, что можно было бы назвать „грехом“ человека нездорового, здесь непреходяще чувство нарушений некой глубоко укоренившейся морали. Человек нездоровый не творит добра, ни другим, ни себе. Мы знаем, что меланхолическая хандра и мрачные мысли есть вполне сносные гарниры существования, однако он превратил их в свои фирменные блюда! Любые обвинения в проступках он встречает с неизменным: „И что с того?“

Очевидно, что подобный ответ предполагает, что нездоровье есть некая разновидность порока, которой следует следовать без стеснения, той, чьи преимущества и недостатки лежат за пределами закона.

Как сеятель порока, пусть даже лишь в собственной душе, человек нездоровый подвергается следующему порицанию: он является симптомом или причиной распада, как индивидуальных, так и коллективных сфер бытия. А распад, как и любой другой процесс обращения, причиняет боль. „Прекрасно!“, кричит человек нездоровый.

„Ужасно!“, отвечает толпа. Обе позиции сомнительного происхождения, одна — обида, другая — страх. Постепенно моральные дебаты заходят в тупик и становятся слишком витиеватыми, чтобы напоминать правду, и тогда начинается полемика психологическая.

В дальнейшем обнаруживаются иные стороны преломления данной проблемы, в достаточном количестве, чтобы занять всю оставшуюся жизнь.

Так человек нездоровый тратит во зло свое время на земле, пока наконец — среди безумных ветров, света луны, и бледных призраков — его время не взмывает обычным путем экспоненты — прямо по вертикали вверх.

Уничтожение III

Когда кого-то просят ответить на вопрос: „ты счастлив, да и нет“, то люди, как правило в подавляющем большинстве, отвечают „Да“, а не „Нет“. Люди стесняются признаваться в своем несчастии, в этом есть определенная потеря лица, однако, если кто-то исповедует счастье как свое доминирующее настроение, это совсем не означает, что он лжет. Люди хотят быть счастливыми. Люди верят в то, что должны быть счастливыми. И если какой-то философ говорит, что люди никогда не будут счастливы, потому что причиной их несчастий является наличие сознания, то вряд ли разговор с этим философом будет продолжаться, особенно если тот начнет болтать всякий вздор об уничтожении нашего вида путем отказа от рождения детей, которым так же не суждено стать счастливыми, хотя, если уж расширить охват, они никогда и несчастливыми стать не смогут, учитывая отсутствие у них опыта существования. Спросим Цапффе.

„Итак, вы спрашиваете, выбрал бы я быть нерожденным? Для того чтобы сделать такой выбор, нужно быть рожденным, а любой выбор означает разрушение. Но мы можем спросить моего брата вон в том кресле. Само собой, это кресло пусто; мой брат не проделал еще требуемый путь сюда. Но вы можете спросить его, пока он странствует подобно ветру под небесами, накатывается волнами на берег, скрывается в запахах трав, играет мышцами, преследуя для пропитания животную дичь. Полагаете ли вы, что он страдает из-за того, что не способен осуществить свою судьбу по списку очередников Жилищно-сберегательного общества города Осло? Являлся ли он когда-нибудь причиной вашей тоски? Оглянитесь в переполненном дневном трамвае и решите, позволили бы вы слепой лотерее выбрать кого-то из этих измученных тружеников кандидатом на приход в этот мир? Эти люди не замечают, как на остановке входит новый пассажир, и пара других выходит. А трамвай все катится и катится вперед“. („Отрывок и интервью“, Aftenposten, 1959)

Тот факт, что не родившийся не существует и не становится несчастным, отчетливо бросается в глаза. С точки зрения оптимистов подобные факты не стоит учитывать в ежедневных экзистенциальных расчетах. С точки зрения пессимистов, этот факт аксиома. И неважно, призывает ли нас пессимист жить героически с ножом в кишках, или отвергнуть жизнь как не стоящую проживания. Важно то, что он не скрываясь говорит о боли, как о Величайшей Проблеме, разбираться с которой надлежит философии. Эта проблема может быть решена путем установления степени дисбаланса между болью и счастьем, что позволит нам сделать выбор в сторону предпочтительности существования или не существования. Пессимисты сбились с ног, пытаясь выделить герметический случай нежелательности человеческого существования, но не преуспели в этом до сих пор. Оптимисты никогда не задавались подобной задачей. И если оптимисты заявляют о желательности человеческого существования, то делают это только в ответ на заявления пессимистов об обратном, несмотря на то, что до сих пор так же не было выявлено ни одного герметического случая желательности жизни. Оптимизм всегда был необъявленной политикой человеческой культуры — той, которая выросла из наших животных инстинктов, направленных на выживание и размножение, но отнюдь не продукта последовательных размышлений. Оптимизм есть дефолтное состояние в нашей плоти и крови, он не может быть эффективно проанализирован сознанием или подвергнут сомнению на основании непрерывно переносимой нами боли. Неудивительно, что в мире всегда было больше каннибалов, чем философствующих пессимистов.

С точки зрения оптимистов человеческая жизнь никогда не нуждалась в оправдании независимо от того сколько страданий накапливалось в ней, просто потому что они всегда могли сказать себе, что вот-вот, со дня на день, наши дела наладятся. С точки зрения пессимистов никакого счастья не существует — такое явление как счастье может случиться в человеческой жизни только в следствие заблуждения — что в какой-то степени компенсирует боль жизни. В качестве примера пессимисты могли бы привести страдания, причиняемые нам катаклизмами, природного или человеческого происхождения. Чтобы привнести гедоническую составляющую в ужасы, следующие за такими катаклизмами, от оптимистов требуется определенная изобретательность, но это им вполне удается. Причина, по которой все это происходит, причина вечного тупика в отношениях между оптимистами и пессимистами в том, что невозможно установить достоверную формулу измерения пропорции между болью и счастьем в этом мире, и оценки типов счастья и страдания. Если бы такая формула могла быть выведена, то либо пессимисты, либо оптимисты должны были уступить сцену своим противникам.

Одна из подобных формул для оценки дисбаланса данного отношения была предложена южноафриканским философом и этиком Дэвидом Бенатаром. В своей книге „Лучше не быть (О вреде рождения)“ (2006), Бенатар убедительно отмечает, что по причине того, что некоторое количество страдания неизбежно для рожденных, в то время как отсутствие счастья совершенно не трогает тех, кто мог быть рожден, но так и не появился на свет, шкала весов смещается в сторону того, чтобы не рожать. Таким образом пропагандисты рождения нарушают любую мыслимую систему морали и этики, потому что становятся виновными в причинении страдания. По Бенатару, возможная степень причиненного страдания не имеет значения. Как только зарождение крупицы счастья фиксирует неизбежность страдания, мы пересекаем границу от морально-этического поведения к аморально-неэтическому поведению. Подобное оскорбление морали и этики содержится в каждом моменте деторождения, полагает Бенатар.

Считается, что у людей, которые подобно Бенатару заявляют, что „идеальное население Земли рано нулю“, нездоровая психика. Дальнейшее укрепление уверенности в таком нездоровье может быть связано с тем, что Бенатар полагает, что рождение не просто вредно, но вредно вопиюще, поскольку в мире нет счастья, которое могло бы уравновесить боль. После того как боль вошла в этот мир, в нем не осталось ничего, кроме разновидностей боли. Спросим Уильяма Джеймса о перспективах одного из типов этой величайшей боли — которую он называет „меланхолия“ — и о том, каким образом, как правило, эта боль входит в жизнь здоровых взрослых индивидуумов.

„Метод жизни при свете одного только добра и отвращения своего внимания от зла прекрасен, пока он не отказывается служить человеку. Он действительно служит большему числу людей, чем мы вообще склонны предполагать; и в области его успешного применения против него, как против решения религиозной проблемы, ничего нельзя возразить. Но он бессильно рассыпается в прах, как только со дна души поднимается меланхолия. И даже, хотя бы человек был совершенно свободен и обеспечен в своей душевной жизни от меланхолии, все же не подлежит сомнению, что религия душевного здоровья несостоятельна как философское учение, так как те проявления зла, существование которых оно категорически отказывается признать, составляют неотъемлемую принадлежность реальности. В конце концов, именно они дают лучший ключ к познанию смысла жизни и возможно, что, только они одни открывают нам глаза для проникновения в глубину истины.

Всякая нормально протекающая жизнь таит в себе ряд моментов столь же горьких, как и те, которыми полна болезненная меланхолия, — моментов, в которых торжествует зло. Ужасные призраки, угнетающие душу безумца, все почерпнуты из материала ежедневных событий жизни. Наша цивилизация основана на безжалостной борьбе, и каждый индивидуум погибает в беспомощных судорогах одинокой агонии. Если вы, читатель, протестуете против этого утверждения, то погодите, очередь дойдет и до вас!“ (Многообразие Религиозного Опыта, 1902)

Сам Джеймс так же страдал от меланхолии, но полностью поправился и стал думать позитивно, или по крайне мере уклончиво, о том, что значит быть живым, отвечая „Да“ на вопрос „Стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить?“ В силу честности и интеллектуальной развитости он полагал, что его мнение, подобно другим мнениям, должно быть доказано. Однако нет логики, при помощи которой это мнение можно было бы отстоять. Напротив, логика способна разрушить все чувства и уверенность в том, что жизнь стоит того, чтобы жить, на стороне чего, по словам Джеймса, способно остаться единственно только волевое верование в высший порядок существования.

В таком случае любое страдание может показаться оправданным точно так же, как оправданной оказывается, по словам Джеймса, вивисекция живой собаки, чья животная боль оправдывается, если служит праведным целям обеспечения высшего порядка человеческого существования. В своей лекции „Стоит ли жить?“, Джеймс предполагает, что люди, в отличие от собак, способны представлять более высокий, чем собственный, порядок существования, что является оправданием для худших страданий смертного существования. Джеймс был одним из редких образцов философов, которые не верили исключительно в логику. И он был без сомнения прав в своем подходе, поскольку судьба тех, кто пытался отстаивать свои идеи только при помощи логики, сложилась незавидно.

Естественно, что те, чье мнение состоит в том, что „лучше существовать“, чем „никогда не существовать“, отвергают логику Бенатара целиком как ошибочную всю до последнего предложения, тем более что выводы этой логики не поддерживаются консенсусом нормальных граждан. Несмотря на использование логики, морально-этическое осуждение репродукции Бенатаром свидетельствует о том, что даже в сверхсовременном мире человеческое воспроизводство не является поддерживаемым повсеместно положительным принципом. Это так же наводит нас на мысль о том, что невозможно с уверенностью утверждать, что любое рождение, или даже некоторые рождения, являются непременным благом. Именно такой вывод нам приходится сделать, как минимум, с морально-этической и логической точек зрения. Для продолжения рассуждения обратитесь к разделу „Давление“ из главы „Культ ухмыляющихся мучеников“). И если большинство людей полагают, что быть живым — это хорошо, а альтернативное мнение их просто не интересует — то действия, приводящие к тому, что живыми становятся все больше и больше людей, есть лишь следствие этого мнения.

Репрессии

Цапффе пишет в „Последнем Мессии“: „Вся видимая нами жизнь изнутри и снаружи опутана репрессивными механизмами, социальными и индивидуальными; они могут быть прослежены в формулах повседневной жизни…“ Квартет формул, которые Цапффе избрал для иллюстрации индивидуальных и социальных механизмов репрессий, наверняка является наиболее банальным из возможных, что, вероятно, было сделано им преднамеренно, ибо эти явления особенно знакомы нам из повседневного существования. Данные механизмы связаны с психоаналитической теорией бессознательных репрессий, хотя также опасно доступны и сознательному разуму. Сознательное использование этих механизмов не проходит безнаказанно. Например, для человека с избыточным весом или курильщика, которые могут разыграть идиотов, чтобы полакомиться кексом или выкурить сигаретку. Или для солдата, который вместо того чтобы отчетливо осознавать риск для собственной жизни, прибегает к рационализации — Родине, богу, и тому подобному. Как не пройдет это даром для тех, кому суждено страдать и умирать (то есть буквально для каждого), кто не желает добровольно признаться в том, что просто тянет время, разыгрывая старый спектакль, позволяющий отвлечься от настойчивых мыслей о смерти и предшествующих смерти страданий. Безусловно, это не пройдет даром для художников, пытающихся удержать эстетическую дистанцию от своих „оживших“ творений, дабы те не подрезали им поджилки.

Как только факты, которые скрывают репрессивные механизмы, становятся доступными сознанию, они должны быть немедленно удалены из нашей памяти, иначе новые репрессивные механизмы должны будут прийти на смену старых, с тем, чтобы мы могли продолжать предохранять себя коконом лжи. Если этого не происходит, то мы оказываемся обречены на хмурые утра, застланные слезами полдни, и депрессивные вечера, вместо того чтобы распевать мантру о том, что каждый день и во всех отношениях мы становимся лучше и лучше. И хотя порой мы можем признаваться себе в использовании хитроумных средств, при помощи которых мы заставляем себя делать то, что мы делаем, подобные признания являются лишь более высоким уровнем самообмана и парадокса, а вовсе не доказательством пребывания на вершинах некой мета-реальности, где мы, наконец, сможем убедиться в собственной подлинности. Мы можем заявлять, что знаем, что для нас уготовано в этом магазинчике жизни. Но мы ничего не знаем об этом.

И не можем знать, если только хотим продолжать выживать и размножаться.

Аннотирование попыток человечества блефовать с собой в интересах своего вида выявляет обширную литературу о самообмане, отрицании, и подавлении.{10}

При этом никто из тех, кто работает в этой области науки, не верит до конца в то, что человеческая жизнь является таким болотом самообмана, отрицания и репрессий, что, в сущности, мы уже не различаем где верх, а где низ.

При этом в анализе самообмана, отрицания и репрессий, представленном Цапффе, мы так же не различаем верх и низ, но не расплачиваемся за это незнание дорогой ценой. Многие из нас успешно отупляют свое сознание, и держаться на уровне мышлении значительно ниже того, на который способны, что является трагедией человеческого вида, приведшей к забвению многих. Те же, кто пренебрегает или уклоняется, страдает от последствий.

Некоторые из тех, кто изучает самообман, отрицание, и т. д., полагают, что данные оздоровительные практики способствуют росту нашей позитивности, при этом не затрагивая позитивность соседних граждан. Такие говорят о самообман, отрицание, и пр. как о „полезных фантазиях“ или „позитивных иллюзиях“, рассматривая их как скрепы индивидуальностей с социумом. (В своей книге „Жизненная важность лжи, Простые истины: психология самообмана“,1996), Дэниел Големан исследует, каким образом люди и коллективы моделируют обман, направленный на сдерживание враждебности и тревоги, которые высвобождаются в случае неуклонного соблюдения этического принципа искренности.) Другие авторы полагают, что практики самообмана слишком сложны для эффективного анализа. Это не означает, что практики самообмана не поддерживают вызывающие отвращение действия путем искусного отрицания этих действий (Стэнли Коэн, „Состояния отрицания: что следует знать о жестокости и страданиях“, 2001); это лишь означает, что мы не можем знать, как в этих случаях работает самообман. Наконец, многие из тех, кто изучает самообман, полагают, что мы не способны к самообману, потому что наше сознание не способно что-то знать и не знать одновременно, что подразумевало бы вовлечение нас в парадокс.

Тем не менее существуют те, кто стоит свои рассуждения именно вокруг этого предполагаемого парадокса. К примеру, подобные выкладки представлены в книге Кента Баха („Анализ самообмана“, Исследования философии и феномена», 1981), где предлагаются три способа уклонения от нежелательных мыслей, доступных сознанию субъекта: рационализация, уклонение, и заглушение. Которые идентичны изоляции, анкеровке, и отвлечению в человеческой жизни, выделенных Цапффе. Любой может ввести предмет в состояние самообмана, в зависимости от обстоятельств и необходимости. Само собой, эссе Баха не распространяет эти три категории самообмана на весь человеческий вид, как это делает Цапффе. По Цапффе, мы все является от природы и по необходимости ложными и парадоксальными существами, и должны были бы прервать свое существование в виду своей чуждости к этой действительности, поскольку не можем существовать такими как есть, и не можем так же существовать и другими, и потому должны ограничивать сознание, чтобы сохранить свое психическое здоровье.

В книге «Почему мы лжем: Эволюция обмана и бессознательного» (2007) Дэвид Ливингстон Смит исследует механизмы самообмана и отрицания, как индивидуальные, так и социальные, с точки зрения эволюционной психологии. Этот подход приводит его к выявлению механизмов, аналогичных названным Цапффе, и диагностирующих человечество как парадокс. Тезис Смита сводится к тому, что с целью адаптации и удобства самообмана и обмана других, в некотором отдаленном прошлом человеческий разум раскололся на два уровня — сознательных и бессознательных процессов. В этом смысле гипотеза Смита о процессе отрицания соответствует психоаналитической теории репрессий, посредством которой индивидуумы отрицают неприятные факты о себе перед самими собой, и в более широком смысле, перед другими. По сути дела Смит является психоаналитиком, это очевидно из его заявления о том что «вездесущая возможность обмана — это важнейшее измерение всех человеческих отношений, даже самых центральных: наших отношений с самими собой».

«Практика подобного обмана подразумевает подавление осознания самого факта обмана, включая самообмана сознания о той правде, которую оно раскрывает о человеческой жизни. Позиция Смита дружественна Цапффе, в том смысле, что человек осуществляет … более или менее осознанное подавление [выделено Цапффе] разрушительного избытка сознания. Этот процесс постоянен при пробуждении и в активные часы, это требования социальной адаптации и всего, что обычно считается здоровьем и нормальной жизнью. Психиатрия работает, исходя из допущения о „здоровом“ и жизненном как самого важного для личного плана. Депрессия, „страх жизни“, отказ от еды и прочее неизменно трактуется как болезненное состояние, требующее лечения. Однако такие факты являются посланием глубинной, непосредственной сути жизни, горьких плодов гениальности мысли или чувства в корне антибиологических тенденций. Это не болезнь души, но сбой защиты или отказ от нее, воспринимаемых — верно — как предательство высокого потенциала эго».

Цапффе рассматривал психоанализ как еще одну форму анкеровки, при этом не так важно, осознаем ли мы существование репрессивного механизма, или этот механизм действует полностью бессознательно. Для Смита и Цапффе результат один и тот же: окклюзия реальности (блокирование, аналогично «вертится на языке»). Еще один аспект, равно разделяемый Смитом и Цапффе, заключается в том, что их идеи о человечестве не поддаются научной верификации, ни сейчас, ни возможно вообще. Смит, по всей видимости, не понимает этого обстоятельства, поскольку на заключительных страницах своей книги выражает надежду, что в один прекрасный день, человечество, по его словам, «прорвется в реальность». В заключении «Последнего Мессии» Цапффе пессимистически сомневается в том, что подобное может когда-либо случиться, и это единственное разумный вывод, к которому он может прийти. Смит бы и сам мог усомниться в реальности своей мечты о прорыве человечества в реальность, поскольку весьма очевидно, что люди всегда будут нуждаться в подавлении, самообмане, и иллюзиях. Нам не стоит надеяться на достижение утопии, в которой мы перестанем отвергать реальность, которую сегодня подавляем. Да и кто, кроме пессимистов, станет задумываться, о возможности таких утопий?

Эффективность механизмов подавления в сознании анализировалась во многих аспектах, например, с точки зрения страха смерти. В книге Томаса С. Лангера «Выбирай жизнь: „Как справиться со страхом умереть“» (2002) описаны многочисленные примеры традиционных стратегий противостояния танатофобии. Несмотря на то, что в подзаголовке этой книги говорится об умирании, речь более идет о страхе смерти, а вовсе не о том страдании и ужасе, которыми сопровождается тот короткий промежуток времени, который предшествует безвозвратной миграции в смерть. По сути дела, книга Лангера, как и многие подобные книги, концентрируется на жизни, а не на страхе смерти или умирания, которые представляются лишь смутными маловероятными событиями, покуда человек жив.

ВРАЧ: Боюсь, что у вас неоперабельная опухоль, и вы скоро умрете.

ПАЦИЕНТ: Не может быть, Я прекрасно себя чувствую.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ: Мне очень жаль, мэм, но ваш муж попал в аварию. Он умер.

ЖЕНА: Этого не может быть. Он вышел из дома всего минуту назад.

Пройдет время, и раковый больной и несчастная жена, которая только что потеряла мужа, конечно, придут в соответствие с фактами печальной реальности. Принятие своей новой реальности, в противоположность схождению с ума или иной патологической реакции, представляется обычным процессом — конечно, при условии, что пациент проживет достаточно долго для возможности такого принятия и не умрет прежде от неоперабельной опухоли. Средства массовой информации и прочие источники всю нашу жизнь непрерывно бомбардируют нас подобными дурными новостями. Тем не менее мы упорно не следуем старой пословице: «Надейся на лучшее, но готовься к худшему». Вместо того мы надеемся на лучшее, и верим в то, что лучшее непременно настанет. Потому что, если мы и вправду решим ждать худшего, то вполне можем сойти с ума, или продемонстрировать иную патологическую реакцию прежде, чем худшее действительно с нами случится. И это и станет тем самым худшим.

Страдание I

Практически все философы, пишущие о смерти, делают это в абстрактной манере, опуская неприглядные прикроватные подробности, или упоминая их в скобках. Если философ уделяет внимание смерти, то он должен делать это в субкатегории СТРАДАНИЕ, ЗНАЧЕНИЕ, что не может обсуждаться вне размышлений о философии морали, этики, и хотя бы мягкого нисхождения в логику, эпистемологию, онтологию, и т. п. Философы, выбирающие страдание своим глобальным объектом, редко относятся к аналитическому типу, что отдает СТРАДАНИЕ, ЗНАЧЕНИЕ на откуп религиям, таким как буддизм или христианство, или пессимистам. Если философ не готов к тому, чтобы провести со страданием всю свою жизнь, исследовав значимость страдания для всей до конца человеческой жизни, как это сделал Шопенгауэр и несколько других реликтов до-модерновой эпохи, ему вряд ли будет что сказать о страдании.

Одним из тех, кому было что сказать, был Карл Поппер, британский философ родившийся в Австрии, который уделил несколько строк предмету человеческого страдания в своем труде «Открытое общество и его враги» (1945). Вкратце, Поппер упомянул утилитаризм английского философа девятнадцатого века Джона Стюарта Милля, который писал: «Действия правильны пропорционально тому, насколько они, как правило, способствуют счастью, и неправильны, насколько они, как правило, способствуют противоположности счастья». Поппер изменил этот вывод позитивного утилитаризма в негативный утилитаризм, чью позицию он удобно изложил следующим образом: «Мы сможем привнести ясность в область этики, если сформулируем наши требования негативно, иначе говоря станем требовать устранения страдания, а не увеличения счастья». Сведенное к весьма логическому и гуманистическому итогу, требование Поппера имеет единственную цель — полное ликвидирование страдающих в настоящее время, а так же потенциальных страдающих — созданий, которые смогут страдать, если они появятся на свет. Что еще может значить «устранение страдания», как не всеобщую отмену существования жизни, в том числе и нашей? Естественно, Поппер не заходит так далеко, чтобы требовать устранения всего человеческого рода для всеобщего устранения страдания. Однако повторяя известное замечание Р. Н. Смарта (Mind, 1958), это единственный вывод, который можно сделать из негативного утилитаризма.

В «Последнем Месии» Цапффе не заводит разговор об устранении страдания, и не пытается оторваться от земли путем пропаганды глобальных решений вроде устранения всей человеческой расы, о чем мечтали катары и богомилы. (Он не критикует варварство социального или религиозного запрета на самоубийство, но и не является выразителем этой формы личного спасения.) Повторим, что мысли Цапффе являются мощным дополнением к выводам различных сект и индивидуальностей о том, что сознательное существование настолько одиозно, что вымирание предпочтительнее выживания. Цапфе так же дает новый ответ на старый вопрос: «Почему поколения нерожденных следует пощадить и не дать им оказаться вброшенными в человеческую молотилку?» Это то, что в традициях навязчивых формулировок, наводняющих учебники по философии, можно было бы назвать «Парадоксом Цапффе», а именно, что предложения любых философов жизни, будь то про- или контра-, являются не более чем жонглированием концепциями, которые никогда не смогут приблизиться к реальности. Мы говорим это, чтобы продолжать так, словно это никогда не было сказано. Мера философской мысли заключается не в ответах или проблемах, которые она ставит, а в том, насколько хорошо она манипулирует этими ответами и проблемами, с тем, чтобы оживляют умы. В этом важность — и тщета — риторики. Спросите об этом любого серьезного пессимиста, только не ждите, что он будет ждать от вас, что вы воспримите его слова всерьез.

Страдание II

Возможно, величайший критический удар по философии пессимизма состоит в том, что единственной темой пессимизма являются человеческое страдание. Страдание, это последний пункт в списке навязчивых интересов нашего вида, отвлекающий от всего, что имеет для нас подлинную ценность, такого как «Хорошее», «Прекрасное», и «Чистый до блеска Унитаз».

Напротив, с точки зрения пессимистов все, что рассматривается в отрыве от человеческого страдания, или анализируется не на основе природы, источника, или устранения человеческого страдания, является по сути областью развлечений, независимо от того, принимает ли это форму концептуального исследования или физического действия в мире — будь то теория игр, или полеты в дальний космос. Говоря о «человеческом страдании», пессимисты не имеют в виду средства облегчения страданий, а именно сами страдания. В некоторых случаях могут быть открыты средства излечения заболеваний, или внесены поправки в социо-политические варварства. Но это только заглушки и временные меры. Человеческое страдание будет оставаться проблемой столько, сколько будут существовать человеческие существа. Единственное эффективное решение для прекращения страданий названо в «Последнем мессии» Цапффе. Возможно, что это решение не будет приветствоваться в мире временных заглушек, однако это решение способно положить конец страданию в мире навсегда, если только мы действительно желаем добиться такого результата.

Кредо пессимистов, или одно из таковых, сводится к тому, что несуществование не причинит страдания никому, в то время как существование причиняет страдание всем. Хотя наши «я» могут быть иллюзорными творениями сознания, наша боль, тем не менее, реальна.

Успешность нашего вида, всецело поглощенного выживанием, оценивается количеством лет, на которые нам удалось продлить нашу жизнь, при этом уменьшение количества страданий выступает вторичным в этом процессе. Остаться живым при любых обстоятельствах, это наша внутренняя болезнь. Ничего не может быть более нездоровым, чем «поддержание здоровья» как средства отвлечь смерть. Срок нашей прокрастинации[2] последнего вздоха, лишь демонстрирует наш ужас перед этим событием.

В отличии от этого наш страх перед страданием является недостаточным. Так, Эдгар у Шекспира, отмечает, что: «Несчастье худшее приходит раньше, чем выговоришь: „Я всего несчастней!“». (Уильям Шекспир. Король Лир, Перевод Бориса Пастернака) Официально нет судьбы худшей, чем смерть.

Неофициально существует множество вариантов дурной судьбы. Для некоторых людей сама жизнь с мыслью о неизбежности смерть есть судьба худшая, чем смерть.

Долголетие без сомнения имеет первостепенное значение в нашей жизни, и изыскание корректировки смертности — наш обсессивный проект. Все годно для удлинения нашего земного пребывания. Это то, на что мы обналичиваем наши усилия. Зачем втискивать свои жизни в два или три десятка лет, если мы можем втиснуть их в семь, восемь, девять, и более десятков. Продолжительность жизни неодомашненных млекопитающих не изменилась, в то время как срок нашей жизни увеличивается не по дням, а по часам. Каков новый горизонт для человеческой расы. Иные, не осознающие продолжительности своего существование жизненные формы, просто лентяи по сравнению с людьми. Для нас, как и для всех живых, время совершает обратный отсчет, однако мы можем мечтать о том дне, когда сможем сами выбирать дату своего дедлайна. И тогда, возможно, мы все сможем умереть одновременно от одной и той же причины: от убийственного пресыщения своей вечностью в ЗЛОВЕЩЕ БЕССМЫСЛЕННОМ мире.

Возможно, что в данном контексте слово «бесполезный» будет более точным, чем «бессмысленный». Рационализация использования «бессмысленного» вместо «бесполезного» в этой наигранно заглавной фразе заключается в том, что «бесполезный» привязан к понятиями желательности и ценности, путем умаления сводимых в экзистенциальный микс. В то время как «бессмысленный» не столь применимо к данным концепциям.

В иных местах этой работы «бесполезный» связывается с языком пессимизма, причиняя весь возможный урон. Однако дьявол скрывается в том, что «бесполезный» не заходит необходимо далеко, когда мы пытаемся выразить пессимистический характер существования. Мы слишком много раз задавали вопрос: «Стоит ли жизнь того, чтобы ее прожить?»

В данном случае, использование слова «стоит» создает впечатление обширного опыта, желательные и ценные в определенных пределах события которого следуют одно за другим, вызывая представление об относительной стоимости жизни. В то время как использование термина «бессмысленный» не дает возможности духам желательности и ценности поднять свои головы.

Естественно, что бессмысленность всего, что есть или может когда-либо быть, подчиняется тем же отрицаниям, что и бесполезность всего, что есть или может когда-либо быть. По этой причине наречие «зловеще» было приложено к «бессмысленна», с тем, чтобы придать последнему некоторую семантическую протяженность и дозу токсичности. Однако, чтобы выразить с достаточной адекватностью ощущение бесполезности всего, потребуется нелингвистическая модальность, некое излияние из сна, которое объединило бы каждую градацию бесполезного и безмолвно передало бы нам безумие существования в любых возможных условиях. Само бессилие средств коммуникации говорит о бесполезности всего что существует с достаточной убедительностью.

Однако не стоит ожидать, что все будут считать бесполезным все, потому что для этого нет объективных причин. Мы все существуем в относительных рамках, и внутри этих рамок бесполезность значительно шире принятых норм. Если кто-то желает почистить картошку, то картофелечистка не является бесполезной. Для некоторых людей система бытия, включающая вечную благостную жизнь после смерти, так же может представляться не лишенной бесполезности. Эти люди могут заявить, что подобная система бытия достаточно полезна, поскольку дает им надежду, которая сможет поддержать их на жизненном пути. Однако вечная благостная жизнь после смерти не может представлять абсолютную пользу просто на основании того, что вы желаете подобной возможности. Подобное представляет собой лишь часть неких рамок существования и ничего иного, так же как картофелечистка есть лишь часть неких рамок существования и полезна только тогда, когда вам необходимо почистить картошку. Как только вы пройдете всю жизнь до самого конца и войдете в вечную благостную жизнь после смерти, жизнь после смерти потеряет для вас свою полезность. Работа жизни после смерти будет выполнена, и все что у вас останется, это вечная благостная жизнь после смерти — рай благоговейных гедонистов и благочестивых либертарианцев. И что с этого толку? С таким же успехом вы могли бы не существовать вовсе, в этой ли жизни или в вечной благостной жизни после смерти. Любая форма существования бессмысленна. Ничто не способно ничего оправдать. Все оправдано лишь в смысле относительной необходимости картофелечистки.

Многие люди мыслят в терминах релятивизма картофелечистки, но не все люди такие. Некоторые люди мыслят в терминах Абсолюта, который действительно абсолютен, а не просто абсолютен как картофелечистка. Так, например, христиане, иудеи, и мусульмане испытывают сильные затруднения с картофельно-очистительной системой бытия. Буддисты не испытывают с картофелечистками затруднений, поскольку для них не существует абсолюта.

Все, что буддисты стремятся осознать, это «зависимость возникновения», иначе говоря, систему, в которой все связанно со всем в единой сети картофелечисток, непрерывно взаимодействующих друг с другом.

Таким образом, единственная проблема буддизма состоит в невозможности осознания одной абсолютной полезности, а именно, осознания всего как великой сети картофелечисток. Буддисты верят, что как только им удастся переступить через эту последнюю черту, как их непременно постигнет вечность и освобождение от страдания. Буддисты на это надеются, и эта надежда поддерживает их на их жизненном пути. Согласно буддистской вере, страдает любой, кто не способен видеть, что мир есть ЗЛОВЕЩЕ БЕССМЫСЛЕННАЯ сеть картофелечисток. Тем не менее, подобное не дает буддистам никакого преимущества перед христианами, иудеями, и мусульманами. Подобное означает всего лишь иную систему надежды, поддерживающую их на жизненном пути до тех пор, пока костлявые тени, руководствуясь принципами известными только им, не назовут наше имя. И как только это случится, все мы обратимся в ничто, которому не нужно будет ничего, что могло бы быть абсолютно полезным.

Спросите об этом любого атеиста.

Экоцид

Цапффе известен как философ, хотя не исключительно (он зарабатывал на жизнь писанием поэм, пьес, рассказов, и юморесток), однако более всего он известен как ранний эколог, популяризовавший термин «биософия» как название дисциплины, расширяющей компас философии для включения интересов не только людей, но и всех живых существ. В данной области он стал вдохновителем энвайронменталистов, обеспокоенных благом всей земли и всех организмов на ней. Здесь мы застаем себя — а Цапффе застает себя, как он сам это подтверждает — за актом заговора в виде построения ширм от невыносимых фактов существования путем выдумывания причин (в данном случае это эвайронментализм), которые скрывают от нас истинные проблемы. Насилие окружающей среды есть ничто иное, как один из подобных эффектов отказа человечества смотреть прямо в оскаленную пасть бытия.

По сути дела, в реальной экологии этого мира мы стоим лишь одной ногой. Другие миры непрерывно манят нас, приглашая отвернуться от реальности. Мы существуем в своем убежище от реального мира — не из земли, воздуха, воды, и дикой природы — живем в убаюкивающих иллюзиях, всякий раз укрывающих нас от мрачной логики бытия. Ряд наиболее радикальных эвайронменталистов сходились во мнении с Цапффе по поводу того, что мы должны полностью освободить от себя мир. Тем не менее поддержка этими экологами акта всемирного самоубийства не нашла отражения в «Последнем Мессии», и возможно этот план не приходил Цапффе на ум во время написания эссе. Какой бы привлекательной не была идея глобального самоубийства, причина для этого в смысле сохранения состояния нашей планеты, этого невзрачного шара, летящего через темноту космоса, не кажется веской. Природа породила нас, по крайне мере спонсировала нашу эволюцию. Природа проникла в пустыню неорганического и открыла там свою маленькую мастерскую. То, что развилось, стало глобальным заводом, где ничего не знает покоя, где зарождение и уход жизни вечен, непрерывен, и бесконечен. Так за какие заслуги природе может быть прощен ее первородный грех — непрерывный рецидив главного преступления, воспроизводства потомства прежде факта индивидуальной смерти?

На этом пути природа совершала множество ошибок. Были брошенные вымирать, по обыкновению природы. Быть может и мы так когда-то уйдем — естественной смертью. Возможно, это досужие вымыслы, но можно предположить, что у природы был особый замысел по поводу человеческого рода, который планировался ею как способ самоуничтожения, подобно самоустранившемуся Богу Майнлендера. Без сомнения, странная, выпадающая идея, однако не самая странная из тех, что мы слышали или которые проживали до сих пор. Мы способны принимать гипотезы и следить, куда гипотезы нас заводят. Если гипотеза окажется нежизнеспособной, то какой от этого вред? Но до тех пор мы не должны позволять себе быть влекомыми планом природы, включающим наш захват Земли путем парадоксальных способов лучшего на ней проживания, или по крайне мере проживания так, как наша природа предлагает нам жить.

Мы не создали себя сами, и не мы сотворили мир, который не может существовать без боли, великой боли с толикой удовольствия, очень малого удовольствия, ровно такого, чтобы поддержать нас на пути вперед — мир, где все организмы неумолимо подталкиваются через жизнь только и единственно болью, к тому что улучшит их шансы на выживание и порождение еще большего числа себе подобных. Если этот процесс оставить без контроля, он будет продолжаться до тех пор, пока хотя бы одна клетка будет оставаться трепещущей в сточной яме солнечной системы, этом клозете нашей галактики. Так почему бы нам не протянуть природе руку в ее самоубийственном желании? В отсутствии божества, которое могло бы принять на себя вину за полный ужасов и боли мир, пускай природа несет ответственность за все наши проблемы. Не мы создали враждебную нашему виду окружающую среду, это сделала природа. Может показаться, что природа пытается всех нас уничтожить, или заставить нас покончить с собой, как только ошибка сознания настигнет нас. О чем думает природа? Мы пытаемся антропоморфизировать природу, романтизируем ее, впускаем природу в наши сердца. Но природа всегда держит дистанцию, оставив нас нашим машинам. Да будет так. Выживание, это дорога в двух направлениях. Как только мы обоснуемся во внешних мирах, мы сможем взорвать эту планету из космоса. Это единственный способ быть уверенными в том, что земная вонь не последует за нами. Быть может Земля сумеет себя спасти — приговоренные известны акробатическими пируэтами, на которые они способны для того, чтобы избежать наказания. Но если Земля неспособна уничтожить то, что она сотворила, и то что, возможно, сможет сотворенное стереть, она продолжит свою погибель вместе со всеми живыми существами, которых обрекла на боль. И пока нет видов, которых боль доведет до предела, на котором они решат прекратить свое существование, этот феномен не будет тем, которому стоит возносить хвалы.

Безнадежность

В «Последнем Мессии» заглавная фигура в заключении произносит насмешливо-сократическое, псевдо-библейское изречение: «Познайте себя — будьте бесплодны и оставьте после себя землю в безмолвии.» (Выделено Цапффе). Судя по всему, Цапффе не ждал, что эти слова Последнего Мессии будут приняты с восторгом: «И когда он заговорит, они схватят его, ведомые производителями сосок и акушерками, и погубят его.» Строго говоря, Последний Мессия не является мессией, поскольку не спасает живых душ и будет стерт из человеческой памяти группой глобального надзора, чьи ведущие фигуры «производители сосок и акушерки». Более того, воскресение представляется последним пунктом в будущем Последнего Мессии.

Объяснять, почему человечество должно исчезнуть с лица Земли, это одно; полагать, что подобные предложения окажутся привлекательным для других, совсем другое. В виду нотки безнадежности в коде к эссе Цапффе, нам не рекомендуют воображать мир, в котором самоликвидация человечества могла бы быть реализована в принципе. Сам норвежец не потрудился представить такой на страницах «Последнего Мессии». Нет и причин, по которым он мог бы это сделать, поскольку сначала ему нужно было представить новое человечество, что практически невозможно за пределами художественной литературы, этого медиа реализма, но не реальности.

Этим новым людям в далеком будущем не нужно быть сверхразвитыми или иным образом причудливыми организмами. Они лишь должны так же как Цапффе признать, что уход с мировой сцены станет великодушным поступком во благо нерожденных. Присоединиться к вымершим кажется непростой задачей, но вполне реализуемой во времени. Цапффе оптимистичен по поводу того, что новое человечество сумеет эвакуировать себя из существования в течении всего нескольких поколений. Наверняка это окажется новым людям по силам. По мере того как их число станет сокращалось, эти венцы нашего вида сделаются наиболее привилегированными лицами истории, и смогут разделить материальный комфорт, ранее доступный только благородным уроженцам или мировым денежным мешкам. Поскольку для нового человечества мотив личной экономической выгоды останется passé (в прошлом), у него будет единственный оправданный повод продолжать — увидеть кончину друг друга, проект, который станет всеобщей страстью, и позволит оторваться от молчаливого созерцания звезд в ожидании финала. Возможны даже ясные улыбки, которыми будут обмениваться лишенные Я выгодоприобретатели, которых никто не посмел вытолкнуть в существование. И насколько ускорится процесс вымирания, после того как эвтаназия перестанет быть незаконной, и предложит человечеству гуманные и даже забавные способы?

Какое облегчение, что за освобождение станет эта возможность наконец закрыть книгу человечества. При том что эту книгу вовсе не обязательно захлопывать с грохотом. Покуда мы будем продвигаться к истончению нашего стада, по мере того как миллиарды будут превращаться в миллионы, а миллионы в тысячи, пары по-прежнему смогут представлять новые лица человеческому сообществу. Новые поколения узнают о прошлом, и, так же как и те, что был прежде, ощутят себя счастливыми от того, что не родились во времена скудности удобств и возможностей, хотя еще могут поиграть в ковбоев и индейцев, полицейских и грабителей, менеджмент и подчиненный персонал. Последние из нас станут лучшими из тех, кто когда-либо ступал на Землю, величайшим примером человечности, стать которым мы могли только мечтать до той поры, как прозрели к действительности о том, что мы не более чем вечная толпа на рынке новобранцев.

Естественно, что эта картина конца времен завета угасания покажется ненавистной тем, кто живет с надеждой на лучшее будущее (не обязательно то, в котором будет достигнут существенный прогресс в избавлении человечества от страданий, но по крайней мере то, в котором они хотя бы отчасти избавятся от развращенного безразличия к мучениям, предначертанным их детям). Возможны романтизированные утопии тех, кто предсказывает глобальную перестройку в самооценке человечества (Карл Маркс и др.), полагающих, что революционный расцвет этики случится сразу же, как только в мире будут установлены их «истины». Хуже того (а может быть и лучше, поскольку страдание человечества тогда подвинется к последней черте) могут быть только ситуации, в которых идея нового человечества станет дымовой завесой для тиранической олигархии, возглавляемой военными и направленной на геноцид и уничтожение, вместо создания социального и психологического убежища для видов, выбравших тихую гавань глобального прекращения своего пребывания на земле.

Возможно, что Цапффе бессмысленно упражнялся в формулировании тезисов «Последнего Мессии», но он был достаточно прозорлив, чтобы избрать безнадежный финал. Нет ни малейшего сомнения в том, что человечество никогда не будет способно взять ответственность за освобождение себя. Иллюзии всегда будут оставаться нашим всем, создавая тем самым предпочтительный образ жизни, выстроенный на боли, страхе и отрицании всего, что режет нам глаз, и такой стиль существования будет передаваться через бесчисленные поколения.

Реакция на исследования канадского ученого Майкла Персингера продемонстрировала способность человеческого гения умело возвращаться к старым проторенным путям. В 1980-м году Персингер модифицировал мотоциклетный шлем с тем, чтобы воздействовать магнитным полем на носителя, что сопровождалось рядом необычных ощущений. В качестве примера можно назвать переживание объектом исследования присутствия сверхъестественных феноменов, включая призраков и богов.

Атеисты использовали исследования Персингера как завершающую точку для своей аргументации о субъективности сверхъестественных ощущений. Не желая отставать, верующие написали собственную книгу, в которой утверждали, что излучающий магнитное поле мотоциклетный шлем доказывает существование бога, изначально «вшитого» в человеческий мозг. Вокруг данного и подобных лабораторных экспериментов даже выросла область исследований, названная нейротеология. Даже если вы сумеете предложить научную теорию, тяжеловооруженную папками хорошо подобранных данных и способную вышибить дух из святой оппозиции — все равно она будет готова опорочить вас — бросить в тюрьму, отправить под пытки, или даже приговорить к публичной казни, и все это не снимая пояса целомудрия.

Для писателей в стиле сверхъестественного ужаса преимущество подобного тупика заключается в том, что большая часть человечества остается неспособной доказать свой собственный онтологический статус, или же опровергнуть статус богов, демонов, инопланетных пришельцев, и прочих гоблинов, и потому пребывает в вечном состоянии страха. Буддисты советуют нам не думать о том, являются ли гоблины, которых мы то ли выдумали, то ли материализовали, вымыслом или реальностью.

Большой вопрос: Реальны ли мы сами?

Дискурсивность

Несмотря на то, что теория Цапффе очевидна непосредственно из жизни, ни у кого из нас, по крайней мере, пока, нет уверенного ощущения в том, что человеческие бытия являются ложными и парадоксальными существами. Но даже если такое ощущение вдруг появится, то будет ли это означать, что мы немедленно начнем свое уничтожение, а не продолжим жить так, как жили все эти годы? Возможно предположить, что у нейрофизиологов и генетиков уже существует достаточно причин для того, чтобы броситься головой с утеса, ведь они медленно, но верно убеждаются в том, что большая часть наших мыслительных процессов связана с нейронными структурами и наследственностью, а не личностным контролем над индивидуальностями, которыми мы, как нам кажется, являемся. Тем не менее, эти ученые не считают немедленное самоубийство необходимым просто потому, что их лабораторные опыты продемонстрировали им, что человеческая сущность есть ничто иное, чем сущность марионетки. Мурашки и холодный пот сверхъестественного ужаса не стекает по их позвоночнику, а лишь восторг открытия. Большая их часть успешно репродуцировала, не видя в этом ничего сомнительного. Представляется, что если труп на их операционном столе внезапно поднимется и сядет, они лишь радостно воскликнут: «Он жив!» И все мы такие. Кому есть дело до того, что человеческие существа развились из слизистой грязи? Мы легко можем это пережить, по крайне мере большинство из нас. По сути дела, мы способны уживаться с любой концепцией о самих себе в течении неопределенного времени. И хотя у нас есть периоды, в течении которых в нас ослабевает сила позитивного мышления, никакие научные открытия или нечто подобное не могут завладеть нами надолго, по крайне мере, насколько мы способны смотреть в будущее. Как у вида, обладающего сознанием, у нас есть свои неудобства. Тем не менее эти неудобства ничто по сравнению с тем, что внутри своего бытия мы ощущаем себя не более чем человеческими марионетками — сознаниями с ошибочной идентичностью, вынужденными жить с ужасным осознанием того, что мы ни шагу не можем ступить по собственной воле, и являемся вовсе не то, чем себя когда-то считали. Сегодня едва ли кто может представить, что подобное случится — что мы достигнем дна и в отчаянии поймем, что более никогда уже не сможем говорить о своих былых подавлениях и отрицаниях. Мы не сможем осознать эту идею до тех пор, пока не решимся расстаться с иллюзиями, если решимся на это вообще. Немало поколений уйдут из жизни до этого дня, если он наступит вообще.

КТО ИДЕТ?

Сверхъестественное I

До сих пор мы не знаем философов, способных дать удовлетворительный ответ на вопрос: «Почему должно существовать нечто вместо ничто?» При том, что подобный вопрос представляется абсолютно актуальным. Уже сама способность задать такой вопрос, может показаться кому-то из нас необъяснимой, даже нелепой. Однако подобный вопрос свидетельствует о том, что мы испытываем тревогу по поводу Нечто. В противоположность этому, никто из нас не встревожен по поводу Ничто, поскольку Ничто невозможно проанализировать. Нечто дает нам возможность пережить опыт ужасного. Говорим ли мы о том, что развилось естественным путем, или было создано при помощи цифр или благодаря противостоящему у людей большому пальцу, является ли это живым или неживым, все это способно вселить в нас ужас, являя противоречие того, что по-нашему мнению, способно или неспособно существовать.

Подобно тому, как большинство из нас разделяет мнение по поводу добра и зла в области морали, точно так же мы имеем общую структуру чувств в отношении общей картины мира и нас самих — внутреннюю легитимацию, оценивающую объекты и события, относя их к внутренней или внешней стороне обычаев допустимой реальности. Опыту сверхъестественного ужаса присуще ощущение неправильности. Нарушение нашего чувства легитимности нечто происходящего, существующего, или ведущего себя, приводит в действие внутренний сигнал тревоги.

Мы воспринимаем нарушение нашей концепции мира или концепции себя как оскорбление. Конечно, наша внутренняя легитимность так же может быть неверна, например, потому что была сфабрикована на основе сознания, основанного на своде законов, записанных в нас и только в нас, и не являющихся детектором правильного или неправильного в действительном смысле, потому что в смысле действительном ни правильного, ни неправильного не существует. То, что мы можем быть неправы по поводу неправильности чего-то, уже само по себе отмечается как неправильность в соответствии с внутренним чувством легитимного, которое в свою очередь посылает нам сигнал о сверхъестественном ужасе, касающемся неправильности самого чувства легитимности, возвращающегося назад к чувству легитимности для нового сигнального круга, оповещающего, что неправильно уже в принципе все известное нам окружающее, резюмируя, что Нечто неверно всегда. Однако для сохранения благополучия нашего существования мы оснащены предохранителем от пагубного эффекта рекурсивного циклического сигнала вечной и всеобщей сверхъестественной ошибочности, основанным на нашей неспособности распознать сигнал, несмотря на то, что такой сигнал, возможно, поступает в нас все время, что подтверждается нашей тревогой в отношении Нечто. Тем не менее мы способны воспринимать явления на неправильной стороне правильного и неправильного, вещей, которые не должны происходить, или существовать, или вести себя так, как мы считаем.

Таким образом нами могут восприниматься самые своеобычные вещи. Почти мгновенно эти вещи перестают быть видимыми так, как мы обычно их видим, и начинают видеться как нечто иное, как нечто чему мы не в состоянии дать название. Эта нестабильность качества и значения нечто — например, марионетки — отвращает нас от долгого ее рассматривания, поскольку чем дольше мы на нее смотрим, тем больше мы теряемся в парадоксальном состоянии узнавания и не узнавания того, что раньше было известно и знакомо. И тогда вопрос: «Почему должно существовать нечто вместо ничто?» может затеряться в необъяснимых, даже нелепых, попытках разрешить его, и не потерять рассудок в сверхъестественном ужасе.

Чаще всего способностью вызывать сверхъестественный ужас обладают повседневные объекты, те, которые мы видим каждый день, и о которых знаем, какими они должны или не должны быть. В один прекрасный день ботинки на полу вашего платьевого шкафа могут привлечь ваше внимание, и представиться так, как никогда не виделись раньше. Каким-то образом эти ботинки сумели удалиться из нашего мира, принять облик, который мы не способны соотнести, сделавшись для вас фрагментами вещества без смысла и качества. Вы растерянно смотрите на ботинки. Что это такое? Для чего они предназначены? Почему должно существовать нечто вместо ничто? Но прежде чем ваше сознание успевает задать новый вопрос, вы отматываете его назад, и ваши ботинки вновь становятся вам знакомы, и перестают вызывать сверхъестественный страх. Вы берете эту пару ботинок, и присаживаетесь, чтобы одеть их и отправиться по обычным делам. И в этот самый миг вы замечаете пару одетых на вас носков, в которых скрыты ваши ноги… соединенные с остальным телом… пребывающим во вселенной, в которой ваше тело странствует наряду с другими вызывающими сверхъестественный ужас формами. «И что теперь?» — вопрошает вас голос с другой стороны бытия. И что теперь, что теперь будет, если вы вдруг взглянете на себя — самый повседневный объект, который только можно представить — и вдруг поймете, что не в состоянии придать смысл и качество тому, что вы видите, и тому, что видит вас. И действительно, что теперь.

Сверхъестественное II

Чувство сверхъестественного ужаса может быть индуцировано в обычных смертных различными способами. Одним из принципиальных условий является ощущение того, что мы не те, кем мы полагаем что являемся, что было кратко затронуто в предыдущем разделе. В своем революционном эссе «К психологии сверхъестественного» (1906), немецкий психиатр и психолог Эрнст Енч (Ernst Jentsch) анализирует это чувство и его происхождение. Среди представленных Енчем примеров опыта сверхъестественного, можно отметить те, в которых люди престают быть частью своей идентичности, и начинают выступать в роли машин, вещей, или фрагментов, сделанных так как они сделаны, и представляющих собой скорее часовые механизмы, а вовсе не неизменные во внутренней постоянной сути создания. Енч объясняет:

«Подтверждение того, что обсуждаемая эмоция связана со сверхъестественным, часто соотносится, в частности, с сомнением относительно одушевленной или неодушевленной природы вещей или, точнее, выражением „традиционно понимаемой анимированности человека“, состоящей в типичной реакции общества на серии телесных движений, сопровождающих умственные и нервные расстройства.

Некоторые пациенты, страдающие подобными заболеваниями, производят на большинство людей зловещее и сверхъестественное впечатление.

Из опыта окружающих нас сограждан мы легко можем заключить, что обычная жизнь являет собой относительную физическую гармонию, в которой ментальные функции как правило сохраняются в состоянии неизменного взаимоотношения, при том что умеренные отклонения от подобного равновесия встречаются практически у всех нас: подобное поведение… составляет человеческую индивидуальность, и представляет основание для нашего суждения о ней. Большинство людей не демонстрируют устойчивых физических странностей. В наибольшей степени такие странности становятся заметными в процессе проявления серьезных заболеваний, когда внезапно становится очевидным, что в человеческой психике не все имеет внешнее трансцендентное происхождение, когда элементарные формы сознания все еще присутствуют в нем и доступны для нашего прямого восприятия.

Общепринято, что в наше время здоровое состояние обычно ассоциируется с терминами нормальной психологии.

Однако, когда относительная физическая гармония в зрителе оказывается существенно обеспокоенной, и, если ситуация не кажется знакомой или комической, или не является последствием маловажного происшествия, или чего-то ранее знакомого (например, алкогольной интоксикации), тогда в необразованном наблюдателе темной тучей поднимается мрачное подозрение что в том, что он ранее полагал целостной психикой, теперь наблюдаются механические процессы. Нет ничего странного, что эпилепсия именуется morbus sacer, „священная болезнь“, подразумевая в этом недуг, происходящий не из человеческого мира, а из чужих и загадочных сфер, поскольку спазматический эпилептический припадок вдруг раскрывает наблюдателю истинную сущность человеческого тела — при обычных условиях настолько полноценного, целесообразного и единого, и функционирующего в соответствии с приказами собственного сознания, как чрезвычайно сложный и деликатный механизм. В этом состоит важная причина того, что эпилептические припадки производят на зрителей столь мощное демоническое впечатление».

Замечательность примера Енча состоит в том, что он объясняет сверхъестественное не как объективное качество внешнего мира, но как субъективное качество наблюдателя внешнего мира. Так устроен реальный мир: сверхъестественное есть продукт нашего собственного сознания — и ничто другое. Тем не менее для среднего наблюдателя сверхъестественное происходит из объективных стимулов, из нечто, что словно бы имеет свою собственную власть. В приведенном примере объективным стимулом является одушевленный индивидуум, наблюдаемый в процессе нарушения «традиционно понимаемой анимированности человека», а именно — нарушитель это эпилептик, демонстрирующий в разгар приступа необычные телесные движения. Субъективная реакция на видимый объективный стимул сверхъестественного есть получение «темного знания» о действительном функционировании индивидуумов, в том числе и самих свидетелей эпилептического припадка. Говоря более обще, не только эпилептик воспринимается наблюдателем как сверхъестественный (если только зритель не является врачом, который трактует эпилептический припадок в терминах современной медицины, а не «традиционного понимания»), но наблюдатель и себя воспринимает как нечто сверхъестественное, поскольку осознает механическую природу любых человеческих тел, и, экстраполируя, приходит к выводу о том, что в том «что он ранее полагал целостной психикой, теперь наблюдаются механические процессы». Сегодня нейробиологи уже знакомы с механикой подобных процессов, как это так же отмечает Цапффе в «Последнем Мессии»: «Все вещи связаны причиной и следствием, и все, что он хотел постигнуть, раскрылось перед его испытующей мыслью. Вскоре он увидел механику даже в самом родном и дорогом — улыбке его возлюбленной». Знание о том, что мы не являемся идеализированными существами, которыми представляем себя, едиными и нераздельными, пугает некоторых людей, и в том числе физиологов и нейробиологов. И хотя мы не таковы, какими представляем себя, мы способны продолжать существование привычным нам образом, если заглушим в себе чувство того, что мы являемся зловещими сверхъестественными механизмами в мире созданий, которые могут измениться как угодно в любой момент. Подобное заглушение не является проблемой в так называемом мире повседневной реальности. Но в мире сверхъестественного ужаса эта проблема возникает непременно.

В отличии от примера Енча, описывающего некто охваченного эпилептическим припадком, художественные обращения к ужасу наиболее успешны в случаях, когда описываемые ими феномены касаются сверхъестественного, начинающего угрожать не только снаружи, но и изнутри. Подобные виды ужаса могут быть порождены только в тех случаях, когда сверхъестественное соединяется со зловещим, поскольку даже физиологи и нейробиологи, путем ли современного медицинского, или любого другого просвещения, не способны комфортно преодолевать сверхъестественное. Кровожадные вампиры и голодные зомби — яркие примеры в подобном контексте, поскольку их внутренняя сверхъестественность нежити, представляющая их объективно зловещими существами, провоцирует внутренние сверхъестественные переживания. Вампиры и зомби зловещи в своей сути, поскольку некогда были людьми, но перетерпели ужасное перерождение, превратившись в механизмы с единственной функцией — выживания ради выживания. Подобное неизбежно вызывают субъективное переживании зловещей сверхъественности в тех, кто осознает «темное знание» о том, что человеческие бытия так же являются не более чем машинами, сделанными так как они сделаны, и возможными для переделки, часовыми механизмами, а вовсе не неизменными во внутренней постоянной сути созданиями. Будучи зловещими механизмами, вампиры и зомби исполняют акты воспроизводства механистически и без особых колебаний, или даже без колебаний вовсе — воспроизводство своего вида является эпифеноменом[3] направляющего их ведущего побуждения.

Это второе условие завершает требования к рассказу о сверхъестественном ужасе о представлении феномена, являющего зловещую угрозу, направленную не только с наружи, но и изнутри, и составляющую предел ужаса обычных людей, которые хотят жить в обычном мире привычным образом, знакомым им и их семьям, пускай даже они и подозревают, что эта привычность и обычность есть не более чем сфабрикованный фасад, легитимность которого может быть разрушена.

Исполнение обоих условий зловещей сверхъестественности можно увидеть в таких фильмах ужасов, как «Вторжение похитителей тел» (1956, ремейки 1978 и 2007 гг.) и «Нечто» Джона Карпентера (1982), которые лишь отчасти относятся к жанру научной фантастики и всецело принадлежат области сверхъестественного ужаса, сродственного со зловещим. В том и другом классических образцах кинематографического искусства человеческие создания заменяются на физические двойники инопланетными силами — нечто зловещим и угрожающим, или выражаясь в терминах понимания индивидуальной эпилепсии Енча — «происходящим не из человеческого мира, а из чужих и загадочных сфер». Для каких целей эти инопланетные силы явились на нашу планету? Для целей обернувшихся воспроизводством себя в наших образах и подобиях с целью выживания.

Это все, что нам требуется знать о механике и намерениях данных сил: они ничем не отличаются от наших, единственно кроме угрозы заменить воспроизводство и выживание нашего вида, воспроизводством и выживанием инопланетян. Способ воздействия этих инопланетных сил сводится к замене людей во время их сна, с тем чтобы мы уже никогда не смогли пробудится и стать самими собой, целиком и полностью обратившись в совершенно иных созданий. В виду возможности подобных трансформаций, все те, кто пока еще не захвачен похитителями тел, страшатся двух недвусмысленных угроз. Первая состоит в том, что любой индивидуум может оказаться не тем, кем он кажется — человеком. Вторая — в том, что человек сам может подвергнутся трансформации, как только уснет. Однако в отличии от вампиров и зомби, являющих определенно отталкивающие формы существования, наша трансформация в Похитителей Тел, представляющих в фильме, несмотря на плюрализацию в названии, не уникальные индивидуальные бытия, а скорее части единого общего роя, выглядит не такой уж неприятной. Раз поглощенные инопланетной силой, обращенные теряют все качества, которыми они обладали в предыдущем человеческом облике — за исключением довольства или счастья, если хотите. Преображенные становятся квиетистами[4] существования, что в фильме представляется как последнее, чего желают настоящие люди, предпочитающие привычную живость жизни.

Подобная реакция вполне понятна. Никто не желает стать другим, не тем, кем он является, или думает, что является. Такая судьба хуже смерти: трансформация в некто, кто перестает быть тобой. Лучше умереть, чем жить в поглощенном состоянии, пусть даже вечного покоя и удовлетворенности, а не обычной подверженности страху и тревоге. Чувство зловещей сверхъестественности глубоко сокрыто в нас, созданиях, которые вероятно не являются теми, кем им кажется они являются, и которые всеми силами цепляются за драгоценную жизнь, посвященную воспроизводству и выживанию собственного вида, но ни в коем случае не вида инопланетного.

Фильм Джона Карпентера «Нечто» весьма подобен в своей онтологической схеме «Вторжению Похитителей Тел» — воспроизводись и выживай. Мотивация Нечто не отличается от Похитителей Тел — выживание и воспроизводство. Различие состоит только в способе, более зловещем и сверхъестественном по сравнению с предыдущим фильмом. В виду того, что существо из названия обладает способностью менять облик по подобию любой окружающей жизненной формы без ведома последней, персонажи фильма не могут быть уверены в том, кто из них является «Нечто», а кто нет, поскольку мутации Нечто сохраняют внешность, воспоминания, и манеру поведения образцов, которыми они становятся, внутри оставаясь зловещими чудовищами из иного мира. В результате члены антарктической исследовательской экспедиции — устроенной неподалеку от места крушения инопланетного корабля Нечто, случившегося миллионы лет назад — оказываются неспособны определить, кто их них превратится в Нечто, а кто все еще остается тем, кем кажется. Естественно, что обитатели антарктической станции сосредотачиваются на подавление всякой и любой мысли о том, что они являются Нечто, точно так же как свидетели разгара эпилептического припадка стараются не думать о том, что являются не более чем машинами, сделанными так как они сделаны, и возможными для переделки, часовыми механизмами, а вовсе не неизменными во внутренней постоянной сути созданиями. Путем изоляции (удаляя подобную возможность из сознания), последние способны сохранять чувство существования в виде идеализированных существ, индивидуальных и целостных, а не механических — человеческих марионеток, которые совершенно не воспринимают себя таковыми. Они могут также отвлекаться от любых тревожащих мыслей о сущности человеческих существ путем просмотра фильмов, в которых все персонажи становятся жертвами зловещей сверхъестественной судьбы, которая не может иметь никакого отношение к реальной жизни, поскольку представлена как вторжение из «чужих и загадочных сфер», которые, как они полагают, невозможны в нашем мире, где мы знаем кто мы и знаем кто все остальные — члены вида, который существует, чтобы выживать и воспроизводиться, обычные люди, которые не имеют никакого отношения к зловещей сверхъестественности и устойчивы к пессимизму художественных произведений, таких как «Вторжение похитителей тел» и «Нечто», чьи персонажи страдают, умирают, и трансформируются в борьбе за собственную жизнь и право оставаться людьми.

Чтобы составить должную оппозицию менталитету обычных людей, давайте снова обратимся к неисправимому одержимцу профессору Никто.

В своей лекции «Пессимизм и Сверхъестественный Ужас, Часть Первая», он объясняет нам способы противостояния среднему оптимистическому смертному, и дает возможность вспомнить некоторые из основных тем настоящей работы.

Безумие, хаос, кровавый погром, уничтожение бесчисленных душ — мы кричим и гибнем, пока История лижет палец и переворачивает очередную страницу. Художественная литература, будучи неспособной конкурировать с реальным миром в остроте боли и продолжительности ужаса, компенсирует свои недостатки иначе. Каким образом? Изобретая причудливые средства достижения жестокого исхода. Среди которых, само собой, находится и сверхъестественное. Преобразуя естественный порядок вещей в сверхъестественный, мы получаем возможность утверждать и отрицать их ужасы одновременно, одновременно наслаждаясь и страдая от этого переживания.

Таким образом, сверхъестественный ужас это совместное обладание двумя глубоко различными видами бытия. Мы не способны обладать подобным даже путем теснейшего соприкосновения с целостностью естественного мира. Но мы приходим к подобному как к части нашего мрачного наследия о том, чем мы являемся на самом деле.

Как только мы достигаем осознания затруднительности человеческого положения, мы немедленно, разделившись посередине, разлетаемся в двух разных направлениях. Одна половина посвящает себя апологетике,[5] даже празднованию, игрушки нашего нового осознания.

Другая половина осуждает и производит периодические вылазки, атакуя этот «подарок».

Сверхъестественный ужас это один из способов, при помощи которого мы можем уживаться с подобным раздвоением собственного бытия. Благодаря этому мы находим возможность принятия всего, что осуждает и приговаривает нас в нашем естественном состоянии, путем обращения в демоническое наслаждение в состоянии вымышленном.

В рассказах и песнях мы можем развлечься тем худшим, что только способны представить, заменяя реальную боль болью фантастической и безопасной для нашего вида. Мы способны балансировать на границе подлинного сверхъестественного ужаса, рискуя навлечь несчастия на собственное обиталище. Мы морщимся и содрогаемся от близости ужаса, но этот ужас не заставит нас рыдать от отчаяния. Вампиры символизируют наш страх перед жизнью и смертью, но ни один из нас сам не обратится в этот символ. Зомби олицетворяют наше отвращение перед плотью и ее ненасытностью, но ни один из нас не умер еще от этого отвращения. При помощи сверхъестественного ужаса мы может подергать себя за ниточки судьбы и не упасть — естественнорожденные марионетки, чьи губы выкрашены собственной кровью.

Действующие лица

В рамках сугубо здравого смысла и личных способностей мы можем делать все что угодно в этом мире … за одним исключением: мы не можем выбирать наш выбор. Чтобы получить подобную возможность, нам нужно научиться создавать самих себя, способных выбирать то, что мы выбираем, в противоположность созданиям, которые просто делают выбор. Например, мы хотим стать культуристами и делаем такой выбор. Но если мы не хотим стать культуристами, мы не можем сделать себя такими, кто хотел бы стать культуристами. Для этого нам понадобится иметь внутри себя еще одно Я, которое смогло бы захотеть стать культуристом. А внутри этого дополнительного Я нам все равно нужно было бы иметь еще одно Я, которое выбирало бы выбирать хотеть стать культуристом. Подобная бесконечная последовательность выборов приводит нас к парадоксу нескончаемого количества «я», за пределом которого существует окончательное Я самоопределения всех вариантов. Этот пример, представленный в одном из предельных своих изложений, является выводом философского учения, носящего название детерминизм. Английский философ Galen Strawson, так же являющийся детерминистом, считает подобную точку зрения пессимистической («Удаче достается все», «Luck Swallows Everything», Times Literary Supplement, June 28, 1998.) И это действительно чистой воды пессимизм, поскольку обращает образ человека в образ марионетки. А взгляд на человека как марионетку является одной из отличительных черт пессимизма.

Наиболее решительные противники пессимистической формы детерминизма именуются либертарианскими индетерминистами.

Индетерминисты полагают, что свобода воли существует, а люди являются индивидуальностями, способными выбирать свое желание выбирать именно этот выбор, а не какой-то другой. Иначе говоря, мы уже являемся теми, невозможность стать которыми приводила в отчаяние Микельштедтера: мы индивидуумы, полностью управляющие собой, а вовсе не продукты неопределенной последовательности событий и условий, следствием которых является возможность не множества, а лишь одного единственного выбора, в виду того что неконтролируемые причины уже определили то, кем мы являемся и что за выбор мы в итоге совершим.

В истории философской мысли теория детерминизма является наиболее оспариваемой. Почему же так случилось, не принимая во внимание то, что детерминизм обращает человека в марионетку? Причиной является то, что теория детерминизма ступает на неприкосновенную территорию веры в моральную ответственность. Даже средний атеист готов провести границу, за которой становятся невозможными любые разговоры о том, что мы не обладаем никакой степенью свободы и моральная ответственность это пустой звук. Будучи убежденными неверующими, атеистические индивидуумы отрицают любую возможность того, что моральные законы спускаются нам из высших и недоступных для наших органов чувств сфер; тем не менее в качестве граждан и налогоплательщиков, эти люди согласны, что нуждаются в подлунных стандартах цивилизованного существования. Однако подобное становится возможным, если только свобода воли и моральный реализм являются законами этого мира.

Конечно, известны редкие случи, когда преступление злоумышленника расценивается как результат детерминированных факторов.

В подобных случаях свободой воли и моральной ответственностью пренебрегают, а ответчик не направляется в тюрьму, а либо в ближайшую психиатрическую клинику, либо отпускается вовсе, в виду того, что данный судья или присяжные временно встают на позиции жесткого детерминизма без следов морального реализма, таким образом считая подсудимого не человеком, а марионеткой. Однако подобное происходит крайне редко. В обычных случаях детерминисты и индетерминисты придерживаются единой точки зрения в области оперативной морали. Как защитники нашей морали и те, и другие соглашаются, что моральный реализм является необходимой истиной, либо объективно реальной, как полагают индетерминисты, либо «реальной» субъективно, как считают детерминисты. Без этой истины, или «истины» мы не смогли бы продолжать жить так, как жили всегда, и полагать, что быть живым — это хорошо.

Нам не кажется странным, что человеческая психика была детерминирована так, что сделала некоторых людей детерминистами, а других индетерминистами. При этом, если бы мы знали, каким образом была устроена эта детерминация сознания, мы бы смогли ответить на самый важный вопрос в споре между поборниками свободной воли и детерминистами: Почему мы выбрали именно эту сторону, а не противоположную? Ответ положил бы конец всякой вражде в данной области, поскольку пролил бы свет на причину того, почему усилия философов в этом вопросе наиболее тщетны, в отличии от дискуссий по любому другому поводу. Однако если мы когда-нибудь получим ответ на этот вопрос, последствия выйдут далеко за рамки проблем морального реализма или «реализма» вообще. Как представляется, последствие окажется только одним: все философские усилия сведутся к рассмотрению психологии индивидуумов, которые их демонстрируют. В своей книге «Метафилософия и свобода воли» (1996), Richard Double пишет об аналитических философах, чьи труды посвящены обоснованию свободы воли.

Несмотря на то, что эти работы о свободе воли являются ценными с точки зрения детальности обоснования, они имеют и свои недостатки.

Во-первых, за деревьями технических подробностей мы можем не увидеть философского леса. Во-вторых, что вытекает из первого, мы получаем психологическое утешение за счет потери истинности. Погружаясь в нюансы теоретизирования, мы отвлекаем свое внимание от больших и пугающих вопросов. Внимание к деталям выступает в роли упражнения в дурной вере, поглощающей наши силы и время, благодаря чему мы перестаём беспокоиться о том, является или нет истинным то, что мы пытаемся сделать возможным. Болезненная тщательность позволяет нам пребывать в счастливом состоянии постоянной занятости и отворачивает наш взгляд от тревожной большой картины.

Возможно, что в один прекрасный день когнитивные психологи определят раз и навсегда причину того почему люди становятся в спорах на сторону свободной воли или детерминизма. Возможно, что представители той и другой стороны в данном философском вопросе будут подвергнуты осмотру или стационарному обследованию. Это не приведет к разрешению философских вопросов, но к их полному исчезновению после детерминации мотивов спора.

Тем не менее в повседневном мире не существует такой вещи как чистый детерминизм, поскольку не существует людей, которые могли бы избавиться от ощущения обладания свободой воли. Максимум, что мы можем сделать, это рассмотрев связывающие все вещи в мире общие законы причинности, и далее применив эти законы к себе, заявить о своей детерминированности. Но мы не способы реально ощутить себя детерминированными. (По крайне мере один философ сказал, и наверняка немало думали про себя: «Способен ли кто-то заявить о своей детерминированности и не сойти при этом с ума?») Детерминизм действий и мыслей может быть выведен только абстрактно и не определяется опытным путем. Нет такого, кто мог бы с чистой совестью заявить: «Я есть лишь человеческая марионетка!» Единственное исключение составляют психические больные, полагающие, что управляются сторонними силами. Но стоит такому заявить: «Я есть лишь человеческая марионетка!», как он будет немедленно препровожден в сумасшедший дом, вероятней всего охваченный ужасом от понимания того, что является лишь человеческой марионеткой, управляемой сторонними силами, действующими либо извне, либо изнутри, или с обоих сторон одновременно.

Степень детерминированности наших мыслей и действий может быть логически оспорена, но не может быть непосредственно выведена из прямого жизненного опыта. Детерминисты слишком хорошо осознают, что если теоретически свобода воли есть ничто иное, как иллюзия, то в нашей жизни она неопределима. Ненависть или любовь к нашим иллюзиям, все равно что, лишь привязывают нас к этим иллюзиям еще сильнее. Мы не можем подняться к нашим иллюзиям, не разрушив свой мир до основания, и потому воздерживаемся от этого. Подобное воздержание есть не более чем вера в ту или иную форму морального реализма или «реализма», подкрепляющая оптимистическую реальность, полагаемую большинством своим домом, и объединяющую все, что нам требуется, чтобы оставаться собой — нашу страну, наших любимых, нашу работу и отпуска в августе, наши гольф-клубы, все то, что одним словом мы называем своим «образом жизни».

Смерть личности

В дискуссии о свободе воли, реальность, или «реальность» свободы воли есть нечто бесполезное, поскольку представляет собой паразит чувства обладания я (часто с большой буквы), имеющего место у каждого из нас. Это Я, или самость, есть незримая сущность, о которой говорят так, словно это есть дополнительный внутренний орган, и для каждого из нас Я больше, чем просто сумма наших анатомических частей. Все возвращается обратно к Я, и должно возвращаться к Я, потому что Я это окончательный вопрос для определения того, что мы есть — кто-то или никто, люди или марионетки. Не обладая чувством существования или наличия Я, невозможно обсуждать, свободны ли мы или детерминированы, или пребываем где-то в промежутке. Откуда у нас берется ощущение обладания Я или самостью, объясняется по-разному. (Одно из объяснений представлено в следующе главе). Наличие чувства обладания Я является причиной дискуссий «детерминизм против свободы воли». По сути дела наличие Я является причиной всего, или причиной всего в области человеческого существования, потому что ничто другое из существующего не обладает Я, которое управляет или не управляет собой собственной волей.

Можно делать логический вывод о том, что Я есть иллюзия и что все человеческое поведение детерминировано, однако чувство того, что вы являетесь и обладаете Я, вполне реально, и потому не просто оспорить то, что вы не являетесь автором мыслей, которые возникают у вас в голове, или что вы не являетесь причиной движения даже кончика вашего пальца. Следствием этого является чувство ответственности, которое так же спорно, потому что иногда вы можете чувствовать ответственность за то, ответственными за что, по всем законам логики или физики, вы быть никак не можете. Например, если вы ударили кого-то в живот и этот человек вскорости умер от рака печени, вы не можете заявить: «Этому парню не следовало связываться со мной». Тем не менее, сплошь и рядом мы слышим подобные заявления. Иногда эти люди осознают бессмысленность чувства своей ответственности за то, что по необъяснимым причинам некто умер от нанесенного ими удара в живот.

Однако чаще всего люди не осознают бессмысленность чувства своей ответственности за то, ответственными за что, по всем законам логики или физики, они быть никак не могут. Например, вы позвонили своему другу или родственнику и попросили его приехать помочь вам починить протекающий кран, и по дороге к вам в машину вашего родственника или друга врезался девятиосный грузовик, и тот умер. Чаще всего после этого вы испытываете угрызения совести за смерть своего друга или родственника по причине того, что если бы вы не позвонили ему и не попросили приехать к вам чинить кран, он бы не отправился в путь, и не оказался на дороге в тот самый момент, когда с его машиной столкнулся девятиосный грузовик. В подобных обстоятельствах ваши друзья и родственники, из тех что пока еще живы, могут найти затруднительным разубедить вас в том, что вы не несете ответственность за смерть вашего друга или родственника в автомобильной аварии. Нет сомнений что в том, что авария была результатом стечения бесчисленного количества обстоятельств, однако из всего этого количества вы предпочитаете выбрать только ваш звонок другу или родственнику с просьбой приехать к вам домой, что отвлекло его от других занятий, к которым вы не имели никакого отношения. Думать так, само собой, ошибочно, но несмотря на то, что вы понимаете ошибочность такого мышления, вы не начинаете чувствовать себя менее ответственным за то, что случилось. И вы можете ошибочно переживать такую ответственность до самой своей могилы, и все потому, что ваше Я позвонило другому Я, и попросило его прийти к вам помочь починить кран. И вы можете так же винить ваш кран, который сломался, или винить целую цепочку обстоятельств до начала времен, точно та так же, как винили себя.

Вывод: Если вы ошибаетесь, когда возлагаете на себя ответственность большую, чем туманный след причинной связи, то с таким же успехом вы можете ошибаться и в том, что обладаете Я, самостью, или свободой воли.

Но если вы чувствуете себя Я или обладающим Я, то вполне может быть, что у вас бывают моменты, когда ваше Я отрицает полную ответственность за мысли, которые появляются у вас в голове, или за движения кончика вашего пальца.

Другие люди могут пытаться утешать вас, уверяя, что ужасное происшествие с вашим другом или родственником, приведшее к его смерти, не ваша вина. Тем не менее, они могут исподтишка винить вас в этом, как иногда люди иногда винят пережившего инфаркт за то, что он не всегда вовремя принимал предписанные лечебные средства. Вполне возможно, что вы не поверите тем, кто станет вас разубеждать в том, что вы виновны в гибели вашего друга или родственника в автомобильной аварии, потому что исподтишка они могут винить вас в этом. Но это не относится к делу. Будучи некто, кто чувствует, что обладает Я, по всей вероятности вы не станете чувствовать на себя ответственность за то, за что ответственным, по всем законам логики или физики, вы быть никак не можете, возлагая на себя ответственность не большую, чем туманный след причинной связи. Вы даже не станете искать возможные обстоятельства, по причине которых вы можете чувствовать себя морально ответственным за происшедшее, когда вы ничего подобного чувствовать не должны. И это именно тот момент, когда на сцену выходит ощущение обладания Я и свободой воли.

Представим, что вы попросили вашего друга или родственника приехать к вам не потому что вам нужно было чтобы он помог починить кран, а потому что вы хотели получить его услугу в ответ на то, что он, вместо того чтобы нанять грузчиков, как когда-то сделали вы сам, попросил вас помочь ему с переездом в его новую квартиру, в результате чего вы сломали себе мизинец на пальце ноги, на которую упал шкаф. С моральной точки зрения беспокойство вашего друга или родственника по вышеуказанной причине просто для компенсации ваших собственных неприятностей, не совсем правильный поступок, и вы, скорее всего, именно так и решите, после того, как в машину вашего друга или родственника врежется девятиосный грузовик, и он погибнет в последующем взрыве и пожаре. Вы не хотели, чтобы подобное случилось. Вы просто хотели компенсировать свое прежнее неудобство минимально возможным способом, как-то возместить сломанный мизинец на ноге — и даже не замышляли ничего пропорционально равного, тем более ничего незаконного, и более того — смертельно опасного, что в результате вышло. Что ж, удачи вам в ваших попытках не чувствовать острых угрызений совести за гибель и смерть вашего друга или родственника в подобной автомобильной аварии.

Вы можете рассудить, что ваша роль в этом несчастном случае определена сторонними причинами и не является вашей виной. Если вы чувствуете, что являетесь Я или обладаете Я, то вероятно вам будет очень трудно отрицать ответственность за случившееся. И если вы не испытываете подобных чувств, то что за личностью вы в итого становитесь, учитывая, что вы чувствуете себя личностью, а не каким-то чудовищным Нечто?

Наиболее странным в Я является то, что до сих пор никто не смог представить доказательства его существования. Подобно душе, этой фигуре речи, скрывающейся от проявления в существовании, Я ощущается, но не было обнаружено до сих пор. Это призрачный ленточный червь, который питает свою реальность от организма хозяина и растет вместе с физической материей, в оболочке которой он заключен. Я вполне может вырасти за пределы своих материальных ограничений. Некоторые верят в «Большое Я», охватывающее все наши маленькие «я». Более того, есть такие, хотя их очень мало, которые верят, что в малых я существуют еще меньшие я, или что, по крайней мере, наше Я может являться домом для таких самостоятельных я.

Обладают ли Я младенцы? А зародыши? Когда мы получаем наше Я, можем ли мы потерять Я, и можно ли Я у нас забрать? Если отставить в сторону шутки, то некоторые из нас более уверены в том, что обладают Я, чем другие. И сколькие из нас больше всего на свете желают быть некто, кто сделал себя сам?

Без постоянного чувства обладания Я, личностью, мы не могли бы существовать так, как существовали все эти годы. Прошло время, и Бог оказался исключенным из коммунальной вселенной, но персональные Я, личности, сохранили свое место и статус. Чувственные восприятия, воспоминания, страдания, экстазы: поскольку эти явления происходят внутри одного и того же кожаного мешка, мы полагаем, что являемся стабильными и неразрывными сущностями, объектами, являющимися инфраструктурой для войн, любви, спортивных состязаний, и всем прочих видов человеческой деятельности. Ощущения не просто существуют внутри нас — ощущения принадлежат нам. И именно это означает быть личностью. И в этом нет никаких сомнений, и все, кто считает себя кем-то, верят одинаково, даже те, кто, подобно шотландскому философу восемнадцатого века Дэвиду Юму, немало потрудились, чтобы логически опровергнуть реальность существования Я. Но логика не способна стать экзорцистом Я (эго), которое смотрит на нас из отражения в зеркале, точно так же как логика не может разрушить иллюзию свободы воли. Когда некто говорит, что не чувствует себя как прежде, наши мысли обращаются к психологии, но не в метафизике.

Логическое убеждение или вера в то, что Я лишь иллюзия, позволит нам обойти самые ужасные подводные камни эго, но смягчение эго расположено в световых годах от избавления от эго.

Все человеческие существа, или почти все (см. раздел «Смерть Эго» в данной главе), считают себя самыми реальными из всех реальных вещей в мире. Никто из нас не может с уверенностью сказать, как устроен мир вне нас, но мы вполне уверены по поводу своего внутреннего содержания. Как же так вышло? Никто не даст вам ответ. Разумеется, у когнитивных психологов, этих философов сознания и нейрофизиологов имеется своя точка зрения, в том числе включающая временные Я, или переменные Я, или психофизические Я, неврологические Я, объективные Я, субъективные Я, Я социальные, трансцендентные Я, Я как процессы, а не «нечто», а так же одновременно-существующие и несуществующие Я. Однако все эти и многие другие концепции себя оставляют Я неизменным и прежним, каким мы Я знаем и ощущаем, в целости и сохранности. Все мы, или почти все, так и будем продолжать ощущать, что мы или являемся, или обладаем тем же старым добрым старомодным Я. Таким образом, когнитивные психологи, эти философы сознания и нейрофизиологи, отстаивающие, как мы это понимаем, теории о том, что Я не существует, заявляют вовсе не о том, что Я не существует; они лишь распространяют сложные конструкции Я, которые уберегают Я от чьих-то сомнений в его существовании. И те, кто пытается доказать, что никакое Я не смотрит на мир изнутри наших глазных яблок, с таким же успехом могут утверждать, что люди захвачены Похитителями Тел, или были поглощены и переварены в организм Нечто.

Среди иерархии измышлений и фабрикаций, составляющий нашу жизнь — семья, страна, бог — Я бесцеремонно занимает первое место. Чуть ниже Я располагается семья, оказавшаяся более долговечной по сравнению с нациями или этнической принадлежностью, в свою очередь обогнавших в борьбе за власть и могущество фигуры богов. Таким образом, любой прогресс в направлении спасения человечества, вероятней всего, должен начинаться снизу — с момента, когда наши боги окажутся обесцененными до статуса магнитиков на холодильниках или статуэток, украшающих лужайки.

Вслед за погребением праха богов, предполагается, что на кладбище должны будут отправиться понятия народов и этнических общностей. И только после того как будут преодолена верность богам, странам, и семьям, мы сможем надеяться справиться с последним опаснейшим измышлением и фабрикацией — собственным Я. Тем не менее эта иерархия может меняться со временем по мере того, как наука делает новые заходы к проблеме Я, которые, в случае негативных выводов, смогут изменить ход прогресса на обратный, когда исчезновение Я станет предшествовать семье, нации, этнической принадлежности, и богам. Как бы там ни было, но сущность последовательности нашего избавления от собственных Я и социальных институтов остается подобной описанной в легенде о Будде. Рожденный принцем, как-то повествует история, будущий Просветленный, Сиддхартха Гаутама, приступил к квесту по нейтрализации собственного эго на первом этапе оставив свою семью, богов и общественно-политическую систему — все одним махом. Способ Будды требовал почти нечеловеческой решимости, и лишь немногие из нас смогут вынести такое. Быстрое и эффективное разрушение измышлений и фабрикаций, имеющих всемирный масштаб, кажется маловероятным без поддержки науки, которая в отдаленном будущем сможет обеспечить вакцинацию против развития Я в используемых сегодня моделях, с целью предупреждения неприятных осложнений.

Возможно, единственный интересный пункт, касающийся Я, сводится к следующему: То, что заставляет нас думать, что мы есть то что нам кажется мы есть, связано с наличием у нас сознания, которое дает нам ощущение того, что мы кем-то являемся, а именно человеческими кем-то, что бы под этим не подразумевалось, поскольку у нас нет универсального согласованного определения понятия «человек». Но мы все согласны, пусть лишь практически, что мы являемся реально существующими Я, самостями, просто потому что мы обладаем сознанием. И после того, как мы минуем один за другим все этапы, каждый из которых каким-то образом характеризует наше Я, будь то по имени, национальности, профессии, полу, или размеру обуви — мы предстанем перед последним этапом, раскрытая дверь которого выпускает нас к сознанию — матери всех ужасов. И это все, в чем заключается наше существование.

Ни одно из созданий, запертых в зоопарке, не знает о том, что оно существует, и даже не думает каркнуть о своем превосходстве над другими объектами, будь то животное, растение, или минерал. Но мы, люди, просто истекаем и сочимся чувством собственной важности. Те, кто считается наиболее осознанными среди нас — те, кому требуется наиболее тщательная промывка мозгов — провели исследования того, что означает быть человеком. Их расплывчатые заключения по этому поводу составляют непрерывного гудящий фон в наших мозгах — в то время как наши тела следуют своим путями выживания и воспроизводства — живой жизни, поскольку мы не особенно рассматриваем альтернативу. Подобное человеческое существование, если задуматься, представляет собой нечто странное, жутковатое, и весьма зловещее. Как мы дошли до такого состояния, кто может объяснить? Впечатление такое, что в любой миг мы можем испариться и растаять как дым, или ступить сквозь зеркало, и оказаться с другой его стороны, оказаться в ничто. Само собой, подобные возможности совершенно не способствуют поднятию у нас настроения, необходимого нам для того, чтобы продолжать жить так, как мы жили все эти годы.

Небытия

На переднем крае современных исследований в области эгоистики и эгологии, нейронаука совершает несомненный прогресс. Например, в своей книге «Быть Никем» (2004), немецкий нейрофилософ Томас Метцингер представляет теорию о том, каким образом мозг фабрикует субъективное ощущение нашего существования в виде дискретной «самости», дискретного Я, при этом, по объяснению Метцингера, нас можно было бы назвать скорее системами обработки информации, для которых, в экзистенциальном смысле, целесообразно создавать иллюзию «быть кем-то». В схеме Метцингера человек не является «личностью», а механистически функционирующей «феноменальной Я-моделью», которая имитирует личность. Причина того, что мы не замечаем и не можем определить эту модель в том, что мы смотрим сквозь нее, и не можем непосредственно наблюдать процесс моделирования.{11}

Если бы мы могли видеть модели себя, то поняли бы, что на месте нас нет ничего, кроме этих моделей. Подобная ситуация может быть названа «Парадоксом Метцингера»: Вы не можете знать, что вы такое на самом деле, потому что в противном случае вы узнаете, что знать некому и нечего (И что теперь?). Поэтому, вместо того чтобы быть «знающими ничто», мы существуем в условиях, которые Метцингер называет «наивным реализмом» — в окружении непознаваемых вещей, потому что они действительно находятся в себе, что известно каждому ученому и философу.

Представленное выше краткое изложение центрального тезиса Метцингера очевидно неадекватно, хотя и необходимо в данном контексте.

По уровню логики и интуициям о природе и деятельности сознания Метцингер не имеет равных в своей области и производит глубочайшее впечатление как мыслитель, чьи теоретические исследования наверняка когда-нибудь подтвердят свою истинность. Из его аргументации и анализа очевидно, что он использует материалы о сознании вплоть до начала XXI века. Проект, сформулированный Метцингером, имеет отчетливо не ограниченный залом науки вид, и предлагает достаточно далеко идущие последствия с точки зрения обычного смертного. Нижеследующее обсуждение Метцингера имеет скрытую цель, имеющую мало общего с ценностью его теорий.

В своем эссе «„Тень танца марионеток“: Метцингер, Лиготти и иллюзия Я» (Collapse IV, май 2008 г.) Джеймс Траффорд решает парадокс Метцингера следующим образом: объект «человек» состоит из плотно упакованных слоев моделирования, и наивный реализм для него становится необходимой профилактикой яда ужаса, разрушающего наши интуитивные догадки о самих себе и нашем статусе в мире: «Субъективность сознания для случая организма, узнавшего, как превратить себя в своего собственного раба». Заключительная цитата из «Быть Никем» Метцингера может рассматриваться как расширение Парадокса Цапффе, путем которого мы подавляем в нашем сознании все, что пугает и ужасает нас в окружающей жизни. Для Метцингера это подавление принимает форму вышеупомянутого наивного реализма, который маскирует самое страшное для людей откровение: мы не те, кем себе кажемся. Чтобы смягчить наши переживания по поводу столь печального открытия, Метцингер отмечает, что для нас «практически невозможно» достичь реального осознания своей нереальности из-за встроенных блокировок человеческого восприятия, которые удерживают наш разум в состоянии сна.

Интересно наблюдение, следующее из выводов Метцингера и его научных исследований о сущности Я: сам Метцингер пребывает в состоянии «осознанного сновидения». В его трактате «Быть Никем» даже содержится целая глава об умении «проснуться» в своих снах и понять, что сознание находится в мире иллюзий, созданных мозгом. В этой сумеречной зоне нашей жизни, где мы не в силах сказать о том, что происходит, и свободны выбирать лишь ничто, пребывающий в осознанном сновидении является единственным, кто не одурачен, как минимум — не одурачен самим собой.

Практикующие осознанные сновидения смотрят сквозь занавес, созданный сознанием, и потому видят все трюки и уловки сознания. Эта способность вполне может объяснить интуиции Метцингера о природе пробуждения восприятия и возможность состояния, описанного Эдгаром По: «Всё, что зрится, мнится мне, Всё есть только сон во сне.» (перевод К. Бальмонта), «All that we see or seem / Is but a dream within a dream.» Эти строки кратко резюмируют выводы «Быть Никем» — мы спим, нам снится наше Я, и у нас нет возможности проснуться. Тем не менее, в заключительной части этой 699-страничной работы, после тщательных и безжалостных объяснений о том, почему и как люди эволюционировали таким образом, что считают себя кем-то, хотя на самом деле являются никем, предлагается определенное хеджирование.[6]

«По крайне мере теоретически», пишет Метцингер, «человек способен проснуться от своей биологической истории. Люди могут очнуться, повзрослеть, научиться ставить свои собственные цели, и обрести самостоятельность». Смысл этого заявления, смутный и туманный, о котором можно только догадываться, Метцингер оставляет висящим в воздухе. Первая фраза смотрит в тупик собственных исследований и теорий Метцингера, и совершенно не ясно, как подобная трансформация вообще может произойти. Может быть Метцингер представил свои выводы скороспелыми? Быть может он знает о чем-то, что нам не говорит? Или же он просто хочет закончить книгу о разрушении иллюзий на позитивной ноте?

В год публикации книги Метцингер напустил еще больше тумана. Во время лекции в Калифорнийском Университете, в Беркли, он заявил о том, что мы пойманы в иллюзорность Я — при том, что «нет никого», кто мог бы переживать иллюзии — и назвал это «трагедией эго». Эта фраза хорошо, словно перчатка на заказ, подходит к теории Цапффе о сознании, как трагической ошибке. В сожалению, Метцингер неудачно завершил эту фразу, продолжив, что «трагедия эго исчезнет сама собой, поскольку никто никогда не рожался, и никто никогда не умирал». Эта формулировка позаимствована из Дзен Буддизма (Сутра сердца) и теряет что-то при перенесении из стен монастыря в университетскую аудиторию. В традициях просветления единственное избавление от страха смерти — это пробуждение к сфабрикованному нашим мозгом образу Я, и тем самым уничтожение того, что мы ошибочно считаем собой, пока не стало слишком поздно. Миссия Метцингера как философа-ученого состояла в том, чтобы пролить свет на неврологические механизмы, которые делают достижение этой цели неосуществимой. Но почему, в таком случае, Метцингер обращается к своей аудитории со словами о «трагедии эго», которое, вероятней всего, до прихода на лекцию никто из аудитории не считал трагедией, и каким образом эта трагедия «исчезнет сама собой, поскольку никто никогда не рожался, и никто никогда не умирал»? Представляется, что Метцингер пытался смягчить страх слушателей перед смертью, и в то же время сообщить им, что с самого начала никто их них не существовал. В обоих случаях происходит потеря нечто, за что все не могут прекратить всеми силами цепляться, трагично это или нет. Все рассуждения Метцингера зиждутся на обычных приемах, использующих тот же двойной смысл, при помощи которого мир отрицает страдания, которые вынужден непрерывно терпеть, с тем чтобы продолжать жить как жил, и продолжать верить в то, что сознание не является проблемой, и что быть живым — это хорошо.

Но не будем делать преждевременных выводов. Во время онлайн форума, на котором наиболее заметные авторитеты в области изучения сознания высказывали свое мнение по поводу характеристики «сознания как прекрасной самой по себе вещицы», сделанной Николосом Хамфри в его ранее упомянутой книгу «Я, которое стоит иметь», Метцингер сформулировал свою собственную позицию по этому поводу. По сути дела, он вторит Цапффе, заявляя:

«В настоящее время остается открытым вопрос о том, является ли биологическая форма сознания, появившаяся в результате эволюции на нашей планете, желательной формой существования, или в принципе благом… Слепым пятном современной философской теории разума является осознание страдания: тысячи страниц были посвящены квалии цвета или содержанию мыслей, но почти не было теоретических работ, посвященных повсеместным феноменальным состояниям человеческого страдания, или простой повседневной печали („субклинической депрессии“), или феноменальному содержанию паники, отчаяния, или меланхолии — не говоря уж об осознанном переживании собственной смертности, или потери достоинства…. Этико-нормативная проблематика имеет огромное значение. Если кто-нибудь решит более внимательно рассмотреть реальную феноменологию биологических систем на нашей планете, то окажется, что разнообразие видов осознанного страдания, как минимум, является таким же доминантным свойством, как цветовое зрение или сознательное мышление, которые появились у людей совсем недавно. Нам не стоит петь славу эволюции. Одна из точек зрения — среди бесчисленных других — позволяет взглянуть на биологическую эволюцию на нашей планете как на причину расширяющегося океана страдания и отчаяния, возникшего на сухом ранее месте. И поскольку возрастает не только количество обладающих сознанием субъектов, но возрастает и размерность феноменальных пространственных состояний их сознания, то можно сказать, что этот океан страдания так же непрерывно углубляется. Лично для меня подобная ситуация так же служит сильным аргументом против создания искусственного интеллекта: Мы не имеем права добавлять что-то в эту неразбериху и сумятицу ужасов, пока не разберемся, что же на самом деле тут происходит». (Выделено Метцингером).

Откуда возникает это несоответствие тона и сути между заключительным высказыванием Метцингера в его книге и лекции в Беркли, и онлайн-обсуждением? Можно предположить, что он чувствовал себя более комфортно для высказывания своих опасений по поводу эволюции человеческого сознания во время интернет-общения с коллегами, чем в рамках своего знаменитого опуса или в публичных выступлениях. Так, в течении лекции он избегал наносить прямые удары, выражаясь следующим образом: «Имеют место некоторые аспекты научного мировоззрения, которые могут нанести ущерб нашему психическому здоровью, и это то, что каждый интуитивно чувствует» (выделено Метцингером, цитата Траффорда). Это очень смелое утверждение для уважаемого философа (точно так же, как и в ранее приведенной цитате, где он поставил вопрос о том «Способен ли кто-то заявить о своей детерминированности и не сойти с ума?») Что мог иметь тут в виду Метцингер, кроме хорошо знакомых сюжетов романов ужасов, о том, что нам грозит опасность узнать что-то, что мы знать не должны? И худшее из всего возможного, что мы могли бы узнать — хуже, чем знать, что нашими предками были микробы — это знать, что мы никто, что мы марионетки, а не люди.

В своей последней книге «Наука о мозге и миф о своем Я. Тоннель эго» (2009), Метцингер представляет и обсуждает безумную для обычного смертного идею о том, что люди являются средними феноменальными себя-моделями, а не личностями. Метцингер всячески старается убедить читателя, что эта тайна не так уж ужасна, и что правда освободит нас к тому, чтобы стать лучшими людьми — как только мы разберемся с вопросом «Кто такой человек?» (поскольку Метцингер полагает, что мы не те, кем себе кажемся), мы сможем ответить и на вопрос «Кем должен человек стать?».

Данный вопрос является ключевым в свете того, кто должен это решение принять, и соответственно, каким образом это решение должно быть принято. Одно из опасений Метцингера состоит в том, что некоторые люди могут погрузиться в то, что он представляет, как «вульгарный материализм», решив, что в этой жизни для них нет ничего, кроме выживания, размножения и смерти, в результате чего мудрые этого мира произнесут воображаемый Метцингером монолог: «Я не понимаю, о чем говорят все эти когнитивные психологи, философы сознания, и нейрофизиологи, но вывод мне совершенно ясен. Кот вылез из мешка: Мы просто генетически копируемые биороботы, живущие на несущейся сквозь ледяную бесконечную пустоту космоса планете … Я прекрасно понял, что вы мне хотели сказать, и будьте уверены, что с этих пор мое поведение будет в точности соответствовать вашим рекомендациям». Эта известная стратегия «героического пессимизма», отстаиваемая Мигелем де Унамуно, Joshua Foa Dienstag, и William Brashear (см. выше), Фридрихом Ницше (см. ниже), и многими другими, из числа тех, кто знает. Эта именно та всеобщая стратегия, которую разоблачает Цапффе, стратегия, которой обязаны следовать все мы, если желаем продолжать жить как парадоксальные существа, которые знают в чем дело, но тщательно отупляют собственное сознание для того, чтобы не осознавать свое знание слишком уж хорошо. И эта стратегия прекрасно срабатывала до сих пор, потому что позволяла нам жить все эти годы так, как мы всегда жили. Но что на самом деле скажут вульгарные материалисты, когда узнают, что в действительности являются никем, вынужденными претворятся, что являются кем-то? Не станет ли это еще одной версией вопроса Метцингера: «Способен ли кто-то заявить о своей детерминированности и не сойти с ума?» Не будет ли подобное психическое состояние не просто «практически невозможным», но и полностью невозможным, как невозможно кому-то объявить «я есть ни что иное, как человеческая марионетка» и продолжать жить так, как он жил раньше?

Вряд ли кому-то из нас удастся увидеть себя так, как мы выглядим по Метцингеру. В подобном случае ужас станет нам очевиден, и мы поймем, что понимаем очевидность этого ужаса: что мы есть ничто, что мы есть лишь человеческие марионетки, и что в это, в общем-то, не так уж и невозможно поверить. И что теперь, что будет теперь? Ответ: теперь мы сойдем с ума. Дальше наша раса исчезнет в великой эпидемии безумия, потому что с этих пор мы будем знать, что за занавесью жизни скрывается что-то жуткое, способное погрузить наш мир в кошмар. Теперь мы знаем, что мы ничто, лишь зловещие сверхъестественные парадоксы. Теперь мы знаем, что природа свернула не туда, и произвела на свет загадочных сказочных существ, которые по всем законам бытия не должны были существовать, однако же существуют.

Тем не менее Метцингер высмеивает вульгарный материализм, и, похоже, оптимистически верит в то, что в будущем новые технологии сознания придут на место «биологической формы сознания, появившейся в результате эволюции», и, наконец, осчастливят нас. Осчастливят чудесным и прекрасным образом, как это представляет прекрасно образованный, информированный, и чрезвычайно человечный разум Метцингера. И если мы пока что не знаем, что значит быть человеком, то мы определенно знаем, что, по мнению широких масс, значит быть человечным. Обеспокоенность страданиями живых существ у Метцингера вполне совпадает со взглядами пессимистов. Единственное отличие заключается в том, что он считает, что мы можем устранить, или существенно облегчить эти страдания.

В любом случае, Метцингер достаточно смел, чтобы заявить, что «Имеют место некоторые аспекты научного мировоззрения, которые могут нанести ущерб нашему психическому здоровью, и это то, что каждый интуитивно чувствует», при этом сам он определенно чувствует, что не все чувствуют это, и что расчетный баланс рисков и выгод определенно склоняется в нашу сторону. Во что еще может верить нейрофилософ — неужели в то что мы должны сдаться и стереть с лица земли нашу расу?

Определенно Метцингер верит в то, что как только правила игры станут ясны основной части человечества, мы все двинемся дальше и начнем — по правде, а не понарошку — «каждый день и во всех отношениях становиться лучше и лучше». Хотя для этого потребуется время, много времени.

Даже в двадцать первом веке есть люди, которые не могут позволить себе принять теорию Дарвина, не примирив ее с Творцом и Его творением.

Потеря защитных кумиров выбила бы этих людей, как они выражаются, из колеи, и идеалы чести и знакомый мир рассыпались бы в прах в их трясущихся руках. Неготовые предстать перед фактами и доказательствами, они бегут от них, подобно тому, как во сне мы бежим без оглядки от своего кошмара. Им кажется, что как только кошмар настигнет их, и они узрят его облик, они умрут в безумии, познав прикосновение того, чего не может, как им кажется, существовать. Но не стоит сомневаться, что они переживут подобный опыт, как пережили его многие до сих пор. Уже много лет мы живем под пронизывающими ветрами знаний о том, что мы знать не должны, но тем не менее обречены узнать. Но сколько подобного знания сможем мы в себя вместить? Что почувствует раса людей, когда узнает, что мы вовсе не люди — что мы просто никто? Станет ли это концом величайшей из всех истории ужасов? Или это станет возвратом к порядку вещей, каким он был до того, как у нас появились наши собственные жизни? До же тех пор те, что не способен принять теорию Дарвина, если их не держит за ручку Творец, находятся в безопасности. Процитируем Лавкрафта о предмете запретных знаний: «Науки, каждая из которых тянет в своем направлении, до сих пор причиняли нам мало вреда». Однако, возможно, этот день настанет. И тогда настанет пора осуществить план Цапффе по избавлению будущего от проклятия сознания.

Пока, затаив дыхание, мы ждем результатов анализов от нейробиологов, в наши двери продолжают стучаться фигуры, и предлагать трюки, которые помогут нам попасть в рай. Не стоит сомневаться, что эти коммивояжеры священного понятия не имеют о том, как обстоят дела на небесах. И сколько всего этих самых небес? Возможно ли оказаться на небесах, и об этом не знать? Сколько раз мы слышали, что есть некоторые из стоящих здесь, которые «не вкусят смерти», так как вместо того проследуют прямиком в рай, когда настанет нам пора быть вознесенными на небеса? Какое разочарование должно быть постигло их, когда они подходили к своей последней черте. Смерть не так уж плоха, если возможно исчезнуть без болезненной и утомительной предварительной подготовки. Но даже те, кто ожидает вхождения в двери рая, часто не торопятся делать это, не исчерпав прежде все средства в борьбе за данную им Богом жизнь. Для остальных карусель сознания продолжает описывать новые круги, просветляя нас лишь до ужасной вероятности того, что худшее будет отложено на самый конец.

И тогда даже лучшие из нас, кто пожил неплохо, уверенно полагая, что быть живым — это хорошо, доживут до скользкого конца, когда им придется погибнуть в дорожной аварии или на больничной койке, утыканными трубками.

Жизнь подобна рассказу, испорченному неудачным разрешением предшествующих событий. Когда мы станет трупами, это будет не исправить никак. «Все хорошо, что хорошо кончается», хорошо лишь в краткосрочной перспективе. «В долгосрочной же перспективе», как любил говорить английский экономист Джон Мейнард Кейнс, «мы все умрем». Такой финал вряд ли устроит кого-то из нас. Но все изменится, если мы сможем выбирать свой финал, свой, или тех, кто еще не рожден.

Без личности

В романе, название которого переведено как «Миг свободы», опубликованном норвежским писателем и критиком культуры Енсом Бьёрнебу (Jens Bjørneboe) в 1976 году за десять лет до самоубийства, он отметил, что «тот, кто не переживал в одиночестве затяжной период глубокой депрессии — еще дитя». Бьёрнебу не представил обоснований своему желчному утверждению, которое так же кажется ограниченным переоцененностью его личного типа страдания как единственного обряда перехода к сознательной человеческой зрелости. Тем не менее депрессия — единственная психопатология, которая может быть выбрана для веского утверждения о том, что тот, кто не переживал затяжной период глубокой депрессии, принадлежит пока еще к детскому саду или даже яслям человечества. При этом депрессия вполне референтна, поскольку относится к типу болезненных психологических состояний, которые испытали в той или иной мере большинство человечества.

В соответствии со статистическими данными, наиболее часто встречающейся формой депрессии является так называемая «атипичная депрессия». Менее известной и более опасной является «меланхолическая депрессия». Но независимо от того, к какому семейству относится данный тип депрессии, всем им свойственно одно: отказ и уход в саботаж эмоциональной системы, предающей смысл вам и вашему миру каким-то значимым образом. Под воздействием депрессии вы обнаруживаете, что ваше «прежнее Я» и остальная ваша «прежняя реальность» не такие уж и неприкосновенные вещи. То и другое столь же хрупки и тленны как и ваше тело, и могут быть повреждены с такой же легкостью, подвергнув дефляции все, что виделось вам столь важным в смысле вас самого и вашего мира.

Все, что в нашем мире имеет какое-то видимое значение, есть не более чем производная деятельности хорошо отлаженной эмоциональной системы.

Точно так же как сознание дает нам ощущение существования как личности, наша психофизиология несет ответственность за наполнение этих личностей верой в то, что экзистенциальная игра стоит того, чтобы в нее играть.

Возможно, что у нас есть уникальные отличные от других воспоминания, но без надлежащих эмоций, необходимых для оживления этих воспоминаний, они превратятся в компьютерные файлы и несвязанные биты данных, неспособные объединиться в индивидуального человека, для которого вещи существуют и будто бы что-нибудь значат. Вы можете концептуализировать смысл собственной жизни, но если вы не чувствуете вкуса этой концептуализации смысла, то ваша концептуализация бессмысленна, а вы ничто. Центральные предметы важности вашей жизни раскрашены радугами или всполохами здоровых эмоций, придающих вам ощущение «прежнего Я».

Однако типичные виды депрессии стирают и испаряют ваши эмоции, низводя вас до оболочки, стоящей в одиночестве посреди бесцветного ландшафта. Эмоции — это субстрат для иллюзии быть кем-то среди других кто-то, а также для того вещества, которое мы видим, или думаем, что видим в мире. Незнание этой базовой истины о сущности человеческого существования равно тотальной невежественности.

Несмотря на разную интенсивность и природу, эмоции кажутся нам постоянными в своей системной структуре, подобными коктейлю, приготовленному из четко установленных компонентов, смешанных в одинаковых пропорциях, и образующих в результате водка-мартини, или пина-коладу. Объединившись, наши эмоции формируют видимость господствующего «я», параллельно с которым могут существовать аномальные вторичные «я», сопоставимые по качеству. Ясно различимые или аморфные эмоции спорят друг с другом за место внутри нас, и переживание этого биологического щебета не позволяет нам усомниться с том, что он останется с нами до тех пор, насколько мы можем заглядывать в будущее.

Спросите любую пару, кто не может представить себя друг без друга, ведь без этой жизненной фикции, не считая того, что она зачастую ведет к продолжению рода, ни одно общество не может существовать. Рациональная причина существования для возлюбленных исчезнет с разлукой, потому что рациональность и причинность есть не более чем пережеванные эмоции.

Юм, который специализировался на фокусировании внимания своих читателей на очевидных, но необъяснимых сторонах реальности, писал в своем «Трактате о человеческой природе» (1739–40): «рассудок является лишь продуктом страстей, и ничем более». Освобождение рассудка от подобного рабства эмоций означает стать рационалистом без причины, паралитиком, искалеченным способностью мыслить.

Обсуждая определяющее влияние депрессии на жертву, становящуюся безразличной ко всему на свете, американский ведущий ток-шоу Дик Каветт однажды заметил, что «после того как этот недуг поражает вас, то даже если вы видите в восьми футах от себя на столе волшебную палочку, исцеляющую от всех недугов, вам слишком тяжело пойти и забрать ее». Трудно найти лучшую иллюстрацию встречи с глазу на глаз бесполезности рассудка с отсутствием эмоций, чем депрессия. В состоянии депрессии ваша система сбора информации сверяется со своими данными и сообщает вам следующие факты: (1) вам нечего делать; (2) вам некуда идти; (3) на месте вас никого нет; (4) на месте вас некому знать. Без эмоций, заряженных целью и удерживающих ваше сознание на узкой прямой, вы теряете равновесие и падете в бездонную пропасть ясности. А для сознания ясность является коктейлем из ингредиентов кристально-чистого варева, которое оставляет вас висящим над реальностью. Ведь совершенное знание есть лишь совершенное ничто, совершенно мучительное для того, в чем вы желаете видеть смысл своей жизни.

Уильям Берроуз прямо заявлял об этом в своих статьях. Пользуясь мудростью уличного жаргона, он говорил: «Любовь? Что это? Природное натуральное обезболивающее, вот что это». Возможно, вам стоит задуматься о том, что случится с этим обезболивающим, если депрессия возьмется за вас в полную силу и откроет вам вашу любовь — в чем бы не состоят ее предмет — как один из дурманов, опьяняющих ваше сознание человеческой трагедией.

Таким же образом вы можете рассуждать и о том, что поражает и трогает вашу личность, а именно о местах или предметах «красоты», этого качества, которое обитает только в нейромедиаторах смотрящего. (Эстетика? Что это? Повод для тех, кто еще не целиком утонул в депрессии, беспокоиться никак о не о чем, вот что это, то, что означает для нас практически все обо всем, что имеет для нас значение. Говорите что хотите, но искусство и эстетика есть лишь способы отвлечься, которыми может воспользоваться любой.) В депрессии все, что когда-то казалось красивым, поразительным или ужасным, больше не значит для вас ничего. Образ луны, укрываемой облаками, больше не сообщает вам ничего таинственного или мистического; это всего лишь набор объектов, представленных нам нашим оптическим аппаратом и, возможно, обработанный и сохраненный в виде воспоминания.

Охваченный депрессией получает великий урок: В этом мире ничто по своей сути не значит ничего. Любая реальность «извне» сама по себе не способна проецировать себя в виде эмоционального опыта. Все есть пустота с психо-химическим привкусом. Нет ничего хорошего или плохого, желанного или ненавистного, нет вообще ничего, если оно не произведено в нашей внутренней лаборатории по изготовлению эмоциональных смесей для поддержания нашего существования. А жить в собственных эмоциях — это значит жить произвольно, неточно, придавая смысл тому, что не имеет собственного смысла. Но есть ли у нас иной способ существования? Без неустанно тикающей машины эмоций все в этом мире замрет на паузе. И нечего будет делать, и некуда станет идти, нечему быть, и некому знать.

Альтернативы предельно ясны: жить ложно как пешка аффекта, или жить как жертва депрессии, как человек, который знает то, что знает жертва депрессии. Спасибо и за то, что нас не принуждают к выбору того или иного, ибо ни один из этих выборов не лучший. Одного взгляда на человеческое существование достаточно для того, чтобы понять, что до конца дней своих человек останется в тисках эмоциональности, в которой укоренены галлюцинации. Возможно, это не лучший способ существовать, но выбор депрессии означает выбор несуществования, и мы знаем об этом.

Конечно, люди могут избавиться от депрессии. Но в состоянии здоровья им лучше держать свой разум в строгости и не вспоминать о том, что они недавно пережили. В противном случае, они могут начать думать, что жизнь, это не так уж и хорошо, как думалось до момента, когда вся их относительно хорошо налаженная эмоциональная система по какой-то причине вдруг дала сбой и отключилась. Тоже самое относится к любой телесной системе, включая иммунную. Поскольку после того, как одна из ваших систем выйдет из строя, вы уже не сможете продолжать быть таким, каким казались себе прежде. Вы уже не можете думать ни о чем другом, кроме того сколько рвоты, назальной слизи, мокроты, и жидкого стула вы извергнете из своего тела после того, как ваша иммунная система перестанет справляться с бактериальной или вирусной инфекцией. И если подобное будет продолжаться долгое время, то вы уже не сможете быть хорошо налаженным объектом, что означает, что вы не сможете больше ощущать себя прежним собой, чтобы это не значило. Но может случится и так, что после того как одна или несколько ваших систем выйдут из строя, вам снова полегчает, и вы, вновь хорошо налаженный объект, сможете подумать: «Вот, я снова стал прежним настоящим собой». Но с таким же успехом вы можете думать, что настоящим собой вы были как раз тогда, когда были больны, а не когда ваши системы работали слаженно вместе, настолько, что вы их даже не замечали.

Но вы не можете продолжать думать, что больной вы и есть настоящий вы, иначе вы превратитесь в того, кто хронически обеспокоен мыслями о том, какими способами ваши системы могут выйти из строя. И вот этот кто-то и будет «настоящий вы».

УРОДЦЫ СПАСЕНИЯ

Дорога вниз

«Депрессивные», это то прилагательное, которое обычные люди используют в отношении жизненных перспектив, представляемых такими, как Цапффе, Шопенгауэр и Лавкрафт. Доктрины религий мирового уровня, пусть и печальные, не отвергаются таким же образом, потому что воспринимаются обычными людьми как «духоподьемные». Панглоссова[7] ложь созывает толпу; обескураживающие истины рассеивают ее.

Объяснение: Депрессия, а не безумие пугает нас, мы страшимся деморализации, а не сумасшествия, крушение иллюзий ума, а не его расстройство грозят нашей культуре надежд. Эпидемия депрессии заткнет рты болтливым голосам в нашей голове, заставив жизнь замертво замерев на своих рельсах. По счастью провидение наделило нас достаточным маниакальным энтузиазмом, удерживающим нас на вспахиваемой борозде, на прямом курсе с попутным воспроизводством себя, непрерывно похваляющихся тем, чем миллионы лет эволюции принудили все виды заниматься так или иначе.

Цапффе, Шопенгауэр и Лавкрафт лишь были достаточно честны, чтобы не сдаться на потеху жизнеутверждающих истериков. Это рискованно для любого, но еще более рискованно для писателей, потому что антивитальные убеждения деградируют их труды до нижних полок архивов, сравнительно с ремесленниками слова, капитулировавшими перед позитивным мышлением или, по крайней мере, следующими принципу двусмысленности, когда речь заходит о нашем виде. Люди стремятся держать двери открытыми для любой малейшей возможности того, что наша жизнь не является ЗЛОВЕЩЕ БЕССМЫСЛЕННОЙ. Даже высокообразованные читатели не желают слышать о том, что их жизни являются просто эволюционной случайностью — и не более того — и этот смысл не тот, о смысле которого люди хотели бы думать.{12}

Вследствие подобного отрицания Шопенгауэр занимает гораздо меньшую площадь в музее современной мысли, чем его антагонист и германский соотечественник Фридрих Ницше. Шопенгауэр не обещает индивидууму ничего, кроме исчезновения после посмертного воспоминания своей «истинной природы» в качестве небольшого сувенира от безличностной и всепроникающей Воли. Ницше заимствует из религии и проповедует о том, что, хотя нам не суждено войти в загробную жизнь церковных моделей, тем не менее мы должны быть духовно готовыми повторять эту жизнь снова и снова до мельчайших подробностей в течении вечности.{13}

Пусть повторяемость жизни и выглядит непривлекательной для некоторых из нас, не нам определять репутацию автора. Это область деятельности законодателей философской моды, обнаруживших в Ницше самую завораживающую головоломку всей истории сознания. Пожелаем всего наилучшего стойкости корпуса его текстов, снабдивших экзегетов[8] пожизненной пищей для интерпретаций и аргументаций, и общей схизматической[9] дисгармонией — любой и всякой целенаправленной деятельностью, в которой движется всякий религиозный активист, будь то с богом или без.

Среди прочего Ницше прославлен как пропагандист человеческого выживания, настолько, насколько выживающий способен следовать своей линии в качестве извращённого пессимиста — некто, посвятившего себя любви к жизни именно потому, что жизнь это наихудшее из представимого, садомазохистская увеселительная прогулка через беды и перипетии существования до самой смерти. Ницше не видел проблемы в человеческом существовании как трагедии сознания, матери всех ужасов. Этот нетипичный пессимист составляет противоречие «нормальному» пессимизму Шопенгауэра, этому смуглому приёмышу философии, говорящему двусмысленности о том, что жить это не хорошо — и никогда не будет хорошо. Даже наиболее восторженные комментаторы Шопенгауэра, не находящие технические аспекты его изложений выпадающими, притормаживают, как только он начинает открыто наващивать пессимизм или рассуждать о Воле, как неосознающем себя кормчем всего живущего, кретинистической силе, которая заставляет все делать то, что оно делает, имбецильном кукловоде, поддерживающем шум и гам этого мира.

Фигура Шопенгауэра слишком малоросла для оскорблений по сравнению с ведущими мыслителями, и это типичная ситуация для философов, не скрывающих свое неудовольствие жизнью.

Хотя и Шопенгауэр, и Ницше обращались только к аудитории атеистов, Шопенгауэр допускает ошибку — с позиции связей с общественностью — не придавая человеческому существу специального статуса относительно мира вещей органического и неорганического происхождения, и не озвучивая никакого особого смысла нашего существования. В отличии от Шопенгауэра, Ницше не только воспринимает религиозные прочтения жизни достаточно всерьез, чтобы пространно их критиковать, но и попросту одержим заменой традиционных ориентиров ценностными целями и чувством смысла, которые даже неверующие выпрашивают, скуля словно голодные псы — неким проектом, в котором личность может потерять (или найти) себя.

Ключом популярности Ницше среди атеистических аморалистов является его материалистическая мистика, умственный фокус, который делает бессмысленность мира чем-то значимым и заменяет судьбу на свободу прямо на наших глазах. На фоне скотопрогонного существования Шопенгауэра, в котором непонятная сила (Воля) сгоняет нас в стада — это срабатывает. В форме развлекательной фантастики концептуальный вес этой идеи Воли вполне приемлем как средство вызывания мурашек сверхъестественного ужаса; но, как предполагаемая реальность, эта идея, очевидно, удручает.

В содружестве с теми, кого, как ему казалось, он опередил в гонке к неизведанной судьбе, Ницше делал все возможное чтобы продолжать направлять бредущий человеческий маскарад в сторону… в общем неважно какую. Несмотря на ясность ума, достаточную чтобы отдавать себе отчет в том, что жизненные ценности не растут на деревьях и не написаны на каменных скрижалях, Ницше сумел одурачить себя настолько, чтобы поверить, что подобные ценности могут быть созданы. Но как создать эти ценности и что эти ценности могут собой представлять, он не сказал. Уничтожив отрицающую жизнь веру Распятого, Ницше представил свои собственные заповеди через антихристоподобного мессию Заратустру, который был выведен с тем, чтобы взять на себя управление христианством западного мира и подложными средствами удержать его на плаву. Если разобрать мешок выдумок от наших дней до начала света, ни одна из них не была настолько «нормальной» как у Ницше.

Но почему этот нет-говорящий да-человек решил, что так важно поддержать нашу честь мундира, отражая кризис нигилизма, который он предсказал как предстоящий? Ницше не мог представить, что в некоторый момент люди могут отвернуться лицом к стене, по причине удешевления ценностей, которые могут измельчать, но не могут исчезнуть совершенно.

Те, кто предположительно должен был выбегать на улицы в панике беспринципности, выжили без задоринки: кем бы они ни были, нигилистами или нет, они вернулись домой с пригоршнями аффирмаций.[10]

«Опубликоваться или погибнуть» не тот вопрос, о котором профессионалы мысли должны долго думать. И какой бы моральный кризис не лежал впереди, он случится в окружающей среде, не затронутой нигилизмом.

В качестве угрозы человеческому воспроизводству, нигилизм так же мертв, как и Бог. (см. James E. Edwards, Простое чувство вещи: Судьба религии в век обыкновенного нигилизма, The Plain Sense of Things: The Fate of Religion in the Age of Normal Nihilism, 1997.) Покончить со своими ценностями невозможно, это идеал, который можно представить только для случая, когда человек пришел к своей естественной кончине. Шопенгауэру, этому виртуозу девальвации жизни, это было известно. Однако Ницше, обеспокоенный нерожденными воображаемыми ценностями, которые, как он представлял, будут вдохновлены его работами, трепетал над ними, подобно отцу в ожидании дитя, в представлении которого его имя, его кровь, и его коды, моральные и генетические, пронесутся поколениями, уходящими за холмы времен. Не оставив ценностей, которые грядущие поколения не могли бы состряпать сами, Ницше был замечательным противником порабощающих ценностей прошлого. На месте прошлых ценностей Ницше оставил пустоту. И за это мы должны быть ему благодарны.

Возможно, что у Ницше было позаимствовано то, что позже стало именоваться Парадоксом Цапффе — люди обманывают себя, думая, что их жизнь — это то, чем их жизнь не являются, а именно, стоящей того, чтобы ее прожить. В «Рождении Трагедии» (1872), Ницше пишет:

«Это извечный феномен: всегда алчная воля находит средство, окутав вещи дымкой иллюзии, удержать в жизни свои создания и понудить их жить и дальше. Одного пленяет сократическая радость познавания и мечта исцелить им вечную рану существования, другого обольщает веющий перед его очами пленительный покров красоты, вот этого, наконец, метафизическое утешение, что под вихрем явлений неразрушимо продолжает течь вечная жизнь, не говоря уже о чаще встречающихся и, пожалуй, даже более сильных иллюзиях, каковые воля всегда держит наготове».

Можно только сожалеть, что Ницше не разворачивает свои наблюдения в отрицающий жизнь пессимизм, как это сделал Цапффе, но в пессимизм, который дает нам возможность «поучиться, что такое страх» — «пессимизм силы». К тому времени, когда Ницше написал эти слова своего «Опыта Самокритики», составляющего предисловие к «Рождению Трагедии» 1886 года, для него было слишком поздно обратиться, или преобразиться, в настоящего пессимиста. Он уже стоял на дороге, которая могла испугать обычного смертного из того сообщества людей, к которым он не относил, или не хотел относить, себя. Цапффе относит себя к числу такого сообщества, и его анализ тех, кто не относится, идеально совпадает с ницшеанским: «В таких случаях личность может стать одержимой деструктивной радостью, она подрывает искусственный аппарат своей жизни и начинает освобождаться от него с восторженным ужасом. Ужас связан с потерей ценностей, восторг — в гармонии и идентификации себя с глубочайшей тайной нашей природы, биологической несостоятельностью, вечной предрасположенностью к гибели». В смысле отрицания жизни пессимизм лишился великого творца, в момент, когда Ницше возрадовался страху, став на психическую позицию, которая сама являет парадокс, если только парадокс вообще возможен.

Футурофилия

После Ницше пессимизм переоценивается некоторыми, узнается заново другими, но по-прежнему отвергается как депрессивный обычными смертными, продолжающими повторять свою самую живительную иллюзию: «Сегодня будет лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня». Покуда на сегодняшний день быть живым — это хорошо, нашей жизненной целью является будущее, настолько, насколько мы способны или желаем проникнуть в него взглядом. В данном свете фигура Лавкрафта является особенно интригующей, потому что большая часть его литературы использует выводок богоподобных существ, чье присутствие во вселенной низводит и деградирует идею возможного улучшения человеческой жизни до космической ошибки. Азатот — Слепой бог-идиот, Ползучий хаос Ньярлатотеп, Ктулху Мертвый и Спящий: Вот некоторые создания, символизирующие лавкрафтианскую вселенную без чувств, смысла, и ценностей. Эта перспектива памятным образом описана в поэме Лавкрафта «Немезида»:

Зрела космоса зев как могила,

Где бесцельных миров легион,

Где вращаются в страхе они

Без познания и без имен.[11]

Эти или подобные им строки не приветствуются сторонниками будущего, не принимающими подобные прозрения или воспринимающими их лишь как литературные отступления, чье воздействие начинается и заканчивается на них самих, подобно всем клинописям и записям со времен общения Гильгамеша со страной мертвых. Несколько большей популярностью среди любителей оккультной литературы пользуются канонические тексты по теософии, антропософии, сайентологии, четвертого пути Г. И. Гурджиева, каббалы, и тому подобного.

Среди избранной библиографии тайных исследований нужно отметить диковинку «трансгуманизма», вид особенно рьяного утопизма, основанного на вере в то, что день ото дня мы подходим все ближе и ближе к построению лучшего человека. Подобно верующим в свободу воли либертарианцам, трансгуманисты верят, что мы способны создавать самих себя. Но это невозможно. Есть эволюция, которая создала нас. Не мы сами вырастили себя из первобытной питательной жижи. Не зависимо от того, что мы сделали с тех пор, как стали видом, это было лишь то, сделать что мы были созданы — и ничего более. Мы можем пытаться сделать что-то из самих себя, но мы не можем превзойти нашу эволюцию. Мы создали антибиотики, потому что мы были созданы такими существами, которые могли создать такую вещь, как антибиотики. Это меняет наши условия существования, но не меняет нас самих, поскольку мы существа способные создавать разные вещи, но мы никак не участвуем в деле создания самих себя. У природы были планы по поводу нас, и такие планы есть у природы и по поводу нашего будущего. Одним из таких планов, по всей вероятности, являются мечты о трансгуманизме, которые могут оказаться просто планом по тотальной отмене нашего вида. А коли так, то мы не сможем изменить этот план просто потому, что мы воображаем, что можем создать нового индивидуума с новой эволюционной программой, которую мы в него запишем. Мы знаем, как выживать и знаем, как воспроизводиться. Мы знаем, как делать многие вещи, но мы не знаем, что нам делать с самими собой, вопрос чего находится вне наших предустановленных шаблонов существования. Некоторые из нас только полагают, что мы можем это сделать. Однако мы не являемся даже частью процесса своего собственного изменения и перестройки. Мы следуем приказам, как следовали приказам всегда, и природа этого следования навсегда ограждена от нас.

Так же как люди задумали трансгуманизм, трансгуманисты задумали постгуманизм и постчеловека, отдаленное условие существования, в котором никто из нас уже не будет жить так, как жил все эти годы, но в котором разовьется в нечто за пределами нашего сегодняшнего Я. И что же дальше? Обдумывали ли трансгуманисты эти положения со всем тщанием? Да и как могли они это обдумать? Мы не имеем представления о том, откуда к нам является наша следующая мысль, не исключая и наших мыслей о трансгуманизме. Мы думаем мысли, но мы представления не имеем что нам с этими мыслями делать. Тогда каким образом, спрашивается, мы можем понять, что нам делать с самими собой? Возможно, мы могли бы превзойти постгуманизм, или хотя бы заняться тем, что не займет столько времени и окажется не менее полезным. Но это совершенно не значит, что постчеловек — это идея, впервые появившаяся в конце двадцатого века. В поисках «хорошего» или, по крайней мере, лучшего, эта идея лишь повторяет наши самые древние фантазии. Подобно песне, которую, нам кажется, мы уже слышали, хотя мы слышим ее в первый раз, измышления трансгуманистов взывают в нас к прошлому, вплоть до предисторического Рая с его идеальным существованием, в зависимости от того, находится ли кто-то в настроении или нет вспомнить старую песню о возвращении назад в отчий дом, о возвращении в Рай. Эти измышления звучат как нечто, что заканчивается, не успев даже начаться — как незапамятная древность, как застой, как ничто.

Очевидно, что трансгуманисты недовольны тем, что мы представляем собой как вид. Так же очевидно, что трансгуманисты полагают, что быть живым — это хорошо — настолько, что по сути дела отвергают идею прекращения жизни, и предлагают стратегии достижения жизни вечной.

Проблема трансгуманизма состоит в том, что трансгуманистам хотелось бы быть живыми и еще лучшими, чем сейчас. Однако силы позитивного мышления недостаточно для того, чтобы перенести их туда, где им хотелось бы быть. Они превосходят все это, и делают это намеренно. Они превосходят веру в Бога, в жизнь после жизни, и в вечную жизнь. Для верующих же трансгуманизм есть лишь бесполезный придаток к тому, во что они уже верят, и более того греховным поношением Того, Кто создал нас такими, какими создал, с природой как посредником, и давным-давно заложил в нас пути, которыми мы можем делать себя все лучшими и лучшими людьми. Возможно, что эти пути нелегки, однако альтернативой является отчаяние без надежды на невообразимо лучшее будущее. В качестве альтернативы отчаянию верующих, трансгуманисты предлагают свою собственную программу. И хотя трансгуманисты действуют исходя из предпосылки ожидания невиданных всеобщих благ от нашего превращения в постлюдей, исход их плана пока неочевиден. Быть может это будет означать переход в новую динамическую историю нашей расы, но также это может означать и наш конец. В любом случае, предсказанный прыжок будет разворачиваться на основе тотальной гаджетизации, и неким образом включит в себя искусственный интеллект, нанотехнологию, генную инженерию, и прочий носимый хай-тек. Таковы будут инструменты Нового Бытия, завтрашнего Логоса. По крайней мере, так об этом говорит группа отчаянных ученых мыслителей.

Для группы менее отчаянных ученых мыслителей постгуманизм — это химера, которая не наступит никогда: мы продолжим нашу жизнь все теми же старыми сумасбродами. Понятно, что трансгуманистическая точка зрения оказалась более вдохновляющей по сравнению со старой гуманистической, просто потому что в колоду последней был вставлен джокер апокалипсиса.[12]

В этом смысле трансгуманизм есть светский пересказ христианского экстаза, и некоторые из истинно верующих трансгуматистов уже предвидят его приход в течение жизни многих «из стоящих здесь», подобно тому, как ранние христиане верили в грядущий Судный день. Возможно, в какой-то момент в будущем подобные предсказания перестанут учитывать эсхатологические[13] случайности, и мы все сможем расслабиться, будучи уверенными в осознании того, что день ото дня, во всех отношениях, мы будем переделывать себя все лучше и лучше.

Трансгуманизм включает в себя старинную ошибку хедлайнеров науки: в мире без целей мы не сможем даже заложить фундамент Вавилонской Башни, и никакая спешка и суета с нашей стороны этого не исправит. То, что мы идем в никуда, не изменить; то, что мы мчимся в никуда со всей возможной скорость, возможно, поддается изменению, да и то, вероятно, не факт. Что изменится, если мы замедлим наш прогресс в никуда? Цапффе критиковал технологический прогресс и открытия, к которым прогресс приводит, поскольку те, кто проявляет интерес к подобному, обманываются уже тем, что отвлекают себя поисками подобного, при любой скорости этого процесса. Любая человеческая деятельность есть способ убить время, и с точки зрения Цапффе то, что люди пользуются временем, убитым для них ранее такими типами, как ученые, исследователи, изобретатели, и иные разного рода новаторы, является просто преступным.

Сам Цапффе использовал свой досуг для наиболее целенаправленного убивания времени — скалолазания.

Сегодня нам хорошо известно, что высмеивать религиозных или научных провидцев так же легко, как и боготворить их. Какое отношение вы выберете, зависит от того, нравится или нет вам то, что вы слышите или хотите услышать. Учитывая восторги, обещанные трансгуманизмом, есть вероятность того, что трансгуманизм соберет клиентуру из одержимых надеждами, тех, что желают находиться одной ногой в будущем, и нисколько не сомневаются, что завтра будет лучше, чем сегодня. При всем этом трансгуманисты не боролись с одной из возможных перспектив, а именно той, в которой новое идеальное существо, ставшее в конце эволюции, неожиданно может решить, что его лучший из возможных миров бесполезен, если не преисполнен злом, и что самоуничтожение нашего будущего сознания будет оптимальным избранным курсом. Они также не смогли отразить те аспекты научного мировоззрения, которые могут нанести ущерб нашему психическому благополучию. В подобной ситуации, трансгуманисты не завершат и первой стадии своей миссии, обратившись в заговорщиков против человеческой расы, воскресивших в памяти науку парадоксального самообмана.

Подобно многим, если не всем, они предпочтут старую и уважаемую систему верований, став еще одной сектантской ветвью спасения. Таким образом, они поверят в Бога Ветхого Завета, несдержанного старца, замаравшего Себя и вселенную Своей порчей — низкобюджетному богословию, преподанному как подлинная история. (спросите гностиков.)

Они поверят в Иисуса Христа, историческую шифрограмму, сшитую подобно чудовищу Франкенштейна из кусков, наворованных по могилам всевозможных мессий — спасителя из тряпок и веточек. Они поверят в сутенера девственница Аллаха и его Старшего Полкового Барабанщика Магомета, последнего пророка, ставшего пионером нового рода обманок для развивающегося рынка верующих, до сих пор полностью не охваченного существующими религиозными продуктами. Они поверят во все, что сможет утвердить их значимость как людей, племен, обществ, и особенно как вида, который вытерпит все тяготы жизни в этом мире, и может быть, в новом мире, который неочевиден в своей осуществимости, и неясен в своих очертаниях, но который удовлетворяет их стремления к ценностям этого бытия — депрессивного и бессмысленного места, которое их сознанию приходится выносить день за днем.{14}

Потому понятно, как оказались среди маргиналов такие писатели как Цапффе, Шопенгауэр и Лавкрафт, отказавшиеся петь песнь златому чуду человечества и оправданности его ценностей (вечных и преходящих), и самому миру без предвидимого финала, или, по крайней мере, финала, который нет желания видеть.

Будданомика

Подобно многим верованиям и идеям, идущим вразрез с западными устоями, буддизм привлек легионы находящихся в когнитивном авангарде.

Следует положительно отметить буддизм как религию за отсутствие всемогущей божественной фигуры, а так же за его учение о Четырех Благородных Истинах. Первая из этих истин — это приравнивание жизни обычного смертного к дуккха (грубо говоря «страданию», по сути дела любому вообразимому негативному состоянию). Вторая истина говорит о том, что желание чего-либо в этом мире — хорошего физического или психического здоровья, долгих лет жизни, счастья, или даже желание устранение самого желания — есть источник всех страданий. Эти Две Благородные Истины являются важнейшими в религии, несравненной по силе своих рецептов спасения. Эти рецепты начинаются с Третьей Благородной Истины, о том что есть способ избавления от страдания, и продолжаются Четвертой Благородной Истиной — о том, что тропа к избавлению от железных оков страдания следует через Восьмеричный Благородный Путь, список того, что делать следует и не следует, подобный Десяти Заповедям Ветхого Завета, разве что не столь простых, ясных, и исполнимых.

Поскольку буддисты в рамках Первой Благородной Истины о дуккха, рассматривают жизнь как нечто, нуждающееся в глубинном преобразовании, их вполне можно считать пессимистами. Само собой сами буддисты не считают свою религию чем-то подобным. С точки зрения самих буддистов, их религия является системой представлений об истинной природе человека, и только. Тем не менее, буддизм и пессимизм невозможно отделить друг от друга. Сходство между ними буквально бросается в глаза. По мнению буддистов, они являются не пессимистами, а реалистами. Пессимизм выступает с тем же заявлением. Кроме того, буддисты отмечают, что не являются пессимистами, поскольку их учитель указал путь избавления от страдания для всех разумных существ. Буддисты имеют план по продвижению к этому финалу. Но спросите Цапффе. Спросите Майнлендера. Или спросите Шопенгауэра о работе по отрицанию Воли, которая является причиной дуккха, элементы которой были определены Достопочтенным доктором Thanat Inthisan и многими другими мудрыми буддистскими мужами, как, включая, но не ограничиваясь — «неудовлетворенность, несовершенство, боль, сиюминутность, дисгармония, дискомфорт, раздражение, война, неполнота, незавершенность», а так же физическое и моральное страдание от «рождения, распада, болезней, и смерти».

То, что буддисты и пессимисты полагают себя реалистами, неплохо характеризует и тех, и других. Но отнесение буддистов к пессимистам есть лишь вопрос семантики. Единственная действительная разница между этими философиями заключена в том, что миллионы буддистов приняли дуккха как непосредственную реальность существования. Странно и печально, что пессимисты не могут похвастаться таким числом сторонников. И несмотря на то, что последователи этой древней религии не считают его таковым, факт неоспорим: буддизм это пессимизм. Однако в отличии от того, что пессимисты не могут произносить свое имя не вызывая практически всеобщего отторжения, буддизму разрешено говорить правду о том, что пессимизм доказать не в силах — что страдание есть суть человеческого существования и что вся наша жизнь должна быть посвящена освобождению от этих когтистых лап. Эти двойные стандарты попросту вопиют к логике.

Конечно, следует помнить о праве на возвышенность, позволительное для религий: утверждение, что их истины не могут быть выведены объективно и должны приниматься на веру, будь то пессимистические или какое-либо иные.

В противоположность сплочённым рядов пессимизма, не все буддисты придерживаются одинаковых взглядов даже в важнейших и широчайших вопросах повестки своей веры. (Обратитесь к Stephen Batchelor, автору Buddhism Without Beliefs, 1998., Буддизм для неверующих). К примеру, существует разное отношение к анатта (не-Я), и к тому, как это относится к перерождению, поскольку если Я не существует, то что будет перерождаться? Для этого вопроса существует тысячи ученых толкований.

Один из взглядов, которого придерживаются многие буддисты, состоит в том, что человеческие существа есть просто части и фрагменты, которые являют собой ничто, склеенные модельки, пустые марионетки — небытия, которые полагают себя тем, чем на самом деле не являются. Другие буддисты считают, что это только половина истории: все существует и не существует; вещи не то, чем они кажутся, и не то, чем они не кажутся; вещей много, но все они одно; все есть ничто, включая и само ничто.

Подобно другим религиям, буддизм — это компиляция проектов сделай-сам, и некоторые из них, такие как «Буддизм Чистой Земли», представляют собой лишь облегченные версии религиозных традиций, коротко описанных здесь. Этот принцип имеет свою параллель в каждой философии, идеологии, или связке мифов, из когда-либо представленных миру. Но поскольку не существует и пары умов, сложенных по единому лекалу, невозможно создать ни систему, ни сочетание систем, которые смогли бы подойти всем одновременно. Если истина — то, что вы ищете, тогда исследования жизни закончатся для вас длительной поездкой на край одиночества, и оставят вас на обочине дороги с вашей правдой и ничем другим. Это дает верующим во все что угодно, возможность иметь мнение обо всем, что они пожелают. Однако для буддистов подобное не представляет собой проблему, поскольку привязанность к мнению, или к чему бы то ни было, к чему привязываются обычные люди, составляет помеху правильному настрою сознания для практикующего буддизм. Но вы можете верить, что в законах буддизма, или в чьем-то мнении о законах буддизма, существует условие допуска, устанавливающее, когда привязывание не является истинным привязыванием. Так или иначе условие допуска должно существовать у любой религии, иначе религия схлопывается под грузом собственных доктрин.

Поскольку единственная цель буддизма — достижение просветления, эта возвышенная дорога к нирване (см. ниже) вполне резонирует с аналогичными в других религиях, предлагающих светлое будущее для верующих в виде избавления от тягот и бедствий этого мира. Одна проблема: люди редко чувствительны к бедам этого мира настолько, что испытывают настоятельную необходимость отвергнуть любую тягу к удовольствиям этого мира, как это рекомендует им сделать буддизм. Создается впечатление, что любое удовольствие — это удовольствие достаточное для того, чтобы дать нам возможность сохранить веру в то, что быть живым — это хорошо для всех, или почти для всех, и что у всех детей, которым мы позволим войти в этот мир, так же, конечно, все будет хорошо. А как иначе нам отогнать от себя желание исчезнуть с лица земли?

Хорошей новостью для буддизма как некоммерческой религии является то, что в мире существует более чем достаточно людей, которые чувствительны к бедам этого мира, и готовы избавиться и отпустить свою тягу к удовольствиям этого мира, чтобы достигнуть исчезновения своих повседневных личностей в оазисе нирваны (абсолютном блаженстве, постоянной удаленности от любой привязанности к ночной темноте жизни, выходе из цикла смерти и возрождения, или любых других вещей, которые могут вам казаться привлекательными). Достижение этого оазиса может случиться в течении человеческой жизни, или быть отложено до следующего круга реинкарнации, когда вы получите очередной шанс освобождения от кармы, доктрины, которую буддисты позаимствовали из джайнизма и индуизма.

Оставив в стороне реинкарнацию и ментальную гимнастику, которую она навязывает своим последователям, фокусной точкой трех кругов буддистского цирка остается состояние или не-состояние просветления, которое, подобно неземному тематическому парку Иисуса, представляет собой аппетитную морковку, подвешенную во тьме страдания жизни, если вы один из тех, кто достаточно чувствителен к страданиям. Однако, чтобы достать эту морковку, вам сначала придется пресмыкаться перед догматическими авторитетами, не столь уж отличающимися от христианских, духовными служителями, которые твердой рукой направят вас по верному пути правильных поступков под болезненной угрозой вечной недостижимости просветления.

Вот тут-то и кроется настоящая ловушка: до тех пор пока вы желаете просветления, вы никогда его не достигните, поскольку, согласно буддизму, желание и есть то, что не позволяет вам достигнуть желаемого. Проще говоря, если вы хотите прекратить свои страдания, вы их никогда не прекратите. Это условие именуется «парадокс желания», и буддисты готовы представить рациональные и иррациональные объяснения тому, почему этот парадокс не является парадоксом. Понимание этого положения находится за пределами понимания, потому что, согласно буддизму, нет ничего, что можно было бы понимать, и нет никого, кто понимать бы мог. И пока вы полагаете, что есть некто, кто может понять нечто, что можно понять, вы обречены. Попытка достижения подобного состояния, представляет собой высочайший вызов из всех возможных. При этом не пытаться понять это равносильно попытке понимания. Нет ничего более тщетного, чем пытаться найти что-то, способное дать вам спасение. Сознание попросту меняет этот факт на противоположный. Сознание означает: (1) возможность некого деяния, (2) возможность некого движение; (3) возможность некого местопребывания, и (4) возможность того, кто может знать. По этой самом причине сознание выступает матерью всех ужасов, тем нечто, кто принуждает нас что-то делать, куда-то двигаться, кем-то быть, и кого-то знать, а именно — самого себя, благодаря чему мы предположительно можем совершить побег из ЗЛОВЕЩЕ БЕССМЫСЛЕННОГО бытия, и начать думать, что быть живым — это хорошо, по сравнению с тем, чтобы не быть вообще.

Буддистский «парадокс желания» может быть рассмотрен как подобие парадокса Цапффе (парадокса живых существ, пытающихся отказаться от своего сознания, осознающего безрадостность и бесполезность своего существования). Различие между парадоксом буддизма и парадоксом Цапффе заключается в том, что последний не поддается разрешению, объяснению, или отрицанию ни рационально, ни иррационально. Этот парадокс может быть лишь выведен за пределы понимания, с тем, чтобы продолжать жить так, как мы жили все эти годы, по крайне мере до тех пор, пока парадокс не потребует от нас своего осознания, после чего мы не сможем продолжать жить как создания насквозь ложные и парадоксальные, и до такой степени зловещие, что уже не сможем смотреть друг на друга не отводя глаз. А до того дня мы будем продолжать существование одержимости своим Я, уверенные в том, что сознание равносильно просветлению, и что быть живым — это хорошо.

На рынке услуг по спасению просветление представляется наилучшим из возможных предложений, по крайне мере на первый взгляд. Вместо того, чтобы барахтаться в мире, который не стоит пустоты, на которой он написан, вы можете подписаться на достижение окончательного видения того, что есть что-то, и что нет. В общих словах, просветление есть коррекция нашего сознания и установление состояния существования, в котором мутные иллюзии оказываются смытыми прочь, и сквозь них воссияет бриллиант понимания. Это пустыня предельности…. если подобное вообще может существовать, и имеет возможность существования вне упоминающих ее округлых и загадочных определений.

Миллионы людей угробили свои жизни, а некоторые угробили свое сознание, до последнего своего вздоха пытаясь достигнуть просветления, без понимания того, на что они поставили последние деньги. Как достигнуть просветления, не зная что это? Существуют ли ступени просветления (возможно, соответствующие направлению буддизма, к которому приписан тот или иной последователь), и как далеко эти ступени ведут? В книге «Один вкус. Ежедневные отражения Интегральной Духовности», Кен Уилбер, широко известный и чрезвычайно влиятельный мультидисциплинарный ученый и теоретик духовных традиций, отмечает, что на вопрос, который он задал японскому мастеру дзен буддизма: «сколько по настоящему просветленных — глубоко просветлённых — живых мастеров японского дзен известно на сегодня», тот ответил: «не более дюжины». Другой мастер оценил число полностью просветленных Востока в количестве одной тысячи за все время существования буддизма. Вывод Уилбера: «Таким образом, никоим образом не принижая поистине ошеломляющие достижения славных восточных традиций, можно сказать совершенно прямо: радикальная трансформирующая духовность чрезвычайно редка повсюду в истории и повсюду в мире (цифры для Запада еще больше угнетают)». Действительно, просветление путем буддизма представляется хорошо укрепленной цитаделью, чье местоположение невозможно триангулировать при помощи слов, и единственное правило, которое может быть сформулировано, состоит в том, что если вы спрашиваете себя о том, прибыли ли вы на место, то определенно от места вы еще очень далеко.[14]

Смерть Эго

Как мы увидели выше, пути и средства буддистского достижения просветления полны досадных недочетов. Тем не менее, создается впечатление, что некоторые буддисты все-таки достигли состояния, соответствующего параметрам просветления, как оно описывается в многообразии рукописей, дневников, защищенных авторским правом публикаций, и публичных выступлениях. Любопытным представляется то, что эти осчастливленные индивидуумы достигали своего состояния неожиданно, иногда в результате физической травмы или Околосмертных Переживаний, Near-Death Experience (NDE).

Возможно, что главнейшим примером случайного просветления является случай У. Г. Кришнамурти. Не ссылаясь на результат какой-либо доктрины пробуждения, У.Г., по его заявлению, пережил клиническую смерть в возрасте 49 лет, и после возвращения к жизни стал одной из звезд литературы просветления. Пройдя через клиническую смерть, он испытал то, что именовал «катастрофой», из-за сопровождающих этот процесс боли и смятения, в результате которых У.Г. изменился.

В течении десятков лет до «катастрофы», У.Г. был искренним искателем просветления, целенаправленного, а не случайного. В итого его усилия ни к чему не привели, и закончились финансовым крахом. К счастью, У.Г. встретил женщину, пожелавшую его поддержать, и некоторое время фактически вел жизнь бездельника. И вот, пока он жил с этой женщиной, с ним и произошла «катастрофа». Очнувшись после «катастрофы», он получил то, что искал, и поиски чего с отвращением отверг. У.Г. перестал быть прежней личностью, поскольку теперь его эго было полностью стерто. В своем новом состоянии оно обладал самоосознанием не большим, чем у древесной лягушки. К счастью, новая форма существования ничуть ему не повредила. Ему даже не пришлось принимать свое новое существование, поскольку, по словам У.Г., он лишился ощущения собственного эго, и потребности принимать или не принимать что-либо у него больше не было. Да и каким образом кто-то, прекративший рекламу самости и ненамеренно утративший свою персональность, может продолжать верить или не верить в нечто столь необычайное как просветление… или некий другой духовный продукт, ни один из которых не явлен наяву, которые устарели настолько же, как устарели античные божества, или языческие идолы, звучание чьих имен кажется смешным последователям «современных» религий?{15}

Хотя может показаться, что У. Г. стал зомби, в нефилософском смысле этого слова, его пост-катастрофическая жизнь была вполне насыщенной. До своей смерти в 2007 году, большую часть своего времени он проводил, почем зря ругая людей, которые приходили к нему за духовной помощью. Подобно многим известным мастерам дзен, сварливый и проницательный У.Г. с юмором осаживал и обескураживал паломников у своих дверей, объясняя, что все, во что они верили до сих пор, было ошибкой. Мало кто из паломников получал слово в той резне, которую У.Г. учинял со всем, что человечество когда-либо полагало священным. Некоторые полагают вызывающее неуважение У.Г. к духовности находящимся в хорошем соответствии с природой просветления, для достижения которого, как стало понятно, не существует уверенных методик ни в одной доктрине. Другие отрицают это утверждение, возможно потому, что им внушали веру в то, что как непочтительность, так и уважение к трансцендентному исчезают сами собой, как только некто «пробуждается». У.Г. не принимал ни одну из сторон этого спора. В своих интервью он особо подчеркивал, для человеческого существа, за исключением, может быть, одного на миллиард, является совершенно невозможным думать о себе как о животном, рожденном только размножаться и выживать.

Как писал Цапффе еще прежде того, как У.Г. принялся разрушать все верования в мире, ментальная активность за пределами базовой программы нашего анимализма ведет исключительно к страданию. («В звере страдание ограничено, в человеке оно отворяет страх перед миром и отчаяньем жизни…») У.Г. никогда не говорил о том, что сознание поможет нам найти решения для нашей жизни. Мы пойманы в иллюзии, и выхода нет.

То, что случилось с У.Г. на его жизненном пути, и о чем он рассказывал бесчисленным интервьюерам, было просто удачей, о которой он ничего не знал, и которую не мог передать никому другому. Однако люди продолжали приходить к нему с настойчивыми просьбами помочь. На их просьбы он давал немедленный ответ, что ничем помочь им не может, и что они сами тоже не смогут себе помочь. И где бы они не искали, нигде помощи им не найти. Они могут искать избавления всю свою жизнь до самого смертного одра, по кругу задавая одни и те же бесполезные вопросы, и получая бесполезные ответы. Случилось так, что У.Г. получил свое просветление, но им никогда просветления не достигнуть.

Тогда зачем им продолжать жить? Удивительно, но ни один из пришедших не задал У.Г. этот вопрос. А ответ очень прост: В этой жизни нет никакого «я», а одно только тело, которое повинуется биологии и шествует по своим делам выживания. Всякий раз, когда кто-то спрашивал У.Г., каким образом можно стать таким как он, он неизменно отвечал, что людям даже невозможно пожелать стать таким как он, потому что мотив желания стать такими как он всегда будет происходить от эгоизма и осознания «я», и до той поры, пока люди будут пытаться при помощи своего «я» уничтожить самое себя, это «я» будет делать все, чтобы продолжать жить и существовать, и, соответственно, становиться сильнее и не желать смерти эго. Чтобы люди не пытались сотворить со своими жизнями, его это не касается, неизменно сообщал У.Г. тем, кто начинал с ним разговор. У.Г. не рассматривал свое Я как духовный товар на продажу. Последнее более подходит для всадников спасения, заразивших мир системными сектами, скалящими зубы для защиты торговых марок своих фокусов.

У.Г. был не единственным примером случайного просветления. Переживание, похожее на описанное, произошло с австралийским физиком John Wren-Lewis, человеком неверующим, едва не умершим от отравления, и очнувшимся в больнице в состоянии просветления, о котором он никогда не мечтал и к которому никогда не стремился. У.Г. и Wren-Lewis публично заявляли о случайной и непрошенной природе своего просветления. И тот и другой предупреждали о вреде общения с гуру, предлагающих рецепты просветления. У. Г., который не писал книг, в своих разговорах с репортерами в пух и прах разносил известные человечеству религиозные фигуры, обвиняя их в мошенничестве. После своего возвращения к жизни, Wren-Lewis стал одержим идеей возможной связи околосмертного переживания и феномена просветления. Наиболее осмысленная часть рассуждений Wren-Lewis параллельна выводам Цапффе, например, в том, что он оценивает обычное сознание как «базовый сбой», некое «переразвитие или гиперактивность психологической системы самовыживания». («Последствия околосмертного опыта: гипотеза механизма выживания». Журнал трансперсональной психологии, 1994. «Aftereffects of Near-Death Experience: A Survival Mechanism Hypothesis,» The Journal of Transpersonal Psychology, 1994). Wren-Lewis полагал, что этот «сбой» может быть исправлен путем переживания околосмертного опыта, который избавляет от страха смерти путем перевода эгоистического сознания во «внеперсональное сознание» просветленного типа. Ничего не свидетельствует о том, что отчеты о околосмертных переживаниях могу вызывать больше доверия, чем, скажет, отчеты о похищении инопланетянами. Тем не менее, в приблизительном истолковании, подобные опытные данные могут давать слабую надежду на то, что в отдаленном будущем мы сможем существовать без эго, испытывающего ужас перед собственным исчезновением. Поскольку представляет маловероятным, что со стороны человечества может ожидаться благородство в виде самопрерывания, остается надеяться, что в будущем мы окажемся скорректированными в индивидуальном порядке настолько, что сможем умирать спокойно и без жестокой борьбы до последнего жизненного мгновения.

Типичный отчет об околосмертном переживании представлен бизнесменом и писателем Tem Horwitz в эссе: «Моя смерть: Рассказ о путешествии в Небытие» (Смерть и философия) «My Death: Reflections on My Journey into Non-Being» (Death and Philosophy, ed. Jeff Malpas and Robert C. Solomon, 1998). Описывая свое изменение в процессе клинической смерти в результате анафилактического шока в сентябре 1995, Horwitz отмечает: «Не осталось никаких следов чувства собственной важности. Казалось, что смерть уничтожила мое эго, привязанности, которые у меня были, мое прошлое, и все кем я был. Смерть очень демократична. Смерть стирает бесчисленные различия. Одним махом мое прошлое было удалено. В смерти у меня не было личности. Моя личность была не просто стерта — что некоторые бы сочли ужасной трагедией — моя личность была стерта на всем протяжении времени. С исчезновением моего прошлого, исчезли все мои мелкие слабости и переживания. Все мое существо полностью изменилось. Мое „Я“ стало гораздо меньше и компактней, чем оно было раньше. Все что было, теперь находилось прямо напротив меня. У меня возникло ощущение невероятной легкости. Моя личность была просто тщеславной помехой, сложной галлюцинацией, трюком». В отличии от У. Г. Кришнамурти и John Wren-Lewis, Horwitz пережил легкий случай исчезновения эго в процессе клинической смерти. Вскоре, после того как он пришел в себя, он был «излечен», и его личность вернулась к нему.

Другим типичным случаем бессрочной смерти эго является Сюзанн Сигал, личность и Я которой исчезли в один прекрасный день без всякого предупреждения. Потратив годы на то, чтобы облегчить испытываемые ею переживая в состоянии, в которое она погрузилась — как оказалось, не все находятся в мире с тем, что становятся никем — Сигал написала книгу «Столкновение с вечным: Жизнь за пределами Личностного Я.» Collision with the Infinite: A Life Beyond the Personal Self (1996)). Через некоторое время в возрасте 42 лет она умерла от опухоли мозга. И хотя не было установлено никакой связи между заболеванием ее мозга и исчезновением эго, тот факт, что опухоль мозга может вызывать измененные состояния, достаточно широко известен.{16}

Сигал искала ответы о причинах своего перерождения в духовных традициях, обращающихся к переживаниям исчезновения эго, так же как это делал Wren-Lewis, но отказался делать У. Г. Но в отличии от Wren-Lewis, и подобно У.Г., прежде чем ее случайно посетило чудо просветления, Сигал практиковала духовные упражнения и трансцендентную медитацию. Эго Сигал исчезло через два года после того, как она прекратила практики по трансцендентной медитации, которой занималась в течении восьми лет. В своем интервью она отметила, что не считает, что медитация сыграла заметную роль в ее потере личности. У.Г. полностью соглашался с Сигал.

Потратив годы на достижение смерти эго при помощи медитации, он сделал вывод не только о бесполезности, но и возможной вредности данной процедуры.

Для большей части человечества, включая исследователей сознания, феномен эго-смерти не только не кажется привлекательным, но даже не относится к положительным явлениям человеческого существования.

К удовлетворению обычных людей, ответы на свои главные вопросы они привычно находят в толстых книгах. Когнитивные психологи, эти философы сознания, и нейрофизиологи имеют высшую репутацию среди народонаселения, полагаясь ими жрецами ноосферы. Закономерно, что общественное время с удовольствием тратится на изучение печатных трудов различных психо-философских позеров, вместо рассмотрения простых заявлений очевидно развитых индивидов, в ясных словах ставящих вопросы о том, что мы есть не более чем рабы своего собственного эго.

За исключением историй жизни, подобных У.Г, Wren-Lewis, и Сюзанн Сигал, для состояния эго-смерти нет ничего, кроме анекдотических подтверждений, что ставит данный феномен в разряд мистического опыта и известных религий. При этом, как можно это представить, смерть эго обременена тем же негативным массовым мнением, что и физическая смерть.

Эго-смерть рассматривается как идеал лишь крохотным числом представителей нашего вида, подозревающих, что с эго-жизнью что-то не так, что она выглядит словно зловещий маскарад, в котором за ложными масками скрываются вещи, о которых предпочтительно не знать и тем более говорить. Для остального же числа жизнь есть жизнь, и смерть есть смерть. Жизнь после деперсонализации не кажется многим ходовым товаром. Противное отрицало бы наше существование, или нашу уверенность в собственном существовании, и подтверждая, что мы попросту являемся эго, обломанными когтями скребущимися к выживанию. Ведь как только наше эго уйдет со сцены, что останется от нас? Судя по известным документам, останется все, кроме того, что Horwitz называл «тщеславной помехой, сложной галлюцинацией, трюком».

В данной работе мы пытаемся сказать, что оптимальными условиями человеческого существования нам представляются те, в которых оказались У. Г. Wren-Lewis, и Сигал, где персональное эго было отброшено и разрушено, а наше осознание себя испарилось словно дым. Сигал пыталась объяснить то, что случилось с ней, следующими образом:

«Опыт жизни без персональной идентичности, без ощущения собственного „Я“, или самости, чрезвычайно трудно описать, тем не менее, это чувство узнается абсолютно безошибочно. Это чувство невозможно перепутать с неудачным днем или простудой, плохим настроением, гневом, или одиночеством. После того как исчезает ваше персональное „Я“, внутри вас не остается никого, кого вы могли бы назвать или соотнести с собой. Тело превращается в очертания, пустое от всего, что наполняло его прежде ощущениями до краев.

Сознание, тело, и эмоции больше не имеют отношения к кому-то — нет больше никого, кто бы думал, чувствовал, понимал. При этом сознание, тело и эмоции функционируют неизменно; нет сомнения, что „Я“ им не требуется для того, чтобы продолжать работать как всегда. Мысли, чувства, ощущения, речь, все остается как прежде, и действует без затруднений и с плавность, по которой невозможно определить пустоту царящую внутри. Никто и не заподозрит о невероятных переменах, произошедших с вами. Разговоры поддерживаются как раньше; манера речи не отличается от того, что звучала всегда. Можно задавать вопросы и на вопросы отвечать, водить машину, готовить обед, читать книги, говорить по телефону, писать письма». (Столкновение с бесконечностью).

Как представляется, после смерти нашего эго мы продолжаем испытывать боль — эту основу существования — однако эго перестает обманывать нас, и мы уже не принимаем боль как личную и прекращаем переводить индивидуальную боль в мучения сознания. Само собой, нам нужно продолжать питаться, но мы перестаем быть гурманами и эпикурейцами, которые едят для развлечения, пожирая все, что имеется в распоряжении природы, и создавая специальные лаборатории для производства новых вкусов. А что же произойдет с нашим воспроизводством? Животные движимы тягой к спариванию, поэтому даже после смерти эго мы не избавимся от своей биологии, хотя биология больше не будет управлять нами неразумно, как это происходит сейчас. Кроме того, с исчезновением неразумного управления биологией, мы не будем больше мрачнеть от перспектив вымирания. Для чего нам производить новое поколение, которое станет карабкаться по лестнице эволюции? Быть может нам лучше родить еще одно поколение с мертвым эго? Те, кто перестанет считать свои удовольствия или мучения чем-то принадлежащим лично им, не будут возражать смерти или приветствовать жизнь, желать или не желать одно или другое, полагая одно плохим, а другое хорошим. Наше эго умрет, внутри нас больше не останется Я, и — позволим себе это сказать — мы наконец-то станем просветленными.

Как пример того, во что обратится наша жизнь в подобном состоянии, можно привести 80-й стих Дао Де Цзин — образ из сна о человеческой жизни, но не этой земле.

В худой стране и народ-то убогий.

Стараются нажить себе по-больше вещей,

а пользоваться ими уже времени нет.

Гнетет их страх смерти,

страшатся они любых перемен.

Хоть и имеют лодки и экипажи,

да некому в них ездить.

Хоть и есть у них войска и оружие,

да некому привести их в порядок.

Сами же только и мечтают о былом,

что хорошо бы вновь всем вернуться

к завязыванию узелков на веревке вместо письма.

По мне, лучше жить,

довольствуясь той пищей, что есть,

и одеждой, в которую одет.

И чтобы дом твой дарил тебе мир и покой,

а самые обыденные дела приносили радость.

Чтобы соседние земли были обращены

лицом друг к другу,

и можно бы было слушать друг у друга

лай собак и пение петухов.

Чтобы люди умирали, дожив

до преклонных лет,

и уходили отсюда с тем, чтобы уже

не возвратиться.

Некоторым людям может показаться, что это описание не переживших смерть эго, а попросту страны мертвецов. Но это не так.

До тех пор, пока существуют те, кто «стареет и умирает», будут и те, кто ждет старости и смерти — молодые и юные, и те, кто приходит дальше.

Но если ни один из них не принимает свою судьбу лично, то зачем им вообще подписываться на эту судьбу? Конечно, подобное никто не случится с теми, чье эго умерло, как не происходит такого с низшими видами, перерабатывающими себя, как это понуждает их делать природа. Те, чье эго умерло, вернутся туда, откуда взяла начало наша раса — к выживанию, воспроизводству, и смерти. Путь природы будет восстановлен во всей своей бездумности и марионеточности.

Но даже если смерть эго рассматривается как оптимальная модель человеческого существования и освобождения нас от нас самих, эта модель по-прежнему является компромиссом с бытием, уступкой ошибке самого творения. Но мы способны на большее, и мы станем лучше. Смерть нашего эго это лучшее после убийства самой смерти, и всех этих дешевых опереточных лиц, которые снуют рядом с ней. Потому пускай наши земли становятся все меньше и меньше, до тех пор, пока у нас вообще не останется земли, куда могла бы ступить наша нога, да и нас не останется тоже.

На вершине смерти своего эго, Сигал пребывала в экстазе 24 часа в сутки. В тот период она начала говорить о «безмерной бесконечности», термине, словно бы взятом со страниц произведений Лавкрафта о космическом ужасе. С точки зрения Сигал безмерная бесконечность представляет собой феномен, подразумевающий все сущее. Она пишет: «Смысл человеческой жизни теперь ясен. Бесконечность создала эти человеческие схемы для того, чтобы получить опыт видения себя с точки зрения из вне себя, что невозможно было бы реализовать без таких посредников, как люди». Существование в виде части бесконечности, которое переживала Сигал, стало осмысленным, потому что теперь все служило целям бесконечности. С точки зрения Сигал это было неверотяным облегчением, наступившим как только ей удалось преодолеть первоначальный страх перед тем, что она теперь стала инструментом бесконечности, а не собственной личности. Однако ближе к концу своей жизни, как это вспоминает американский психотерапевт Stephan Bodian в своем послесловии к «Столкновению с Бесконечностью», Сигал начала переживать еще более интенсивное ощущение «бесконечности, становящейся бесконечней самой себя». Эта новая фаза бесконечности истощила ее психически и физически, так что Сигал в скором времени умерла от недиагностированной опухоли мозга.

Подобно бесконечности Сигал, шопенгауровская Воля к Жизни несет приблизительно ту же самую функцию относительно человеческого сознания — использование наших «схем» для получения некоего знания касательно ее бездумного бытия. С точки зрения Шопенгауэра, эта ищущая самое себя Воля не воспринимается людьми положительно, за исключением моментов временного удовлетворения ее хищнического инстинкта, которое отзывается так же и внутри нас. Причина, по которой Воля использует нас таким образом, остается загадкой. Обе эти недуалистические мета-реальности каждая на свой манер служат целью придания смысла человеческой жизни. Но отсутствие в нас положительных ощущений никак не беспокоит не ту, ни другую разновидность этих сил. Для них мы лишь средства передвижения; они являются нашими водителями. По уверению Сигал, Шопенгауэра, а так же других индивидуумов, чье сознание открылось бесконечности некоего наименования или природы, куда бы мы не двигались, нам следует помнить, что мы не являемся тем, чем себе кажемся. В качестве следующего шага, профессор Никто объяснит нам, что ничто в нашем мире не есть то, чем кажется, представив в типичной форме своего обжигающего бесстрастия отрывок лекции о вездесущей инфернальности «Вечно Немигающих Глаз».

Туман над озером или в густом лесу, над мокрыми валунами мерцают золотые огоньки — все эти знаки несложно прочесть. Нечто таится в озере, хрустит ветвями в лесу, обитает в камнях или в земле под ними. Чтобы это ни было, оноскрывается от нас, но не может укрыться от вечных и немигающих глаз. В правильном месте вся наша суть сужается до зрачков, которым видим лишь голод хищной вселенной. Но неужели для правильного места нам действительно требуется призывать призраков и духов?

Возьмем для примера переполненную приемную. Все в ней кажется таким знакомым, буквально заякоренным в нормальности. Вокруг нас сидят и тихо переговариваются люди; старые часы на стене отмеряют секунды длинной красной стрелкой; через жалюзи на окнах проникают полоски узкого света, в которых шевелятся тени внешнего мира. И, тем не менее, в любой миг в любом месте ваш бункер банальности может рухнуть. Вы уже не сомневаетесь, что даже поблизости от своих собратьев вы можете стать предметом странных страхов, способных свести вас в лечебницу, стоит только признаться в них другим людям. Ощущаем ли мы присутствие, которое не принадлежит никому из нас? Разве не замечаем мы иногда краем глаза в углу комнаты нечто, чему мы не можем дать название?

Стоит лишь только крохотному сомнению проскользнуть в наш разум, а капле подозрения попасть в нашу кровь, как все наши глаза открываются, один за другим, и мы видим в мире ужас. И тогда: никакая вера или своды законов не защитят нас; ни друзья, ни советники, ни специально назначенные лица не спасут нас; ни какие запертые двери не укроют; ни в каких частных офисах нам будет не спрятаться. Никакой светлый день с сияющим солнцем не станет для нас уютным пристанищем от ужаса. Потому что ужас поглотит свет, и переварит его в тьму.

БОЛЕН СМЕРТЬЮ

Безысходность, Мрак I

Чтобы избавиться от боли сознания, некоторые люди анестезируют себя солнечными мыслями. Но не все способны следовать их примеру, прежде всего те, кто насмехается над солнцем, и всем, на что изливаются его лучи. Их единственная отдушина состоит в бальзаме мрака. Презирая взывание к надеждам, такие ищут прибежища в пустынных местах — среди развалин в пустынной местности, или щебенке книжных слов, в которых чей-то сухой голос словно шепчет: «И я, я тоже здесь». Тем не менее, читатели литературы удручения должны быть настороже. Причудливые ложные ретриты заманивали многих, кто неизменно ценит философские и литературные произведения пессимистического, нигилистического или пораженческого характера, как незаменимые для своего существования.

Слишком часто они вживались в книгу, которая начиналась как оратория мрачного опыта, но завершалась тем, что автор выскальзывал через заднюю дверь и пробивался к светлому пути, оставив читателей литературы удручения еще более истерзанными, чем они были прежде чем вошли в то, что оказалось фасадом развалин и trompe l’oeil (обманкой) мрака.

«Исповедь» (1882) Льва Толстого представляет собой архетип подобной истории.

Согретый в лучах славы, автор Войны и мира (1865–69) и Анны Карениной (1875–77), богатый помещик Толстой в определенный момент созрел для некой формы разрушительного разворота. Подобный разворот выразился в кризисе сознания, в период которого Толстой оказался весьма разочарован человеческим существованием. Естественным образом, он начал поиски того, что могло бы облегчить его переживания. Обратившись за ответами на большие вопросы, которые в тот период начали снедать его, к науке, Толстой заключил следующее: «Вообще отношение наук опытных к вопросу жизни может быть выражено так: Вопрос: Зачем я живу? — Ответ: В бесконечно большом пространстве, в бесконечно долгое время, бесконечно малые частицы видоизменяются в бесконечной сложности, и когда ты поймёшь законы этих видоизменений, тогда поймёшь, зачем ты живёшь.»

Те, кто склонен обращаться за ответом к наукам, обречены получать один и тот же подобный ответ. Бесполезный ответ на бесполезный вопрос.

Однако Толстой не считал вопрос бесполезным, а только ответ, поэтому он продолжал копать до тех пор, пока не прочитал Шопенгауэра, который только усугубил русский кризис следующим замечанием: «Жизнь есть то, чего не должно бы быть, — зло, и переход в ничто есть единственное благо жизни». Толстой был впечатлен Шопенгауром как мыслителем, и старался держать плуг прямо, пробиваясь через мощные пласты его объемных философских работ.

Через некоторое время Толстой сузил выбор опций, которыми могли располагать люди подобного ему круга в зависимости от того, желают ли они продолжать верить в то, что быть живым — это хорошо, или готовы рассмотреть альтернативу. (Прошу простить меня за длинную цитату, однако четыре принципиальные стратегии Толстого, при помощи которых люди высшего света справлялись с затруднениями сознательного существования, заслуживают такого же внимания, что и четыре принципа Цапфе, при помощи которых любой и каждый человек справляется с подобными же затруднениями).

Я нашел, что для людей моего круга есть четыре выхода из того ужасного положения, в котором мы все находимся. Первый выход есть выход неведения. Он состоит в том, чтобы не знать, не понимать того, что жизнь есть зло и бессмыслица. Люди этого разряда — большею частью женщины, или очень молодые, или очень тупые люди — еще не поняли того вопроса жизни, который представился Шопенгауэру, Соломону, Будде. Они не видят ни дракона, ожидающего их, ни мышей, подтачивающих кусты, за которые они держатся, и лижут капли меду. Но они лижут эти капли меда только до времени: что-нибудь обратит их внимание на дракона и мышей, и — конец их лизанью. От них мне нечему научиться, нельзя перестать знать того, что знаешь.

Второй выход — это выход эпикурейства. Он состоит в том, чтобы, зная безнадежность жизни, пользоваться покамест теми благами, «какие есть, не смотреть ни на дракона, ни на мышей, а лизать мед самым лучшим образом, особенно если его на кусте попалось много». Соломон выражает этот выход так: «И похвалил я веселье, потому что нет лучшего для человека под солнцем, как есть, пить и веселиться: это сопровождает его в трудах во дни жизни его, которые дал ему Бог под солнцем. „Итак иди ешь с веселием хлеб твой и пей в радости сердца вино твое… Наслаждайся жизнью с женщиною, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей, во все суетные дни твои, потому что это — доля твоя, в жизни и в трудах твоих, какими ты трудишься под солнцем… Все, что может рука твоя по силам делать, делай, потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости“.

Так поддерживают в себе возможность жизни большинство людей нашего круга. Условия, в которых они находятся, делают то, что благ у них больше, чем зол, а нравственная тупость дает им возможность забывать, что выгода их положения случайна, что всем нельзя иметь 1000 жен и дворцов, как Соломон, что на каждого человека с 1000 жен есть 1000 людей без жен, и на каждый дворец есть 1000 людей, в поте лица строящих его, и что та случайность, которая нынче сделала меня Соломоном, завтра может сделать меня рабом Соломона. Тупость же воображения этих людей дает им возможность забывать про то, что не дало покоя Будде, — неизбежность болезни, старости и смерти, которая не нынче — завтра разрушит все эти удовольствия.

Так думает и чувствует большинство людей нашего времени и образа жизни. То, что некоторые из этих людей утверждают, что тупость их мысли и воображения есть философия, которую они называют позитивной, не выделяет их, на мой взгляд, из разряда тех, которые, не видя вопроса, лижут мед. И этим людям я не мог подражать: не имея их тупости воображения, я не мог ее искусственно произвести в себе. Я не мог, как не может всякий живой человек, оторвать глаз от мышей и дракона, когда он раз увидал их.

Третий выход есть выход силы и энергии. Он состоит в том, чтобы, поняв, что жизнь есть зло и бессмыслица, уничтожить ее. Так поступают редкие сильные и последовательные люди. Поняв всю глупость шутки, какая над ними сыграна, и поняв, что блага умерших паче благ живых и что лучше всего не быть, так и поступают и кончают сразу эту глупую шутку, благо есть средства: петля на шею, вода, нож, чтоб им проткнуть сердце, поезды на железных дорогах. И людей из нашего круга, поступающих так, становится все больше и больше. И поступают люди так большею частью в самый лучший период жизни, когда силы души находятся в самом расцвете, а унижающих человеческий разум привычек еще усвоено мало.

Я видел, что это самый достойный выход, и хотел поступить так.

Четвертый выход есть выход слабости. Он состоит в том, чтобы, понимая это и бессмысленность жизни, продолжать тянуть ее, зная вперед, что ничего из нее выйти не может. Люди этого разбора знают, что смерть лучше жизни, но, не имея сил поступить разумно — поскорее кончить обман и убить себя, чего-то как будто ждут. Это есть выход слабости, ибо если я знаю лучшее и оно в моей власти, почему не отдаться лучшему?.. Я находился в этом разряде..

Так люди моего разбора четырьмя путями спасаются от ужасного противоречия. Сколько я ни напрягал своего умственного внимания, кроме этих четырех выходов, я не видал еще иного…»{17}

В молодые годы своей жизни Толстой бесстрашно сражался на Крымской войне, и позже использовал в «Войне и мире» этот опыт для описания русской жизни в период нашествия Наполеона. Отважный в бою, этот литературный гений цветет во всей силе и в приведенной выше цитате. Мало состоятельных и заслуженных людей такого уровня имели возможность выразить чувства подобного характера, находясь при этом в пределах слышимости своего поколения и широкой общественности. Само собой, Толстой выразил подобные чувства только после того, как сам выбрался на твердую почву, что превратило его «Исповедь» в пособие по выживанию, путеводитель в слаломе вокруг ловушек сознания, которые позже обозначит в «Последнем Мессии» Цапффе.

Спасение Толстого произошло благодаря отказу от согласованного сознания и соскальзыванию в религию, пускай и не общепринятую, а некоего особого рода, приведшую его к отлучению от Русской Православной Церкви. Титан концептуального фокуса, он рационализировал свой путь в иррациональность. Он проводил время со своими крепостными, что так же способствовало затуманиванию его сознания. Подобно своим крепостным — точнее, подобно своему пониманию крепостных — он начал думать «не умом, а всем существом». И после того, как он стал думать не умом, а существом, он обнаружил для себя путь к выздоровлению, и спасся от ужаса и самоубийства. Чуть позже, однако, разум Толстого вновь заработал, и он опять впал в кризис.

Он снова стал озабочен вопросами жизни и смерти, и смыслом существования, оставался таким до конца своих дней, и как литературный автор пропагандировал образ позитивного мышления — например, в «Смерти Ивана Ильича», (1886) — продолжая крестовый поход против преследующей его безысходности.

Безысходность, Мрак II

Пережив предательство таких произведений как «Исповедь» Толстого, ценители мрака и безысходности становятся более проницательными читателями. В случае, если они испытывают недоверие к книге, к вероятности того, что обещание страниц ее вступления окажется разрушенным финалом, то сначала они обращаются к последним страницам. Очень многие книги, представленные как колесницы «темного видения», заканчивают тем, что подставляются теплым лучам утверждения жизни, часто делая предательский поворот на последних страницах или параграфах.{18}

Как знает всякий автор, издатель, и ярмарочный жучок, жутковатые афиши всегда привлекают клиентуру. В результате у нас есть бесчисленное количество книг и статей с такими интригующими названиями, как «Тяготы сознания: является ли человек ошибкой эволюции?», или «Нужно ли нам прекратить рожать детей?». Однако ответ в них всегда звучит «Нет», обычно громогласный и пафосный, но чаще всего весьма квалифицированный, и от того еще более зловещий. Ищущие мрака сумеют достигнуть желаемого, начиная с конца книг или журнальных статей с погибельными заголовками или устрашающим введением, чтобы тем самым избежать обработки маневром заманивания и переключения внимания.

Одним из примеров мастерства опущенного занавеса в литературе служит небольшая повесть Хораса Маккоя, «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» Протагонистом романа является молодая женщина по имени Глория Битти. Не имея источников существования, и надеясь заработать деньги, в которых она так нуждается, Глория становится участником самоубийственного танцевального марафона на фоне Великой Депрессии тридцатых годов. Изначально измотанный неудачник, она начинает свой танец с внутренней установкой, не столь привычно подчеркиваемой в популярной культуре. «Мне кажется странным», — говорит Глория своему партнеру по танцевальному марафону, «что так много возни с живыми и так мало — с умирающими. Почему все эти высоколобые учёные думают над тем, чтобы продлить жизнь, хотя надо бы найти средства, чтобы приятно с ней покончить. На свете наверняка полно людей вроде меня, которые хотят умереть, только духу не хватает…»

После того как танцевальный марафон собирает свою жатву, включая и Глорию, ее изначально легкомысленный партнер начинает разделять ее взгляды, и с благородством большим чем у высоколобых ученых, и милосердием большим чем у любого бога, вообразить которого только способно человечество, помогает решить ее проблему. Это разрешение происходит одним из наиболее популярных и неопрятных способов, к которому самоубийцы вынуждены были прибегать испокон века — пулей в голову. В итоге финал повести Маккоя выходит таким, который обычный смертный назвал бы безысходным. Натурально, ориентированные к мрачности читатели «Загнанных лошадей» закрывают глаза с облегчением, после того как пистолетный выстрел ставит на всем точку. Тем не менее, даже утешение мраком имеет свои пределы для тех, кто ценит философские и литературные произведения пессимистического, нигилистического или пораженческого характера, столь необходимые для их существования. И если вдруг безысходность предает их, это предательство становится абсолютным.

Прожизненность

Повесть «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?» была впервые опубликована в 1935 года. С тех самых пор ученые продолжают напряженно трудиться над тем, чтобы продлить нашу жизнь, практически ничего не предпринимая в противоположном направлении. Впечатление такое, словно ученые выбрали своей ролевой моделью Виктора Франкенштейна, и старательно эмулируют его деятельность. В своем бестселлере 1994 года, «Как мы умираем: история последней главы жизни», Шервин Нуланд рассказывает, как ему удалось уговорить девяносто двухлетнюю женщину на операцию, которая теоретически могла выжать из нее еще несколько месяцев или лет жизни. Несмотря на первоначальный отказ пациентки, которая по причине своего преклонного возраста желала тихо умереть, доктор Нуланд привязал ее к каталке и доставил в операционную, полагая, как он потом отмечал, что данный пациент относится «к одной из тех людей, для которых выживание не стоит своей цены». Он признался, что первоначально скрыл от пациентки точный размер этой цены, которая будет взыскана с нее в форме послеоперационных мучений, в случае, если ей удастся пережить операцию. Пациентка выжила, и прожила достаточно долго для того, чтобы настрадаться, и отчетливо дать Нуланду понять, каким злодеем она его считает.

После краткого и поверхностного заламывания рук по поводу своей бесчестной практики, врач пытается оправдать себя тем, что, если бы он не выполнил эту операцию, то получил бы строгий выговор на еженедельном совещании своего хирургического отделения за то, что не следовал стандартной предписанной хирургической процедуре. Коллеги-хирурги Нуланда, как он объясняет нам, расценили бы его согласие следовать просьбе пациентки прекратить терапию и позволить ее телу умереть, как этическое решение. Нуланд был не вправе принимать подобные решения. Он не является этическим философом. Он является техническим специалистом, которому доверили поддержание биения жизни в человеческих телах, и его решения должны были соответствовать этой договоренности о доверии, в противном случае ему пришлось бы держать ответ за то, почему он нарушил эту договоренность. Ответ в стиле, что пациентка сама выбрала не ложиться под нож, был бы неприемлем, потому что врачи единственные, кто вправе принимать решения по подобным вопросам.{19}

В своих действиях Нуланд и его коллеги разыграли классический сюжет жанра ужасов: эксперимент пошел неправильно. Подобный сюжет сделался пресловутым после публикации в 1818 году романа, увековечившего Мэри Шелли. Впечатление такое, словно Нуланд и его безумные коллеги-врачи выбрали своей путеводной звездой стиль небрежной схваченной на живой стежок хирургии этой книги. «Что сделал бы в этом случае доктор Франкештейн?», как будто бы спрашивают они себя и друг друга. Доктор Франкенштейн был их учителем — тот, для которого Жизнь была самым грандиозным шоу на Земле. И для начала, Нуланд отнес пожилую леди к «одной из этих людей».

Не будучи столь философски опережающей свое время, как героиня маккоевских «Загнанных лошадей» Глория, пациентка Нуланда тем не менее знала, как уйти с достоинством, когда придет ее время. Все, на что она рассчитывала, было то, что ей будет предоставлена эта маленькая возможность управлять своей собственной жизнью. Что она не знала, так это то, что будет привязана к креслу в мире доктора Франкенштейна, в котором жить и умирать ей придется в соответствии с клятвой: «Мы, лицензированные защитники нашего вида и члены лучшей и обученной интеллектуальной элиты нашей расы, властью доверенной нам теми, кто желает выживать и размножаться, клянемся поддерживать миф о том, что жизнь стоит того чтобы ее прожить, будь то в аду или с неоперабельной травмой головного мозга». Как могла пожилая леди, стигматизированная как «одна из этих людей», восстать против столь безжалостной софистики?

Со временем эвтаназия станет опциональной процедурой для тех, кто находится в терминальной стадии болезни, или же тех, кто просто предпочитает это безошибочное лекарство. Но на данной стадии социального прогресса, тем, кто соглашается с маккоевской Глорией и отвергает Франкенштейна, придется самим заботиться о себе… если только у них хватит на это духу, или им немного помогут. При этом на пути их желательного выбора находятся непреодолимые препятствия. Одно из них, это совесть (сознательность, архаическое название «сознания»), та, что, по словам шекспировского Гамлета, «делает трусами нас всех». Другое, это давление со стороны коллег и сослуживцев, которое может выдавить с должности, как того опасался доктор Нуланд. Так же есть окружение команды друзей и родственников, чьи жизни переплетены с жизнями самоубийц, и которым «умирают» вместе с ними, но, тем не менее, продолжают жить и после того, как «преступление» добровольной смерти совершено.

Если природа совершила ошибку, создав существ, в которых сознание выросло подобно грибку, она все же была достаточно мудра, чтобы заложить в них инстинкт, который служит виду и пришпоривает его членов, чьи доминирующие мотивы есть выживание и повсеместное распространение самих себя, в стремительном бегстве от возможности пленения и погибели. И не смотря на то, что когда-нибудь в будущем философы, возможно, сумеют установить, что жизнь не стоит того чтобы ее прожить, обычные смертные и обычные хирурги всегда попытаются сохранить миф о ценности жизни, каким бы убогим этот миф не казался.

Танатофобия

Философское успокоительное постнигилистической эпохи утверждает, что жизнь не имеет ценности, разве что в пределах некоторых рамок. В истории кино известен замыленный сюжет, в котором представитель закона перебирается из мегаполиса в маленький городок, поскольку в большом городе его усилия по улучшению окружающей среды оказываются неэффективными, в то время как в небольшом городе он надеется «что-нибудь изменить». План сводится к изменению рамок в надежде на создание иллюзии, что жизнь человека имеет ценность сама по себе. Подобное составляет достаточно неприкрытый атеистический план.

Теисты не нуждаются в ограничительных рамках для выдавливания смысла из своей жизни, поскольку верят, что обладают абсолютными рамками Высшей Воли, пусть в действительности это и не так. Постепенное исключение божественности из культурной продукции высшего и низшего качества свидетельствует о том, что сегодня теизм является слабой основой для большинства смертных, по крайней мере тех, кто потребляет продукцию высшего и низшего качества. Если бы это было не так, то кинофильмы и иные виды развлечений, смысл которых находится в рамках романтической любви, социального акционизма, и тому подобного, не находили бы спроса и оказались ненужным, как это сегодня имеет место в определенных сектах амишей и меннонитов.

За пределами кинофильмов план по смене одних рамок существования на другие реализуется более затруднительно. Тем не менее, поскольку эти рамки выстроены нашим сознанием, а не режиссерами, они могут рухнуть в любой момент. И хотя существуют такие, кто верит в предельные рамки проживания наших жизней, сила этой веры неубедительна и по большому счету неутешительна. Вера в некий абсолют — или, альтернативно, в некие не-теистические смысловые рамки — может споткнуться без предупреждения. И как только эти рамки проваливаются сами в себя, нам приходится откатываться назад к основам и отправляться на поиски новых рамок. Но ни одни рамки не могут оставаться постоянными в сохранении покоя нашего рассудка и оказания помощи в формировании смысла существования. Движение от одних рамок к другим дает нам некий комфорт и временное чувство благополучия, однако, оставляет последние рамки, за границы которых нам никогда не вырваться, поскольку эти рамки укреплены ожиданием боли, и далее, в некотором роде, смерти. Очень мало найдется охотников подробно и долго изучать эти предельные рамки. Принимая во внимание известные обстоятельства, счастливейшей эпитафией на надгробии, может стать: «Он так и не узнал, что с ним случилось».

Немного поразмыслим о том, стоит ли считать смерть мгновенную и без некоторого предупреждения лучшим способом нашего ухода…

В «Письме о Счастье» к Менекею, Эпикур писал: «глуп… кто говорит, что боится смерти не потому, что она причинит страдания, когда придет, а потому, что она причинит страдания (уже самим) тем, что придет». Мы понимаем это заявление так, что нет ничего глупого в том, чтобы бояться страданий, возникающих «когда придет» смерть. Сам Эпикур на смертном одре обращается к своему другу Идоменею со следующими словами: «Писал я это тебе в блаженный мой и последний мой день. Боли мои от поноса и от мочеиспускания уже так велики, что больше стать не могут; но во всем им противостоит душевная моя радость при воспоминании о беседах, которые были между нами». Очевидно, что Эпикур имел все, о чем только может мечтать смертный: бесстрашие к смерти и радостное приветствие ее прихода.

Спокойно принимающий свою смерть основатель эпикурейства тем не менее не оставил никакого логического аппарата в отношении того, почему остальные так же не должны смерти бояться. Единственная логическая формула Эпикура по освобождению от страха смерти сводится к следующему: «Что присутствием своим не беспокоит, о том вовсе напрасно горевать заранее. Стало быть, самое ужасное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет». Советуем всем взять логическую формулу Эпикура на вооружение и не мучить себя «напрасно горюя заранее» в ожидании смерти. Но можно ли сказать тоже самое о предсмертных мучениях «когда придет» смерть? Это вопрос возвращает нас к мысли номер два по поводу счастливой эпитафии на надгробии.

Предположим, что предсмертные мучения оказались устранены из нашей жизни. Предположим, что все мы получили возможность умирать моментально и в мгновение ока, потому что в противном случае, если наша смерть не мгновенна, то наверняка повлечет за собой некоторые мучения. А как еще узнать, что ты умираешь, как не из предсмертных мучений, страх перед которыми Эпикур совсем не считал глупостью? Вот сейчас мы еще живы, а в следующий миг уже мертвы. В подобном случае никто из нас не узнает, что же случилось с ним, и насладится даром, уготованным лишь немногим. Как модель идеальной демократии, подобная процедура прихода смерти уравнивает всех и каждого, и хоть по одиночке, хоть тысячами, мы станем моментально и в мгновение ока отбывать из этой жизни. Всякий раз, когда мы садимся в кресло, мы не сможем с уверенностью сказать, что поднимемся из него опять, ведь в любой момент нашу руку может взять невидимый жнец. Кроме того, мы сможем избежать всякую боль, которая ведет к смерти, хотя это не исключает того, что мы не сможем избежать боль, которая к смерти не ведет. В таком случае, ощущение боли будет означать только одно — что мы еще не умираем. В нашей жизни не изменится ничего, за исключением того, что мы станем уходить моментально и в мгновение ока. Нам не придется думать о том, Как нам доведется умереть, а только о том, Когда нам доведется умереть. И когда это Когда наступит, мы никогда не узнаем о том, что мы умерли. Каждый наш вздох может оказаться последним. В такой ситуации мы либо должны будем стать эпикурейцами и отринуть страх смерти, либо, что более вероятно, изгнать из своего сознания мысль о том, что нам предстоит умереть моментально и в мгновение ока. Последнее более вероятнее потому, что подобное является нашим привычным сегодняшним отношением к неизбежности смерти, хотя на самом деле мы боимся не смерти, а неизбежности предсмертных мук. Некоторые нервные граждане среди нас могут оказаться парализованными ужасом от того, что каждый их следующий вздох может стать последним, однако большая часть нас конечно же не будет затронутой подобной формой непрестанного беспокойства. В качестве дополнительного бонуса нам не придется страдать от отвратительных образов по поводу того Как это случится, потому что «Как» станет одинаковым для всех. Потому, подумав еще раз, мы согласимся с тем, что счастливейшей эпитафией из накарябанных на надгробии, будет: «Он так и не узнал, что с ним случилось». Мы продолжим существовать в пределах шатких рамок, но смерть уже перестанет для нас что-либо значить, потому что ее приближение не будет чем-то особенным для нас, или для большинства из нас, поскольку некоторые нервные типы из нашего числа могут все-таки оставаться парализованными ужасом от того, что каждый их следующий вздох может оказаться последним. Но большинство из нас примут это, как принял Эпикур, и не будут испытывать никакого страха перед приближением смерти, как не испытывал его греческий философ. Ибо найдутся ли среди нас бестолковые болваны, которые желали бы получить повестку о приближении смерти в виде болезненных предсмертных мучений, а не уйти моментально и в мгновение ока? Только нервические наши представители будут после этого продолжать волноваться по поводу смерти.

Тем не менее, существует школа психологии, которая считает всех нас такими нервными гражданами. Известная как Теория управления страхом смерти (Terror Management Theory (TMT)), принципы которой вдохновлены работами канадского культурного антрополога Эрнеста Беккера, эта теория разделяет удивление Цапффе по поводу того, что «разрушительный избыток сознания» до сих пор не привел к тому, что человечество «не вымерло давным-давно во время великих эпидемий безумия.» В своей наиболее широко известной работе, «Отрицание смерти» (1973), Беккер пишет: «Я уверен в том, что как только человек полностью и целиком поймет условия своего существования, он немедленно и в буквальном понимании этого слова, сойдет с ума». Цапффе делает вывод, что мы продолжаем жить «искусственно ограничивая содержание своего сознания». Беккер приходит к подобному же выводу, отмечая: «[Человек] фактически вводит себя в состояние слепоты и незнания при помощи социальных игр, психологических ухищрений, и личностных интересов, настолько далеких от действительного положения вещей, что все это напоминает форму безумия, натурального чистейшего безумия». Общепринятые табу. Запрещенные прописные истины.

В середине 80-х три профессора психологии — Джефф Гринберг, Шелдон Соломон и Том Пищински, переработав и расширив базовые идеи Беккера, сформулировали и представили психологическому сообществу концепцию ТМТ. Основываясь на клинических исследованиях, ТМТ заявляет, что основой человеческого поведения является танатофобия, или страх смерти, и этот страх определяет собой весь ландшафт нашего существования. С тем чтобы заглушить и преодолеть страх смерти, мы создали мир, который позволяет нам обманом убедить себя, что мы продолжим свое существования — пусть даже символически — после того, как наши тела прекратят функционировать и падут. Это искусственный сфабрикованный мир известен нам, потому что мы видим его вокруг каждый день, и для поддержания устойчивости своего сознания, мы обожествляем этот мир, полагая его единственно лучшим из возможных существующих миров. Вместилищами наиболее циклопических измышлений служат храмы преклонений, куда некоторые люди отправляются, чтобы получить дуновения смысла, который для таких людей означает только одно — бессмертие. В раю или аду, или в любых других формах реинкарнированной жизни, мы должны будем продолжаться вечно и бесконечно — мы без конца и начала. Карикатуры бессмертия выпускаются день и ночь в родильных отделениях, фабриках нашего будущего, производящих продукт, созданный по образу и подобию нашего Творца, чуда, извлеченного из дьявольской сделки с Богом, благословляемого со всех сторон за возможность пронести наши имена и генетический материал сквозь время, увидеть которое мы не доживем.{20}

Тем не менее, анализ схемы ТМТ по извлечению наилучшей судьбы из нашего страха смерти, не такой простой, каким кажется на первый взгляд.

Чтобы смириться со своей смертностью, мы хотим быть уверены в том, что то, что мы оставим после своей смерти, увековечится в том же виде, каким было при нас. Церкви не могут быть просто любыми церквями — церкви должны быть нашими церквями, какими бы не были мы сами. Тоже самое относится и к нашим потомкам и их взглядам. Вместо личного бессмертия мы готовы принять вечную жизнь персоналий и институтов, которые мы рассматриваем как собственные продолжения — наших семей, наших героев, наших религий, наших стран.{21}

И всякий, кто представляет угрозу нашему продолжению как зарегистрированной торговой марки сообщества самостей, всякий кто не выглядит и не живет так, как выглядим и живем мы, должен как следует подумать, прежде чем ступит на нашу территорию, поскольку отныне и во веки веков эта земля предназначена только для нас и продуктов нашего размножения. Можно предсказать, что в подобном мире единственные честные люди — с точки зрения самообмана, естественно — это те, кто уверенно осуществляет геноцид против пришельцев, которые посмели вторгнуться и напасть на их мир. Устраняя с пути подобный мусор, можно освободить место на земле и в вечности для правильного типа людей и продуктов их размножения.

При этом, как ни странно, пропагандисты TMT надеются, что универсальное распространение их идей сделает людей более терпимыми к иным мировоззрениям и поможет воздержаться от убийства других людей, поскольку сам факт существования других мировоззрений сможет подсказать им, насколько эфемерным и необоснованным является их собственное мировоззрение. Парадокс заключается в том, что подобная терпимость может быть достигнута только после отказа от техники управления страхом смерти, путем которой, как утверждает ТМТ, мы преодолеваем наш страх смерти, по крайней мере отчасти. Кроме того, как обычно, у теоретиков управления страхом смерти существует оптимистичный подход, который утверждает, что «наилучшее мировоззрение — это гибкое и открытое для изменений, предлагающее пути к самоуважению, ценящее терпимость, и сопровождающееся минимальной вероятностью причинения вреда другим людям» (Записная книжка Экспериментальной Экзистенциальной Психологии, под редакцией Jeff Greenberg, и др). Не стоит сомневаться, что это просто еще одно мировоззрение, которое рекламирует себя как наилучшее, а это значит, что оно будет агитировать других, убеждая их, насколько эфемерными или необоснованными могут быть их собственные мировоззрения, и заставляя их прибегать к ответным мстительным мерам.

В заключении, у теории управления страхом смерти есть и собственный путь отступления, сводящийся к тому, что в будущем нам не нужна будет никакая теория управления страхом, поскольку вместо нее мы откроем, что «искреннее противостояние возможности смерти может иметь положительный и освобождающий эффект, способствующий росту и жизненному удовлетворению». Без сомнения, однажды человечество сможет пожать зрелые плоды искреннего противостояния возможности смерти. Однако в ожидании этого дня единственной полной гарантией сохранения наших точек зрения будет оставаться исключительно геноцид.

В крайней оппозиции к исключительному геноциду находятся такие люди, как Глория Битти. Не устраивая особенного шума, они тихо закрывают за собой дверь одной единственной жизни, не особенно заботясь о том, что оставляют за ней людей не похожих на них самих. Большинство подобных асоциальных типов просто следуют логике боли до ее завершения.

Некоторые планируют свой последний поклон как двойной шаг, с одной стороны уходя из жизни, с другой — чтобы отомстить самими собой несправедливостям, действительным или воображаемым, причиненным им когда-то. Стоит ли так же упоминать среди самоубийц клику, которая видит в своем деянии некий темный смысл. Разочарованные в возможности всеохватывающего истребления, они убивают себя только потому, что самоубийство видится им скорейшим путем к финальному акту. Такие ненавидят мысль, что оказались в мире только для того, чтобы нескончаемо раз за разом выслушивать: «К скотобойне пожалуйте вот сюда, леди и джентльмены». Эти люди презирают заговор Лжи ради Жизни почти так же сильно, как презирают самих себя за то, что сами к ней относятся. Если бы такие могли отменить мир нажатием кнопки, то не сомневались бы ни секунды, чтобы сделать это. Ведь в одиночном самоубийстве не содержится особого удовлетворения. Не считая феномена «эйфории самоубийцы», там есть только страх, горечь или предваряющая депрессия, потом беспокойство по поводу выбора способа, и далее ничего. Однако нажатие кнопки и стирании популяции с лица Земли, и возможно, остановка самого ее вращения — вот работа, которая в случае успеха принесет и удовлетворение, и радость. Эта работа будет совершена во благо всех, даже тех, кто ничего не ведает о заговоре против человеческой расы внутри ее истерзанных сторон.{22}

Трагедия

Как мы все хорошо знаем, между людьми постоянно существуют серьезные разногласия в интересах и намерениях. Будь это не так, мы вполне могли бы уживаться, но подобного никогда не было, и вряд когда-либо произойдет. Ничто в нашей истории или характере не позволяет предположить, что мы когда-нибудь сумеем преодолеть наши различия, разрешения которых могут выражаться в спектре от добродушного обсуждения мнений до широкомасштабных военный действий за права собственности. Лишь некоторые предпочитают жить в относительном и кратковременном мире, а не в непрерывном гуле кровопролитной дисгармонии. Однако для большинства это не так, и миллиарды наших голосов тонут в едином вое — унисоне, который доведет до слез всякого, если он не святой или если его эго не умерло.

Общее предпочтение нашего вида это не общность, а различие. (Vive la différence. Vive la guerre. Да здравствует различие. Да здравствует война.)

Нас не сделали такими — вышло так, что такими мы забрели в кошмар бытия. Жизнь охотится на жизнь, как следует по Шопенгауэру и естественной истории. Тело одного организма становится ужином другому. Об этом поет главный персонаж мюзикла Стивена Сондхайма «Суини Тодд», обращаясь к своей напарнице по резне, миссис Ловетт, «Что это, слышите? Что там за звук? Отовсюду доносится хруст. Это люди сжирают друг друга» («For what’s the sound of the world out there? It’s man devouring man, my dear».) Полагать иначе означало бы лицемерить. Лишь различия имеют для нас значение. Все, что мы ищем в жизни, это разнообразие — бесконечное отвлечение внимания, которое могло бы удержать наше сознание в клетке. Что нам нужно, это неслыханное и неизведанное. Неслыханное, что мы слышим во вступлении к музыкальной трагедии Сондхайма, это скрип бритвы Суини Тодда, демона-парикмахера с Флит-стрит.

Чтобы немного развлечь себя, давайте предположим, что если бы не трагедия, человеческая раса исчезла бы давным-давно. Трагедия держит нас в тонусе и толкает в сторону будущего в парадоксальном поиске способа изгнания трагедии из нашей жизни. Как говорят мудрые марионетки: «Уж лучше пусть трагедия накроет нас с головой и закружит, чем жить без смысла».

Никто не знает об этом лучше, чем эстрадные продюсеры, сублимирующие мастеров импровизации, которые не способны выполнять свои «великие номера» без криков и рыданий, доносящихся из ямы, в которой гигантские трепещущие тени пытаются убежать от самих себя.

По велению автора, всякое действие и сцена в «Суини Тодде» взывает и питает трагедию, художественно выражаясь. Это педальный тон,[15] на фоне которого все прочие перипетии драмы — например, красота и любовь — выступают словно бы форшлагами,[16] как будто бы предлагающими что-то иное, чем трагедия, но в действительности являющимися лишь элементами отвратительных ужасов, разворачивающихся на сцене.

В то время как мюзикл Сондхайма вселяет в нас жалость и страх, в чем, по мнению Аристотеля, и должен состоять эффект трагической драмы, он не приносит нам в финале аристотелева очищения эмоций и катарсиса. С начальных сцен до самых титров трагедия Сондхайма представляет одну сплошную агонию жертв человеческого существования.

«Жил цирюльник со своей женой», начинает свой трагический рассказ Суини Тодд. Подобно множеству хорроров, словно черви выбирающихся из перегноя органической действительности, у «Суини Тодда» также есть история из прошлого в виде счастливой семьи и рождения новой жизни, в данном случае, девочки Джоанны. («Проснись, Джоанна, за окошком новый светлый день!», поет папочка Тодд.) Но новая жизнь лишь только перефразирует старую, когда потомство одной встречает другое. «Я слышу тебя, Джоанна/Я украду тебя, Джоанна», тихо напевает Энтони своей возлюбленной, вместе с которой составляет романтическую пару, предназначенную отбросить луч ложной надежды на закопчённую драматическую сцену.

Тем, кто не уснул во время представления, эти новые Адам и Ева очевидны как очередная заправка для мясорубки существования, такая же, какими были Бенджамин Баркер и его жена Люси, пострадавшие вследствие страсти, которой воспылал к супруге парикмахера судья Тёрпин, обманно приговоривший Баркера к длительному сроку австралийской каторги, тем самым устранив его с пути. Судья Тёрпин устроил в честь Люси прием, на котором изнасиловал ее, после чего Люси сошла с ума, и покончила с собой, приняв яд, оставив крошку-дочь на руках старого развратного юриста, который, вырастив Джоанну как свою собственного ребенка, теперь не в силах удержаться от сластолюбивых планов о том, как заполучить юную особу в постель путем неравного брака. Вернувшийся через десяток лет с каторги, Бенджамин мечтает воссоединиться со своей женой и дочерью. Увы, этому не суждено сбыться, и в результате появляется Суини Тодд, охваченный жаждой мести за все кошмары, учинённые ему и его жене, включая и похищение дочери. Трагедия разворачивается во всей красе по мере того, как Суини Тодд, в союзе с миссис Ловетт, не слишком разборчивой продавщицей мясных пирогов, принимается резать глотки, а его подельница перемалывать жертв во вкусную начинку на продажу в своей лавчонке.

Как муж и жена, воспитывающие дочку, Бенджамин и Люси стремительно вызывают скуку. Только будучи проведенными через череду жизненных инферно, они становятся способны утолить нашу жажду трагедии, этого мотива существования как масс, так и смертных, располагающихся выше обычного. Бенджамин и Люси пребывают в центральном круге ада, в то время как миссис Ловетт, судья Тёрпин, Тобиас Рагг концентрически излучают вокруг свою собственную судьбоносную тягу (к красоте, любви и т. п.), которая только приближает их к бритве парикмахера и пыхающей печи.

Так или иначе, все мы закончим начинкой в мясных пирогах миссис Ловетт. Говорили, что перед смертью английский романтический поэт Томас Ловелл Беддоус назвал себя «пищей, сгодной лишь для одного — червей». И хотя в современных цивилизованных странах мы не столь часто становимся пищей для червей, тем не менее подобная кончина по-прежнему представляется чертовски бесславной. Развлекательная трагедия выполняет критически важную функцию противовеса болтливой бессмысленности человеческого существования — лакированный шпон величия и стиля для покрытия забрызганной грязью никчемности, качество театрального мира, но не повседневности. Вот почему мы так зачарованы ужасами «Суини Тодда», и завидуем способностям, которыми обладает он, а мы нет. Его слова мудрости принадлежат философу, когда он поет: «Мы все заслуживаем смерти!», учитывая, что ни один из нас не в силах изменить содеянное. Суини Тодд увлечен своей миссией, чем редко могут похвалить те, кто сотворен из плоти и крови, а не из стихов и песен («Но работа ждет!/В кои-то веки я жив/и меня переполняет восторг!»). У него есть смелость и кураж исполнить то, что, как он верит, должно быть исполнено. «Месть затолкает в пекло нас», предупреждает он, на что миссис Ловетт отвечает: «Все мстят… но редко так как Суини». У Гран-Гиньоля,[17] спектакля кровопролития и безумной резни, физические возможности ограничены.

Однако мы, люди, способны достигать гораздо более пьянящих высот, чем просто усеивать все трупами. После убийств и людоедства в «Суини Тодде» мертвые выходят на бис, совершая очередное явление в мир, где правят не природные законы, а сверхъестественное, в наш мир. Мы общество живых мертвецов, нежити, наша работа не закончится никогда, и мы будем продолжать пожирать друг друга до тех пор, пока что-то не удосужится исполнить свой долг и истребит наши крысиные бега, или пока мы сами сознательно не наложим на себя руки. В прологе и финале болтающиеся на нитках марионетки поют: «Загляните на представление о Суини Тодде», посмотрите прекрасную трагическую историю, которая скрасит любой вечер.

Чем бы мы не старались представиться, расхаживая взад и вперед, вниз и вверх по этой земле, в конечном итоге мы просто мясо. У одного некогда могущественного племени каннибалов имелось слово для названия их излюбленной пищи. Это слово буквально означало: «говорящая еда». Да, большая часть пищи, которую мы поглотили в течении человеческой истории, не была говорящей. Эта пища издавала другие звуки, ужасные крики в процессе того, как превращалась на бойнях из мяса живого в мясо мертвое. Если бы нам довелось слышать эти звуки всякий раз, когда мы принимаемся за сытный обед, могли бы мы оставаться бездумными гоблинами, коими большинство из нас является сегодня? Сложно сказать… «Мясо мяса, но человеку нужно есть», говорит фермер Винсент (Рори Кэлхун) в кинофильме «Адский мотель» Motel Hell (1980). Для колбасного товару Фермер Винсент примет все твари по паре.

Свинина, говядина, иногда — козлятина — все они заходят в нас и выходят из нас. Это часть состояния бессмысленности, которую навязывает нам бытие. Но это не единственная бессмысленность, которую нам приходится переносить, расхаживая взад и вперед, вниз и вверх по этой земле. Еще есть бессмысленность природы. Бессмысленность Бога. Сколько бессмысленности мы готовы допустить в свои жизни? Есть ли для нас возможность избежать ее? Нет, такой возможности не существует. Мы обречены пребывать во всевозможной бессмысленности: в бессмысленности боли, бессмысленности ночных кошмаров, потогонного рабского труда, и во многих других бессмысленностях различного вида и масштаба из рода не несущих страдания. Бессмысленности подают нам на блюде, и мы вынуждены питаться ими, или представать перед бессмысленностью смерти.{23}

Возможно, что путем жадного пожирания худшей бессмысленности жизни, включая бессмысленность смерти, мы сумеем прогрызть путь к свету из всепоглощающей трагедии нас, как разумных существ. Профессор Никто хотел бы сообщить кое-что по этому поводу в своей лекции под названием «Сардоническая гармония». Здесь он берет тон неприкрытой язвительности, непривычный для хладнокровного и нравоучительного ученого самозванца. Однако это не причина для того, чтобы не выслушать его вздор еще раз.

Сочувствие к человеческому страданию, скромное чувство собственной непродолжительности, абсолютная вера в справедливость — все наши так называемые добродетели только тревожат нас и служат вовсе не для успокоения ужаса, а для его укрепления. При этом подобные качества являются наименее важными, наименее соответствующими жизни. Чаще всего эти качества становятся на пути людского возвышения в сумятице этого мира, давно нашедшего свой образ и с тех пор от него не отступающего. Мнимые утверждения жизни — все без исключения основанные на пропаганде Завтрашнего Дня: размножение, революция в самом широком смысле, благочестие в любой форме, которую вы можете назвать, — есть лишь утверждения наших желаний. По сути эти утверждения не утверждают ничего, кроме нашей склонности к мучению самих себя, нашей мании хранить безумную невинность перед лицом ужасающих фактов.

Путем сверхъестественного ужаса мы можем избежать, пусть ненадолго, кошмарной мести этого утверждения. Нас всех вырвали из небытия и перед окончательный забвением, на протяжении нескольких судорог, дали возможность открыть глаза и взглянуть на мир и протянувшуюся через него дорогу. Какой ужасный сценарий. Так для чего нам что-то утверждать, для чего плести жалкие истории о добродетели ужасной необходимости? Наша карта, это судьба дурака, достойная лишь осмеяния. И поскольку вокруг нет никого, кто мог бы посмеяться над нами, мы принимаем на себя эту роль. Так побалуйте себя жестокими удовольствиями, играми и притворством с самими собой, вкусите макабрианских радостей Вселенской Резни. В итоге вы сможете огласить горьким смехом какой-нибудь пыльный уголок нашей заплесневелой вселенной.

Сверхъестественный ужас во всех своих жутких проявлениях позволит читателю вкусить несовместимые с личным благополучием лакомства. Определенно, подобная практика не сможет найти всеобщую поддержку. Истинные макабристы редки, как поэты, и образуют тайное сообщество повсеместно повернувшихся спиной, с некоторыми филиалами отстранившихся с момента рождения. Но те, кому довелось услышать ароматы других миров, и отведать кухни противной стабильности существования, не смогут теперь удержаться от жути поданного им пиршества ужасов. Такие будут бродить в лунном свете, пожирая глазами двери склепов, и выжидая удобную возможность вломиться и увидеть все своими глазами.

Потому позвольте нам с этих пор говорить парадоксом: «Нас так долго насильно питали останками тысяч кладбищ, что вот теперь мы, макабристы, дождавшись жуткой расплаты, во спасение от ужасов добровольно поглощаем могильный страх… и находим его по вкусу».

КУЛЬТ УХМЫЛЯЮЩИХСЯ МУЧЕНИКОВ

В законе

Несомненно, одним из величайших недостатков сознания — по причине которого сознание можно считать матерью всех ужасов — является то, что сознание усугубляет необходимые страдания и создает излишние страдания, такие как страх смерти. Не имея необходимого для того, чтобы прожить свою жизнь (вспомните Глорию Битти), нестерпимо страдающие учатся скрывать свои страдания, как необходимые, так и излишние, поскольку мир приводится в движение не именем боли, а именем счастья, вне зависимости от того, переживается ли это счастье искренне, или является маской самого черного уныния. Всякий смышленый раб знает, что ему следует быть веселым и услужливым в присутствии хозяина. Те, кто восседает в верховных офисах земли в курсе, что врата счастья должны быть открыты для болтливых ветров в сторону простого народа, которому нужно постоянно осознавать, что все в порядке, и даже если не в порядке, то будет в порядке скоро. Планируете ли вы управлять своими ближними, или лишь продвигаться среди них, делать это следует с небрежным оптимизмом.

В одной из глав «Мир как воля и представление» Шопенгауэр, рассуждая о том, что только боль реальна, в то время как наслаждения иллюзорны, в частности отмечает: «Впрочем, не могу здесь удержаться от заявления, что оптимизм, если только он не бездумная болтовня тех, у кого за плоскими лбами нет ничего, кроме слов, представляется мне не просто абсурдным, но и поистине бессовестным воззрением, горькой насмешкой над невыразимыми страданиями человечества.» (выделено Шопенгауэром).

Те, кто не полностью разделяют мнение Шопенгауэра об оптимизме, тем не менее могут получить некоторое представление о том, что он говорит, если взглянут в сторону плюющихся слюной демагогов, проповедующих ложь восхищенной аудитории. В подобных случаях оптимизм проявляет себя настолько бурно, что даже те, кто обычно предпочитает наложение на себя оптимистического заклятия, начнут испытывать тошноту, переживая ощущение потусторонней зловещести, сопровождающей вращение шестерен мировой машины. Мы помним о том, что «потусторонняя зловещесть» есть моральная оценка у тех, кто задумывается о подобных инсценировках. Те же, кто не обеспокоен подобными размышлениями, склонны облаивать подобные моральные оценки, по мере того как жуткое клоунское лицо оптимизма освещает небеса для того, чтобы наилучшим образом пользовать тела и сознания искромсываемых внизу.

Существуя в лучшем или худшем из возможных миров, большинство людей не может позволить себе размышлять слишком напряженно, не важно кем они являются, зловещими оптимистами, или нет. Подобные могут быть обеспокоены только одним, а именно тем, что для полагающих, что быть живым — это хорошо, есть единственное, о чем стоит беспокоиться — о том, чтобы чувствовать себя именно хорошо или как можно лучше, чтобы это «чувствовать себя хорошо» не означало для данного индивидуума в данный момент времени. Если вас кто-то спросит, чем вы заняты, вы можете ответить: «Я забиваю гвоздь», или: «Я занимаюсь поисками абсолютной истины». Но действительным ответом будет: «Я пытаюсь чувствовать себя так хорошо, как это только возможно». Конечно, для вас может настать трудный период, в котором наилучшее из ваших ощущений будет не столь хорошо, или даже очень плохо. Встречаются ситуации, в которых альтернатива, или осознаваемая альтернатива, сводится к «чувствовать себя хуже». Ergo (следовательно), вы все равно продолжаете стараться чувствовать себя так хорошо, как это только возможно, хотя, скорее всего, вы и не видите эти периоды таким образом, отмечая их как время, когда вы чувствовали себя не так хорошо, до тех пор, пока вы снова не начинаете чувствовать себя хорошо, в предпочитаемом для вас смысле. Результатом эволюции стало то, что мы обладаем «негативным уклоном» («negativity bias»), сдерживающим в нас те ощущения, которые при их переживании воспринимаются как безусловно позитивные.

В соответствии с одной из гипотез эволюционной психологии, развитие приятных ощущений и эмоций происходило по причине их приспособляемости.{24}

Например: В древние века кульминационное освобождение от напряжения плотского желания было единственным катализатором для размножения и выживаемости нашего вида, не смотря на то что связь между этими двумя явлениями до конца не установлена. В последующий за этим период развития языка началось всеобщее восхваление плотских удовольствий, в то время как лишь очень немногие отдавали должное биологической тяге, являющейся двигателем плоти, подобно тому, как все хвалят вкусную еду, но никто не хвалит голод, благодаря которому еда становится такой вкусной.

Очевидна аналогия между этими и подобными удовольствиями, так же приводящимися в действие желаниями, например — наркозависимостью. Освобождение от желаний само по себе является удовольствием.

Однако, зная о безжалостных путях природы, будет ли кто-нибудь потрясен тем, что при помощи мутаций природа ограничила глубину наших удовольствий и предел их длительности, не говоря уже о предпочтительности боли, как основной побуждающей силы нашего поведения?{25}

Если бы человеческие удовольствия не имели предела и не были ограничены во времени, мы ни за что не стали бы утруждать себя делами не приносящими удовольствия, такими как, например, заработок для собственного существования. В результате мы бы просто не выжили. Тем же самым образом, если когда-либо общественное сознание начнет беспокоиться по поводу установленной для нас природой ограниченности удовольствий, а также отсутствием подобного ограничения для боли, мы легко можем выбросить из наших жизней мандат на выживание, сместившись в стратосферическую область горьких негодований.

После этого мы перестанем размножаться. Наш вид никогда не станет вопиять в небеса: «Всех удовольствий этого мира недостаточно для нас!»

По сути дела, удовольствий этого мира вполне достаточно, чтобы заставить нас подобно быкам тянуть повозку со стоящими внутри собственными телятами, которым тоже в свою очередь предстоит впрячься в ярмо. Тем не менее, как неординарно развивающиеся создания, мы можем постулировать, что ситуация не всегда будет оставаться подобной. «Наступит время», говорим мы себе, «когда мы изменим и перестроим этот мир, в котором сегодня обречены метаться между долгим долгом и кратким наслаждением, и будем жить в нем только для собственного удовольствия». Эта мошенническая вера в продолжительные возвышенные удовольствия так же обманчива, как и адаптивна. Впечатление такое, что природа, создавая нас, не дала нам возможности переживать удовольствия слишком глубоко и долго, но лишь достаточно, чтобы не дать нам повода жаловаться на то, что мы не испытываем удовольствия все время.

В мире всеобщей круглосуточной занятости на жалобах далеко не уедешь. Если кто-то спросит у тебя как дела, тебе лучше ответить: «Не могу жаловаться». Поскольку если ты начнешь жаловаться, люди перестанут интересоваться твоими делами. Жалобы не помогут тебе оказывать влияние на людей или добиваться успеха. Ты можешь жаловаться своему терапевту или психиатру, потому что этим людям платят за то, чтобы они выслушивали жалобы. Но своему начальнику или другу, если у тебя таковой имеется, жаловаться не стоит. Потому что иначе ты скоро потеряешь работу, или полетишь по социальной лестнице кувырком. И тогда ты останешься один на один со своими жалобами, и не будет никого, кто мог бы тебя выслушать.

Возможно, что после этого ты наконец уразумеешь посыл: Даже если ты не испытываешь достаточно приятных ощущений в течении достаточно продолжительного времени, тебе следует вести себя, словно это не так. Таким станет твой путь к переживанию приятных ощущений в течении продолжительного времени, и избавлению от привычки жаловаться на недостаток позитива, что тебе подтвердит любая книжка по самосовершенствованию. А если тебе не удастся улучшить себя, то кто-то будет должен за это ответить. И этот кто-то, конечно же, ты. Это так и только так, иначе ты просто пессимист или депрессивный тип. И если вдруг ко всему прочему ты делаешь вывод о том, что жизнь, это состояние нежелательное или бессмысленное — то, пожалуйста, лучше не трать наше время со своей чепухой. Мы мчим на всех парах в будущее, и философское уныние или эмоциональная слабость не смогут воспрепятствовать нашему прогрессу. Если ты неспособен сообщить нечто позитивное, или по крайне мере уклончивое, лучше держи это при себе. Пессимисты или депрессивные типы не должны заявляться на позиции в предприятии жизни. У тебя есть две возможности выбора: начать думать так, как того ждут от тебя Бог и общество, или быть проклятым всеми. Это решение твое и только твое, потому что ты свободный агент, который может присоединиться к сфабрикованному картонному миру, или упрямо продолжать настаивать… на чем? Неужели ты думаешь, что мы станем привечать таких как ты негативных мыслителей, или переосмысливать свой мир и его бизнес-план производственного процесса? Предлагаешь нам начать все заново? Говоришь, что мы должны уничтожить себя? Пойми, это нереально. Мы стараемся как можно лучше управляться с инструментами, которые вручили нам в руки. В конце концов мы просто люди, что ты хочешь от нас? Пусть наш мир, вероятно, существует не в согласии с природой, однако этот мир создан органично нашим сознанием, вознесшим нас на высший уровень Творения. Все просто стали жить по своему усмотрению, и нет никаких признаков того, что в скором времени это прекратиться. Нет возможности повернуть назад и начать все заново. Никто не собирается обсуждать и согласовывать правила путем голосования. И никакому меланхолику не очернить своим нытьем нашу дружную катастрофу. Ведь вселенная была создана Творцом, черт побери. Мы живем в стране, которую любим, и наша страна любит нас. У нас есть друзья, и есть семьи, ради которых жизнь стоит того чтобы ее прожить. Ведь мы как никак личности, кто-то, а не просто банда никто без имен, номеров, и планов на пенсию. И ничто из этого, ни сегодня, ни в будущем, не отменить мыслепреступнику, с его сомнениями в том, что наш мир не суперпуперотличен. Возможно, наши жизни не лишены недостатков — что лишает нас лучшего будущего, к которому мы могли бы стремиться — но если эта головоломка подходит нам, то подойдет тебе. Потому, если ты не в силах перестроить свой разум, тебе лучше уйти. Хотя места в этом мире тебе не найти, и не найти здесь друзей и знакомых. Вокруг тебя будет простираться только один и тот же старый добрый мир, наш мир. Потому, улыбайся, или вали. Тебе не заставить нас отказаться от мечты. Тебе не заставить нас проснуться от нашего сна. И мы не противоречивые существа, чье дальнейшее существование только усугубляет внутренние мутации, живые воплощения искаженной логики парадокса. Подобные мнения не пропагандируются среди нас институтами, или государственными авторитетами, или самой примитивной возней человечества. Поэтому оставайся в строю, какие бы мысли не вошли в твою химически разбалансированную голову, ибо они неверны, неприемлемы, иначе, каким бы пренебрежительным словом мы не заклеймили тебя, ты навсегда останешься для нас лишь «одним из этих людей». Поэтому советуем тебе, научись притворяться что тебе хорошо, и хорошо уже довольно давно, и перестать жаловаться, и снова встань в строй. И если ты не силен как Самсон — убийца филистимлян и бессмысленный самоубийца — то напейся в стельку, а потом вернись в колесо. Держи домашнюю аптечку и бар всегда полными, как все мы. Загляни к нам на вечеринку. Пессимисты и депрессивные типы не приглашаются. Считаешь нас идиотами? Мы в курсе всех твоих жалоб. Разница в том, что нам хорошо уже достаточно долго, и нам не на что жаловать. Потому, держи порох сухим и не думай. Наш девиз: «Да здравствует Заговор, нет Сознанию!»

Без иллюзий

Будучи антагонистом любых мрачных идей, человечество научилось проглатывать все возрастающее разочарование и крушение иллюзий, и усваивать все это без какого-либо вреда для своего организма. Путем управления собой через сознательное самовнушение, или любыми другими способами, библейское Сотворение и прочие легенды о зарождении мира без особых затруднений сводятся к мистическим предшественникам Большого Взрыва и Первичного бульона. Пантеон за пантеоном низводится до уровня «вещей, в которые люди когда-то верили». Мольбы к Божественному бормочут теперь только в палатках нетрадиционных врачевателей или в умах отчаявшихся.

Единственное ограничение разочарованию заключается в следующем: оно должно приближаться так медленно, чтобы почти никто не смог заметить его движения. Всякий, кого застанут за попыткой ускорить приход разочарования и крушения иллюзий, получит выговор и приказ убраться в угол и помалкивать, конечно, если речь идет о свободных странах, где Церковь или Государство уже лишены права убивать и подвергать пыткам инакомыслящих. Это признак прогресса, скажут некоторые. Однако продолжающееся страдание умов вероотступников должно остановить нас от преждевременного самовосхваления. Скорость, с которой наш вид склонен двигаться к крушению собственных иллюзий, по медлительности сравнима с геологическими процессами, и человечество может быть уверено в неизбежности своей смерти по естественным причинам или «Божьей воле» достаточно долго, прежде чем сможет воскликнуть единым духом: «Пора положить конец этой ошибке сознательной жизни. Не стоит более продолжать это, втягивая невинных нерожденных».

В «Последнем Мессии» Цапффе предположил, что с течением поколений средства, используемые человечеством для сокрытия крушения иллюзий от самого себя, станут все более изощренными и лукавыми: все более бездумной и обманчивой станет изоляция человечества от реальности существования; все более ошеломляющим и неуклюжим отвлечение от ужасающего и кошмарного; все более тяжеловесным и сумасбродным заякоривание в несуществующем; и все более бессердечным, самонадеянным и оторванным от жизни станет сублимация в искусстве. Подобные события не делают нас более парадоксальными в нашем бытии, но могут сделать проявления нашей парадоксальной природы менее эффективными и уловимыми. Выражаясь в терминах своего и нашего времени, Цапффе в «Последнем Мессии» он пишет о том, что человек становится все более «духовно несостоятельным».

Отсутствие естественной (биологически) духовной активности видно, например, в растущем обращении к отвлечению (развлечениям, спорту, радио, «ритмам времени»). Условия для анкеровок не столь благоприятные — все унаследованные коллективные системы анкеровок проколоты критикой, отвращением, спутанностью и трещат по швам («мертвый груз»). Коммунизм и психоанализ, хотя и несравнимы (коммунизм имеет духовное измерение), но оба пытаются оживить старое бегство; применяют насилие и лукавство, чтобы сделать людей биологически подходящими для критического переизбытка осознания. Идея, в любом случае, довольно логична. Но тоже не может быть конечным решением. Хотя осознанная дегенерация к более жизнеспособному может сохранить вид на какое-то время, она по сути своей не поможет найти покоя в мире…

Если мы продолжим эти соображения до печального конца, вывод будет несомненным. Пока человечество безрассудно пребывает в роковой иллюзии биологического триумфа, ничего существенного не изменится. Пока численность сохраняется, и духовная атмосфера сгущается, техники защиты должны постоянно принимать все более жестокий характер.

Цапффе не пытается быть визионером или пророком, но спокойно анализируется приближение катастрофы, и его пессимизм есть ничто иное, как приземленный.

Давление

Родившийся в Румынии французский писатель Э. М. Чоран полагал среди своих наивысших достижений то, что он сумел бросить курить, а так же, что не стал отцом. В записках Чорана нигде ни словом не упоминается о том, что соблазнительная мысль об отцовстве когда-либо посещала его. Его строки высмеивают тех, чья плодовитость раздула мир, который он предпочел бы видеть в огне. Чоран, маэстро пессимизма, опубликовал несколько томов философских эссе и афоризмов, неустанно разоблачая то, что он полагал непростительной лживостью Творения. Каждая из обширной коллекции мыслей, составляющих работы Чорана и охотно цитируемых другими авторами, могла бы послужить кратким подтверждением его убежденности в том, что человеческое существование было ошибочным выбором вселенной. «Жизнь», писал он, «есть восстание внутри неорганики, трагический рывок из инертности — одухотворение материи, и, что необходимо отметить особо, разрушаемой страданием». Конечно, это лишь мнение Чорана.

Те, кто чувствует, что обладает свободой воли, иначе говоря — все люди — так же чувствуют, что имеют право обладать собственным мнением обо всем что им заблагорассудится, и по любому поводу, с которым им доведется столкнутся. Такие подобны «верующим во все что угодно», уже упоминаемым здесь, обладающим мнением обо всем, что им кажется истинным. Как нам известно, во все времена важнейшим является мнение о том, что у людей наличествует явная и очевидная причина продолжать существование своей разновидности. Это мнение настолько доминирующе, что обычно рассматривается уже не как мнение, а как факт. В «Жестокость разума: эссе о трагедии и ценности» (2006), George W. Harris выражает это мнение более ясно: «В то время как мы должны признать… что существование людей и животных само по себе трагично, тем не менее еще большей трагедией было бы прекращение этого существования. Мы чувствуем, что нечто окажется безвозвратно потерянным после этого прекращения, и не можем воспринимать подобное чувство иначе, как трагическое». То, что по сравнению с продолжением страдания всех животных и людей, прекращение этого страдания представляется большей трагедией, выдается за непреложный факт. В предположении что «нечто окажется безвозвратно потерянным после этого прекращения», «нечто» так же принимается как данность, в соответствии с которой лучше продолжать, чем ею пренебречь. То, что подобное прекращение существования порождает в нас чувство трагического, к которому нам как-то нужно относиться — это также только частное мнение Харриса, которое он позже, с обезоруживающей искренностью, проецирует на тех, кому посчастливилось жить жизнью, по их мнению, стоящей того, чтобы ее прожить; противоположная альтернатива, которую он именует «апокалиптический вариант», так же принимается как должное.

Нет ничего, чтобы окончательно подтверждало мнение, что человечество должно продолжать свое существование, как нет ничего, чтобы окончательно подтверждало мнение, что человечество должно свое существование прекратить. Вместо универсальных и убедительных доводов по данному вопросу или просто здравого смысла, наличествует давление.

Таким образом, люди, которые придерживаются мнения о том, что человеческая раса должна быть стерта, подвергаются негативному давлению практически всех других людей, пытающихся принудить первых признать свое мнение ошибочным. Повсеместно считается, что идеи антинатализма не имеют ценности в нашем мире, и антинаталисты прекрасно осознают этот факт. В противоположность этому, пронаталисты совершенно не осознают того, что их положительное мнение о продолжении рода человеческого так же не имеет никакой ценности.

Мнение: Стремление к продолжению рода не имеет никакой ценности. Для пронаталистов дети есть самоцель окончания существования, и эта самоцель не имеет никакой ценности. Дети являются финалом существования существующих людей, условием автоматической предубежденности к факту благоприятности существования. Пусть подобные люди полагают, что быть живым — это хорошо, они ничего не потеряют, если попытаются подумать о том, почему в некоторых особых случаях лучшим является несуществование. Эти люди просто молча надеются, что их дети не окажутся в списках особых случаев, ради блага родителей и блага потомства. Для оправдания ценности появления ребенка в настоящем, требуется доказать, что ребенок будет представлять ценность и смысл в будущем, что не представляется возможным ни в какой ситуации, как минимум в отношении того, что пока что еще не существует. Конечно, тут можно возразить, заявив, что ребенок есть ценность и цель сам по себе, и хорош хотя бы поэтому. Подобная точка зрения может отстаиваться до тех пор, пока данный ребенок не состарится и не умрет, или смертельно заболеет, или угодит в дорожную аварию со смертельным исходом. После этого станет невозможным утверждать, что данный финал и являлся той ценностью, которая была хороша сама по себе. Утверждать наверняка можно только одно — что однажды ребенок, девочка или мальчик, подойдет к своему концу, концу самому по себе, который, как обычно об этом говорят, «всегда к лучшему».

Вместо аргументации «за» или «против» на потенциальных производителей оказывается давление с целью формирования у них мнения о существовании множества ценностных стимулов для производства все большего количества нашего вида. Оказываемое давление биологически невыносимо и имеет вид положительного мнения людей, желающих видеть других подобно им одинаково полагающими, что мнение о ценности все большего производства нашего вида является истинным. Некоторые могу оказывать противодействие подобному давлению, и даже могут получать одобрение своим действиям, если плод их союза предположительно может оказаться дефектным.

Среди наименее ценных стимулов к размножению находятся мечты родителей о продолжении рода — эгоистичный импульс отправить собственных эмиссаров в будущее, которые будут способны удостоверить, что их создатели некогда жили и продолжают жить по сию пору, пусть только в виде фотографий или домашних фильмов. Стремлением к еще менее ценностно осмысленным стимулам к размножению является порой неодолимая страсть гордиться своими детьми как потребительскими товарами, безделушками или заколками для галстука, личными аксессуарами, которые можно демонстрировать всему городу. Однако лидирующим среди инструментов давления к размножению является следующий: для формальной интеграции человека в общество, он должен принести обществу кровавую жертву. Как заявляет в своей книге «Лучше не быть (О вреде рождения)» Дэвид Бенатар, у всех родителей руки по локоть в крови, с моральной и этической точек зрения.

Естественно, что средняя пара родителей в состоянии воспринимать не слишком предосудительные, но все же не столь вопиюще лишенные ценности стимулы к размножению. Среди подобных стимулов можно отметить неуклонный ход биологических часов; надежду вкусить легендарные радости родительской доли; желание упрочить отношения с партнером; желание порадовать своих родителей внуками; желание получить страховку, которую потомки скорее всего готовы будут оплатить своим родителям, когда те окажутся у них на содержании; неприятное ощущение вины по причине эгоизма от неисполнения своей роли и долга как человеческого существа; и смущение от патетики, которая обычно направлена на бездетных.{26}

Вот некоторые из очевидно лишенных ценности мотивов тех, кто оплодотворяет будущее. Все эти мотивы в том или ином смысле являются оказанием давления. Это давление оказывается на людей в течении всей их жизни, и вопиет к освобождению, точно так же как наши внутренности вопиют к освобождению от нарастающего дискомфорта фекальных масс. Есть ли среди нас такие, кто был бы доволен нарастающим дискомфортом фекалий? Поэтому для освобождения от этого давления мы приводим в действие кишечник. Аналогично, очень немногие заводят садик при домике потому, что не могут противиться давлению побуждения не заводить себя садик. Однако есть и такие, кто не в силах противиться нарастающему внутри них побуждению совершить убийство, либо знакомого им человека, либо совершенно незнакомого прохожего. Таким примеров много.

Вся наша жизнь есть освобождение от внутреннего давления, путем, метафорически выражаясь, движения кишечника. Освобождаясь от давления, мы получаем более или менее важные последствия в схемах жизни.

Но причиной всегда является нарастание давления в кишечнике, того или иного вида. В определенном возрасте детей поощряют опорожнять кишечник в принятой манере. В последствии, поощрять других людей за подобные достижения полагается неуместным и освобождение кишечника становится частным делом, хотя мы и продолжаем поощрять самих себя за это. Тем не менее давление продолжает оказывать влияние на нашу жизнь, включая давление, стимулирующее иметь общепринятое мнение, и надлежащее освобождение от подобного важного внутреннего дискомфорта нередко сопровождается поощрениями, поздравлениями, и различными видами ликующих возгласов.

Ничем не отличаясь от других видов на нашей планете, человеческая раса процветает при малейшей к тому возможности, несмотря на отсутствие для этого явных ценностных оснований. Тем не менее, мы не можем рассчитывать на то, что по прошествии сотен или тысяч лет сможем достигнуть хотя бы приблизительного бессмертия, что избавило бы нас от функции слуг собственного вида, чей основной интерес состоит в том, чтобы выживать и размножаться. Давайте также представим, что на этой далекой стадии человеческой эволюции мы полностью осознаем все материальные аспекты вселенной — ее начало, конец, и полностью процесс функционирования. После достижения подобных интеллектуальных высот, нам останется лишь оградить свое сознание от единственного вопроса, на который не может быть получен положительный ответ ни в материалистических, ни в метафизических терминах. Этот вопрос принимает разные формы. Мы уже исследовали одну из форм этого вопроса: «Каков смысл существования?» Герман Тённессен, в своем эссе «Счастье для свиней: философия против психотерапии» (Journal of Existentialism, 1967), приводит иную форму этого вопроса: «О чем все это?» Далее Тённессен объясняет контекст и важность этого вопроса.

Дмитрий (в Братьях Карамазовых) чувствует, что несмотря на то, что этот вопрос кажется абсурдным и бессмысленным, тем не менее он должен задать его, и задать именно так. Сократ рассуждал о том, что неизученной жизнью Человеку не стоит и жить. (Апология Сократа, 38а). Аристотель видел «должную» цель и «должный» предел Человека в правильном осуществлении тех способностей, которые являются уникально человеческими. Общеизвестно, что люди, в отличии от других живых организмов, не оснащены встроенными механизмами автоматического обеспечения своего существования. Человек немедленно погибнет, если он будет реагировать на свое окружение исключительно с точки зрения формы поведения не воспитанной обществом, а биологически унаследованной.

Для того чтобы выжить, человек должен понимать, как действуют различные окружающие его объекты, а, так же, как действует он сам. И место, которое человек занимает в существующей схеме органического творения, подразумевает последовательность операций, при помощи которых он учится использовать свои интеллектуальные способности для открытия такого понимания. По этой причине наиболее человеческим чем любое другое человеческое стремление, является желание узнать о Человеческой цели — или бесцельности, или вреде — во Вселенной, а так же о возможном месте человека и его значении в широчайшем возможном охвате космического устройства. Иными словами, это попытка ответить на вопросы, или, по крайней мере, сформулировать вопросы, любые вопросы, возникающие из предсмертного стона онтологического отчаяния: «О чем все это?» Подобный вопрос зачастую оказывался биологически опасным или даже смертельным для Человека. Интеллектуальная честность и высокие духовные устремления человека к порядку и смыслу ведут его к отвращению к жизни и, как это выразил один экзистенциалист: «Ответу „нет“ дикому, пошлому, гротескному и отвратительному карнавалу на кладбище мира».

Цитата в конце этой выдержки об эссе Тённессена взята из работы Цапффе «О трагическом». Тённессен верил, что «интеллектуальная честность» должна привести «к онтологическому отчаянию», при этом его предпочтением было прожить героическую жизнь с чистыми глазами пессимистического отчаяния — в стиле экзистенциального образа Мигеля де Унамуно, Альбера Камю, William Brashear, Joshua Foa Dienstag, и других — вместо того, чтобы валяться в счастье самообмана человеческих свиней. В принципе представляется возможным провести моральное разграничение между путями отчаянных и путем свиней; но по сути никакой разницы тут нет. И то и другое, есть пачкающее выживание в ЗЛОВЕЩЕ БЕССМЫСЛЕННОМ мире. А выживание для свиней.

Попросим Профессора Никто рассказать о причинах, приближающим наши жизни к своим пределам. Как обычно не чураясь жесткости, вот что говорит он по данному поводу в «Пессимизм и Сверхъестественный ужас — лекция вторая».

Мертвые тела — ночные ходоки, живые тела, внезапно одержимые новыми хозяевами и убийственной тягой, тела без разумной формы, тела, существующие по противоестественным законам, в соответствии с которыми ими осуществляются дикие пытки и убийства — вот некоторые примеры логики сверхъестественного ужаса.

Подобную логику можно найти в страхе, потому что единственным принципом этой логики является: «Существование равносильно ночному кошмару». Бессмысленно все, если только это не сон. Но если это и есть наша реальность, то это полное и окончательное ее фиаско. Вот еще несколько примеров: доверчивые души, заставшие ночь в дурном расположении и заплатившие дорогую цену; души, постучавшиеся не в ту дверь, увидевшие то, что видеть были не должны, и страдающие от последствий, души, решившиеся пройти по незнакомой улице и исчезнувшие навсегда.

То, что мы все заслуживаем ужасного наказания, так же необъяснимо и загадочно, как и неоспоримо. Соучастие, пусть даже непреднамеренное, в бессмысленности нереальности, является достаточной причиной для сурового наказания. Но мы хорошо обучены принимать «порядок» несуществующего мира, и даже не думаем бунтовать. Да и как можем мы бунтовать там, где боль и удовольствие заключили против нас продажный союз, а рай и ад являются двумя департаментами одно и той же чудовищной бюрократии? Между этими полюсами существует все, что мы знаем или способны узнать.

Невозможно даже представить утопию, земную или иную, которая смогла бы выдержать самую скромную критику. Нам следует помнить, что мы живем на обращающейся вокруг себя планете. После этого ничего не должно нас удивлять.

Тем не менее, в редких случаях мы преодолеваем пассивность безнадежности и предъявляем мятежные требования жить в реальном мире, который, по крайней мере, эпизодически упорядочивается в нашу пользу. Хотя, возможно, это лишь проделки некого демона, вводящего нас в подобное праздное неповиновение, еще более усугубляющее наше погружение в нереальность. В конце концов разве не удивительно, что нам дозволено быть одновременно и свидетелями, и жертвами могильной помпезности расточительной траты живой плоти? Единственная реальность, из всего что мы знаем, это ужас.

Ужас реален настолько, что мы не можем быть даже уверены в том, что ужас не может существовать без нас. Да, ужасу необходимы наше сознание и наше воображение, однако ужас не спрашивает нашего разрешения чтобы ими воспользоваться. Ужас действует независимо.

И этот порождающий онтологический хаос ужас есть мерзкая пена, на которой колышутся наши жизни. Потому нам не остается ничего, кроме того, чтобы признать: наш ужас реальнее нас самих.

АУТОПСИЯ МАРИОНЕТОК:

АНАТОМИЯ СВЕРХЕСТЕСТВЕННОГО

Атмосфера

Миллиарды лет должны были пройти после образования Земли, прежде чем ее атмосфера стала … атмосферной. Данный переход смог случиться только после дебютного выхода на сцену сознания — матери всех ужасов и связующей атмосферной среды. В наших телах, увязших в нечистотах этого мира, появилось новое качество, спровоцировавшее зарождение других миров, невидимых онтологий, просочившихся в явления. С этого момента мы стали способны ощущать присутствие вещей, недоступных нашим физическим чувствам. Сфера наших страхов расширялась по мере дальнейшего развития сознания. Под прикрытием атмосферы, казалось, вырастала другая сторона царства того, что мы знаем, или думаем, что знаем.

Глядя на тени в лунном свете и слыша шелест листьев на ветру, наши предки наделяли эти знаки и звуки опасным воображаемым смыслом. Сформировавшаяся в конце концов атмосфера предвещала ужас, но и использовала ужас как свою питательную среду. Литература ужасов не стала бы возможной без такого альянса.

По мере того как зрели и множились жанры литературы ужасов, параллельно происходило углубление качества их атмосферы, по преимуществу среди величайших имен авторов этого жанра. Для подобных авторов атмосфера их произведений так же уникальна, как подпись или отпечатки пальцев. Это легко узнаваемый маркер определенного типа сознания, вырастающего из смеси эмоций, чувств, воспоминаний, и тому подобного, всего того, что создает личность и предопределяет то, что эта личность сможет выразить, став художником. Так Лавкрафт в 1935 году писал по этому поводу Кэтрин Л. Мур, рассуждая о сущности страшных историй:

Если рассказ претендует быть подлинным искусством, он должен в первую очередь выполнять кристаллизацию символов определенного человеческого настроения— но не путем перечисления некой цепочки событий, поскольку вовлеченные «события», как правило, вымышленные и невозможные. Такие события должны выступать некой вторичностью — первой же должна идти атмосфера. Все подлинное искусство должно быть определенным образом связано с истиной, и в случае искусства ужасов акцент следует направлять на единственный фактор, представляющий собой истину — и это, конечно же, не события (!!!), а настроение напряженной и бесплодной человеческой устремленности, типично характеризуемой притворным ниспровержением космических законов, и притворным же превосхождением возможностей человеческого опыта. (выделено Лавкрафтом)

Произведения, в которых Лавкрафт наиболее успешно воплотил свои теории атмосферы, стали парадигматическими образцами литературы сверхъестественных ужасов. И тем не менее Лавкрафт считал неудачей свои усилия изложить на бумаге то, что творилось у него в голове, и до конца своих дней бился над идеей воплощения того, что не пытался сделать до него ни один писатель в стиле ужасов: обнажить свое сознание в виде доступного другим артефакта. Отметив важность атмосферы, тем самым Лавкрафт открыл направление исследования этого фактора в литературе ужасов, и, говоря шире, оценке значимости жанра ужасов в целом. В то время как личной целью Лавкрафта было использование атмосферы для усиления переживания ощущения ниспровержения космических законов и превосхождения человеческого опыта, вместе с тем он задал общую цель атмосферы литературы ужасов: необходимо задать степень плотности (настроение) воображаемого мира, в котором мы как минимум попытаемся притвориться, что можем убежать от своей обычной человечности, и войти в пространство где человеческому нет места, и где всякое человеческое обречено на смерть от своей собственной природы, будь то с рыданиями, или пронзительными криками, или в состоянии благоговейной завороженности пред ужасом существования. Здесь заключен парадокс использования ужасов как способа экскапического бегства.

Секрет атмосферы сверхъестественного ужаса — в простоте. Об этом уже говорилось в первом абзаце этой главы, а здесь мы повторим это в категорической форме: Атмосфера возникает из ситуации зловещего ужаса, находящейся за пределами того, что ощущают наши чувства, и того, что способен целиком постигнуть наш разум. Это отличительный мотив пессимизма, созданный Шопенгауэром — о том, что за занавесью жизни скрывается что-то жуткое, способное погрузить наш мир в кошмар. Это нечто, ситуация зловещего ужаса за пределами того, что ощущают наши чувства, и того, что способен целиком постигнуть наш разум, уже обсуждалось ранее в связи с рассказом Блэквуда «Ивы». Блэквуд был крайне осторожен с тем, чтобы не разогнать и не разрушить объяснениями и деталями созданную им атмосферу. Лавкрафт очень любил этот рассказ за его воссоздание чувства «неизъяснимого безымянного присутствия», остающегося неизъяснимым и безымянными, и тем не менее могущественным. Сам Лавкрафт редко следовал подобному правилу, что в частности ясно видно в его последних рассказах. В отличии от Блэквуда в «Ивах», в своих произведениях, таких как «Ужаса Данвича» и «Хребты Безумия», Лавкрафт детально описывает и называет то чудовищное, что лежит в основе сюжета. Тем не менее, в произведениях Лавкрафта всегда присутствуют беспрецедентные образы и идеи, сопровождающие читателя и внушающие ощущение присутствия неведомых ужасов, во много раз превосходящих описанные.

С точки зрения атмосферы, начало литературы ужасов может быть проведено от романов Анны Радклиф, содержащих достаточно ощутимо визионерских настроений, создающих атмосферу ее сюжетам дамских bodice-ripper.[18]

Гений Радклиф, необычайно яркий для конца 18 века, умел использовать описание природных живописных ландшафтов для создания эстетики неясного, но отчетливого ужаса. Ее произведения известны описаниями высоких недоступных гор, широких глубоких лощин и мрачных сумерек. Далее мы приводим картину подобного ландшафта, представшего глазам Эмилии Сент Обер, героини одного из наиболее известных романов Радклиф, «Удольфские тайны» (1794). В этой сцене, Монтони, отрицательный персонаж, везет Эмилию и ее опекуншу в свой замок. (Просим отнестись с терпением к паре следующих длинных цитат из романа Радклиф, к котором писательница живописует читателям фантастические, отличающиеся некой мистической таинственностью сцены, открывающиеся пассажиркам экипажа).

К вечеру дорога стала спускаться в глубокую лощину. Ее обступали горы, щетинистые кручи которых казались почти недоступными. На востоке открывалась расщелина и оттуда виднелись Апеннины во всей их мрачной неприступности: длинная перспектива вершин, громоздящихся одна над другой, с хребтами, поросшими соснами, представляла величественную картину, поразившую Эмилию. Солнце садилось за вершины гор, по которым они спускались, и они бросали длинные тени в долину; косые лучи солнца, прорываясь сквозь щель в скале, озаряли желтым сиянием макушки леса на противолежащих крутизнах и со всей силой ударяли в башни и зубцы замка, простиравшего свои стены по самому краю утеса. Величественность этих ярко освещенных зданий еще усиливалась резкой тенью, сгустившейся внизу долины.

— Вот Удольфо! — промолвил Монтони.

Он заговорил в первый раз после нескольких часов молчания.

Первый взгляд Эмилии на замок Удольфо совпадает с ощущением трепетной проникновенности, которое она испытывает при виде картин природы, где перемешаны грозная величественность и захватывающее душу великолепие.

Эмилия с грустью и страхом глядела на замок, поняв из слов Монтони, что это и есть цель их путешествия. Хотя он в эту минуту освещался заходящим солнцем, но готический стиль его сооружений и серые стены, покрытые плесенью, придавали ему мрачный, угрюмый вид. Пока она рассматривала его, свет погас на его стенах, оставляя за собой печальный фиолетовый оттенок, который все сгущался, по мере того как испарения ползли вверх по горе, тогда как наверху зубцы все еще были залиты ярким сиянием. Но вот и там лучи скоро погасли, все здание погрузилось в торжественный вечерний полумрак. Безмолвное, одинокое, величавое, оно как бы царило над всем окружающим и сердито хмурилось на всякого, кто осмелился бы подойти к нему. В сумерках очертания его стали еще суровее. Эмилия не отрывала от него глаз до тех пор, пока стали видны одни только башни, торчащие над макушками деревьев, под густой тенью которых экипажи начали взбираться по горе.

Пустынность и мрачность этих лесов вызывали страшные картины в ее воображении; ей казалось, что вот сейчас из-за дерева выскочат бандиты. Наконец экипажи въехали на каменистую площадку и вскоре достигли ворот замка; густой звук колокола, в который позвонили, чтобы известить об их приезде, еще усилил мрачное впечатление, охватившее Эмилию. Пока они дожидались, чтобы слуга отпер ворота, она с беспокойством оглядывала все здание, но за темнотой могла различить только части его очертаний, с массивными стенами и брустверами, и вывести заключение, что замок старинный, огромный и мрачный. Из того, что она видела, можно было судить о массивности и громаде общего. Ворота, ведущие во дворы, были исполинских размеров и защищались двумя круглыми башнями с зубцами, откуда вместо флагов свешивались пучки длинной травы и дикие растения, пустившие корни среди заплесневелых камней; в них уныло шелестел ветер, точно вздыхая над окружающей пустыней. Башни соединялись стеной, также пробитой бойницами, а под нею виднелась остроконечная арка огромной спускной решетки; отсюда стены ограды тянулись до других башен, возвышающихся над пропастью, неровные очертания которых, еще видимые при отблеске зари, потухавшей на западе, говорили о разрушениях, причиненных во время войны. Все остальное тонуло в потемках.

Ужасы превратностей пребывания Эмили в Удольфо далее расширяют тревожащую душу плотную атмосферу мира, в который она погрузилась. Для продвижения по сюжетам своих в сущности романтических повествований, Радклиф заточает своих героинь в замках столь величественных и мрачных, что их подземелья порождают новые подземелья, а башни потрясают воображение столь сильно, что кажутся способными испускать из себя новые дополнительные башни, возносящиеся в бесконечность. В такой страдающей гигантизмом колоссальной обстановке, молодые героини Радклиф истязаются злодеем с жутковатыми наклонностями. Кроме того, свою долю мучений вносят и тени сверхъестественного, позднее объясняемые естественными причинами. В последующем повествовании героиня оказывается спасена своим возлюбленным, и далее, судя по всему, уже ведет жизнь спокойную, не отмеченную травматическими переживаниями.

Некоторые читатели и критики с неодобрением относятся к манере Радклиф постфактум рационализировать то, что поначалу кажется изображением добросовестных сверхъестественных событий, которые в результате теряют большую часть своей атмосферы ужаса, первоначально столь старательно создаваемую автором. Противоречие состоит в том, что в случае, если бы Радклиф не объясняла причины естественным образом, героиням ее произведений пришлось бы смотреть в лицо метафизическим ужасам, бросающим вызов самой концепции реальности, а не меньшим ужасам, заключающимся в том, чтобы выйти замуж за человека с дурным характером. Подобная ситуация, в которой Радклиф полагается первопроходцем атмосферы сверхъестественного, в то время как в ее произведениях на самом деле ничего сверхъестественного не происходит, выглядит парадоксальной. Решение этого парадокса обсуждается ниже в разделе Сверхъестественность данной главы. Теперь же прочитаем, что писал о Радклиф Лавкрафт, представивший ее как автора «чьи знаменитые романы ввели моду на ужасное и таинственное и так же ввели новые, более высокие стандарты в ареале жуткой и внушающей страх атмосферы, несмотря на досадную манеру автора под конец разрушать свои собственные построения с помощью вымученных механистических объяснений».

К известным готическим атрибутам, любимым предшественниками, миссис Радклифф добавила очевидное и почти гениальное ощущение чего-то неземного в пейзаж и события; каждая деталь обстановки и сюжета участвует в искусном создании ощущения безмерного ужаса, который она имела целью внушить читателям. Несколько мрачных деталей типа цепочки кровавых следов на лестнице в замке, стон из глубокого подземелья, странная песенка в ночном лесу становились яркими образами, предвещавшими надвигающийся кошмар, и эти образы оставили далеко позади причудливые и подробные описания других авторов. К тому же эти образы не стали менее убедительными, оттого что в конце объясняются естественным образом. (Сверхъестественный ужас в литературе, 1927; редакции 1933–35)

Единственное действительное разочарование от произведений Радклиф состоит в том, что она не продолжает угрозу жизни своих главных героев до их буквальной смерти, что, рассматривая в целом каждый из ее романов, приводит к тому, что некоторые из атмосферных настроений этих историй сгорают под сияющим солнцем счастливого конца. Ясно, что если бы она оставляла в финале своих героев или героинь лежащими распростертыми и мертвыми, это противоречило бы условностям жанра готического романа, в котором она писала. И это бесповоротно запятнало бы ее репутацию как нишевого автора. Смерть ничего не могла бы добавить к сгущению атмосферы ужаса ее романов.

Следующий этап развития атмосферы начался в творчестве Эдгара По в начале девятнадцатого века. По был знаком с романами Радклиф, заложившими основу готического жанра и быстро завоевавшими широкую аудиторию. Возможно, в виде реакции на Радклиф он переворачивает мир сценического ужаса и спасения в «Падении дома Ашеров». Рассказ начинается с эпизода, в котором повествователь подъезжает верхом к уединенному поместью, высящемуся на берегах болотистого и гнилостного на вид черного озера. Хотя завораживающая готическая атмосфера просто пропитывает «Дом Ашеров», рассказчик изо всех сил пытается утверждать, что это не так. Обветшалое поместье, фасад которого рассекает сверху донизу трещина, отнюдь не так же романтически запущенно в стиле разрушенных замков из романов Радклиф. Поместье Ашеров скорее являет собой фокус безвозвратного отчаяния. Далее мы видим поместье Ашеров глазами героя, прибывшего с тем, чтобы посетить это старинное место.

Едва я его увидел, мною, не знаю почему, овладело нестерпимое уныние. Нестерпимое оттого, что его не смягчала хотя бы малая толика почти приятной поэтической грусти, какую пробуждают в душе даже самые суровые картины природы, все равно — скорбной или грозной. Открывшееся мне зрелище — и самый дом, и усадьба, и однообразные окрестности — ничем не радовало глаз: угрюмые стены… безучастно и холодно глядящие окна… кое-где разросшийся камыш… белые мертвые стволы иссохших дерев… от всего этого становилось невыразимо тяжко на душе, чувство это я могу сравнить лишь с тем, что испытывает, очнувшись от своих грез, курильщик опиума: с горечью возвращения к постылым будням, когда вновь спадает пелена, обнажая неприкрашенное уродство. Сердце мое наполнил леденящий холод, томила тоска, мысль цепенела, и напрасно воображение пыталось ее подхлестнуть — она бессильна была настроиться на лад более возвышенный. Отчего же это, подумал я, отчего так угнетает меня один вид дома Ашеров? Я не находил разгадки и не мог совладать со смутными, непостижимыми образами, что осаждали меня, пока я смотрел и размышлял. Оставалось как-то успокоиться на мысли, что хотя, безусловно, иные сочетания самых простых предметов имеют над нами особенную власть, однако постичь природу этой власти мы еще не умеем. Возможно, раздумывал я, стоит лишь под иным углом взглянуть на те же черты окружающего ландшафта, на подробности той же картины — и гнетущее впечатление смягчится или даже исчезнет совсем; а потому я направил коня к обрывистому берегу черного и мрачного озера, чья недвижная гладь едва поблескивала возле самого дома, и поглядел вниз, — но опрокинутые, отраженные в воде серые камыши, и ужасные остовы деревьев, и холодно, безучастно глядящие окна только заставили меня вновь содрогнуться от чувства еще более тягостного, чем прежде.

Вопреки тому, что рассказчик даже пытается получить удовольствие от зрелища, и противится угнетенному чувству, вызываемому атмосферой дома и болезненной запущенностью местности, он не способен этого сделать. С начального мотива первой страницы, читатель уже не ожидает счастливой развязки. Атмосфера, созданная По во вступлении этого знаменитого рассказа, поистине уникально атмосферна, поскольку предвещает гибель, что может означать только одно — смерть. И в «Падении Дома Ашеров» такова судьба Родерика и Мэдилейн, брата и сестры, последних представителей своего семейства, занимающих родовое гнездо. Более того, ветхое состояние дома приводит к тому, что прочность постройки стремительно ухудшается и она проваливается в самое себя. Дабы сгустить этот климат скорой кончины, свет кроваво-красной Луны проникает через расширяющуюся щель в каменной кладке обители Ашеров, по мере того, как сам дом погружается кирпич за кирпичом в стоячие воды зловещего озера. Ранее рассказчик сообщает нам о той схожести, которую жители ближайшего городка отмечали между Домом Ашеров и его обитателями. Поразительная кульминация истории По живописует гибель и того и другого. Благодаря подобному финалу, атмосфера готического мира Радклиф оказалась вытесненной атмосферой смертоносного дыхания — предельного страха, с которым нам всем предстоит иметь дело.

В своем рассказе По живописует мир целиком и полностью состоящий из зла, распада и обреченности. Подобные качества придают целостность воображаемому миру автора. Из этого мира нет выхода, можно только погружаться в него все глубже и глубже. По заключает своих читателей в обстоятельства тотальной безысходности, что отличает его работы от таких ранних писателей, как Радклиф. Герои По не следуют от места к месту, демонстрируя нам развития сюжета. Они целиком заключены в мире, у которого нет внешней стороны — нет ясно установленных мест, откуда герои могли бы появиться, и куда могли бы потом уйти. У читателей рассказов По никогда не возникает ощущения того, что за пределами сюжета существует что-то еще. То, что читатели могут предположить, это что единственное, что находится за пределами того, что могут ощутить наши чувства и постигнуть наш разум, есть тьма и ничто. То же самое известно нам из самых атмосферных наших переживаний, из снов.

Во сне мы не ощущаем ничего, что бы существовало за пределами нашего мгновенного окружения. Во сне мы способны пребывать только в одном месте — там, где происходит действие сна. Помимо психологической заключенности в сновидении, присутствует так же фундаментальная необычность снов, и По умел мастерски подчеркнуть этот аспект в своих рассказах. Читатели «Дома Ашеров» словно пребывают в осознанном сновидении: мы знаем, что все, что мы видим, нереально, и тем не менее парадоксальным образом переживаем отчетливую действительность происходящего. Проснуться от такого сна, значит лишиться своей свободы от самого себя и вернуться к тягостному воплощению в теле, где сознание есть трагедия, и где в атмосфере смертоносности невозможно парить безвозбранно. Вне сна есть только один финал, смерть.

По прошествии почти столетия после публикации в 1839 году «Падения Дома Ашеров», Лавкрафт совершил гигантский шаг в искусстве создания атмосферы в «Зове Ктулху». Приведенные ниже строки из самого начала рассказа хорошо известны любителям литературы ужасов, и тем не менее необходимо еще раз подвергнуть их здесь анализу.

Мне думается, что высшее милосердие, явленное нашему миру, заключается в неспособности человеческого разума понять свою собственную природу и сущность. Мы живем на мирном островке счастливого неведения посреди черных вод бесконечности, и самой судьбой нам заказано покидать его и пускаться в дальние плавания. Науки наши, каждая из которых устремляется по собственному пути, пока что, к счастью, принесли нам не так уж много вреда, но неизбежен час, когда разрозненные крупицы знания, сойдясь воедино, откроют перед нами зловещие перспективы реальности и покажут наше полное ужаса место в ней; и это откровение либо лишит нас рассудка, либо вынудит нас бежать от мертвящего просветления в покой и безмятежность новых темных веков.

Прочитав вступительные строки рассказа Лавкрафта, читатель начинает понимать, что кроме гибели одного или двух героев, всему человечеству может грозить погибель в случае, если по неосторожности оно зайдет слишком далеко в своем странствии по «черным водам бесконечности». Приведенное выше утверждение является абстрактным, однако оно чрезвычайно атмосферно, и мы азартно принимаемся за чтение в поисках уже не возбуждающих фантазию фраз, а тех «разрозненных крупиц знания», что были собраны неким Френсисом Терстоном, и позволили ему выйти из старой привычной реальности в зловещий звездный вымышленный мир, на фоне которого все его прежнее существование казалось раем наивного невежества.

«Я заглянул в глаза самого великого ужаса Вселенной», пишет Ф. Терстон после того, как головоломка была им собрана, «и с того момента даже весеннее небо и летние цветы отравлены для меня его ядом». Другими словами, он сделал то, что до него не делал или не мог сделать никто — очистил от иллюзий и обмана злостность существования, в результате чего ему удалось сделать вывод о том, что жизнь есть кошмар и мучение, о которых лучше не знать. В этом состоит атмосфера Лавкрафта — он открывает нам мир, в котором «ужас положения» всего человеческого существования способен привести к всеобщему помешательству или истреблению в течении мига после его понимания. Благодаря такой атмосфере Лавкрафт достигает целостности своего воображаемого мира, где существует величие того, кто знает слишком много об ужасе тени Ктулху над нашей планетой, и о том, что это значит для нашего существования. Что же касается тех людей, которые тем временем ведут свою обычную, среднюю жизнь, самодовольно наслаждаясь весенним небом и летними цветами, не замечая существующих бок о бок с ними чудовищ, то эти люди просто дети. Эти люди понятия не имеет о том, что в мире Лавкрафта их жизни не значат ничего. Они не ощущают атмосферы этого мира. Но могут почувствовать ее в любое мгновение. Следует помнить, что атмосфера сверхъестественности и ужаса существует только в человеческом воображении. В природе нет ничего, чтобы напоминало или могло бы породить такое. Все это есть лишь измышление нашего сознания, и только нам среди всех живых существ Земли известно нечто подобное. Мы одиноки в нашем воображаемом вымышленном мире сверхъестественного ужаса. Мы одновременно и творцы, и творения этого мира — зловещие существа, не имеющие ничего общего с всей остальной частью Бытия.

Тема

Весь литературный мир можно разделить на две неравные части: инсайдеров и аутсайдеров. Первых много, а вторых — мало. Распределить писателей по той или другой группе можно было бы на основании оценки их сознания, проявляющего себя через различные качества их работ, включая стиль изложения, общую интонацию, выбор сюжета или темы, и т. д. Как известно нашим читателем, эти качества различны у разных писателей. Попытка пришпилить кого-то из авторов к случайной или онейрической таксономии инсайдеров или аутсайдеров стала бы насильственным упражнением в бесполезности.

Эрнест Хемингуэй, Уильям Фолкнер, Жан-Поль Сартр, Сэмюэл Беккет, Т. С. Элиот, Кнут Хамсун, Герман Гессе: кто из них инсайдер, а кто относится к аутсайдерам? Голова идет кругом, если мы начнем листать известные произведения этих авторов, насколько они, кажется, выражают понимания человеческих чувств на несколько уровней выше обычных смертных. Первым же делом на память приходит рассказ Хемингуэя «Там, где светло и чисто», заканчивающийся пародией на Отче Наш: «Отче ничто, да святится ничто твое, да приидет ничто твое, да будет ничто твое, яко в ничто и в ничто». Далее наши мысли обращаются к коллекции дегенератов из романов Фолкнера, наотрез отказывающихся демонстрировать светлую сторону человеческого вида, если таковая у них вообще имеется. Не стоит забывать и дань Элиота энтропии в «Бесплодной Земле» (1922), или неуравновешенных протагонистов, проведших нас через перипетии «Голода» Гамсуна (1890), «Степного волка» Гессе (1928), «Тошноты» Сартра, или произведений Беккета. Приятно, что статус этих авторов — инсайдеров или аутсайдеров, уже был рассмотрен для нашего удобства шведскими комитетами, из рук которых каждый из них получил нобелевскую премию по литературе, ежегодно выдаваемую авторам, опубликовавшим «наиболее выдающуюся работу идеалистического направления».

Но можно ли отнести этих великих писателей к инсайдерам лишь потому, что они получили приз от шведского жюри? Некоторые согласятся с этим, однако не исключительно по причине нобелевской премии. Некоторые не согласятся, не взирая на нобелевскую премию.{27}

Подобная противоречивая ситуация не позволяет нам завершить работу по выбору критериев отнесения сознания писателей к инсайдерам или аутсайдерам. Чтобы ускорить это исследование, мы могли бы использовать кандидатов, чьи характеристики однозначно помещают их в ту или иную группу. Однозначным примером аутсайдера является Роланд Топор, чей короткий роман ужасов «Жилец» (1964) представляет собой документ, квалифицирующий его сознание как типичного представителя своей группы.

С тем чтобы выявить с достаточной уверенностью, что же относит писателя к аутсайдерам или инсайдерам, сравним «Жильца» с другим коротким романом на аналогичную тему, «Кто-то, никто, сто тысяч» (1926), лауреата нобелевской премии Луиджи Пиранделло. Сама по себе тема произведения ничем не выдает тип сознания писателя. Все становится ясным из того, каким образом автор раскрывает эту тему. Способ раскрытия Пиранделло выявляет симптомы «идеалистического направления», в то время как Топор стоит на позиции анти-идеалистической.

Темой «Кто-то, никто, сто тысяч» является ложное представление о личности, порожденное нашей системой восприятия и мышления. В противоположность догматическому мнению многих, Витанджелло Москарда, повествователь и главный герой Пиранделло, приходит к выводу о том, что его личность есть лишь непрочный конструкт, созданный с тем, чтобы вносить смысл и упорядоченность в существование, на самом деле хаотическое и бессмысленное. Покуда мы все обладаем телами, мы периодически осознаем — в силу ситуаций, в которых мы иногда вынужденно оказываемся — что наши тела есть неустойчивый и хрупкий расходный материал. Вместе с тем мы уверенно полагаем — до тех пор, пока злокачественное поражение головного мозга или какое-нибудь иное событие, сломавшее нам жизнь, не заставит подвергнуть сомнению эту уверенность — что наши «я» более прочны, стойки и реальны, чем разлагающаяся ткань, в оболочку которой они заключены.

В «Кто-то, никто, сто тысяч» через ошибочность восприятия своего собственного тела Москарда открывает для себя так же и ошибочность восприятия своего собственного Я, и далее, путем расширения, и всего мира форм, в которых Я функционирует. В начале рассказа он полностью уверен, что его нос имеет ровное строение с правой и левой стороны. Однако вскоре жена сообщает ему, что его нос несимметричен, и с правой стороны ниже, чем с левой. Будучи человеком неисправимо склонным к размышлениям, Москарда обеспокоен замечанием его жены; будучи человеком интеллектуально честным, он вынужден признать, что она права. Неправильное представление об одной из черт собственной наружности заставляет Москарду исследовать далее, открывая другие заблуждения о своей внешности, продолжающиеся на протяжении всей его жизни. Он обнаружил их целое созвездие. Тщательно исследовав свою физическую персону, он устанавливает, что он вовсе не такой человек, каким себя полагал. С этого момента он считает для себя незнакомцем — фикцией в своих собственных глазах и глазах других людей.

Далее Москарда приходится признаться самому себе: «Тогда я еще думал, что он один, этот незнакомец, один для всех, подобно тому, как и для самого себя я одинок. Но вскоре мучительная моя драма усложнилась…». Это происходит, когда он обнаруживает: «…что я не был для других чем-то одним, как не был я одним и для себя, что было сто тысяч разных Москард, и все сто тысяч носили одно имя Москарда, это до жестокости грубое имя, все жили внутри бедного моего тела, которое всегда было одно, — оно было кем-то и в то же самое время никем…» К счастью для Москарда и к огромному сожалению для читателей (по крайне мере для читателей-аутсайдеров), он приходит к приятию нереальности созданного им собственного образа и становится единым со всем бытием. После этого он уже больше не мыслит, он просто существует. «Только так я и могу теперь жить. Рождаться каждым миг заново, не давать мысли проникнуть в меня и изгрызть…» Последний абзац романа является экзальтацией этого нового модуса существования Москарда.

«Город — далеко. Иногда в сумерках вечера до меня доносится колокольный звон. Но теперь колокола звучат уже не во мне, а вне меня; такие тяжелые на самом верху сквозных, прозрачных колоколен, они звонят для себя и, наверное, содрогаются от радости в своих гудящих куполах, а вокруг — мчатся тучи, или сияет солнце и в прекрасном голубом небе щебечут ласточки. Думать о смерти, молиться. Есть люди, которым все это еще нужно, и колокола подают им свой голос. Мне это больше не нужно, потому что я умираю каждое мгновенье и тут же рождаюсь заново, ничего не помня о прошлом, живой и цельный; рождаюсь уже не в самом себе, а во всем, что меня окружает».

Конец истории. Для Москарда все закончилось хорошо. Он стал незнакомцем, который спасен. Эта потеря эго заставляет вспомнить У. Г. Кришнамутри, John Wren-Lewis и Сюзанн Сигал — осчастливленных нежданным и незваным чудом отключения когнитивных механизмов фиктивного эго, случившимся после пережитого потрясения их систем.

Во всех этих случаях потерявший себя индивидуум приобретает в качестве компенсации невиданный чудесный подарок. Воистину, это событие становится «блаженной смертью», в которой исчезает некто, представляемый так называемым эго, и возрождается… никем. Никто спокоен, и равно принимает как свое существование, так несуществование. Но сможет ли кто-нибудь поверить в то, что с самого начала Луиджи Пиранделло осознавал блаженство отсутствия Я у своего протагониста? Или, что более вероятно, он просто видел подобный финал как непременный для «идеалистического направления»? Знал ли об этом Пиранделло по собственному опыту, или пришел к заключению путем исследования идеалистического разрешения болезненного самосознания Москарда, читателю не раскрывается на всем протяжении наблюдения пути спасения Москарда, по которому читатель может проследовать шаг за шагом, но в благословенный край эго-смерти которого самому ему проникнуть не суждено. Будь это не так, Пиранделло был бы прославлен как изобретатель наилучшего из всех припасенных для человечества лекарств от страдания. Он помог бы нам разрешить все тяготы, с которыми мы сталкиваемся на своем пути как вид. Но как можно понять, ничего подобного мы не получаем. Вместо этого, Пиранделло разрешает финал своей сказочной истории, спуская туда deus ex machina (бога из машины). Его книга — это моральное мошенничество с мистической трансцендентностью, стоящей за молитвой, которая, по словам Москарда, ему больше не нужна. Вот то, что предлагает нам литературный инсайдер.

В «Жильце» Роланд Топор раскрывает противоположную аутсайдерскую точку зрения.

Когда персонаж Пиранделло Москарда описывает свое обостряющееся недоумение по поводу собственной личности как «мучительную драму», его слова звучат формально — как поверхностный жест, который не передает сверхъестественного характера его положения. С другой стороны, в «Жильце» Топор остро драматизирует ужас своего антигероя Трелковского, проделывающего путь по той же местности, что и его итальянский двойник. Важный абзац в романе Топора начинается со следующей фразы: «В какой именно момент, — задавался вопросом Трелковский, — человек перестает быть личностью, которой он сам себя и все окружающие считают?»

Трелковский, парижанин со славянской фамилией, чужак и аутсайдер, входит в мир реальности, где чужаком и аутсайдером быть наказуемо. В надежде снять новую квартиру — в которой некогда проживала женщина по имени Симона Шуле, угодившая в несчастный случай и искалеченная, и, по всей видимости, находящаяся при смерти — он начинает ощущать себя никем под влиянием хозяина дома мосье Зая и других обитателей этого зловещего места. Раздувая свою самопровозглашенную важность, палачи Трелковского устанавливают и поддерживают свой иллюзорный статус как некто, реальных личностей, хорошо приспособленных к аду, который они создали сами для себя.

Любой, кто отмечается как находящийся вне группы аутсайдер, становится объектом травли тех, кто утверждает свою реальность над всеми остальными. При этом ясно, и сами они так же являются никем. Будь они кем-то, им не понадобилось устраивать гонения и травли: они и так смогли бы свободно передавать смысл, ценности, и физическую сущность своих жизней. Любой правоверный буддист (даже Москарда у Луиджи Пиранделло) скажет вам, в человеческой личности находится меньше вещества и ценности, чем в чем бы то ни было за Земле. Бессилие дать адекватный ответ на вершины и впадины нашей планетарной судьбы становится бурным источником мучений, которые мы изливаем на головы друг друга. Отрицая право другой личности или группы на истину и реальность, мы тем самым оставляем иллюзию права на все это исключительно для себя. Священным правом каждого из нас является обречь на чувство лишения сущности и ценности любого, кто не является точной копией нас самих.

В кульминационный момент романа Трелковский, не осознавая сути происходящего с ним, но не в силах вынести отношения соседей, переживает прозрение: «Негодяи! — в ярости подумал Трелковский. — Подонки! Какого черта они добиваются — чтобы все лежали и изображали из себя мертвецов?! Но им и этого окажется недостаточно!» Он совершенно прав, хотя и не понимает этого. Потому что, все что они хотят, чтобы все лежали и изображали их самих.

Марсиане — все они были марсианами… Они были чужаками на этой планете, хотя отказывались признавать данный факт и вели себя так, словно находились у себя дома… он ничем не отличался от них… Он принадлежал к их роду, но по какой-то неведомой причине был лишен их общества. Они не доверяли ему. Все, чего они добивались от него, это подчинения их нелепым правилам и дурацким законам. Причем нелепым только для него одного, поскольку он никогда не мог понять их сложной, замысловатой утонченности.

Соседи Трелковского отказываются признать перед самими собой то, что он понял: все есть никто; ни у кого нет права или власти назначить себя кем-то. Люди присваивают себе право принимать решение о том, кто вы есть, а вы лишь безмолвно стоите перед их трибуналом. С самого начала Трелковским манипулировали, заставляя принять приговор; в финале он исполняет этот приговор над самим собой. Своим воспаленным сознанием он делает вывод, что единственный способ борьбы с убийственным заговором соседей, это принять в этом заговоре участие. Он приводит приговор в исполнение, выбрасываясь из окна своей квартиры и пробивая своим телом стеклянный навес внизу во дворе. В первый раз ему не удается покончить с собой, но он карабкается обратно, затягивая свое окровавленное анти-Я вверх по лестнице в свою квартиру, насмехаясь над соседями, которые угрожают его телу острыми предметами и пытаются напасть на него. После этого он прыгает из окна во второй раз. Следуя по стопам Глории Битти, он решает забрать свои ставки в траурной игре этого мира.

Любопытно, что «Жилец», как же как и «Кто-то, никто, сто тысяч», заканчивается прыжком за пределы мирского. К несчастью для Трелковского, это прыжок в другую сторону. Иными словами, этот прыжок не избавляет героя романа Топора от «мучительной драмы», но катапультирует его за пределы во внешний кошмар ничто.

Будучи инсайдером, Пиранделло разрешает тему «Кто-то, никто, сто тысяч» в духоподъёмном ключе. Аутсайдеры, являющиеся носителями иного типа сознания, способны представить нам финальное разрешение только депрессивной природы. В течении нескольких последних периодов человеческой истории те из нас, кто обитает в свободном мире, позволили себе сформулировать и представить несколько независимых мировоззрений, все из которых справедливы только при условии, что они прямо или косвенно утверждают выживание нашего вида. Эти мировоззрения не должны являться пессимистическими, нигилистическими, или иным образом настроенными скептически по поводу проживания человеческой жизни.

Подобные перспективы могут быть оценены только аутсайдерами, в то время как инсайдеры, составляющие преобладающее число человечества, не станут рассматривать в своих философиях, идеологиях, национальных политиках, или братских подзаконных актах радикальные действия и несчастливый финал аутсайдеров. Пиранделло и Топор рассматривают одинаковые темы: трансформирующий распад восприятия собственной личности. Первый заканчивает свое произведение в момент радостного перехода героя в состояние никто, выведенного в заглавие романа. Это разрешение, к сожалению, выглядит как наигранное и спланированное. Инсайдер может сказать тоже самое о финале романа Топора, описывающего нисхождение Трелковского в ночной кошмар, конца которому он не видит.

В эпилоге мы узнаем, что Трелковский выжил в своем, казалось бы, смертельном прыжке. Но это удается ему странным образом. Когда он приходит в сознания в больничной палате, то обнаруживает у себя посетителя. И тут ему все становится ясно. (Несложно угадать, чем все завершится). Он лежит на той же самой больничной койке, над которой сам склонялся в начале повести, глядя на перебинтованную жиличку своей будущей квартиры, выздоровления которой тогда в душе он совсем не желал, с тем чтобы поскорее занять ее квартиру, в которой так нуждался.

Она ведь тоже выпала из окна этого обветшалого дома. К своему ужасу он узнает посетителя, склонившегося над ним точно так же, как когда-то склонялся и он, когда приходил посетить больную. Это он сам. Парализованный после падения, забинтованный с ног до головы, с одним только открытым глазом и ртом, Трелковский понимает, что поменялся местами с женщиной, чью квартиру когда-то получил. Пойманный в петлю реинкарнации, и возможно уже не первой, он приходил в больницу, чтобы навестить самого себя. Понимая наконец, что случилось с ним, тем, кто лежит в больничной койке, он уже знает, что случится и с тем, кто сейчас склоняется над ним, с тем, кто еще не он, но им непременно станет.

Таким образом Трелковский разрешает свою загадку (и загадку Москарды): «В какой именно момент человек перестает быть личностью, которой он сам себя и все окружающие считают?» Ответ: в тот самый момент, когда человек понимает, что пойман в парадокс, из которого для него нет выхода, пока он верит в то, что является тем, кем он не является. Марионеткой, считающей себя человеком.

Поскольку Пиранделло и Топор сами не переживали трансформирующего распада восприятия собственной личности, являющегося темой их произведений — в противном случае подобное стало бы важнейшим событием их биографии — следует ли считать их обоих лицемерами? Представляется, что ответ на этот вопрос сводится к тому, чье видение мира кажется нам более обоснованным, Пиранеделло или Топора: закончить свои дни в безмятежном общении с тем, что составляет этот мир… или оказаться заключенным в парализованном теле на больничной койке, беспомощным сделать что-либо, кроме ужасных воплей при виде явления своего собственного несведущего привидения, никем, взирающим на сон собственной жизни. Какой из финалов этих идентичных по своей теме произведений нам ближе, зависит от того, кем мы сами являемся… или кем мы считаем, что являемся. Звучит вполне по-пиранделлевски.

Точка зрения Топора эмпирически более здрава, в то время как Пиранделло становится фаворитом толпы. Для того чтобы получить приз, которым Пиранделло награждает Москарда, пусть даже за мгновение до смерти, нужно поменять все устои прошлой жизни. Жестокая правда в том, что даже если вы желаете чего-то, простая вера в желаемое не спасет вас.

Однако Пиранделло и люди его типа желают себе и другим умереть пытаясь.

Все, что хотят посоветовать вам Топор и подобные ему, это держать свои дела в порядке, благодаря чему вы сможете испытать душевной покой, если окажетесь прикованным к больничной койке… или просто подыскиваете новую квартиру.

Персонажи

В своем эссе «Невостребованное», Чоран пишет: «Чем больше мы вдумываемся в последнее напутствие Будды: „Все созданное несет в себе смерть. Трудитесь же не покладая рук над своим спасением“, — тем больше нас удручает неспособность ясно ощутить себя конгломератом, временной, если не случайной, совокупностью разнородных элементов». Как никто другой Чоран был прав, говоря о невозможности почувствовать себя цельностью из частей, нечто созданным тем, чем оно создано. Перемещая себя вперед и назад по земле, восходя и опускаясь на нее, мы упорно представляем себя правдоподобными персонажами, хотя вряд ли ими являемся. Вопреки всему нам постоянно кажется, что мы являемся нечто большим, и этого кажущегося ощущения нам вполне хватает для того, чтобы жить так, как жили мы все эти годы.

Только в ходе крушения иллюзий мы признаемся себе в том, что являемся всего лишь телами, созданными из элементарных частиц, как и все прочее. Нам следует уклоняться от любых фактов, которые могли бы поставить нас на одну полку с бактериями и пивными кружками. В противном случае крушение иллюзий рвануло бы за пределы атмосферы на первой космической, не оставив в нас и следа бесценного эго и его игр.

Одна из игр, в которую играют со своими персонажами большинство авторов литературы ужасов, называется «борьба Добра со Злом». Авторы играют в эту игру с таким жаром, словно это единственная игра на стадионе. Естественно, на стадионе эта игра одна из старейших, и играем мы в нее с тех самых пор, когда впервые узнали о том, кто мы такие, или решили, что узнали. Лишь редкие авторы играют в другие игры, отличающиеся от игр правдоподобных персонажей, и одна из таких игр называется, по словам По, «Ужас в душе сюжета». Игра «борьба Добра со Злом» посвящена присутствию ужасов в мире, и ее игроки, персонажи, получают в ней шанс вступить в схватку. Другие игры посвящены ужасам самого мира, и ни один из игроков в них не получает ни малейшего шанса.

Для примера сравним два романа ужасов, рассматривающих возможность сверхъестественной одержимости — «Изгоняющий дьявола», Уильяма Питера Блэтти (1971), и «Случай Чарльза Декстера Варда», Лавкрафта (написан в 1927, издан посмертно, в 1941). В мире борьбы Добра со Злом у Блэтти некоторые правдоподобные персонажи облачены для гибели, в то время как другие — для выживания. (Это шаблонный элемент почти всех популярных романов ужасов). Два священника, отец Каррас и отец Мэррин, гибнут, спасая Регану, девочку того типа, какими их видят любители правдоподобности, чье тело, и возможно, душа — тело и душа считаются в христианских течениях не накрепко связанными — одержимы демоном или демонами. Гибель священников принимается читателями как часть сюжетной формулы, несмотря на то, что священники являют собой персонажей, которым читатели обычно симпатизируют и к чьей смерти не равнодушны. Бэрк Дэннингс, режиссер фильма, в котором в главной роли снималась мать Реганы, актриса Крис Макнейл, так же гибнет от рук одержимой девочки. Бэрк, грубиян и беспробудный пьяница, не вызывает большой симпатии, и, поскольку любители правдоподобности не особенно заботятся о судьбах подобных типов, просто служит в качестве подставного персонажа, чье убийство корректирует сюжет в шокирующем направлении.

Смерть Бэрка вполне приемлема для читателей, которые вправе ожидать, что в романе ужасов должен погибнуть по меньшей мере один персонаж. Это то, каким образом решающие судьбы художественных произведений желают видеть, как авторы расправляются со своими персонажами — правдоподобно.

Кроме того, в финале они хотят видеть победу Добра над Злом, что в их глазах подтверждает достоверность формулы «быть живым — это хорошо».

«Случай Чарльза Декстера Варда» во всем является противоположностью «Изгоняющему дьявола» Блэтти. Так же, как и окружающий нас мир, вселенная в повести Лавкрафта никак не обеспокоена человеческими судьбами, и никто не тревожится о судьбах персонажей — персонажи служат лишь точками перспектив, с которых предлагается обозревать ужасы сюжета. Мало кто из читателей готовы принять подобное.

И так же, как и в окружающем нас мире, Добро и Зло представляются лишь рубриками давно забытого экзистенциального кода. И снова, мало кто из читателей готов это принять. Идея людей как одушевленных существ никак не рассматривается в «Случае Чарльза Декстера Варда», потому что эта идея никак не рассматривается самим Лавкрафтом. Все, включая незадачливого героя повести, существуют в мире от края до края заполненным одним лишь ужасом. В лишенной формулы вселенной Лавкрафта все до единого представляют расходный материал — убить могут любого, при этом некоторые сами кончают с собой, просто во избежание худшего, что может ожидать их. Жизнь, как мы ее понимаем, не говоря уж об облаке атомов по имени Чарльз Декстер Вард, существует лишь в состоянии перманентной опасности, открытие которой есть единственная цель, и от которой нет никакого спасения. Лавкрафт не из тех, кто предлагает читателю прокатиться на эмоциональных американских горках, чтобы по завершении аттракциона напомнить быть осторожными и не оступиться, когда настанет время выйти из кабинки и снова ступить на твердую землю. Все, что Лавкрафт желает, это поведать нам, что достаточно отступить всего на один шаг, чтобы увидеть то, чем являемся мы, люди, в этом и любом другом мире — бессмыслицей, что в одинаковой степени есть глоток свежего воздуха для одних, и безумие для других, включая и самих героев Лавкрафта.

Использование Лавкрафтом сверхъестественной одержимости как инструмента для представления истории настолько же отличается от того же в «Изгоняющем Дьявола» Блэтти, что представляется, что эти авторы пребывают не просто в разных веках, а в разных тысячелетиях. Тематика повествования «Изгоняющего Дьявола» начинается и заканчивается Новым Заветом; то же в «Случае Чарльза Декстера Уорда» могло быть порождено только сознанием современного писателя-фантаста, обитателя времен, когда принято не только размещать человека вне центра Творения, но и исследовать вселенную как лишенное центра сооружение, а человеческий вид — как пятно органической материи во власти сил, которые понятия о нас не имеют, точно так же как не имеем понятия о реальном мире и мы.

Что до особой судьбы протагониста повести Лавкрафта, то его одержимость Джозефом Карвеном, мастером оккультных искусств, есть всего лишь средство для грандиозного финала, отстоящего от нас на столетия. Как уже было сказано, герой здесь вовсе не одушевленное существо, а не более чем облако атомов, которым на протяжении вот уже почти сотни тысяч лет играет бог. Абсолютно современный — точнее, поствсевозможный — «Случай Чарльза Декстера Варда» произведен воображением чуждым традиций и догм, автором, прошедшим долгий путь крушения иллюзий и принявшим бессмысленность вселенной как отправную точку для сегодняшних науки и философии. (Как безжалостно заявил нобелевский лауреат по физике Стивен Вайнберг: «Чем больше мы познаем вселенную, тем более бессмысленной она кажется»). Хотя мир фантазий Лавкрафта привязан к земле, в итоге его существование происходит в безжизненной пустыне разрушенных иллюзий. Писатель Лавкрафт навсегда сохранит актуальность, поскольку в любом поколении смертных в реальном мире всегда найдутся персонажи, для которых человеческая жизнь лишена привлекательности.

Неперсонажи

Во многих историях ужасов присутствует разнообразные фигуры, появляющиеся только на выходах или как статисты с целью привнесения своим появлением в повествование атмосферы дополнительной зловещести, в то время как настоящим кошмаром является некто другой. Марионетки, куклы, или другие человеческие карикатуры часто исполняют камео неуклюжих очертаний в углу детской спальни или весело развалившихся на полке магазина игрушек. Есть также отдельные конечности и головы обезглавленных манекенов, низведенные до запасных частей и в беспорядке разбросанные по старому складу, где подобные вещи хранят или куда их просто отправляют умирать. В качестве статистов или исполнителей кратких ролей эти имитации человеческих форм имеют символическую ценность, поскольку связаны с полным зла и хаоса другим миром — местом, приводящим нас в ужас своим сходством с нашим обычным окружением, в безопасность и здравомыслие которого мы обязаны верить, как среды обитания, в которой как минимум мы не сможем спутать поддельную персону с настоящей. Но в книгах, как и в жизни, порой случаются ошибки. И в случае подобной ошибки на сцену в центр повествования может пробраться одна из таких гуманоидных реплик.

Например, в короткой повести Эрнста Теодора Амадея Гофмана, «Песочный человек» главный герой Натанаэль обнаруживает, что его невеста, девушка невероятного совершенства, является никем иным, как автоматоном.[19]

Открытие потрясает Натанаэля до такой степени, что его приходится поместить в сумасшедший дом, где он постепенно приходит в себя. Происшествие с механической невестой Натанаэля, создания из часовых деталей авторства пары загадочных персонажей, производит глубокое впечатление и на других людей из округи, в свою очередь влюбленных в своих девушек мечты. Вот как это описано в повести Гофмана: «Многие влюбленные, дабы совершенно удостовериться, что они пленены не деревянной куклой, требовали от своих возлюбленных, чтобы те слегка фальшивили в пении и танцевали не в такт, чтобы они, когда им читали вслух, вязали, вышивали, играли с комнатной собачкой и т. д., а более всего — чтобы они не только слушали, но иногда говорили и сами, да так, чтобы их речи и впрямь выражали мысли и чувства». В заключительной главе «Песочного человека» безумие снова охватывает Натанаэля, и он бросается вниз с башни ратуши, выкрикивая: «Куколка, куколка, кружись!»

В историях ужасов есть много кошмарных судеб, и судьба Натанаэля в них не последняя. Но худшей судьбой является та, в которой человеческое существо объективируется до марионетки, или куклы, или другой человеческой карикатуры, и таким образом переносится в мир, который по ее или его мнению являлся лишь жутковатой малой частью внутри нашего мира. Каким наверно потрясением оказывается быть заключенным в эту зловещую сферу, низведенным до сложного механизма, взирающего на мир людей, или, по нашему мнению, по определению принадлежащего людям, будучи изгнанным из него. Так же как наши сны являются отражением нашей жизни, точно так же мы уверены в том, что марионетки, куклы и другие человеческие карикатуры являются лишь отражением нас самих. В мире здравого смысла не может существовать никакой связи между искусственными анатомиями и естественной плотью. Такие разновидности путаницы вещей кажутся странными и пугающими. Но еще более странной и пугающей, конечно же, покажется путаница жизни — открытие своего собственного существования как сна марионетки.

Сверхъестественное

Когда главный герой романа Джозефа Конрада «Глазами запада» (1911) пишет, что «нет необходимости в вере в сверхъестественные источники зла; человек сам вполне способен на все возможные злодейства», он говорит устами автора, который всячески избегает сверхъестественного в своих произведениях. Тем не менее, Конрад отлично умел передать то, что, по его ощущениям, было невыразимым кошмаром, гнездящимся в тени всего сущего. Любой внимательный читатель Конрада несомненно услышит нечистое дыхание сверхъестественного во многих его книгах. Так в «Сердце тьмы» (1902) Конрад занимает свой гений нюансами удушливого психологического реализма, проходящего по самому краю сверхъестественного. Результатом становится демонстрируемое Конрадом своей аудитории отчетливое количество ужаса, выходящего за пределы человека и занимающего все бытие.

Одиссея в ужас у Конрада начинается с получения Чарльзом Марлоу, рассказчиком из «Сердца тьмы», места пароходного шкипера в европейском торговом концерне. Шкипер отправляется в первый свой рейс к истокам извилистой реки в сердце африканского континента, имея целью удаленную торговую станцию одного из первоклассных агентов компании, мистера Куртца, лучшего поставщика у своих работодателей. С каждым часом, продвигаясь к месту своего назначения, Марлоу чувствует, как плавание уносит его все глубже в дебри проклятых земель.

Так:

«Поднимаясь по этой реке, вы как будто возвращались к первым дням существования мира, когда растительность буйствовала на земле и властелинами были большие деревья. Пустынная река, великое молчание, непроницаемый лес. Воздух был теплый, густой, тяжелый, сонный. Не было радости в блеске солнечного света. Длинные полосы воды уходили в тьму затененных пространств. На серебристых песчаных отмелях гиппопотамы и аллигаторы грелись бок о бок на солнцепеке. Река, расширяясь, протекала среди заросших лесом островов. Здесь вы могли заблудиться, как в пустыне, и в течение целого дня натыкаться на мели, пытаясь найти проток. Казалось вам, будто вы заколдованы и навеки отрезаны от всего, что знали когда-то… где-то… быть может — в другой жизни. Бывали моменты, когда все прошлое вставало перед вами: это случается, когда нет у вас ни одной свободной минуты; но прошлое воплощалось в тревожном сне, о котором вы с удивлением вспоминали среди ошеломляющей реальности этого странного мира растений, воды и молчания. И в тишине этой жизни не было ничего похожего на покой. То было молчание неумолимой силы, сосредоточенной на неисповедимом замысле. Что-то мстительное было в этом молчании. Впоследствии я к нему привык и перестал обращать на него внимание, — у меня не было времени. Мне приходилось разыскивать протоки, интуитивно угадывать местонахождение мелей, высматривать подводные камни. Я научился стискивать зубы, когда судно проходило на волосок от какой-нибудь отвратительной старой коряги, которая могла отправить на дно ветхое наше корыто со всеми пилигримами. Днем я должен был выискивать сухие деревья, чтобы срубить их ночью и растопить на следующий день котлы. Когда человеку приходится уделять внимание вещам такого рода, мелочам, реальность — реальность, говорю вам — блекнет. Сокровенная истина остается скрытой — к счастью. Но все-таки я ее ощущал — безмолвную и таинственную, наблюдающую…»

Этот отрывок демонстрирует, что нет необходимости в сверхъестественном, чтобы пробудить сверхъестественное. Реальность истончается все больше по мере того, как Марлоу приближается к Куртцу, воплощающему «сокровенную истину» вещей. На уровне повествования эта сокровенная истина разворачивается в перспективу при виде торговой станции Куртца, где варварские средства его успеха становятся очевидными повсеместно. Но Куртц не просто жестокий наместник, железной рукой управляющий торговой станцией в сердце Африки. Смысл его персонажа гораздо глубже. Первобытная грубость Куртца для Марлоу означает нечто шире «человеческого зла», и низводит капитана речного пароходика к кладезям оккультного откровения о подпорках единственной известной ему реальности — анкеровочных вымыслах цивилизации.

В случае, если Куртц просто человек, реализовавший свой потенциал зла — который, предположительно, потенциально заложен во всех нас — тогда он лишь очередной кандидат на тюремное заключение или смертную казнь. Но если он есть прикоснувшийся к тайне зла в сущности бытия, если он пересек точку невозврата, то его последние слова — «Ужас! Ужас!» — звучат как изумление мистической сопричастности. Мы не будем упоминать о разнообразии подтекстов, услышанных литературными критиками в произведении — о том, что покров цивилизации не толще кожи, а европейский колониализм всячески порицаем — они не составляют суть ужаса. Того ужаса, который предсказывает каждый поворот сюжетного повествования. В «Сердце Тьмы» Конрад не передоверяет ужас местному обитателю или названию (например, «Твари из Черной Лагуны»), но искусно демонстрирует зло, соединяя скрытную человеческую порочность с активной жестокостью окружающего.

Как вид мы, вероятно, можем быть спасены от собственной порочности, скрытой или нет, так же как и от всех сортов активной жестокости окружающего. Настоящий ужас, настоящая трагедия состоит в том, что нам не спастись все равно. В 1898 году Конрад писал Р. Б. Каннингему Грэму, шотландскому писателю, социалисту и аристократу:

«Да, эгоизм хорош, и альтруизм хорош, и преданность природе лучше всего… если бы только мы смогли избавиться от сознания. Трагедия людей не в том, что они являются жертвами природы, а в том, что они осознают все это. Быть частью животного царства в условиях этого мира совсем неплохо — но как только мы узнаем о своем рабстве, то возникают боль, ярость, и раздоры — начинается трагедия. Мы не сможем вернуться в природу, поскольку не сможем изменить наше место в ней. Наше спасение в глупости…. Нет морали, нет знания, и нет надежды; есть только нашеосознание себя, которое и несет нас по миру… всюду напрасно и всюду не вовремя». (выделено Конрадом)

Подразумевая, что «Сердце Тьмы» не место для подобного обсуждения, Конрад наделяет Марлоу способностями ощущать «неумолимую силу, сосредоточенную на неисповедимом замысле», и Куртц попадает в такт последним словам. Если нашему виду не суждено быть спасенным от сознания, спасено по крайне мере это письмо, мы теперь знаем, что за ужас творился в сердце Конрада.

Некоторые писатели в стиле ужасов не уделяют большого внимания порочности человека, но исключительно «неумолимой силе, сосредоточенной на неисповедимом замысле», иначе говоря, нечто жуткому, скрывающемуся за занавесью жизни, и способному погрузить наш мир в кошмар. Для Лавкрафта всеохватный кошмар существования становится основанием для сверхъестественности его произведений, составивших известность его негативной мифологии многомерного ужаса, иногда коллективно воплощаемого Великими Древними, прибывшими на Землю из других миров, подобно Похитителям Тел или Твари. Сами эти имена, частью описанные ранее в этой книге, уже передают присущий им демонизм. Известны и другие имена: Дагон, Йог-Сотот, и Шуб-Ниггурат Чёрный Козерог с Тысячным Потомством. Лавкрафт писал и о безымянных сущностях, воспринимаемых только по их чувственному воздействию, как это было с нечто давшим название рассказу «Цвета из иных миров», или незримым источником «звука… необычайно низкого и доносившегося словно откуда-то издалека», что вибрировал в космической тьме над улицей д'Осейль в «Музыке Эриха Цанна».

В последнем рассказе Лавкрафт шел путем истории сверхъестественных ужасов, той, в которой субъективный рассудок и объективная чудовищность смешивают свои тени, одна проецируя себя вовне, а другая отражаясь обратно, так что вместе они создают прекрасную пару, кружащуюся под зловещую музыку бытия. Рассудок истории принадлежит нервически неустойчивому рассказчику; чудовищность олицетворяет собой неизреченная судьба нервически неустойчивого Цанна. Игрой на скрипке Цанн силится удержать в повиновении то нечто, что грозит разрушить уже и без того опрокинутый мир, представляемый улицей д'Осейль, проулком, в котором музыкант живет и где он умрет. В «Музыке Эриха Цанна» Лавкрафт не предлагает ни рационального объяснения, ни системы значений. Все что у нас есть, это «странные, фантастические звуки» Цанна, рифмующиеся с силами хаоса, расшатывающего наш искусственный мир и раскрывающего нам ужасы существования.

Вера в сверхъестественное есть не более чем суеверие. Однако мы должны признать, что ощущение сверхъестественности, как объяснял нам Конрад в «Сердце тьмы», возникает неизбежно всякий раз, когда кто-то пытается приблизиться к пределам ужаса. Это ощущение того, чего не может быть — чувства, что невозможное рвет нас на части.

Феноменологически сверхъестественное можно рассматривать как метафизический аналог сумасшествия, трансцендентной корреляции ума, находящегося в процессе нисхождения в безумие. Этот ум не следует хроникам «бесчеловечности человека к человеку», а вместо этого отслеживает безотчетную тревогу симптомов нашей жизни как переходных процессов творения, являющихся естественными для всего живого, но только не для нас.

Самая жутковатая из черт предметов творения, чувство сверхъестественного, ощущение фатальной отстранённости от видимого, полностью зависит от нашего сознания, сплавляющего внешнее со внутренним во вселенскую комедию без смеха. Мы просто случайные посетители этих джунглей слепых мутаций. Природный мир существовал задолго до нас, и продолжит свое существование еще долго после того, как мы исчезнем. Сверхъестественное проникло в нашу жизнь только после того, как в наших головах оказалась открыта дверь сознания. В миг, когда мы ступили в эту дверь, мы покинули мир естественной природы. Мы будем продолжать говорить и отрицать это до самой своей смерти — но мы отравлены знанием о том, что слишком велико для познания, и слишком потаенно для того, чтобы свободно говорить об этом друг с другом, если мы хотим продолжать ходить по нашим улицам, трудиться на наших работах, и спать в наших кроватях. Это знание расы существ, лишь промелькнувших в этом дрянном космосе.{28}

Как уже объяснялось ранее в этой книге, литература сверхъестественного пользуется различными приемами, чрезвычайно отличающимися у разных авторов, или даже у одного автора. Примечательным примером подобного может служить сравнение двух величайших пьес Шекспира, «Гамлета» (c. 1600–1601) и «Макбета» (c. 1606). В «Гамлете» сверхъестественные элементы являются внешними; в «Макбете» сверхъестественность внутренняя. Хотя обе драмы написаны по лекалам мыльных опер — их вымышленный мир полон интриг, заговоров, измен и предательства — «Макбет» разыгран полностью в ключе сверхъестественного, особо выделенного в пьесе и придающего ей тот жутковатый драматический дух, которого лишен «Гамлет». В «Гамлете» присутствует призрак, но его явления служат лишь движущим сюжет драматическим механизмом, который не мог бы быть устроен без потустороннего вмешательства, очерчивающего центральную интригу пьесы в момент ее зарождения, и не имеющего ничего общего с играми теневого зловещего присутствия, которыми от края до края полон «Макбет».

Без трех ведьм (они же Вещий Сестры; Сестры Судьбы), повелительниц жизненных сил, низводящих других персонажей до уровня марионеток, «Макбет» не был бы «Макбетом». Как без призрака отца Гамлета «Гамлет» не был бы «Гамлетом». Мы все хорошо знаем, что позже Гамлет сын начинает сомневаться в словах предполагаемого духа своего отца, и перепроверяет их, приказав труппе актеров разыграть пьесу под названием «Убийство Гонзаго», с тем чтобы в решающий момент главный герой самолично мог убедиться, как новый король, его дядя Клавдий, реагирует на повторение истории убийства своего собственного брата. Гамлет требует земных доказательств преступления, а не просто слов призрака. Пьеса разыгрывается между людьми, а не между призраками.

Представляется чрезмерным, что после всех объяснений тени отца о сути убийства в первом акте, Гамлет сын по-прежнему считает необходимым провести свое собственное детективное расследование, прежде чем приступить к решительным действиям. Еще одна подстроенная сцена — например, шпион в кустах — была бы достаточна для возможности указать пальцем на гнусный поступок Клавдия, после чего отцовская тень легко и полностью могла быть вымарана из пьесы. Вместе с редукцией тени мог быть утерян один параллельный предмет, представляющий интерес для изучающих Шекспира ученых — переложение Великим Бардом идеи католической доктрины о Чистилище — но история сохранила все свои экзотические детали. Вопрос о том, является ли призрак действительно тенью отца Гамлета, или просто розыгрышем проказливого уродца, сколько бы он не занимал сознание зрителей или актеров, никак не служит источником напряженного саспенса, который бы ничуть не пострадал, если бы под маской призрака оказался человек. Очевидно, что «Гамлет» не та работа, которая извлекает нечто ценное из вторжения в нее сверхъестественного.

В «Гамлете» и в «Макбете» присутствует огромное количество риторики действующих лиц по поводу таинственной стороны человеческого существования. При этом в «Макбете» отчетливо проступает то измерение непознаваемого, которое помещает нас в мир космического беспорядка за пределами естественного уклада. «Гамлет», это трагедия человеческих ошибок; «Макбет», это зловещее шоу марионеток. Спусковой крючок действия первой пьесы, напомним вновь, есть предательское убийство отца Гамлета. Действие второй основано на присутствии в мире зловещего колдовства, незримого бестелесного существования, затягивающего Макбета, и жестоко карающего его и его жену точно так же, как сами они ранее проклинали и карали свои жертвы. «Макбет» есть брожение фатальности. Каждое его действие, это композиция сверхъестественности, с корнем вырывающая главных героев из естественной побуждающей среды выживания и размножения, и приводящая Макбета в том числе к откровению о том, что «Жизнь — только тени» — что смерть делает из нас жутких созданий, не имеющих никакого отношения к остальной части творения.

Как и мы все, Гамлет страдал от ночных кошмаров. Макбет был не способен видеть сны. Стиснутый судьбой, он убил сон и существовал в кошмарах наяву.

Сюжет

В своей книге «Священное. Об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным» (1917) немецкий теолог Рудольф Отто представляет «нуминозное», или совершенно Иного (иначе говоря, Бога), как mysterium tremendum et fascinans («страшную и восхитительную тайну»). Встреча с нуминозным не является общим случаем вне среды религиозных мистиков, личности которых, пережившие ужас столкновения со сверхъестественным, тем не менее не погибли от подобного опыта. Для верующих крайнего толка сверхъестественное представляет собой ужас священной, но не демонической природы. Такова абсолютная реальность. Представ через посредство медитаций и молитв пред совершенно Иным, представители священных культов переживали в Его присутствии ощущение собственной ничтожности, обесценивания до частички грязи, приставшей к сапогу нуминозного. В дальнейшем, как это описывает Отто, верующие начинали постепенно ощущать общую сопричинность с нуминозным и восстанавливали благоприятное мнение о самих себе. По мнению Отто, чувства, возникающие в подобных встречах со сверхъестественным, являются наиболее полными и всеохватными; все прочие чувства, включая порождаемые рассказами о сверхъестественных ужасах, являются примитивными или извращенными. Что еще можно было ожидать от теолога? Какую другую историю в стиле сверхъестественного мог он нам поведать? В «Священном» присутствуют несколько гальванизирующих моментов, однако финал уходит в сплошное блаженство и ненасилие. Стоит отметить, что от историй о сверхъестественном читатели ожидают нечто совершенно другого. Читатели ожидают смерть, доброкачественную или не очень, и чувствуют себя обманутыми, если не получают подобного. Потому что смерть, это именно то, что вселяет страх и восхищение в любого. В самой стремнине жизни мы погружены в смерть… и отлично понимаем это. Мы не знаем нуминозного, что висит над нашими головами и лишь немногих приглашает в свой круг. Почему все устроено именно так, есть великая тайна.

Сутью трактата Отто является исследование природы религии и ее происхождения, предмета неотрывного внимания ученых, богословов, и всех прочих, готовых бросить свои пять копеек в общий котел. С не меньшей убежденностью, исследовательской страстью, и примерами из личного опыта пишут об области своего изучения исследователи паранормального; у этих тоже есть что рассказать нам о страхе и восхищении, причем так, словно монопольное право на подобные эмоции от истинно верующих являются предметом их копирайта.{29}

Сверхъестественное находится в общем распоряжении и с любого онтологического угла перенасыщено сюжетами, отсутствующими в естественном мире. Когда мы и наши прототипы только становились частью этого света, наши жизни не содержали в себе нарративов отличных от путей земной флоры и фауны. Позже, по мере накопления сознания, мы отошли от естественности. Наши тела остались в ней, но наши умы обратились к поискам лучших тем, чем просто выживание, размножение и смерть. Однако сюжеты подобных историй не могут быть разыграны в мире естественной природы, где сюжетов нет вообще — где причины происходят помимо желаний и намерений, а следствия не могут существовать вне материального практицизма. Сюжеты подобных историй должны быть далеки от биологических.

Говорите, что хотите, но мы не считаем себя просто организмами. Спросите любого ученого в его доме-милом-доме, думает ли он о своей жене и детях в тех же терминах, в каких он думает о животных, оставленных им в клетках лаборатории. То, что мы твари, технически есть лишь предмет научной терминологии. Однако в своих зеркалах мы видим людей, и потому нам нужны диетические истории о том, что мы есть нечто большее, чем просто сумма своих животных частей. Источник поставки подобного фуража у нас только один — наше сознание, драматизирующее выживание как историю противостояния человека и его брата, и маскирующее размножение под легенду изысканной любви, спальный фарс, или романтическую фикцию с комедийными элементами или без оных.

Подобные сюжетные линии по сути дела расположены поблизости от природных, что мы легко можем проверить на себе. Эти представления физического и психологического раздора между людьми, так ли они далеки от природного царства? Нет, не далеки. Все эти шоу, это та же природа с окровавленными когтями и клыками. Замаскированные сознанием под тип оригинально человеческого, наши истории войн, истории успеха, и прочие био-драмы не столь уж качественно отличны от аналогов на лоне природы. Романтические литературные узы выглядят сомнительно, как разряженные вариации брачных ритуалов, известных по документальным фильмам о дикой природе. Подобное было бы вполне уместно в снятых зоологами учебных фильмах о биологии размножения с участием собачек и пони, драматически неполноценных без сексуального соединения в виде заглавного мотива. При ближайшем рассмотрении, подобное принимает вид приукрашенной порнографии с бесконечно повторяющимся сюжетом сонаправленной деятельности и моментом кульминационного высвобождения напряжения между двумя сторонами, именуемого порнографическими режиссерами «money shot»,[20] а в обычных фильмах заменяемого поцелуем и прочей консумацией вроде свадьбы.

Мы, существа выживающие и размножающиеся, изобретаем рассказы, которые в своей основе совершенно не отличаются от привычного поведения естественных животных существ. Однако, будучи созданиями, осведомленными о собственной смерти, мы маскируем эпизоды и хроники под нечто совершенно необычное для природного мира. Мы изолируем это знание в собственном разуме, отстраняемся от него, заякориваем наше сознания на дальних берегах, и сублимируем мотивы наших легенд. Но несмотря на все наши усилия, нет ничего, что защитило бы нас от того, что кто-то хлопнет нас по плечу и скажет: «Знаешь, а ты ведь умрешь». И чем больше мы пытаемся отвернуться, тем больше это знание преследует нас в нашем сознании. Мы крещены перед ликом смерти; наш ум оцепенел перед ужасом смертной перспективы.

Действительно ли мы верим в то, что смерть есть часть естественного распорядка нашей жизни? Мы все и каждый из нас отвечает утвердительно на этот вопрос. Но как только смерть высвечивается в нашем сознании, ощущаем ли мы смерть «естественной»? Моцарту приписываются последние слова, созвучные по тематике: «У меня уже привкус смерти на языке. Я чувствую что-то не из этого мира». (цитата по Jacques Choron, «Смерть и человек модерна», Death and Modern Man, 1964). Смерть не похожа на выживание и размножение. Более всего смерть напоминает пришельца из далеких и загадочных краев, с которым мы были связаны телепатически нашим сознанием. Нет сознания, нет смерти. Нет смерти, нет рассказов с завязкой, кульминацией, и финалом. Рассказы о выживании и размножении животных не имеют подобной структуры, потому что животные не знают, что должны уметь.

Нужно отметить, что не все художественные произведения заканчиваются смертью, а только те, что описывают жизнь персонажа до тех пор, пока описывать становится больше нечего. При этом в мире нехудожественной правды, в котором мы действуем по собственному намерению, мы знаем, до кой поры будет продолжаться наш рассказ. То, чего мы не знаем, это Где и Как наш рассказ завершится. Но предположим, что нам известно о том Где и Как наступит финал. Что будет тогда? Как изменится наша жизнь? Кто захочет прожить историю, чей финал известен ему с первой страницы — не целиком, а только Где и Как все это закончится, что может подразумевать собой в том числе и распятие на кресте, или другую не слишком легкую кончину? Мы продолжаем жить только потому, что не знаем о том Где и Как закончится история нашей жизни. Незнание этих деталей поддерживает саспенс нашей истории о нас, позволяющий нам внимательно и неустанно следовать поворотам и виражам личной сюжетной линии. Наш интерес к собственной истории не ослабевает, покуда эта история длится.

Но Что именно случится в финале, известно всем и каждому. Неизвестно только то, как именно случится то, что должно случится, когда это случится. Есть мнение, что если нам с самого начала будет известно то, Что именно случится, удовольствие от рассказа будет испорчено и никто не станет переворачивать страницы. Тем не менее очевидно, что это не так. Наш разум мастерски справляется с этим обстоятельством. Он рисует нам тысячи возможных финалов, от наиболее привлекательной смерти во сне, до исключения финала полностью из повестки. Но когда финал приходит, то он приходит. И тогда уже ничто не свернет с пути известного гостя. Много лет мы не допускали смерть в свои жизни, но вот теперь она появилась на пороге и постучала в дверь кулаком. В тот же миг окружающее принимает оттенок жути, в которой начинают обретать черты безымянные тени. Ближе к финалу сознание проясняется и кусочки мозаики слагаются в целое. Быть живым — это хорошо, полагает большинство из нас. Но когда смерть переступает порог, ничего хорошего не остается. Как некоторые из нас полагают, что жизнь, это то, чего не должно быть, тоже самое подавляющее большинство считает по поводу смерти. Смерть, это их страх и восхищение. Все знают, что мы когда-то умрем, и что вокруг полно безделушек и всякого мусора, которые переживут наши смертные образы без единой царапины. Если мы решимся сказать, что умерли, как только родились, это будет не так уж далеко от истины. Но пока мы способны ходить, ползать, или лежать на больничной койке утыканные трубками, мы можем продолжать твердить, что быть живым — это хорошо.

Без смерти — вернее говоря, без нашего осознания смерти — не появилось бы рассказов о сверхъестественных ужасах, и не было бы создано ни одного произведения искусства на подобный сюжет. Сверхъестественное всегда рядом с нами, скрывается между строк и мазков кисти, или присутствует в своем отсутствии. Для этого есть поразительный стимул, одновременно являющийся нашим великим оружием и величайшей уязвимостью — воображение. Мы безустанно топчем мостовые этого мира и все это время наша голова буквально взрывается от мыслей и образов. Наши самые изящные соображения и самый бестолковый поток мыслей, и то и другое ясно заявляют о первородных мучениях: мы не способны пребывать в тиши природной бессодержательности. Так воображение дурачит нас.

Случайный зародыш сознания, мутантный младенец нашего вида, воображение часто почитается как признак живости нашего макияжа. На самом деле это лишь психическая гиперкомпенсация бессилия нас как существ. Отвергнутые исключения естественного творения, мы остаемся верными слугами воображения до самого смертного часа, так же отмеченного заключительным харрасментом воображаемого.

Кроме обычной смертности, литература сверхъестественного работает со смертью разумности, личности, идеалов, возможностей, страстей, а также концепциями дряхлости вселенной и ее содержания. Смерть сродственна литературе ужасов, поскольку сюжет, который не воскрешает в нас подобного ужаса — в вымышленном мире, конечно — станет просто повествовательным выкидышем. Тем не менее в реальном мире лишь малая наша часть любит прогуляться по моргам и мавзолеям, и даже те, кто бывает там, делают это лишь из первертной склонности к живописным деталям, сопутствующим нашему перемещению в подобные места. Быть живым — предположительно, хорошо, но только не в тех случаях, когда у нас нет другого выбора, кроме альтернативы. Наиболее известным нам примером того, как это может случиться, является прозаическая автомобильная авария, несчастный случай, обычно переживаемый как подобный сну скачок с непредвиденной остановкой в пути.

Вообразите: Вы едете по скользкой дороге, и внезапно вашу машину заносит, и она начинает скользить, кружась, через полосы встречного движения. Как вы знаете, такое случается. Возможно даже, что подобное уже случалось и с вами. Но определенно это происходит с другими людьми постоянно. Как бы там ни было, подобное происшествие не входило в ваши планы, и именно потому оно именуется несчастным случаем. Теоретически, этот несчастный случай может быть представлен как цепочка причинно-следственных связей между обстоятельствами, которые тем не менее не могут быть прослежены до исходной первоначальной причины, пусть даже вы отправитесь к началу времен. Возможно также, что вы решите, что ответственность за надвигающийся несчастный случай лежит на ваших друзьях или родственниках, которые позвали вас помочь с неким ремонтом, поскольку вы бы не вышли из дома, если бы к вам не поступила такая неуместная просьба. Вы можете иметь в виду так же и ряд других ответственных в происшествии факторов, таких как: скользкая дорога, по которой вы выбрали проехать, обстоятельства, определившие погоду, продолжительность отрезка времени, которое вы провели в прихожей, выбирая ботинки, более всего подходящие в упомянутым ремонтным работам — идеально отмеренный интервал, который гарантировал, что вы прибудете ровно в то место и ровно в то мгновение, чтобы оказаться вовлеченным в аварию.

Но какими бы не оказывались близкие или далекие причины автомобильной аварии, в которую вы вот-вот собираетесь угодить, у вас наверняка имелся план о распорядке действий на этот день, как и на каждый другой день, и потеря машиной управления и занос с выездом на встречную полосу, водители на которой теперь всеми силами стараются избежать столкновения, определенно не входили в этот распорядок. Всего секунду назад вы вполне владели ситуацией, а сейчас вы несетесь волчком навстречу неизвестно чему. Вы плывете по скользкой от дождя или снега дороге, поблескивающей в лунном свете, вокруг вашей машины воет ветер и мечутся тени, и ужас еще не овладел вами. Все становится крайне неестественным и странным. Вас переносит в другое место относительно того, где вы находились всего мгновение назад.

И вот все начинается. Этого просто не может быть, думаете вы — если вы вообще способны думать, поскольку скорее всего вы превратились в клубок крутящейся паники. В действительности, теперь может произойти что угодно. Чей-то тихий шепот фоном звучит в вашей голове — о том, что в мире нет ничего безопасного и возможно все. Внезапно в движение приходит нечто, меняющее все абсолютно. Тень, всю вашу жизнь с самого дня рождения выписывающая над вашей головой круги, неожиданно опускается на вас. Первый раз в жизни вы отчетливо ощущаете то, что не чувствовали никогда — неминуемость смерти. Для самообмана больше нет места. С парадоксом сознания покончено навсегда. Остался только ужас. И это и есть реальность. Это единственная реальность, которая когда-либо существовала, хотя она и кажется нереальной. Конечно, плохие вещи случаются, это известно всем. Плохие вещи случались всегда, и непременно будут случаться и впредь. Таков естественный порядок вещей. Но мы не так себе это представляли. Мы не так представляли то, что случится с нами. Так мы представляли то, что с нами случиться не могло. А как мы помним, сверхъестественный ужас возникает там, где случается то, чего случиться никак не могло. Можем ли мы начать верить только в то, что есть, а не в то, что может и не может быть, и тем самым скрыться от этого ужаса? Нет, не можем. Мы обречены скитаться с этой верой, и страдать от тех неясных образов, что вырисовываются из нее. Нашим проклятием (да простят нас за то, что мы снова повторяем это) является сознание — мать всех ужасов и автор теории о том, что может и не может быть. Несмотря на то, что сознание извлекло нас из комы природности, нам по-прежнему нравится думать, что вопреки очевидной чуждости всем прочим живым существам, мы не являемся нечто целиком и полностью для них посторонним. Мы пытаемся попасть в такт всему остальному творению, словно наша жизнь и способы размножения ничем не отличаются от животных и растений. В том, что мы сделаны как сделаны, нет нашей вины — однако мы существа из параллельного мира. Не мы это выбирали. Не мы просили быть такими как есть. Мы можем полагать, что быть живым — это хорошо, в особенности, если мы рассмотрим альтернативу, о которой мы стараемся думать как можно реже, поскольку каждая такая мысль вызывает духов мертвых и прочих уродцев творения.

Ни одна из других жизненных форм не знает о том, что она жива, и ни одна не знает о том, что умрет. Это наше личное проклятие. Без этого колдовского знака над нашими головами мы никогда бы не забрели так далеко от природного мира — так далеко и так давно, что теперь, к счастью, всеми силами стараемся не сказать: Вечность прошла с той поры, как мы перестали быть обитателями природы. Все, что окружает нас, есть жители природного мира, однако в нас трепещут страшные и ужасные вещи. В двух словах: Мы совсем не отсюда. Если вдруг завтра мы исчезнем, ни один организм на этой планете не станет тосковать о нас. Мы не нужны никому в естественной природе. Мы словно Бог-самоубийца Майнлендера. Этот Бог тоже никому был не нужен, и Его бесполезность была перенесена на нас, после того как Он взорвался и прекратил существование. У нас нет никаких дел в этом мире. Мы бродим среди живых существ этого мира, марионеток с пустыми головами. Но наши головы пребывают в другом месте, где марионетки существуют не в гуще жизни, а вне ее. Мы есть те самые марионетки, человеческие марионетки. Мы безумные мимы, пародирующие естественные поиски покоя, который нам найти не суждено.

Среда нашего существование это чистое сверхъестественное, сумеречный элемент ужаса, добываемый теми, кто верит в то, что может и не может быть. Это наш тайный дворец. Здесь мы бьемся в безумии на этажах метафизик, расщепляя реальность и нарушая законы жизни. Отклонения от реальности кружат вокруг нас всю нашу жизнь. Мы держим их на расстоянии вытянутой руки, отвергаемые нами аномалии, слагаемые элементы нашей жизни. За пределами нас во вселенной нет ничего сверхъестественного. Мы ошибки — рожденные живыми мертвецами, промежуточные существа не относящиеся ни к тому, ни к другому, два создания в одном… зловещие твари, не имеющие ничего общего с остальным творением, ужасы, отравляющие мир своим безумным семенем повсюду, куда бы они не пошли, пресыщающие тьму и свет незримой бранью. Через немыслимую пропасть мы перенесли сверхъестественное во все проявленное. Подобное легкой дымке, оно клубится вокруг нас. Мы бродим вместе с призраками. Их могилы отмечены в нашем разуме, и никогда не будут эксгумированы из кладбищ нашей памяти. Удары наших сердца сочтены, наши шаги размечены. Даже если мы сумеем выжить и размножиться, мы знаем, что умрем в темном углу бесконечности. Куда бы мы не отправились, мы не знаем, что именно поджидает наше прибытие, но знаем о том, что оно уже там.

Глазами, способными видеть сквозь мерцающую вокруг нас полупрозрачную пелену, мы смотрим на жизнь с другой стороны. Там нечто провожает нас в наших дня и ночах подобное второй тени, отброшенной нами в другой мир и привязывающей нас к нему. Прикованные к сверхъестественному, мы знаем его знаки и тщимся приручить их бесчувствием и сарказмом. Мы изучаем эти символы, играем с ними. Но однажды их заливает крашенный свет и они вновь обретают реальность: ухмыляющиеся черепа, зазубренные косы, замшелые надгробия, все темные создания земли и воздуха, momenti mori, которые мы прятали от себя. Эти наши скелеты — когда выходят и показываются они? С каждым прошедшим годом их стоны все громче. Ветер времен завывает и пронизывает до костей.

Этот малыш на старом фото, что на прощание машет ручонкой, он и вправду ваша прежняя версия? Ведь этот малыш совершенно на вас не похож. Личико малыша медленно тает во тьме что за вашей спиной, по сторонам вас, вокруг вас. Малыш машет и улыбается, и исчезает по мере того, как ваша машина катит к вашему внезапно урезанному будущему.

Все, счастливо, пока.

Взамен появляется другое лицо. Это лицо пришло на смену того, что вы привыкли видеть в случайно наклоненном зеркале заднего вида, как это вышло сейчас, и оно смотрит на вас. Вы тоже не можете отвести взгляд, потому что это лицо сияет словно полная луна, вселяя в вас одновременно страх и восхищение. Это лицо не из нашего мира. Лицо неподвижно — словно у игрушки из детской коробки. Это лицо улыбается, но его улыбка слишком нарочита и широка, чтобы быть натуральной. Его глаза не мигают. Окружающее непрерывно движется, меняясь с каждой секундой.

Люди, места, предметы появляются и исчезают. Вы тоже появляетесь, как этого от вас ждут, но не по собственной воле. Когда в этом мире наступит ваш час, вы исчезнете, словно вас никогда не было. Вы всегда знали об этом и говорили, что это естественный порядок вещей, и потому могли смириться с этим порядком, ведь вы тоже принадлежите к естественной природе… ЗЛОВЕЩЕ БЕССМЫСЛЕННОЙ природе, выплюнувшей вас словно кусочек мокроты из своих огромных легких. Но сверхъестественное липло к вам с самого рождения, пробираясь со своими странностями в вашу жизнь, пока вы ожидали стук смерти в свою дверь. Но смерть не спасет вас, а лишь затянет в свой кошмар. Наверно вы надеялись, что эти ужасы, сидящие словно горгульи над вашей жизнью, минуют вас. Но теперь вы поняли, что вам от них не уйти. Осталось всего несколько секунд, и каждая секунда удушает вас все больше. Вокруг вас поют заклинания. Но в них нет больше силы. Внутри вас трещат без умолку живые и мертвые. Но вы их совсем не понимаете. Сны становятся реальней воспоминаний. Тьма сгущается над снами.

Немигающие глаза все так же горят в зеркале, глаза на лице, улыбка которого слишком нарочита и широка. Вы ощущаете, что ваше лицо улыбается в ответ, а ваши глаза не мигают. Тайна, которую вы хотели узнать, внезапно складывается в вашей голове — что вы сделаны как сделаны, и жили как жили, потому что вами манипулировали всю жизнь. И как только эта тайна открывается в вас, улыбка в зеркале заднего вида расползается от края до края. Словно следуя приглашению, ваша улыбка расплывается тоже. Теперь на том и другом лице сияют одинаковые улыбки. Вышедшие за все разумные пределы. Доносится возглас, который так долго удерживали внутри: Что за жизнь! Ему отвечает тишина — насмешка над всеми безумными надеждами, которые только были у вас.

Нет Я, нет осознания.

Нет чувства старой или новой личности, воображаемой мысленной лжи, таращащегося по сторонам осознающего ничто.

Никто не услышит ваши крики и плач, никто ничего больше не решает сам, все, счастливо, пока.

Нет природы, от груди которой оторвали на пороге сверхъестественного, нет безрадостных мыслей о жутких возможностях, вот уж ошибка, человеческая трагедия.

Нет реальности чтобы стремиться, никого кроме человеческих марионеток, двусмысленностей бытия, мутантов, воплощений противоречивой логики парадокса.

Нет бессмертия, обычные люди и обычные смертные приходят и уходят, нет повода задержаться, встретиться с небытием, нет альтернативы для рассмотрения, быть живым — хорошо, покуда жив, так говорят.

Нет судьбы со счастливым концом, только фантазии ужаса, а после ничто — и ничего больше.

Нет Свободной Воли к жизни, нет освобождения в Воле к смерти, одна депрессия.

Нет философий на продажу, ненужного пессимизма, оптимизм запер дверь, и слишком сложный код у замка.

Нет смысла в играх разума, механизмы репрессий сломались, самообман закрыл ставни на окнах.

Нет пробуждения от сна во сне, мутации сознания — матери всех ужасов, дорогу ему лучше не переходи, вымирание все милее с каждой минутой.

Нет удовольствий, если вообще когда-либо были, лишь пара крошек от пиршества хаоса, зато целый поднос боли, от края до края.

Нет больше ценностных целей, только давление перистальтики, релятивизм картофелечисток.

Нет эвтаназии, вредной для бизнеса жизни, теперь вы сам по себе, но опасайтесь вечного возвращения, самой чудовищной в мире мысли.

Нет любящего Бога, всемогущества на отдыхе или просто в отлучке, умер Божественный Он — Ужас! Ужас! весеннее небо и летние цветы отравлены ядом, вредом разрозненных крупиц знания, сошедшихся воедино.

Нет сочувственного Будды, его захватили Похитители Тел, так говорят, или что-то другое, может быть в следующей жизни.

Нет больше формулы Добро-против-Зла, Азатот правит бал, человек ошибка или шутка, за занавесью жизни скрывается что-то жуткое, способное погрузить наш мир в кошмар.

Нет ничего реального или нормального, ужас мчится навстречу на полном ходу, зловещий и мертвенный.

Нет смерти эго — случайного просветления.

Не уйти с пути пагубы, лучше не быть, худшее приберегли напоследок.

Нет Последнего Мессии, ведомые производителями сосок и акушерками, они схватили и погубили его, как и всех прошлых мессий.

Нет даже безысходности, вот уж абсолютное предательство.

Нет менеджмента ужаса путем изоляции, анкеровки, отвлечения, сублимации.

Не пишут и не читают трагедий, смерть держится на безопасном расстоянии за точкой схода дороги.

Не убежать в блаженство бессмысленности, зловещей бессмысленности существования, и потому…

И что же теперь, что будет теперь? Теперь осталась одна только неестественная растянутая улыбка — огромный разверстый провал, где тьма тянется к тьме, где ничто. Потом — ощущение словно вас проглатывают. Все — конец истории; сюжет полностью раскрыт.

Конец игры

Критиковать философию Цапффе или любого подобного ему философа, да и философию любого другого философа вообще, легко, если вы не имеете наклонности к их философии. Цапффе представил связный и логичный анализ человеческого существования, рассмотренного в определенном свете, и несмотря на это его философия может быть легко разрушена и даже высмеяна любым, при достаточном на то желании. Цапффе не открыл Новый Мир, представив горсть земли в качестве доказательства. Он был тем, кто, по его мнению, обосновал, почему человеческий род должен исчезнуть, при этом трезво отдавая себе отчет, что мы никогда не сделаем подобный выбор, чтобы он и его Последний Мессия не говорили.

Имеет ли значение, являемся мы суверенными бытиями или рабами? Наш вид уверенно смотрит в будущее, и не видит необходимости прекращать свой марионеточных танец воспроизводства в марионеточной вселенной, где ниточки дергают сами себя. Смешно даже думать о том, что мы станем вести себя по-другому, или сможем вести себя по-другому. Откровение о том, что наша жизнь ужас и парадокс, нисколько не устрашит разум тех, кто привык знать только то, что знает. Ад человеческого сознания есть просто философская сказка, которую мы слушаем на ночь и забываем наутро проснувшись, чтобы идти в школу, или на работу, или куда-то еще день за днем, каждый день. Способен ли потрясти нас ужас того, что мы безвозбранно живем, не зная, живы ли мы или мертвы… ужас наводнивших Землю безличностных теней …или ужас дергающихся на ветру манекенных голов, срывающихся и исчезающих в темном небе, как потерянные воздушные шарики? Если вы склонны думать в подобном стиле, можете крикнуть об этом в окно и увидите, что случится. Никто не дрогнет и не двинется с места, хотя вы можете начинать вымирать, если хотите. Вместо вас мы наделаем других марионеток, хотя, конечно, мы не называем их так. Мы называем их люди, у них есть личности, и жизнь их вовсе не такая, как вы полагаете.

Непросто быть кем-то, но быть никем это тема вне обсуждения. Мы должны быть счастливы, мы должны представлять счастье Сизифа, и мы должны верить, потому что верить абсурдно. День ото дня, во всех отношениях, мы становимся лучше и лучше. Позитивные иллюзии для позитивных людей. Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?

Пристреливают ли себя — спросите об этом Глорию Битти, Микельштедтера, Вейнингера, спросите Хемингуэя. Но не спрашивайте повесившихся Майнлендера или Бьёрнебу. И не спрашивайте Жана Амери, автора «Самоубийства» (Suicide: A Discourse on Voluntary Death (1976)), покончившего с собой, приняв смертельную дозу яда. Амери выжил в Аушвице, но не смог пережить свое выживание. И вряд ли кто сможет. Благодаря нашим предкам и миру за нашей спиной, мы никогда не увидим эту жизнь как ЗЛОВЕЩЕ БЕССМЫСЛЕННУЮ. Никто никогда не говорит о том, что проклятие предков отравило нас in utero (в утробе матери) и теперь пачкает наше существование. Врачи родильных отделений не плачут особенно часто. Врачи не склоняют головы со словами: «Секундомер запущен». Если младенец плачет, то все в порядке. Время высушит его слезы; время вылечит все. Время вылечит всех, пока не останется никого, кого можно лечить. После этого все станет таким, каким было до того, как мы пустили корни там, где мы быть не должны.

Для каждого из нас — а потом и для всех нас — наступит день, когда с будущим будет покончено. А до тех пор человечество снова и снова будет привыкать к каждому ужасу, который постучится в нашу дверь, как это было всегда. И так будет продолжаться, и продолжаться, до полной остановки. И будет продолжаться ужас, и поколения будут валиться в будущее словно в общую могилу. И ужасы, которые мы приняли, мы передадим дальше, как дурное наследство. Быть живым: десятилетиями подниматься по будильнику, пробираться через очередной круг настроений, ощущений, мыслей, желаний — всю гамму побуждений — и наконец рухнуть в постель в пот дёгтя мертвого сна или медленного огня фантасмагорий, растлевающих наш спящий разум. Почему столь многие из нас страстно желают сменить на пожизненное заключение веревку или ружейный прицел? Разве не заслужили мы смерти? Но мы не задаемся такими вопросами. Они нам не интересны, потому мы не обращаемся к ним и не отвечаем, положа руку на сердце. Верно ли заканчивать с таким настроением заговор против человеческой расы? Нам кажется, что мы выбрали правильный курс: смерть трагедии на руках несуществующего. Мир, перенаселенный нерожденными, не будет страдать, если мы сотрем содеянное, с тем чтобы мы могли продолжать жить так, как жили все эти годы. Как уже говорилось, ничего из известного не может заставить нас сделать этот шаг. Может ли быть что-то более немыслимое? Мы ведь просто люди. Спросите кого угодно.

(Перевод revliscap, март 2018)

Комментарии

1

Рождение человеческого сознания, изображенное в этом параграфе, может рассматриваться как:

(А) метафора «утраты невинности» человечества и отчуждение от «естественного» способа бытия в мире;

(Б) спекулятивное эпизод с приблизительной опорой в эволюционной психологии.

2

«„Последний Мессия“, Мудрость в Открытом Воздухе: Норвежские корни Глубинной Экологии» (1993), под ред. Peter Reed и David Rothenberg (переводчик Sigmund Kvaløy и Peter Reed); Философия сегодня, март-апрель 2004 (переводчик Gisle R. Tangenes). К сожалению, философский шедевр Цапффе, «К трагедии» (1941) так и не появился ни на одном из других языков к моменту написания этой книги. Но как бы там ни было, краткое изложение содержания, а так же отрывки из этого трактата и других трудов Цапффе, переведенные на английский язык Tangenes, свидетельствуют о том, что на протяжении всей своей долгой жизни он не оставлял и не ослаблял пессимистических принципов «К Трагедии», как-то они были кратко изложены в миниатюре «Последний Мессия». Хотя может показаться странным и даже нелепым, что в данной книге столь много внимания уделяется дискурсу о коротком эссе, написанном малоизвестным европейским философом в начале 1930-х годов, тем не менее, нужно же с чего-то начинать.

3

Соединяясь под обозначением «конструктивизм», философы, социологи, и другие авторитеты из разных областей, каждый по своему обсуждали сфабрикованный характер нашей жизни. Примеры: P. L. Berger и T. Luckman, «Социальная конструкция реальности», 1966; Paul Watzlawick, ed., «Изобретая Реальность: Как мы знаем то, что мы полагаем, мы знаем?», 1984; Ernst von Glasefeld (Эрнст фон Глазерсфельд), «Радикальный конструктивизм: Путь познания», 1996. Для читающих интеллектуалов это лишь одна из идей, что занимают их дни. И хотя эта идея не столь часто проникает в массы для обсуждения, иногда она доходит и до масс. Например, в кинематографе сфабрикованность основ нашей жизни всплывает в заключительной сцене «Героя» (1992), когда протагонист, в титрах именуемый Бернард Ле Плант, воссоединившись с сыном, кратко делится с ним своей мудростью: «Помнишь, сынок, я обещал рассказать про жизнь?», говорит он. «Так вот, жизнь странная штука. Люди постоянно говорят о правде, все хотят знать правду, словно это нечто вроде рулонов туалетной бумаги, которые хранятся в шкафу. Но постепенно узнаешь, что правды никакой и нету. А все что есть, это бред и чушь, прошу простить мой французский. Слои и слои чуши и бреда, которые наслаиваются один на другой. И все что ты делаешь, когда повзрослеешь, это выбираешь для себя свой слой чуши, который тебе нравится, и эта чушь становится твоей чушью. Понял?» Несмотря на цинизм Ле Планта, он искренне желает наладить отношения с сыном. (Голливуд всегда с охотой инвестирует в сюжеты о «восстановлении» семейных уз.) И эти узы, основанные на объяснениях о сути чуши, сами обращаются в чушь — поскольку у нас нет объективных причин предпочитать один слой чуши другому, если только мы сами уже не полны чуши к тому моменту — и эту операцию проделывает сентенция Ле Планта о том, что «Все, что есть, есть чушь», пусть и даже без его понимания о том, как эта чушь работает. И хотя этот совершенно не тот месседж, который киношники желали донести до массовой аудитории при помощи фильма и философствований Героя, этот месседж все равно случился.

4

Не стала препятствием и посмертная репутация Вейнингера — покончившего с собой выстрелом в сердце в возрасте двадцати трех лет — еврея-антисемита, обратившегося в христианство, жизненное решение которого хорошо смотрелось в резюме перед Второй Мировой войной, и которое всегда будет хорошо выглядеть в глазах среднего евангелиста, до самого Судного Дня. (Естественно, работы Вейнингера были повсеместно переведены и критически изучены.) Клеветнический профиль евреев в «Секс и характер» вполне мог наполнить кого-то вроде Адольфа Гитлера самодовольным чувством по поводу того, что он настоящий человек, а не еврей, пусть даже крещёный. Что же касается собственной репутации фюрера, той что у нас есть — то это биография бракодела, чья геноцидная предрасположенность не привела к тому, что образ жизни его целевой группы сколько-нибудь дрогнул. Это совершенно противоположно опыту правительства США в сокращении числа коренных народов из числа интернированных на их собственной территории, и беспрепятственном требовании их земель. То, кем они были, ушло навсегда. И чтобы помешать противным мнениям, план здесь состоит не в сочувствии любому человеку или людям, а лишь в обыгрывании наиболее ярких и памятных исторических фактов о происшедших жертвах, которые должны быть затушеваны в сознании исполнителей с тем, чтобы последние могли сохранить хорошее мнение о себе, своем боге, нации, семьях, и человеческой расе, или той части человеческой рода, с которой, по их мнению, они считают себя разделяющими судьбу. Подобные факты о жизни и смерти — просто факты. В той мере, в какой они представлены в качестве обвинительного заключения человечеству, была совершена ошибка. Область, которую можно назвать «бесчеловечность человека к человеку», не должна погружать нас в успокоительную мизантропию о том, что наш вид подходит к своему концу. Подобные рассуждения есть еще одна ошибка, подобная ошибочному мнению о том, что залогом нашего выживания может явиться широкое распространение того, что именуется «гуманное» поведение. «Бесчеловечные», и «гуманные» телодвижения нашего вида не имеют никакого отношения к предмету. Никто из нас не находится у руля любого из этих движений. Мы полагаем себя хозяевами своих действий — и это тоже ошибка. Мы считаем себя за тех, кем мы не являемся — и в этом суть ошибки. Исправление этих ошибок, а вовсе не попытки исправить наше неисправимое естество, станет естественным возможным исправлением нашего проступка, всеобщего заговора тайны о страданиях будущих поколений. То, что мы были естественным или божественным образом созданы для соучастия в страданиях, наших собственных и нашего потомства — это ошибка. Спросите Адама и Еву, символов самой пагубной ошибки, которую мы каждый день повторяем.

5

Для описания и исследования идеи о том, что благополучие субъективного существования примерно на 50 % определяется генетической лотереей и пятьюдесятью процентами жизненного опыта, а вовсе не тем, по поводу средств достижения чего человеку даёт объяснения и указания некая книга о саморазвитии, см. «Счастье как стохастическое явление», David Lykken и Auke Tellegen, Миннесотский Университет Психологических Исследований, 1996. Равные проценты генетических и эмпирических факторов в исследовании Lykken и Tellegen позволяют сделать вывод о том, что счастье это «случайность», а не генетически определяемый феномен. Полный генетический детерминизм счастья и любой другой нашей черты известен как «марионеточный детерминизм», хотя представляется любопытным вопрос о том, почему генетика должна быть одиноким кукловодом, а не руководить чьим-то существованием в паре с событиями, не оставляющими ничего из того, что мы есть, на волю случая.

(Подробнее о детерминизме см. в разделе Актеры главы «Кто идет?»)

6

Принципы философии Майндлендера в этой главе базируются в нескольких источниках: Thomas Whittaker «Эссе и заметки по философии и психологии», 1895; Е. П. Блаватская, «ПРОИСХОЖДЕНИЕ ЗЛА», октябрь 1897, журнал Люцифер; Рудольф Штайнер, «Загадки философии», 1914, и «Зло: Избранные лекции», 1918; Радослав Цанов, «Природа зла», 1931; Francesca Arundale’s «Идея Перерождения», 1942; Александр Самарин, «Загадка Бессмертия», май 2005 (http://www.thebigview.com); Johann Joachim Gestering «Немецкий пессимизм и индийская философия: Герменевтические чтения», 1986; и Henry Sheldon, «Неверие в девятнадцатом веке», 2005. Более основательная философская проработка идеи о том, почему продолжение человеческой расы должно быть прекращено, содержится в разделе «Уничтожение III» этой главы.

7

Мнение Цапффе об игривом отношении природы к человеческой расе может показаться последним пристанищем пессимизма. С своей «Философии Бессознательного» (1869), немецкий философ Эдуард фон Гартман развивает это положение: «Что воспоследует в результате вымирания человеческой расы в следствии сексуального воздержания? То, что мир продолжит существовать». Подобная выносливость органического вещества позволит резистивным силам жизни создать «нового человека или подобного типа, и все страдания начнутся снова» (выделено Гартманом).

По Гартману, борьба за освобождение не закончится, пока некая сверхмогущественная сила не уничтожит все до единого проблески Творения. В то время как идея Гартмана — безумие, не меньшее безумие и идея о том, что человечество никогда не перестанет воспроизводиться. Выбирая между парой вопиющих безумий, почему мы должны полагать одно более безумным чем другое?

8

Эта мысль о том, что человеческие существа представляю собой парадоксальную ситуацию, не затрагивающую других живых на земле, отражена и в книге Джона Грея, «Соломенные псы: Мысли о людях и других животных» (2002). В заключительной части работы автор вторит концепции Цапффе о человечестве: «Остальные животные не нуждаются в смысле жизни. Противореча самому себе, человеческое животное не может жить без смысла.» Отмечая подобное противоречие, вместе с тем Грей нигде не пишет о том, что подобную парадоксальную ситуацию человеческого существования сможет разрешить лишь только полное уничтожение человечества. Несмотря на то, что Грей видит насильственное уничтожение человечества как весьма вероятное скорое события, он по-прежнему остается открытым для решений, связанных с налаживанием сотрудничества среди людей. Несмотря на то, что Грей видит наше невольное исчезновение как скорое и вероятное событие, он по-прежнему открыт для решений, не связанных с прекращением кооперации внутри человеческого рода. Например, одно из решений, из предлагаемых им, повсеместное существование которого он почему-то не замечает, связано с тем, что человечество должно продолжать свое существование в мире, погрузившись в состояние невозвратной галлюцинации. Следом за предыдущей цитатой из «Соломенных Псов», идет заключительная: «Можем ли мы перестать думать о смысле жизни как о чем-то простом?» Этот вопрос основан на предпосылке, то для человеческого рода есть лучший способ существования, и мы могли бы существовать так, если бы захотели. Несмотря на оптимистические выводы в заключительной части, «Соломенные Псы» Грея относятся многими к анналам пессимизма. Без сомнения, эта противоречивая работа освежает для обычного читателя некоторые из базовых и забытых проблем человеческой жизни. Но называть этот труд пессимистическим это чрезмерность со стороны тех, кто в действительности являются не более чем дилетантами.

9

Более подробно о вне-логических оправданиях верующих, представленных Джеймсом, см. Suckiel, Ellen Kappy, «Уильям Джеймс, познание через чувства, религиозный Пессимизм, и смысл Жизни». The Journal of Speculative Philosophy, 2004.

10

Среди подобных работ стоит отметить: Herbert Fingarette’s Self-Deception, (Самообман) (2000), Alfred R. Mele’s Self-Deception Unmasked, (Самообман без прикрас) (2001); Eviatar Zerubavel’s The Elephant in the Room: Silence and Denial in Everyday Life, (Умалчивание и отрицание в повседневной жизни) (2006); Perspectives on Self-Deception, (Перспективы самообмана) (1988), Brian P. McLaughlin and Amelie Oksenburg Rorty, eds.; Denial: A Clarification of Concepts and Research, (Отрицание: Исследование и анализ концепции) (1989), E. L. Edelstein, D. L. Nathanson, and A. M. Stone, eds.; and Lying and Deception in Everyday Life, (Ложь и отрицание в повседневной жизни) (1993), Michael Lewis and Carolyn Saarni, eds.

11

Galen Strawson объясняет подобное переживание аналогичным образом: Для большинства людей «их личность есть нечто, что они не замечают, и в результате, не могут единомоментно определить. Они словно смотрят сквозь свои личности, или смотрят из своих личностей; сквозь глобальное и незримое условие своего существования, подобное воздуху, но не объекту опыта» («Чувство Себя» в От Души к Я, под редакций M. James C. Crabbe, 1999).

12

Человеческое «чувство поиска смысла» действует в автоматическом режиме, включаясь только когда-то что-то начинает барахлить, а не тогда когда все работает нормально и как по маслу. Эта система шатунов и шестеренок нашего психологического механизма лучше всего может представлена как набор уставок, запрограммированных в виде чувств или эмоций. Когда одна из этих уставок превышается кем-то или чем-то, наша система поиска смысла пробуждается и предстает лицом к лицу с неприятелем. Однако после того как проблема решена, система снова уходит в режим автоматического ожидания. Только малый процент человеческих сознаний фиксируется на поиске смысла без болезненных внешних побуждений. Если для большинства представителей нашей расы смысл происходит из справочников, в которых поиск происходит по главам и абзацам, — «Бог существует», «Человек обладает сознанием», «Моя страна самая лучшая в мире» — то для малого процента людей смысл вытекает из одного особого источника: чувства таинственного.

В своем эссе «Стена и книга», аргентинский писатель 20-го века Луис Борхес сказал: «Музыка, ощущение счастья, мифология, лица, на которых время оставило след, порой — сумерки или пейзажи хотят нам сказать или говорят нечто, что мы не должны потерять; они затем и существуют; возможно эта близость откровения и представляет собой эстетическое событие.» (выделено мной). Лавкрафт начал «Заметки о написании фантастических историй» со следующей фразы: «Причиной, побуждающей меня писать, является желание испытать чувство удовлетворения, связанного с четкой, проработанной, стойкой визуализацией тех смутных, неуловимых, отрывочных впечатлений от чуда, красоты и предвкушения риска, которые передаются мне определенными зрительными явлениями (сценическими, архитектурными, атмосферными и т. д.), идеями, происшествиями и образами, с которыми я встречаюсь в искусстве и литературе.» (выделено мной). Это ощущение тайны, невозможное к выражению языком обычного знания, тем не менее всегда составляет сущность ожидания, объясняющего привлекательность историй о сверхъестественном («Ивы», Блэквуда, «Цвет из иных миров», Лавкрафта, «Падение дома Ашеров», По). Для Борхеса и Лавкрафта опыт, который готово им сообщить осмысление тайны, рождается из созерцания произведений искусства или эстетики образов мира.

Однако для других людей переживание поиска смысла через ощущение тайны не происходит, может быть из-за грубости их характера, или по причине их текущих обстоятельств, убивающих ощущение тайны, таких как депрессия, болезнь, или крушение всего значимого для человека. Но когда ощущение тайны возникает, оно существует лишь на пороге возможности осуществления. Стоит только тайне проявиться, как она съеживается, рассыпается, и опадает сухой листвой. После этого наступает пора изучения, исследований, записок, теорий и сюжетов, которые описывают суть объекта таинственности как перечень данных. Заявление о существовании некоего бога есть оживление тайны его бытия. Но привнесение бога в область существования в виду того, что он соответствует неким критериям божественности, есть убийство бога путем сведения его к дешевому заводному идолу, с командой теологов и пиарщиков за его деревянной спиной. Это объясняет, почему так много богов — в сущности, почти все они — рухнули или находятся в процессе распада: любой бог теряет свою тайну потому, что постепенно становится переквалифицированным для своей работы. После того как тайна бога ушла, начинаются споры о реальности этого бога. Логика отводит бога в реанимацию, в которой его целебная таинственность истекает кровью досуха. И в итоге, еще один «живой бог» следует в морг ученых.

13

В своём эссе «Доктрина Циклов» Борхес одновременно цитирует и развивает несколько катастрофических опровержений древней теории вечного возвращения всех существ и событий снова и снова, вечно и бесконечно. По словам аргентинского ученого книжника «вечное возвращение всего» есть «самая чудовищная в мире мысль».

14

Бесконечно тщетна риторика оскорбительного высокомерия в устах неверующих. Лишь богохульства верующих, которые порой чувствуют себя обманутыми богом, несут музыку ненависти, которую не по силам сыграть атеистам.

Возьмите Книгу Иова. Будь ее героем подлинный человек, а не ходячий урок ужасающей покорности, Ветхий Завет мог бы дать нам пример симфонии злобы, выше которой ранее не слышал мир. Однако Иов демонстрирует законопослушность, а не оскорбления; он желает объясниться, поведать, почему должен быть избавлен от своих адовых испытаний. Ничего хорошего из этого не выходит. Любой спор может длиться бесконечно …или пока одна из сторон не уступит, что и делает Иов, ведь Бог не из тех, кто спорит и обсуждает, но будучи всемогущим, говорит и делает что Ему угодно без всяких просьб.

Одним из предметов, которые рассказ об Иове преподает верующим на протяжении веков — является обязательное упражнение в рационализации, известное как теодицея — жанр христианской апологетики, которая стремится примирить всезнающего, всемогущего, и вселюбящего Бога, со злом и язвами бытия.

Вспомните Честертона, и, соединив хорошего Творца с плохими творениями, получите проблему, которую верующие не смогут разрешить с логикой или без.

И любой, кто поверит, что эта проблема исчезнет, поверит во что угодно.

15

Здесь полезно привести некоторые цитаты из У. Г. Сходство между высказываниями У. Г. и Цапффе, а также других авторов, упомянутых выше и далее в данной работе, довольно вопиюще. По причине этих концептуальных сходств, представляется желательным скептическое отношение к опыту и идеям У.Г. и других подобных деятелей из данного раздела, поскольку любые взлелеянные прозрения, которые мы желаем обратить в слова, всегда оставляют смущающую свободу для действий.

Но как сказал по этому поводу когда-то У.Г.: «Все озарения, какими бы замечательными они ни были, ничего не стоят. Ты можешь создать потрясающую структуру мысли на своем открытии, которое ты назовешь озарением. Но это озарение — не что иное, как результат твоего собственного мышления, перестановок и комбинаций мысли. На самом деле у тебя нет никакой возможности создать что-то новое.»

Следующая подборка взята из сборника интервью У.Г. под названием «Выхода нет» (1991).

Проблема вот в чем: природа собрала все эти виды на планете. Человеческий вид ничуть не важнее, чем любой другой вид на Земле. По какой то причине человек предоставил сам себе высшее место в плане бытия. Он думает, что создан для какой то более великой цели, чем, если позволите мне привести грубый пример, комар, который сосет его кровь. За это отвечает система ценностей, которую мы создали. А система ценностей возникла из религиозного мышления человека. Человек создал религию, потому что она дает ему прикрытие. Эта потребность в «я» реализации, в поисках чего то там, стала обязательной из за этого «я» сознания, которое возникло в вас где то по ходу эволюции. Человек отделил себя от целостности природы.

* * *

Природа заинтересована только в двух вещах — в выживании и воспроизводстве себя. Все, что вы накладываете поверх этого, все культурное вложение в ответе за человеческую скуку. Вот почему мы пробуем разные религии. Вы не удовлетворены своими религиозными учениями или играми, и вот привозите другие из Индии, Азии или Китая. Они оказываются интересней, потому что представляют собой что то новое. Вы хватаетесь за новый язык и пытаетесь на нем говорить, используете его, чтобы чувствовать себя более значительными. Но по сути своей это то же самое.

* * *

В какой то момент в человеческом сознании возникло «я» сознание. (Когда я говорю «я», я не имею в виду, что существует само «я», или некий центр.) Это сознание отделило человека от тотальности вещей. Вначале человек был испуганным существом. Он превратил все, что не поддавалось контролю, в божественное, или космическое, и стал поклоняться ему. В этом то умонастроении он и создал «Бога». Таким образом, культура в ответе за то, чем вы являетесь. Я утверждаю: все политические образования и идеологии, что мы имеем сегодня, произрастают из того же самого религиозного мышления человека. Духовные учителя в определенном смысле несут ответственность за трагедию человечества.

* * *

Твоя собственная смерть или смерть твоих близких — это нечто, чего ты не можешь испытать. На самом деле ты ощущаешь пустоту, возникшую из за исчезновения другого человека, и неудовлетворенную потребность поддерживать непрерывную связь с этим человеком мнимую вечность. Ареной продолжения всех этих «постоянных» отношений является завтра — небеса, следующая жизнь и т. д. Эти вещи изобретены умом, который заинтересован лишь в своей нерушимой, неизменной непрерывности в «я» генерированном, фиктивном будущем. Основной способ поддержания непрерывности состоит в беспрестанном повторении вопроса «Как? Как? Как?». «Как мне жить? Как я могу быть счастлив? Как я могу быть уверен, что буду счастлив завтра?» Это превратило нашу жизнь в неразрешимую дилемму. Мы хотим знать, и посредством этого знания мы надеемся навечно продлить наше печальное существование.

* * *

Я все же утверждаю, что не любовь, сострадание, гуманизм или братские чувства спасут человечество. Нет, совсем нет. Если что то и может спасти нас, так это исключительно страх вымирания.

* * *

Я сижу тут, как марионетка. И не только я; все мы марионетки.

Природа тянет за веревочки, а мы думаем, что это действуем мы. Если вы функционируете таким образом [как марионетки], тогда проблемы просты. Но мы наложили на это [идею о том, что есть] «личность», которая тянет за веревочки.

16

Приведем пример Чарльза Уитмена, оставившего письменное распоряжение о проведение аутопсии своего тела, что могло бы объяснить причину того, почему он решил подняться на башню техасского университета и открыть огонь на поражение по незнакомым людям с целью их убийства, в итоге чего сам был застрелен полицейскими. У Уитмена была обнаружена опухоль мозга, однако неврологи не смогли установить связь между этим заболеванием и его действиями, возможно потому, что Уитмен к тому времени был уже мертв. В записке, написанной 1 августа, 1996 года за несколько дней до дня стрельбы и убийств, Уитмен сообщает, что в марте того же года обращался за консультацией к доктору Jan Cochrum, которому жаловался на «необычные и иррациональные мысли», а так же «невыносимые побуждения к насилию». Cochrum прописал Уитмену валиум, и отправил к психиатру, доктору Maurice Dean Heatly. Во время одной из сессий с Heatly, Уитман сообщил, что его посещают настойчивые мысли «начать стрелять в людей из охотничьего ружья для косуль». Связь между опухолью в мозгу Уитмена и его кровавыми действиями не была установлена даже предположительно, однако если бы он был должным образом обследован, и опухоль была выявлена, возможно что его «выбор» не унес был столько жизней.

17

В этот период свой жизни Толстой почти истощил резервы четырех методов Цапффе по затуманиванию собственного сознания — изоляции, отвлечения, анкеровки, и поверх всего — сублимации через посредство своих художественных литературных трудов. Точно так же как Цапффе позаимствовал некоторые из собственных центральных положений из «Рождения Трагедии» Ницше, так же и мы можем многому научиться из «Исповеди» Толстого.

Описывая способы человеческого самообмана, сложно отыскать источники первоначальных идей. Размышления Цапффе в «Последнем Мессии», например, основываются на «общепринятых табу» и «запрещенных прописных истинах», о которых обычные смертные не желают слышать, но которые не могут ни оспорить, ни отвергнуть, когда услышат их.

18

В качестве кинематографического примера такого предательства можно привести фильм «Семь» (Se7en, 1995), определенно продукт темного видения, в котором темный хаос одерживает триумфальную победу над порядком, до тех пор, пока на последней минуте актер Морган Фримен на приносит свет с кратким закадровым замечанием: «Эрнст Хемингуэй когда-то написал: „Мир — хорошее место, и за него стоит драться…“ Со второй частью я согласен.»[21]

Эта цитата взята из повести Хемингуэя «По ком звонит колокол», 1940 года. Слова принадлежат герою книги, Роберту Джордану, готовому погибнуть на войне за правое, как ему кажется, дело. Ничуть не возражая пасть от пули неприятеля, Джордан так же предполагает покончить с собой для того, чтобы не попасть в плен.

Но самоубийством он не кончает.

Отец Джордана покончил с собой (да и сам Хэмингуэй тоже), за что Джордан считает отца трусом. Считал ли себя трусом сам Хэмингуэй, когда готовился убить себя через десять лет после того, как написал «По ком звонит колокол?» Что за триумфальная победа хаоса над порядком произошла в тот момент, какой ужасный, но героический акт?

19

В 70-х Нуланд сам едва не оказался жертвой врачебной группы, которая намеревалась излечить глубокую депрессию, в которую он в тот период впал, при помощи префронтальной лоботомии (или лейкотомии).[22]

Если бы все шло как планировалось, Нуланд был бы превращен в лишенный эмоций объект с остаточным интеллектом, которого хватило бы ровно для мытья туалетов в том же госпитале, в котором доктор некогда служил хирургом. Но в последний момент в консилиум вмешался его друг. По мнению знакомого Нуланда, его лоботомия могла быть отложена, и на первом этапе стоило попытаться подвергнуть больного серии электрошоковой терапии. К счастью, электрошок хорошо помог, и Нуланд вернулся к хирургической практике.

Позднее Нуланд стал писателем, мистически поклоняющимся «человеческому духу» и Воле-к-жизни, хотя и не совсем в шопенгауровском смысле. В заключении «Как умереть», Нуланд пишет: «Искусство смерти есть искусство жизни». Что Нуланд не упомянул, так это то, что практике искусства жизни весьма помогает, если вы имеете знакомого врача, который избавит вас от ненужной лоботомии, или ненужного хирургического вмешательства.

20

Человеческие инстинкты, направленные на то, чтобы продлить собственный «образ жизни» долее других, забавно описаны в фильме Стенли Кубрика: «Доктор Стейнджлав, или как я перестал бояться и полюбил атомную бомбу».

Столкнувшись с вероятностью уничтожения всего человечества путем применения русскими оружия чудовищной разрушительной силы, приводимого в действие в ответ на начало любой ядерной атаки во стороны США, и поддавшись на уговоры бывшего нацистского ученого, доктора Стрейнджлава, американские политики и военачальники разрабатывают план выживания в глубинной шахте, в недрах которой можно существовать в течении сотни лет, после чего уцелевшие смогут выбраться наружу, и, по оценке доктора Стрейнджлава, вернуться к уровню текущего ВВП в течении, скажем, «двадцати последующих лет».

Обеспокоенный тем, что у русских может оказаться в запасе подобный же план, генерал Бак Тёрджидсон, провидец, вполне соответствующий своей должности, рассуждает следующим образом: «Полагаю, что мы должны взглянуть на это с военной точки зрения. Предположим, что русские одну бомбу припрятали, понимаете меня? И когда мы через сто лет выберемся наружу, они смогут нас прихлопнуть!»

Другой генерал вполне согласен с Тёрджидсоном, и добавляет, «Господин президент, с нашей стороны будет весьма наивным полагать, что наши современные разработки хоть как-то изменят советскую захватническую внешнюю политику. Я говорю о том, что мы должны быть настороже и помешать русским воспользоваться собственными средствами убежища под землей, чтобы размножиться там гораздо многочисленней нас, а потом одолеть нас большим числом после нашего выхода на поверхность!»

Вопиющее безумие этой сцены получило живой отклик аудитории, покатывающейся со смеху, поскольку фильм Кубрика был выпущен в 1964 году. Персонажи представляются нам смешными маленькими марионетками, поскольку выдумывают план выживания, успех или неудачу которого им не суждено увидеть. Все что они желают, это чтобы последующие поколения продолжали биться в той же сумасшедшей истерике, что и они сейчас. В терминологии Цапффе, «Доктор Стрейнджлав» является художественной сублимацией нашей обеспокоенности. Аудитория надрывает животики над сценами фильма, при этом продолжает беспокоиться о сохранении образа жизни, который фильм высмеивает. Если бы сценарий этого фильма осуществится, на поверхность из шахты выбрались бы толпы, завывающие в стиле не менее безумном, чем те, которые в шахты когда-то спустились.

Афоризм Джорджа Сантаяны, «Тот, кто не помнит своего прошлого, осужден на то, чтобы пережить его вновь» — это один большой вопль. Только повторяя свое прошлое вновь и вновь каждый день, люди еще способны выживать и размножаться. Но как увязать с этим факт того, что мало кто из нас желает быть обреченным на повторение своего прошлого. Или с тем, что никто из смертных просто не в состоянии из своего прошлого что-то запомнить и понять, и изменить свой «образ жизни». Таким будет сценарий конца времен, пролог к мелодраме, завершающейся явлением Последнего Мессии.

21

Исследования сознания иногда привлекают внимание к феноменологической точке зрения о том, что во время нашей смерти умирает и весь наш мир, потому что вместе с нами умирает и имеющееся у нас в голове представление о мире — мир как солипсический фантазийный ландшафт нашей собственной жизни. Поэтому, солипсически у нас нет совершенно никакой возможности зафиксировать наш мир таким, как мы его знаем, или перенести его в будущее через уполномоченных лиц — например, при помощи полового размножения.

22

В своей книге «Соприкасаясь с огнём: маниакально-депрессивный психоз и художественный темперамент», 1995 года, Кей Редфилд Джеймисон цитирует подобные апокалиптические настроения из письма французского композитора Гектора Берлиоза, который отмечал, что в частые моменты депрессии чувствует, что без всякого колебания готов взорвать бомбу, которая испепелит мир.

Предшественниками работы Джеймисон являются: «Анатомия меланхолии» (The Anatomy of Melancholy (1621)), Robert Burton, «Рожденные под Сатурном: Артистические характеры и поведение: Документальная история от античности до французской революции», (Born under Saturn: The Character and Conduct of Artists: A Documented History from Antiquity to the French Revolution (1963)), Rudolf и Margot Wittkower, «Голоса Меланхолии: Исследования примеров лечения меланхолии в Англии в период Ренессанса» (Voices of Melancholy: Studies in Literary Treatments of Melancholy in Renaissance England (1971)), Bridget Gellert Lyons, и «Демоны Полудня: Тоска в западной литературе» (The Demon of Noontide: Ennui in Western Literature(1976)), Reinhard Kuhn.

23

Одно из наиболее законченных логических построенный, из когда-либо слышанных миром и предназначенных для успокоения страха смерти, представил римский философ Лукреций, последователь Эпикура. Логика Лукреция по устранению страха смерти, сводилась к следующему: Мы с великим апломбом принимаем свое несуществование до рождения; поэтому нет причин бояться несуществования после смерти. Но ни одна из частей этого утверждения не представляется нам верной. (Части этого заявления представлялись бы верными, если бы мы, люди, были совершенными рационалистами, однако это не так; если бы мы были рационалистами, приведенная выше рационализация нам бы не понадобилась). Возможно, что переживание страха в отношении перспективы несуществования не совсем обычно для нас, но, тем не менее, ничто не заставляет нас взирать на собственное несуществование со страхом, как ничего не заставляет нас взирать на собственное существование без страха. Мы можем взирать на что-то со страхом, или же без страха — подобно тому, как Паскаль страшился «безмерной бесконечности пространств», в то время как другие люди, в традициях Лавкрафта, не испытывают страха перед подобным — или же мы можем бояться некоторых вещей в определенные периоды, а в другие периоды не бояться. Что касается переживания страха в отношении перспективы несуществования, никто не может четко объяснить нам причин, по которым мы не должны испытывать подобного страха. Подобно иным эмоциям, страх иррационален; чувства не поддаются расчету и не могут быть введены в философские уравнения. Поэтому присутствие или отсутствие у людей страха смерти не имеет никакого отношения к тому, что некоторые философы считают рациональным или иррациональным. Эпикур искренне надеялся на то, что люди смогут привыкнуть к тому, «что смерть, не имеет к нам никакого отношения». Некоторые люди могут закоротить в своих головах собственные страхи и не говорить о них бесконечно на публике, или бесконечно попадать в ситуацию, требующую от них подобных разговоров, однако ни один смертный не может заставить себя избежать страха смерти тем или иным путем. (Это примечание не следует читать далее этого места, которое я специально отмечаю). Рациональность не имеет никакого отношения к тому, боимся ли мы чего-то или нет. Те, кто утверждает, что рациональность имеет или не имеет отношения к страху, просто не понимают, о чем говорят, потому что большая часть подобных разговоров касается страха смерти. Одна из причин этого страха заключается в том, что мы способны визуализировать то, что значит быть мертвым, потому что наверняка сталкивались с мертвецами в ситуации, когда вокруг рыдают родные, а прочие знакомые поглядывают на часы, потому что у них есть дела, по которым им нужно бежать, туда где их ждут люди, которых пока еще не собираются закапывать в землю. Это «бытие, как бытие к смерти», как называл это немецкий философ 20-го века Марин Хайдеггер, представляется малоприятной, пускай лишь только воображаемой, перспективой.

Еще одна отвратительная перспектива, из тех что неминуемо нас настигнут, это Как и Когда мы умрем. То, что философия бесполезна для анализа подобных вопросов, достаточный, хотя и не необходимый повод философией не заниматься… за исключением возможности сублимировать и отвлечь наше сознание от того Как и Когда мы умрем. Этот факт принимается без слов, поэтому мы обычно не говорим на такие темы. Если мы говорим на такие темы, то обычно отмечаем, что смерть есть часть жизни, и поэтому мы принимаем смерть. Как бы там ни было, ничего не говорит нам, что мы должны бояться смерти, или о том, что мы смерти бояться не должны. Дело в том, что есть очень и очень многое, о страхе перед чем нам ничего не говорит, и, тем не менее, есть множество людей, которые многих вещей бояться. Ничего не говорит нам о том, что мы должны бояться оказаться парализованными ниже шеи. Ничего не говорит нам о том, что мы должны бояться перспективы ампутации ног или какой-либо иной части тела, которая может оказаться повреждена в результате автомобильной аварии. Ничего не говорит нам о том, что перед сном мы должны бояться того, что нам присниться кошмар, или что мы проснемся утром со странным необъяснимым пятном в поле зрения одного из глаз. Ничего не говорит нам о том, что мы должны бояться сойти с ума или впасть в такую глубокую депрессию, что захотим покончить с собой. Ничего не говорит нам о том, что мы должны бояться, что наш ребенок родится с кистозным фиброзом или другим врожденным заболеванием. Ничего не говорит нам о том, что родители должны бояться того, что их ребенок может быть похищен психопатом и замучен до смерти, или что их ребенок сам может вырасти психопатом, который будет похищать и мучить для своего удовольствия детей, потому что его психика прикажет ему это делать. Мы отчетливо понимает, что нет ничего, что бы предупреждало нас бояться этих и миллионов других несчастий. Если бы что-нибудь действительно говорило нам бояться подобного, то стоило бы нам в таком случае продолжать жить? Ответ прост — если бы что-то говорило нам бояться подобных несчастий, мы все равно продолжали бы жить, потому… ну, просто потому что уже существуем. И коль скоро мы уже существуем, нас всегда будет окружать шумный выводок философов, горячо объясняющих нам причины того, почему нет ничего, что говорило бы нам бояться смерти, и почему все вокруг говорит о том, что нам стоит продолжать жить.

24

До сих пор ученые не дали удобоваримого объяснения тому, почему сексуальное размножение стало доминирующим, при том что оно, и сейчас и ранее, представляется обременительным и сложным, и потому малоэффективным. Теория удовольствия является здесь главной объяснительной, поскольку исходя из текущего положения вещей, научные теории в данном вопросе видятся экзистенциально недостаточно обоснованными. Вполне вероятно, что в будущем наиболее предпочтительной станет неорганическая беременность, например, из-за возможности получения лучшего результата, генетически выражаясь. Тем не менее, представляется, что в отдаленной перспективе сексуальная активность среди людей сохранит свое место, потому что в противном случае без подобной активности противоположному или одинаковому полу не останется причин для установления «любовных отношений». И это будет означать закат разновидностей.

25

Две точки зрения на данный вопрос, и так же для ознакомления с обширной библиографией в отношении боли, см. Roy F. Baumeister, Ellen Bratslavsky, et al., «Плохое лучше хорошего», «Bad Is Stronger than Good,» Review of General Psychology, 2001. Для ознакомления с расширяющимся универсумом дискуссии по поводу важного и не столь важного в данной тематике, см. все книги и эссе по социобиологии, эволюционной психологии и смежным исследованиям.

26

Противником позитивного образа, пропагандируемого обществом, является Дэниел Гилберт, автор бестселлера «Спотыкаясь о счастье»(2007) — в котором объясняется, что не смотря на то, насколько рациональные объяснения создают для себя будущие родители в пользу того, чтобы завести детей, в будущем они могут ожидать только одного — а именно, что новорожденные принесут в благополучие домашнего хозяйства больше хлопот, или в лучшем случае подобное воздействие окажется нулевым.

Складывается впечатление, что в жизни родителей есть только два счастливых дня — день рождения ребенка, и день, когда ребенок покидает родное гнездо. Не стоит сомневаться, что все родители мира будут отрицать подобное утверждение. Когда исследователи заявляют, что в действительности дети не являются источником счастья своих родителей, ответом им является скептицизм. Mutatis mutandis, (перефразируя), тоже самое можно сказать о владельцах прогулочных яхт, объектов известного анекдота, чье удовольствие от владения яхтой гораздо меньше, или в крайнем случае равно бесконечным и ни с чем несравнимым хлопотам по поддержанию яхты в судоходном состоянии. Читатели приглашаются к предложению других примеров увлечений, расходы на которые и связанные с ними проблемы значительно превышают получаемые удовольствия. Что касается деторождения, то никто в здравом уме не станет возражать, что это единственная человеческая деятельность, лишенная очевидной ценностной мотивации. В подобной ситуации, те, кто производит потомство, не должны чувствовать себя несправедливо обвиненными как худшие заговорщики против человеческой расы. Мы все виновны в том, что заговор жив и процветает, и для большей части людей это хорошо.

27

Хэмингуэй полагал, что баскский писатель Пио Бароха, пессимист, циник, и атеист, гораздо больше заслуживает нобелевскую премию чем сам Хэмингуэй. Хэмингуэй навестил Бароха в больнице, где тот лежал при смерти. Признанный американский писатель пожелал выразить свое уважение работам Бароха, прежде чем тот оставит этот мир. Автор романа «Древо познания»(1911), этой медитации о бессмысленности как знания, так и жизни, в ответ на признательность Хэмингуэя только вздохнул: «Ay, caramba».

28

Сводит зубы, когда слышишь, как ученые воркуют по поводу вселенной или каких-то ее частей, словно школьницы, перевозбужденные первой влюбленностью. Со времен исследований Крафта-Эббинга известно, что возбудиться можно от чего угодно — начиная от лодыжек и заканчивая рожком для обуви. Но было бы здорово, если бы один из этих болтливых яйцеголовых подал немного назад, просто в виде уступки объективности, и вымолвил правду: В ЭТОЙ ВСЕЛЕННОЙ И В ЛЮБЫХ ЕЕ ЧАСТЯХ НЕТ НИЧЕГО, ЧТО МОГЛО БЫ ПРОИЗВЕСТИ ВПЕЧАТЛЕНИЕ.

29

Можем порекомендовать один из лучших отчетов об области пси-фактора от наиболее преданного и тщательного исследователя — Сьюзан Блэкмор, «В поисках света. Приключения парапсихолога», 1987, дополненное издание 1996. (Susan Blackmore’s In Search of the Light: Adventures of a Parapsychologist, 1987; revised edition, 1996). Отличная книга о развенчании паранормальных феноменов.

Примечания

1

Тератология (от греч. τέρας, родительный падеж τέρατος) — «чудовище, урод, уродство» и и греч. λογος — учение) — наука, изучающая уродства.

2

Прокрастина́ция (от англ. procrastination — задержка, откладывание; от лат. procrastinatio — с тем же значением, восходит к лат. cras — завтра или лат. crastinus — завтрашний, и лат. pro — для, ради) — в психологии склонность к постоянному откладыванию даже важных и срочных дел, приводящая к жизненным проблемам и болезненным психологическим эффектам.

3

Эпифеномен (др. — греч. επι — «при, после, возле» и φαινόμενον — «являющееся») — придаток к феномену, побочное явление, сопутствующее другим явлениям, но не оказывающее на них никакого влияния; термин, применяемый для истолкования сознания как совершенно пассивного, а потому не играющего никакой существенной роли, кроме отражения материального (или идеального) содержания мира. Употребляется эпифеноменалистами — представителями естественнонаучного материализма (Т. Гексли, Ф. Ле-Дантек) и некоторыми философами-идеалистами (Э. Гартман, Ницше, Сантаяна), а также сторонниками бихевиоризма.

4

Квиети́зм (лат. quietismus от quies — «покой») — мистико-аскетическое движение в католицизме XVI–XVIII веков. Одной из определяющих черт квиетизма является акцент на не-активном, «принимательном» состоянии души в деле мистического единения с Богом.

5

Апологе́тика (от греч. ἀπολογία — защита, оправдание) или основное богословие — раздел христианского богословия, посвящённый обоснованию вероучения с помощью рациональных средств.

6

Хеджи́рование (от англ. hedge — страховка, гарантия) — открытие сделок на одном рынке для компенсации воздействия ценовых рисков равной, но противоположной позиции на другом рынке.

7

Панглосс — вымышленный персонаж в философском романе Вольтера «Кандид». Он обучает Кандида, а после сопровождает в его злоключениях. Термин «Панглоссианизм» означает беспочвенный оптимизм, напоминающий идеи Панглосса.

8

Экзеге́тика, экзеге́за (др. — греч. ἐξηγητικά, от ἐξήγησις, «истолкование, изложение») — раздел богословия, в котором истолковываются библейские тексты; учение об истолковании текстов, преимущественно древних, первоначальный смысл которых затемнён вследствие их давности или недостаточной сохранности источников.

9

Схи́зма (др. — греч. σχίσμα — «расщепление, раскол, распря, разделение») — раскол в Церкви или иной религиозной организации.

10

Аффирмация (от лат. affirmatio — подтверждение) — краткая фраза, содержащая вербальную формулу, которая при многократном повторении закрепляет требуемый образ или установку в подсознании человека, способствуя улучшению его психоэмоционального фона и стимулируя положительные перемены в жизни.

11

Перевод: Денис Попов

12

см. Почему мы не нужны будущему, Bill Joy’s «The future doesn’t need us,» Wired, 2000.) https://www.wired.com/2000/04/joy-2/

13

Эсхатоло́гия (от др. — греч. ἔσχατον — «конечный», «последний» + λόγος — «слово», «знание») — система религиозных взглядов и представлений о конце света, искуплении и загробной жизни, о судьбе Вселенной и её переходе в качественно новое состояние.

14

Узнаю́, когда́ ви́жу(I know it when I see it) — американское крылатое выражение, обозначающее умение или готовность говорящего классифицировать наблюдаемые явления или объекты при отсутствии точного определения. Фраза стала знаменитой после того, как её в 1964 году использовал член Верховного суда США Поттер Стюарт, чтобы описать свой критерий того, что является порнографией: «Я не стану пытаться сейчас точнее определить материал, подпадающий под это краткое описание [„жесткая порнография“]; возможно, я никогда не сумею дать этому внятное определение. Однако я узнаю, когда вижу, и фильм, рассматриваемый в этом деле [„Любовники, Луи Маль, 1958“], — не такой». Использование выражения Стюартом оценивается как «искреннее», «реалистичное и смелое», «единственное определение порнографии, с которым все согласны».

См. также квалия, не как описание, а переживание феномена.

15

Педальный тон (pedaltone) — долго длящаяся или постоянно повторяющаяся нота. Это название живет с тех самых дней, когда использовалась педаль органа для получения долгих по длительности нот.

16

Форшла́г (нем. Vorschlag, от vor— «перед» и Schlag— «удар», gracenote) — мелодическое украшение, состоящее из одного или нескольких звуков, предшествующих какому-либо звуку мелодии, и исполняющееся за счёт длительностипоследующего звука (как правило).

17

Гиньо́ль (фр. Guignol) — кукла ярмарочного театра перчаточного типа (не «марионетка» в русском понимании, а «петрушка»). В расширительном смысле гиньоль — это пьеса, спектакль или отдельные сценические приёмы, основой которых является изображение различных преступлений, злодейств, избиений, пыток и т. д.

«Гран-Гиньоль» (фр. Grand Guignol) — парижский театр ужасов, один из родоначальников и первопроходцев жанра хоррор. Работал в квартале Пигаль (13 апреля 1897–5 января 1963). В некоторых языках (прежде всего во французском и английском) его имя стало нарицательным обозначением «вульгарно-аморального пиршества для глаз»

18

bodice ripper — Романтический дамский роман с эротическим подтекстом (в котором главную героиню обязательно соблазняют).

19

Автоматон — заводной механизм (автомат), внешне напоминающий человека или животное.

20

«money shot» — термин, первоначально заимствованный из порнографической киноиндустрии; отсылка к основной сцене, благодаря который аудитория получает ощущение, что деньги на билет потрачены не зря, например, к сцене где эякулирует актер; назван так потому, что его обычно считают самой важной сценой фильма, причем часто актер, который не может обеспечить съемку подобной сцены, уходит без оплаты.

21

Wiki: Художественный замысел режиссёра состоял в том, чтобы фильм заканчивался выстрелом Миллза в Доу. Однако такой финал провалился на тестовых просмотрах, и Финчер согласился доснять последнюю сцену, где Миллза увозят в полицейской машине, а Сомерсет цитирует Хэмингуэя…. Первоначально планировалось завершить фильм чёрным экраном сразу после выстрела Миллза, и такой вариант был показан во время тестовых просмотров. По замыслу Финчера, темнота должна была бы продлиться несколько секунд, а зрители в этот момент могли бы как-то осмыслить увиденное. Для создания необходимой атмосферы работников, которые опрашивают зрителей после просмотра, попросили не подходить сразу, а технических работников — не включать свет. Однако эта просьба выполнена не была, что, в свою очередь, повлияло на реакцию зрителей: концовка провалилась, а одна зрительница даже сказала, что «тех, кто это снял, надо убить». Именно поэтому в конце была добавлена сцена, в которой Сомерсет цитирует Хемингуэя.

22

Лоботомия — хирургическое вмешательство в психиатрии. В её процессе разрушается связь лобной доли с другими областями головного мозга. По-другому эта операция называется лейкотомия. Данная процедура довольно сильно изменяет личностные качества человека. Раньше её применяли для лечения различных психиатрических заболеваний, например, шизофрении и глубокой депрессии. Также эту операцию могли применять как карательную меру в отношении людей, которые кому-либо «мешали». После изобретения различных препаратов лейкотомия перестала использоваться в медицине по этическим соображениям.

Префронтальную лейкотомию разработал португальский учёный Эгаш Мониш в двадцатом веке. В процессе этой операции для разрушения клеток мозга вводился алкоголь. Чуть позже появился инструмент под названием лейкотом. Врачи стали использовать его вместо алкоголя, который наносил вред человеческому организму. С развитием медицины участки мозга стали разрушать с помощью электричества и электромагнитных волн. В 1949 году португальский врач получил Нобелевскую премию за работу.

http://fb.ru/article/87924/chto-takoe-lobotomiya-ili-leykotomiya

Content

Томас Лиготти
Заговор против человеческой расы: замысел ужаса

ПРЕДИСЛОВИЕ Рэй Брассье

ВВЕДЕНИЕ: О ПЕССИМИЗМЕ И ПАРАДОКСЕ

КОШМАР БЫТИЯ

КТО ИДЕТ?

УРОДЦЫ СПАСЕНИЯ

БОЛЕН СМЕРТЬЮ

КУЛЬТ УХМЫЛЯЮЩИХСЯ МУЧЕНИКОВ

АУТОПСИЯ МАРИОНЕТОК: АНАТОМИЯ СВЕРХЕСТЕСТВЕННОГО

Комментарии

Примечания