Кани Джеронимо

BEAUTY

повесть

посвящается

той девочке, которая

держит меня за руку

в повести использованы выдержки из

Нежность (альб. «Ткани») / Дельфин

Тебя (альб. «Ткани») / Дельфин

Расстреляли рассветами (альб. «Мир номер ноль») / DDT

Глава 01

Почувствуй боль. Почувствуй страх. Если ты не чувствовал подобных чувств, значит ты не жил.

Я шел по улице. На часах, минут двенадцать первого ночи. На мне были надеты синие джинсы, красная рубашка на выпуск, застегнутая на четвертую пуговицу снизу, и синяя джинсовая куртка. На левой руке у меня два кольца: на безымянном пальце и указательном. На правой — одно на безымянном. На ногах у меня были черные туфли с когда-то белой подошвой. Я даже одел в тот день нижнее белье — черные трусы фирмы «Atlantic».

Вообще я не люблю носить нижнее белье, но об этом не сейчас.

Так вот, я шел по улице вдоль дороги. Машин в это время обычно не много. В большинстве своем такси.

Мне вспомнился один момент в моей жизни. Я вам его расскажу.

Когда-то давно, лет шесть тому назад я не мог ночью уснуть. Было начало пятого утра. Я вышел на балкон и увидел несколько молодых людей у себя во дворе. Они громко разговаривали и смеялись.

Стоп. Наверное, надо сказать, откуда они там взялись.

Я жил тогда у бабушки в двухкомнатной квартире. А мои родители снимали однокомнатную квартиру в каком-то спальном районе. У соседки моей бабушки была внучка, которая не жила в той квартире, но постоянно устраивала там вечеринки, как только ее бабушка уезжала на дачу. В ту ночь была как раз такая вечеринка.

На улице уже светало. Как я уже говорил, молодые люди весело проводили время во дворе, а двое из них, парень и девушка, отошли на метра два от своей компании. Она села на качели, а он стал перед ней. Она расстегнула ему ширинку и запустила руку в штаны. Он откинул голову назад и, как мне показалось, простонал. Она начала совершать возвратно-поступательные движения, и его штаны упали вниз. Теперь он стоял с голой задницей на детской площадке, на которой через пару часов должны были играть маленькие дети со своими мамами. Девушка чередовала свои движения рукой с поцелуями пениса своего друга. Я первый раз в жизни видел подобное. Она не просто целовала его член. Она брала его в рот, и двигалась, совершая движения подобные тем, что делала рукой. Потом она снова начала мастурбировать ему. И все закончилось тем, сто он кончил ей на джинсы. Она собрала его сперму в руку и вытерла ее о качели. Парень надел штаны, повернулся и пошел обратно к своим друзьям. Через минуту она тоже к ним присоединилась.

То, что я увидел, меня очень сильно впечатлило. И я тогда твердо, решил, что никогда не буду стесняться сексуальных отношений. Нам с детства вбивали в голову, что секс — это плохо. Что им можно заниматься только в зрелом возрасте и только с мужем или женой. Мастурбация — это величайшее зло.

И только когда я воочию увидел, как люди делают друг другу приятно, я понял, как это прекрасно — СЕКС, и все, что с ним связано.

Я подошел к частному сектору. Перешел дорогу. Сначала одну, потом другую. Поднялся по горке, ведущей к рельсам — так короче, можно сразу выйти к вокзалу, а там я почти дома.

Прошел метров тридцать и увидел впереди троих молодых парней, идущих мне на встречу. Нет. Их было пятеро. Я сразу не заметил еще двоих сзади. Я снял часы и кольца и спрятал их в карман.

Мы подошли друг к другу. Они окружили меня.

— Здорово! — говорит один из них, нагло улыбаясь. Остальные смеются.

— Здравствуй, — отвечаю я ему.

— Дай мобилу, позвонить.

Ну и как мне ему объяснить, что я не пользуюсь мобильным телефоном. Он у меня есть. Но я им не пользуюсь. Я всегда оставляю его дома. Я ненавижу мобильные телефоны. Этот атрибут преуспевания. Сейчас каждый кретин считает, что ему нужен мобильный телефон. «Зачем?» — он себя не спрашивает. Просто телефон есть у каждого, а чем я хуже? Ни чем. Значит и у меня должен быть мобильный телефон.

— У меня нет мобильника, — говорю я и тут же получаю сильный удар по почкам с правой стороны. Я упал на колени и получил еще один удар в затылок. Через секунду я уже лежал лицом вниз и пытался закрыть голову руками. Я слышал только глухие звуки ударов и их смех. Они били меня ногами. Несколько ударов пришлось в пах. Ужасная боль прошлась по всему телу.

Они били меня, а пыль и песок попадали мне в рот и глаза. Вскоре им надоело это занятие. Они нанесли еще несколько ударов, и, смеясь, пошли своей дорогой. На прощание один из них ударил меня с силой в живот, а другой — наступил на мое тело.

Я лежал так, пока их голоса совсем не смолкли. Потом я поднялся с земли — это оказалось проще, чем можно было подумать — и направился в сторону вокзала.

Там было много народу. Они все провожали меня своими взглядами.

Я шел и глотал собственную кровь. Я чувствовал ее повсюду у себя во рту. Мои губы слиплись от крови. Я читал, что можно выпить пинту крови, прежде чем тебя стошнит. По-моему в тот вечер, я выпил ее гораздо больше.

Одной влюбленной парочке я показал свой кровавый оскал. Она смотрели на меня ошеломленными глазами, а он прижал ее к себе.

Проходя мимо кафе, я заглянул в его зеркальные стены. Да, выглядел я действительно не важно. Моя одежда была вся грязная. Губы разбиты. Из носа сочилась кровь. Переносица была рассечена и кровоточила.

Я пошел дальше. Идущий мне на встречу, патрульный милиционер в белой рубашке по случаю праздника, не решился ни проверить мои документы, ни предложить помощь. Я улыбнулся своим кровавым оскалом и ему и пошел дальше.

Люди все продолжали на меня глазеть. Я вышел из тоннеля и решил свернуть во двор, потому что мне надоело, что меня рассматривают, как какой-то экспонат выставки под названием «Катастрофы человеческого тела».

Я пошел по дороге усыпанной камнями. Знаете, такие камни серые, которыми посыпают дорогу перед тем, как положить асфальт. На встречу мне ехала какая-то машина. Она ослепила мене фарами дальнего света. Как оказалось, это была патрульная милицейская девятка. Они проехали мимо, а я пошел дальше.

Наконец, я подошел к своему подъезду. Набрал код: 5-2-8. Повернув ручку и потянув дверь на себя, вошел в подъезд. «Интересно, — подумал я. — Кто вкрутил лампочки?» Тут редко бывает так светло, даже днем.

Вот я и дома. Дрожащими руками я вставил ключи в замочную скважину и сделал два оборота. Потом другой замок. И тоже два оборота.

Зайдя в квартиру, я первым делом, сняв ботинки, зашел в ванну. Завтра мое лицо распухнет, а все тело быть ныть весь день. Смыв кровь с лица, и прополоскав рот, я зашел к себе в комнату.

Там, бросив куртку на пол, я лег на диван прямо в грязной рубашке и джинсах и закрыл глаза.

Мне приснился сон.

Я вижу ее грудь. А потом и все ее тело. Она стоит в одних колготках, одетых на голое тело. Через них я вижу проступающие черные волосы на лобке. Она улыбается, а ее правая ножка согнута в колене. Я подхожу и начинаю целовать ее грудь. Правую. Потом начинают сосать ее сосок, как младенцы сосут материнскую грудь. Сосок твердеет и становится похож на жирный мрамор. Вторую грудь я глажу и сжимаю правой рукой. Моя левая рука лежит у нее на талии.

Она тихонько стонет. Ее рука гладит мое лицо, а вторая играет с моими волосами, иногда больно их дергая.

Глава 02

Сон. Мне его всегда не хватает, но я не могу тратить свою жизнь на сон. У меня слишком мало времени. Моя жизнь может оборваться в любую минуту: шальная пуля, пьяный водитель, взбесившийся маньяк-убийца, или просто неудачное падение. Поэтому, я ложусь спать только тогда, когда у меня нет больше сил, стоять на ногах.

В тот день я проснулся поздно. Мои настольные часы показывали 11:43. Я попытался встать. Это было не так легко, как накануне. Все тело ныло от боли. Вдобавок, оно еще и затекло.

Я посидел какое-то время на диване, потом собрался с илами и прошел в ванну, сильно хромая и чувствуя боль во всем теле при каждом шаге, которые, надо сказать, давались с большим трудом.

Посмотрел на свое отражение в зеркале. Мои губы приобрели цвет спелой сливы, а мой правый глаз стал коричневого цвета. Нос тоже выглядел не лучше.

Я разделся и повернул краны в душе. Подождал какое-то время, пока пойдет горячая вода.

Я люблю смотреть на свое голое тело. Я люблю его. Я люблю каждую его клеточку: руки, ноги, бедра, шею, грудь, пресс, член… Я решаю, что надо бы побрить лобок. На нем начали отрастать волосы, и мне это не очень нравится. Меня возбуждают волосы на женском лобке. Конечно, не вид заросшего влагалища, а аккуратно подстриженный лобок.

Прекратив рассматривать себя, я стал под теплые струи воды. Они бежали по моему бренному телу, мгновенно везде его смачивая. Волосы намокли, и вода начала затекать мне в уши, глаза и рот.

Я стоял так около двадцати минут. Наконец, я выключил воду и вытерся белым как снег полотенцем. Надев одни джинсы, я пошел в кухню. По дороге туда, я взял телефон и набрал ее номер.

Занято… Последнее время, у нее всегда занято. Хотя, если честно, я не помню, когда я последний раз с ней разговаривал. Это было так давно, что я начинаю волноваться, не нашла ли она себе кого-нибудь вместо меня?

Через минуту зазвонил телефон.

— Алло.

— Привет, — я услышал милый, застенчивый голос. Когда я его слышу, я всегда невольно улыбаюсь.

— Привет, малыш.

— Привет, — я слышал, как она улыбается. — Как у тебя дела.

— Хорошо. Как у тебя?

— Нормально, — она всегда так говорит, но стоит мне ответить так же, как она начинает приставать с вопросами типа «Что случилось?», «Что-то не так?» и подобная бессмыслица, на которую нет ответа. Но я люблю, когда она спрашивает у меня подобные вещи. Это значит, я ей не безразличен. — Эй! Чего ты молчишь?

— Я не молчу вовсе, — я улыбнулся ей в трубку.

— Что у тебя хорошего?

— Все у меня хорошо. Послушай, мы можем с тобой, сегодня увидится?

— Да. Я думаю да. Во сколько? — она всегда задает этот вопрос, и почти всегда, услышав мое предложение, меняет время.

— Давай в шесть.

— Нет. Давай в семь, — ну, что я вам говорил?

— Хорошо. Я буду ждать тебя возле твоего дома. Договорились?

— Договорились. Пока.

— Подожди! Не клади трубку! — я услышал короткие гудки. И мне опять ничего не оставалось, как нажать на синюю кнопку, с нарисованной на ней телефонной трубкой.

Надо было чего-нибудь поесть. Я разбил три яйца и сделал себе омлет с ветчиной. За время завтрака я решил, что одежду надо бы постирать. Не идти же мне, в самом деле, в грязных шмотках на свидание?

Запустив стиральную машину, я начал чистить свои черно-белые туфли. Если бы у меня была жена, я бы чистил и ее обувь, потому что женщины не должны этим заниматься. Им и так приходится много терпеть от своих выродков мужей.

После того, как стиральная машина закончила стирать мои джинсы и куртку, я закинул туда красную рубашку. Мама всегда меня учила, что никогда нельзя вместе стирать в стиральной машине вещи разных цветов.

Я развесил свою одежду на змеевике, в надежде, что она высохнет до вечера. Рубашку я взял гладить. У меня никогда хорошо не получалось пользоваться утюгом, но сегодня мне везет.

19:14. Девушки всегда опаздывают. Люди вообще опаздывают только тогда, когда уверены, что их дождутся.

Я сидел на бордюре и рассматривал свою обувь. Я купил эти туфли три года назад. Очень хорошие и удобные туфли. Они мне всегда очень нравились. Но пора купить новые. И джинсы тоже. Только вот одна проблемка: у меня нет лишних денег. Точнее сказать, у меня, их совсем нет. Ну почему всегда так? Я разве много прошу? Только новые джинсы и удобные туфли. И чтобы было, что поесть каждый день.

Она шла ко мне в белых брюках, темно синей рубашке и сиреневых кроссовках.

— Привет, — она снова улыбалась своей обворожительной застенчиво-милой улыбкой, которая медленно сошла с ее лица, когда она увидела мою разбитую, опухшую физиономию. — Господи, кто это сделал?

— Привет, — я тоже улыбаюсь. — Так, пустяки. Пройдет через пару дней.

Она потянулась ко мне, чтобы я ее обнял. Я всегда боюсь ее обнимать. Не потому, что она не красивая или что-то в этом роде. Напротив, вы никогда не видели ничего прекраснее этого ангела. Просто она — это чудо.

Имею ли я право на чудо?

Наверное, нет.

Никто не имеет права на чудо. Оно всегда само по себе.

Потому оно и чудо.

Я обнял ее, и мы простояли так секунд тридцать, но в тот момент все вокруг замерло, время остановилось для нас. Не знаю, как она, но в такие минуты я испытываю чувства блаженства, истинного счастья.

На автобусе мы доехали до вокзала. А оттуда пошли пешком гулять по всему городу.

— Красивый город, — говорю я. Она только улыбалась. Ей было хорошо со мной. Я это чувствовал. Не смотря на то, что мы мало разговариваем, ей со мной хорошо. А что касается меня, то я вовсе не люблю разговаривать.

Мы покормили уток белым хлебом, а потом присели на скамейку в парке. Я обнял ее, а она прижалась ко мне.

— Когда тебе надо быть дома? — в ответ она только пожала плечами и посмотрела мне в глаза преданными взглядом. Уже было темно, и я решил, что пора. Выйдя из парка, мы пошли по проспекту, а я продолжал ее обнимать.

— Поехали на автобусе! — от неожиданности я вздрогнул.

— Поехали, — говорю я, и мы сели в зеленый автобус номер «100».

Пока мы ехали, я смотрел на нее, а она, как ребенок, с неподдельным интересом рассматривала пробегавшие мимо пейзажи.

Я снова оказался около ее дома. Мы сидели на качелях, и они тихонько поскрипывали. Прошла минута, две, три, четыре…

— Ну, я пойду?

Этот вопрос сделал мне больно, но что я мог сделать? Я кивнул головой.

— Конечно, малыш.

Она встала и пошла. Пройдя метров двадцать, повернулась и прошептала одними губами: «УХОДИ». Я не двинулся с места. Она снова повторила: «УХОДИ». Я продолжал сидеть. Она повернулась и ушла. Лишь, когда она полностью исчезла в темноте, повернув за угол, я встал. Засунул руки в карманы.

И пошел.

Глава 03

Вам никогда не приходило в голову, что замочная скважина похожа на крохотное возбужденное влагалище?

Я закрыл дверь своей квартиры и спустился вниз по лестнице. Там стоял запах пота, мочи и канализации. Это заставило меня ускорить шаг. Я спрыгнул с последних ступенек с единственной целью — поскорей выйти из этого вонючего ада.

Перебежав дорогу в неположенном месте, через дворы я добежал до метро. Именно добежал, потому что с такой скоростью как шел я, не ходят даже чемпионы по спортивной ходьбе. В переходе я купил сигареты.

На проходной показал проездной контролерше с вечно недовольным лицом. Меня никто не попросил показать мой студенческий билет, но так бывает не всегда. Обычно меня останавливают и требуют предъявить льготы. Может это оттого, что я вечно небритый?

На станции, как всегда, было много народу. Запомните, если вы хотите нормально уехать со станции «Площадь независимости» в сторону центра и не трепать ни себе, ни кому бы то ни было нервы, не давиться и не потеть в вагоне, то идите в начало поезда. Там всегда пусто.

Пришел поезд.

В автобусах обычно пахнет мочой и потом. Этот запах исходит от пассажиров. Утром пахнет только потом. Вечером еще и мочой. А вот зимой в автобусе почти невозможно уловить запах людей.

В метро же пахнет канализацией и потом, при чем в любое время. Запах мочи как-то не чувствуется. Только от некоторых пассажиров.

Иногда мне кажется, что люди пахнут только мочой и потом. Некоторые, еще и лекарствами.

Доехав до «Октябрьской», я перешел на другую линию. Поезда долго не было, поэтому я стал разглядывать людей на перроне, которые нервно передвигались по вполне предсказуемым траекториям и постоянно смотрели на часы. Мой взгляд остановился на влюбленной паре.

Парень обнимал девушку за талию. Потом прижал к себе и начал целовать. Он засовывал ей свой язык в рот так глубоко, что в какой-то момент мне казалось, что ее неминуемо вырвет. Прямо на перрон. Его рука спустилась ниже, и он начал мять ягодицы девушки. Она смотрела по сторонам, краснела, но ничего не говорила своему другу, который уже переходил к поцелуям ее шеи. Даже с расстояния двух метров я видел «свежие» засосы на бархатной, загоревшей коже.

— Послушай, все же смотрят, — тихонько прошептала девушка.

— Чего? — отозвался парень, не отрываясь от своего занятия.

— Смотрят все…

— Ты моя девушка и я могу делать с тобой все, что захочу. Поняла? — он резко отстранился от нее. — Или ты хочешь, чтобы я тебя бросил?

Девушка смотрела на своего урода и чуть не плакала.

А он?

А он вернулся к своему занятию: продолжил ставить засосы на ее шее.

Это то, что сейчас называется любовью.

Наконец, пришел поезд. Я зашел в первый вагон. Облокотился на стенку, отделявшую кабину машиниста от салона, так, что я оказался лицом к пассажирам. Я был в своих темных очках, поэтому и чувствовал себя в безопасности. Я вообще редко их снимаю, когда передвигаюсь по городу в одиночестве. Даже ночью. Может быть, я вообще бы их никогда не снимал, только я все время их забываю, поэтому хожу в них не так часто.

В вагоне кто-то читал, кто-то с кем-то спорил, а кто-то даже спал. Я и сам часто сплю в общественном транспорте.

Поезд летел по туннелю, а вокруг проносились грязные трубы. Линии жизни?

Когда не думаешь о времени, оно быстро проходит. Я доехал до нужной станции. Выйдя на свежий воздух, я достал недавно купленную пачку сигарет и закурил. Посмотрев по сторонам, я пошел в институт. Идти надо минут десять, а через дворы — семь. Я взглянул на часы. Спешить было некуда. Можно и пройтись. Тем более ходить через местные дворы давно уже было небезопасно.

У входа в институт встретил Диму.

Знакомьтесь. Это Дима.

Дима: парень с голубыми глазами и вьющимися светлыми волосами. Он постоянно пытается бороться со своими кучеряшками, но пока безуспешно. Любимая одежда: черные джинсы и темно-синяя джинсовая рубашка.

— Привет, Тимур. Дай закурить?

Я протянул ему пачку. Он взял сигарету и прикурил своей зажигалкой.

— Что у нас сегодня? — спросил я.

— Экология, экономика и вышка. Пойдем?

— Есть альтернатива?

— Пошли в Интернете посидим?

— Не «пошли», а «пойдем». Сколько тебя учить можно? Пойдем.

И мы пошли. Сначала вверх по дороге, пока не уперлись в табличку «Компьютерный центр «Айчына» со стрелкой. Затем по стрелке. В это время в клубе почти никогда никого не бывает. Заняты, буквально, одна — две машины.

— Валерка, привет, — я протянул руку администратору. — Дай нам машину на час?

В ответ на мой жест вежливости, он протянул мне свою, всегда влажную от пота, руку.

— Здорова. Какую вам дать?

— Вторую давай.

— Давай, — согласился он. — А закурить у тебя есть?

Я дал ему сумму денег эквивалентную «часу работы в сети Интернет» по прейскуранту компьютерного центра «Айчына», и пачку сигарет. Он взял одну сигарету. Мы с Димой сели за второй компьютер. Сразу же я открыл свою электронную почту. Там никогда нет писем, адресованных лично мне. Только спам. Но я все равно упорно проверяю свой электронный почтовый ящик, в надежде, что когда-нибудь там появиться хотя бы две строчки, адресованные лично мне, а не потенциальному покупателю базы электронных адресов и списка паролей к лучшим порно ресурсам.

После этого я уступил клавиатуру Диме, и он быстро вошел в какой-то чат.

— Ладно, — говорю я. — Я на занятия.

— Чего? — спросил Дима, не отрывая взгляд от монитора.

— Да просто так.

— Ну, давай. Я здесь буду, если что.

Я пожал его руку и вышел из клуба. На улице закурил. И снова пошел в институт. Второй раз за день. Возле входа в корпус я выбросил окурок в урну. Ненавижу, когда окурки бросают себе под ноги.

Лекция уже началась. Я постучался и открыл дверь.

— Здравствуйте, можно?

— О-о-о. Нас навестил Тимур. Конечно, проходи. А где друга своего забыл? — спросил Валерий Викторович.

— У него обстоятельства… семейные. Не отмечайте его. Ладно?

— Ладно, — улыбнулся преподаватель. — Садись, иди. У нас сегодня мониторинг окружающей среды.

Хороший он мужик. Всегда поймет. Всегда отпустит если надо. И никогда не жалуется на маленькую зарплату. Только предмет у него вшивый. Никому на хрен не нужный. Но это не мешает ему всегда оставаться человеком.

Я пошел в самый конец аудитории. Сел в последнем ряду. Рядом со мной никого не было. Это и к лучшему. Я положил рюкзак на соседний стул, а сам сложил руки перед собой на парте и лег на них. За окном не было ничего интересного. Какие-то две собаки бегали по двору одна за другой. «Та, что рыжая, наверное, девочка, а этот серо-черный барбос — мальчик.» Так и оказалось. Серо-черный пес догнал рыжую подружку, и запрыгнул на нее сзади. Он начал быстро-быстро двигаться. И ему было абсолютно все рано, что кто-то на него смотрел.

— Тимур, что ты там увидел?

Я поднял голову. Надо мной стоял Валерий Викторович.

— Да, вон, — показал я на окно. — Посмотрите…

— Да… Собаки — это не люди. Они лучше людей, — изрек пожилой профессор и пошел за кафедру. Собака — лучший друг человека. Только человек для нее по-прежнему остается собакой. Я снова лег на парту и стал смотреть на небо. Сегодня оно какое-то серое, это небо. Наверное, и ему бывает грустно.

Пара закончилась. На остальные идти не хотелось. Я и не пошел. Не успел я выйти на улицу, как меня тут же встретил вопрос какого-то кретина:

— Тимур, есть курить?

— Нет, — я машу головой. — Не курю.

Я решил съездить в библиотеку. Я люблю сидеть в библиотеке. Там как-то спокойно. Поэтому, когда я хочу тишины, или просто побыть один, как бы высокопарно не звучали последние строки, я еду туда. Не всегда, правда, в библиотеке тихо. Приедут туда какие-нибудь отморозки. И давай орать, выпендриваться перед сидящими там девушками. Как-то раз я сидел в библиотеке, а какой-то мудак начал рассказывать своим друзьям тупые пошлые анекдоты. И вот сидят они и ржут десять минут. Пятнадцать. На исходе двадцатой я встал, подошел… и этот «мудак» получил свой прямой удар в голову. Кровь брызнула в стороны и попала на лицо его товарищам, а сам он слетел со стула. Его друзья не сказали мне ни слова. Молча подняли своего пострадавшего юмориста, сдали книги и ушли.

В библиотеке я взял книгу Джерома Дэйвида Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Я читал ее уже до этого. Главного героя — обычного парня, Холдена К., выгоняют со школы. Но перед тем как вернуться домой он на три дня остается в Нью-Йорке. В городе предрождественская атмосфера. Люди гуляют и покупают подарки, а Холден ходит, ходит… Он чувственный, внимательный, мечтательный, закомплексованный, но его непосредственность и честность в описании самого себя поражают. Цинизм и презрение, так и брызжут их Холдена. Сэлинджер, написавший это книгу, — один из тех немногих янки, кто вообще хоть чего-то стоит. Отличная книга, для тех, кто сам по себе.

Читаю я медленно, так что, когда я перевернул семьдесят девятую страницу, за окном уже было темно. Я сдал книгу. Зашел в туалет. Покурил там и пошел на улицу.

А там оказалось холодно! Погода совсем не по сезону. Я поспешил спрятаться в метро. Там было полно народу. Наконец, пришел поезд. Я запрыгнул в последний вагон. Доехал до своей станции, и быстрым шагом пошел домой.

Возле подъезда сидела сумасшедшая бабка и курила. Она всегда курила, когда сидела. Говорят, что она занималась черной магией, а потом сошла с ума. Мне плевать. Мне даже не интересно холодно ли ей.

Дома я заварил клубничный чай. Он меня немножко согрел. Потом я подошел к книжному шкафу. Он у меня большой: от пола до потолка. И там очень много книг. Я горжусь своей библиотекой. Мало кто может похвастаться экземплярами, которые есть у меня. Я нашел «Над пропастью во ржи». У меня есть собрание сочинений Сэлинджера в двух томах. Я купил их, когда закончил девятый класс. А еще у меня есть и на английском языке «The Catcher in the Rye». Это ОНА мне подарила.

Взяв книгу, я пошел в ванную. У меня есть и ванна, и душ-кабина. В тот вечер Я выбрал ванну. Включил воду. Ванна начала наполняться. Одежда упала на пол. И я долго рассматривал свое тело. Так всегда бывает, когда я голый оказываюсь перед зеркалом. Потом взял книгу и сел в ванну. Как раз вовремя. Еще чуть-чуть и вода потекла бы на пол. Я закрыл краны. Нашел место, где я недавно остановился. И стал читать.

Глава 04

Интересно, можно ли назвать жизнью состояние, когда тебя нет? Когда ты просто существуешь просто, чтобы существовать?

А можно ли говорить о существовании вообще? Может я всего лишь точка на листике бумаги в клеточку. Но даже, если я точка, то я существую, хотя бы в пределах листика бумаги в клеточку, на котором я нарисован. При этом я могу существовать довольно долго. Годы, столетия… Пока бумага не превратиться в пыль.

А если я точка в электронном тексте? Выходит, меня могут скопировать сотни, тысячи, сотни тысяч раз. А могут и просто удалить, что гораздо вероятнее.

Да ладно! Такими вопросами можно изводить и себя, и окружающих довольно долго, так и не придя ни к чему. Отсюда вывод: надо послать все на ХРЕН. Все. Все. Все. Даже мечты. Ни в чем нет смысла. А если он и есть, то я его не вижу.

Может смысл в любви? А может в том, чтобы найти этот смысл? Мне больше нравиться первый вариант. Да, без сомненья, так оно и есть!!! Смысл жизни в любви. Но от чего же мне тогда так холодно?

Ничего не имеет смысла, если я не могу поделиться этим с тобой. Я постоянно ощущаю нехватку в тебе. Стоит сказать тебе «Привет», — и я уже твой.

Весь.

Я весь твой.

Я принадлежу тебе.

Странное чувство внутри. Как будто кто-то взял все мои внутренности, натянул, как скрипичные струны, и водит по ним лезвием бритвы. Но не режет сразу, а как если поролон натянуть и водить по нему острой бритвой? Он будет медленно рваться.

Доподлинно известно, что мы причиняем боль тем, кого любим. Но часто бывает и наоборот.

Все хорошее, что с нами происходит, заканчивается очень быстро, или происходит с такой скоростью (как пейзажи настенных труб в метро), что мы просто не успеваем это заметить.

Говорят, время лечит. Не верьте. Если вам больно, то со временем боль пройдет, но не исчезнет. НИКОГДА она не ИСЧЕЗНЕТ. Случайный телефонный звонок, сообщение на пейджер или по электронной почте… Да мало ли что?! И ваша рана снова раскроется. Она снова не даст вам спать. Она будет ныть, и кровоточить ночи напролет.

Но, может, это не так плохо? Боль подскажет вам, что вы ЕЩЕ не умерли. Только мертвый не чувствует боли.

Только мертвый не боится не смерти.

Этот мир слишком циничен. И в нем нет места жалости.

Мы с тобой против целого мира…

Глава 05

— Твою мать! Это град! — Дима произнес это так, что, находясь в туалетной кабинке, мне все равно показалось, что он произнес это слишком громко. Я застегнул болты на джинсах, спустил воду в унитазе, и открыл дверь.

— Смотри, — он протянул мне ледяные градины размером с шарик для пинг-понга. Теперь было понятно, почему он так возбужден.

— Неплохо, — говорю я, и направляюсь к выходу. Дима поспешил за мной. Вместе мы подошли к входным дверям института. Там было много народу. Все смотрели на град. Кто-то ругался матом. Кто-то причитал, что забыл дома зонтик.

— Бля, что мне теперь делать? Просили же эту суку! Если бы он, блядь, отпустил нас пораньше, я бы успела дойти до метро!

Ненавижу, когда девушки ругаются матом. Ругаются просто так. Лишь потому, что все ругаются.

— Дима!

— Чего? — он произнес это с раздражением, как ребенок, которого оторвали от чего-то интересного.

— Раздевайся.

— На фига?

— Снимай байку и пошли, — с этими словами я расстегнул свою оранжевую рубашку. Он тут же понял меня, улыбнулся и сбросил рюкзак.

— Ну, хорошо, твою мать. Давай сделаем это! — он смеялся, а я улыбался в ответ. Он стянул свою байку. Я расстегнул молнию на своем рюкзаке. Сбросил туда часы, пейджер, проездной и бумажник. Дима сделал все в точности то же самое, кроме пейджера, потому что он пользовался услугами мобильной связи. После этого своеобразного ритуала мы закинули рюкзаки за спину. А я взял его голову в свои руки и сказал:

— Это один из лучших моментов в твоей жизни. Не упусти его.

Он кивнул головой.

Я раскрыл парадную дверь, и первым вышел на улицу. Градины сразу же начали хлестать меня по плечам.

— Ну, как? — Дима вышел следом. Он ежился от холода.

— Заткнись и наслаждайся, — говорю я ему.

Мы спрыгнули с крыльца и начали прыгать по лужам. Вода брызгала во все стороны. Мои джинсы быстро намокли и стали очень тяжелыми. Но это не заставило меня остановиться, и я продолжил свой танец.

Дима бегал перед крыльцом, размахивая руками, и что-то радостно выкрикивал.

А я продолжал свой танец.

Дима подбежал к ближайшее от меня луже, и со смехом прыгнул в нее, выплеснув на меня все ее содержимое. Мы вместе засмеялись.

После этого я продолжил свой танец. Высоко поднимая ноги, я размахивал руками. И, что самое смешное, я не чувствовал боли от градин.

Я слышал чужой смех. Я чувствовал на себе сотню глаз. Они все ждали, чем закончиться эта безумная пляска двух сумасшедших. Может, они хотели, чтобы в нас ударила молния?

Вскоре град перешел в сильный ливень. Я раскинул руки в стороны и поднял свои глаза к небу. Раскрыл рот. Дождевая вода показалась мне самым вкусным напитком, что я пил за всю свою жизнь. Пускай она не самая чистая, но это вкус свободы.

Я начал крутиться по часовой стрелке вокруг своей оси. Я видел небо. Серовато-синие небо. Блеснула молния.

Мне было хорошо. Мне было очень хорошо. Не было ни радости, ни грусти. Не было ни счастья, ни боли. Мне было просто хорошо. Я свободен. Я чувствовал себя птицей, летящей в свободном полете над бескрайними широтами земли.

«Глупцы! Чего вы смеетесь? Вам никогда не испытать такого, потому что вы боитесь оставить свои затхлые норы, которые пропитаны запахом ненависти ко всем, кто не похож на вас. Свои мобильные телефоны и дорогие шмотки, которые стали для вас смыслом жизни. Вам никогда не испытать такого… Вам никогда не испытать чувства свободы.»

От этих мыслей я засмеялся.

Мой вестибулярный аппарат потерялся в пространственной ориентации. Я сделал еще несколько оборотов. Небо превратилось в воронку, вращающуюся с огромной скоростью, и, с определенной периодичностью, втягивающую в свою спираль верхушки деревьев.

Я упал на колени в большую лужу, лицом к парадным дверям института, где столпились, наверное, больше половины студентов и преподавателей, что были в корпусе. Мои руки были все еще раскинуты в стороны. Я посмотрел во все лица, во все глаза, что были направлены на меня. Никто больше не улыбался. Похоже, им было больно. И больно оттого, что многие из них, никогда не решаться повторить нечто подобное. Никогда не смогут оторваться от земли и полететь над землей. Самозабвенно. Никого не стесняясь. Чувствуя вкус свободы и безграничной любви на своих губах. Любви к жизни. Такой любви, как я испытываю к НЕЙ. К моей девочке.

Дождь закончился.

Глава 06

Утром позвонил Антон, сказал, что его родители уехали в Москву, так что машина свободна. Он предложил покататься, и так у меня единственного, кто был доступен в тот день, были права, я должен был сесть за руль. Дима, как я ожидал, не был против вечерней, плавно переходящей в ночную, прогулки на машине.

В 18:00 мы с Димой уже сидели на скамейке возле подъезда Антона и курили.

— Слушай, — говорит он. — Ты «белого» не хочешь вмазать?

Я повернул голову в его сторону, посмотрел на него, а потом опять стал смотреть в ту точку, куда смотрел до этого.

— Да ты послушай. Один же раз всего. Нариком не станешь, а попробовать-то надо все. Ну, правильно? — он смотрел на меня, как ребенок смотрит в глаза пьяному отцу, когда хочет шоколадную конфету. Смотрит и понимает, что эта пьяная сука никогда не купит ему шоколадку, никогда не обнимет, никогда не спросит: «Как дела у тебя, парень? Расскажи отцу?» Ненавижу ублюдков, которые бегут от своих детей.

Я не помню своего отца. Он ушел, когда я был еще совсем ребенком. Мне и года не было. Я с завистью смотрел на детей, у которых были полные семьи. Я завидовал мальчишке с шестого этажа, у которого был отец. Весной, летом и в начале осени они вместе ходили каждый вечер кататься на велосипеде. Иногда они брали и меня вместе с ними. Однажды, в первом классе учительница спросила «кто с кем делает уроки?». Когда очередь дошла до меня, я сказал: «С папой». А она засмеялась и сказала: «У тебя его вообще НЕТ!» Тут же хором засмеялся весь класс. Я сидел, как оплеванный и пытался улыбаться. Зачем она так сказала?

У отца сейчас другая семья. У него родились две дочки, но я с ними не знаком. Не знаю, знают ли они обо мне.

Я видел отца всего несколько раз. Могу насчитать только пять-шесть. Хотя всем говорю, что общался с ним очень много в детстве, и даже сейчас с ним созваниваюсь иногда. Но это не так.

Я из поколения мужчин, выращенных женщинами.

Наконец, из подъезда вышел Антон, своим появлением прекратив Димин героиновый бред и мои воспоминания.

Антон: крепкий парень, довольно высокого роста, с длинными черными волосами. Сын богатых родителей. Наркоман. Сидит на героине. Пока так часто, как ему бы этого хотелось. Пока…

— Ну, что чуваки? Повеселимся? — он подмигнул нам, и я понял, что у него есть косяк, да, наверное, и не один. Антон кинул мне ключи. Я поймал их. — Пошли, чего сидим?

Я ни разу не видел машину родителей Антона.

— Которая из них? — я кивнул в стороны машин.

— Вон тот «Ровер» болотного цвета.

Антон сидел на переднем сидении рядом со мной, Дима сзади. На тот момент они уже выкурили по косяку и ржали, как лошади, пришедшие на водопой. Меня это бесило, но я сдерживался, чтобы не дать ни одному, ни второму по роже.

На минуту они затихли.

— Смотри светофор! — Антон показал на светофор, и Дима снова начал истерично дергаться, захлебываясь собственным хохотом. Я вдавил педаль газа в пол.

— Слушай, Тимур, давай шлюх снимем? В рот дадим. Да и так по трусам вдарим. А?

— Ему нельзя! Она хранит себе верность, — промычал Дима сквозь смех, и они оба снова зашлись в истерическом хохоте.

— А нам можно. Поехали к цирку.

Я вывернул машину на проспект Машерова. Не знаю, кто пустил слух, что проституток с проспекта перевели к цирку. Их там никогда не было. Да, теперь на проспекте так просто их и не найдешь, но кто мешает заехать во дворы?

Доехали до Юбилейной и свернули во двор. Потом вниз до конца улицы, мимо стоянки, под самую стройку. Перед нами стояло две машины. На обочине стояла еще одна. В салоне сидел парень, откинувшись на спинку сидения и закрыв глаза. Видимо какая-то куколка ему отсасывала.

Я заглушил машину. Вышел и закурил. В какой-то момент теряешь всех людей, которые могли бы тебя выслушать или обнять. В какой-то момент все отворачиваются от тебя. В какой-то момент ты остаешься один. И, что ты будешь делать в этот момент — не знаешь даже ты сам. Может, начнешь полосовать себя по венам. А может, попытаешься ответить на вопрос: почему люди не летают, как птицы, и, как сотни других сломавшихся, эмпирически докажешь неопровержимость этой аксиомы. Ну, а может, покуришь, сплюнешь, выругаешься матом… и пойдешь дальше. Кто знает?

Вдруг меня начало рвать. Антон с Димой выскочили из машины ко мне.

— Ты бухал? — спросил один.

— Он под героином! Воды перепил, — тут же высказал свою точку Антон.

— Он не вмазывается, — начал заступаться за меня Дима.

— Ага, я тоже, — заржал Антон.

— Ты в порядке? — спросил Дима.

Я кивнул головой, что «Да, все в порядке». Мол, я тут еще на воздухе постою, а вы идите в машину, оставьте меня. Они залезли обратно в машину. Я сплюнул, потом достал еще одну сигарету и закурил. Пустую пачку бросил в лужу моей блевотины.

Иногда смотришь на эти серые дома и думаешь, как было бы здорово взять автомат и пройтись очередью по убогим окнам многоэтажного монстра. Только по окнам! Не по людям!

Какой-то мужик прошел мимо с двумя проститутками. Он обнимал их за талии. Что он про них думал? «Сейчас приедем. Сделают мне минет. Потом трахну обеих. И выкину. Пускай еще радуются, что заплатил за одну из них, а второю не убил.» Конечно, есть и нормальные люди, которые понимают, что проституция — это работа. И пошли девушки туда работать не от хорошей жизни. А оттого, что у них не было папы, который мог бы возить их по магазинам каждый день и покупать все, что им понравиться. От того, что у них есть братья и сестры, которые просят кушать. Есть и такие, которые просто ищут себе приключений, но их меньшинство. Остальные же жертвуют собой, чтобы дать жизнь кому-то.

Антон постучал по стеклу с моей стороны, чтобы привлечь мое внимание. Когда я повернулся, он показал мне, что машина впереди уже проехала вперед. Я сел, завел мотор, и мы тоже проехали вперед.

— А куда мы их повезем? — задал вопрос Дима.

— Кого? — переспросил Антон.

— Ну, этих… Девок.

— А-а-а. Я тут место знаю. Баня одна. Кореша мои держат. Я им звонил сегодня. Сказали, что могу к ним приводить шлюх, когда захочу…

— И за, что это, интересно, они тебе такие услуги оказывают? — встрял я в разговору.

— Скажем, я им оказал одну услугу, а они мне ответную.

Дальше можно было не спрашивать. Во-первых, Антон никогда не скажет, какую именно услугу он оказал. А во-вторых, я и знать не хотел, что это за услуга. Нутром чувствовал, что лучше не знать.

— Здравствуйте мальчики! Чего желаем? — в окно просунулась голова улыбающейся цыганки, с золотыми редкими зубами. На вид ей было лет тридцать.

— Блондинку и брюнету. Есть такие? — поинтересовался Антон.

— Молоденькие? — уточнила «мамочка», все также улыбаясь.

— Нет, старенькие, — передразнил Антон. — Конечно молодые. И, чтоб сиськи побольше были.

— По шестьдесят сегодня!

— Не колышет! Я тебя не про деньги спрашиваю! Давай, сука, тащи сюда своих шлюх.

— А чем ты им платить будешь? — сказал я и тут же понял всю бессмысленность своего вопроса: у Антона всегда были деньги. Никто не знал, откуда, но они у него всегда были.

— Девочки, блондинки и брюнетки по шестьдесят — на показ! Катька, твою мать, по шестьдесят, я сказала! Какого хуя ты лезешь, дешевка облезлая? Хоть бы за тридцатку отъехала — нет же, лезет сука! ПОКАЗ, всех вас в рот! Чего расселись? Быстренько выходим! Аня, твою мать, улыбайся, сука! Показ, вашу мать, клиент солидный.

— Вон тех двоих, — показал пальцем Антон.

— Аня, Наташка! Идите сюда!

Девушки подошли к «маме».

— Они точно не геморройные? — девочки тихонько спросили свою начальницу, украдкой поглядывая на нас.

— Да нет! Хорошие мальчишки. Как отработаете — позвоните. Садитесь.

«Мама» открыла заднюю дверь с моей стороны, и девочки залезли в машину. Я повернул ключ зажигания, развернулся, и поехал прочь с точки. Через пятнадцать минут мы выехали на Партизанский проспект. Машин, даже в это время, было полно, поэтому ехали не спеша. В конце проспекта Антон начал показывать мне куда ехать. Пропетляв немного по убогим дворам, мы подъехали к серому двухэтажному дому с вывеской «Баня № 7».

— Приехали, куколки. Пойдем трахаться, — сказал девушкам Антон. А они улыбнулись в ответ.

У входа стоял здоровый охранник. Антон попросил нас подождать в машине, а сам пошел к входу, что-то сказал громиле и исчез внутри. Через десять минут появился снова и помахал нам рукой. Мы пошли внутрь. Сразу попали в раздевалку: две скамейки, две вешалки, медицинские весы и аквариум. Слева дверь. Там сидели банщики. Мы спустились вниз по лестнице, в подвал. Там стоял стол, вокруг которого были деревянные скамейки. На столе четыре стакана и четыре стопки. Вдоль левой стенки — бассейн. Рядом — кожаный диванчик без спинки. В этой комнате оказалась еще одна дверь, ведущая в душевую, а там еще две — в парилку и туалет.

— Тут сигареты есть, где купить? — спросил я Антона.

— Сейчас организуем, — улыбнулся он. Взял мобильник и куда-то позвонил. — Серега? Ты нам тут вина, водочки организуй? Ну и закусочку. Ладно? И это… Слушай… сигарет пачку принеси. Спасибо. Сейчас все будет, — последние слова он говорил уже не в трубку, а мне.

Через пару минут к нам спустился банщик. В одной руке у него были две бутылки красного вина, в другой — тарелка с бутербродами, а подмышкой зажата бутылка водки. Он поставил все это на стол, и из кармана своих шорт достал пачку «West».

— Антон, если, что надо, ты мне свистни, — сказал Сергей и ушел.

Я взял со стола сигареты, раскрыл пачку и закурил. Странные привычки у людей: впускать и выпускать дым, но мне нравится. Пачку я оставил себе плата за мои водительские услуги.

— Ну что? Выпьем? — сказал Антон. — Девушкам вино. Мужчинам — водочка. Да?

Аня и Наташа засмеялись. Антон налил им вина в стаканы до краев. А нам налил по полной стопке водки. Все выпили, кроме меня.

— А ты чего? — спросил Дима.

— А домой вас кто повезет? — ответил я. Вопрос отпал.

— Тебя, как звать? — Антон обратился к блондинке.

— Аня, — она улыбнулась.

— В рот берешь? Конечно, берешь! Попробуй, сука, не взять.

Я взял вторую девушку под руку и тихонько прошептал в самое ухо: «Пойдем». Видно было, что она еще неопытная, в отличие от своей подруги. Недавно в этом бизнесе. Мне просто стало ее жалко. Она посмотрела на меня, как мне показалось, благодарными черными глазами, и встала из-за стола.

— Эй! Вы куда? — спросил Дима. Я ничего не ответил.

Мы с Наташей поднялись вверх по лестнице, и вышли на улицу. Охранник у дверей нам ничего не сказал.

— Давай уйдем отсюда, — предложил я. — Только тебе, наверное, деньги нужны?

Она смотрела на меня в упор. В какой-то момент мне показалось, что она заплачет.

— Сейчас… Подожди здесь. Никуда не уходи, ладно? — я попытался ее успокоить.

Наташа кивнула головой. Я вернулся внутрь. Дима сидел без штанов с закрытыми глазами и улыбался. Антон стоял возле бассейна, тоже со спущенными штанами. Перед ним на коленях стояла Аня. На ней не было блузки. И я видел ее красивую, упругую, грудь.

— Так, все! Делаю тебе и ухожу.

— Ага, как же? Уйдешь ты, сука! — Антон схватил ее за волосы.

— Хорошо-хорошо! Только не бейте!

— Уйдешь, когда я разрешу. Поняла? — Аня нервно закивала головой. — А теперь соси! — и девушка взяла в рот член Антона, который даже еще не встал.

— Антон, мне нужны деньги, чтобы расплатиться со второй девушкой.

— Девушкой? Шлюхой! Возьми там в куртке. Считай, что это мой тебе подарок, по дружбе.

— Спасибо, — пробормотал я, взял деньги и показал их Антону.

— Бля, братан. Да я верю тебе. А ты соси, сука! Не хуй отвлекаться на мужские разговоры.

Я положил ключи от машины на стол и вышел на улицу. Дима так глаза и не открыл, даже когда я уходил. Наверное, он был уже слишком пьян.

— Привет. Вот и я. Держи, — я протянул Наташе деньги. Она недоверчиво посмотрела на меня. Потом взяла деньги. — Пойдем, пройдемся, — сказал я, и жестом предложил взять меня под руку. Она взялась за мой локоть, и мы пошли гулять.

Я закурил. Предложил своей спутнице, но она отказалась.

— Почему ты стала ЭТИМ заниматься? — я решил прервать неловкое молчание. В ответ она лишь пожала плечами. Ну и правильно, не хочет человек отвечать и не надо. Жалко было только ту, вторую проститутку. Но, как мне казалось, она не пропадет, в отличие от этой молоденькой, еще глупой девочки.

— У меня есть замечательная девушка, — начал я. — Я люблю ее. Я очень люблю ее. Мне ни с кем так хорошо никогда не было. И ни с кем так хорошо никогда не будет. Ты даже не представляешь, что я чувствую, когда прикасаюсь к ее коже. Я хочу просыпать рано утром и смотреть на нее. На ее закрытые глаза, на черные волосы, разбросанные по подушке, на пухленькие губы, на аккуратненький носик. Я хочу держать ее за лодыжку, у самой стопы… Я хочу держать ее так и ждать, когда она проснется. Я хочу, чтобы она ходила по квартире в моей рубашке. И чтобы больше на ней ничего не было. Я хочу раздевать ее перед сном и одевать по утрам. Я хочу, есть с ней ананасовое мороженное. Я хочу, сидеть с ней ванной и намыливать ее ножки. Целовать ее пальчики. Знаешь, какие у нее ножки? — я смотрю на свою спутницу. Она мотает головой. — Конечно, не знаешь… Откуда тебе знать? Я не хочу тебя обидеть. Ты ничего не подумай. Просто ее ножки, ее стопы… Они были созданы не для этого мира. Она сама была создана не для этого мира. И уж точно не для меня.

Мы дошли до станции метро «Автозаводская».

— Сама доедешь куда надо? — спросил я.

— Да. Спасибо.

— Тогда пока.

— Ну, пока.

И Наташа ушла. А я решил прогуляться. Я люблю гулять по ночному городу. Истинная красота Минска открывается только ночью. Мокрые от дождя улицы, одинокие фонари… Я снова закуриваю.

Я шел по пустынным улицам домой. На пути мне попалась пустая банка из-под пива «Балтика». Я ударил по ней, и она полетела куда-то далеко вперед. Я ее догнал и ударил снова. И она опять полетела вперед. Я чувствовал себя, как школьник. Остановился. Раскинул руки в стороны. Посмотрел на небо и засмеялся.

К утру, когда уже начинало светать, я пришел домой. Умылся, почистил зубы. Зашел в комнату. Долго стоял у окна, потом достал подушку, плед, и лег, не раздеваясь, спать: в джинсах и рубашке.

Спокойной ночи. Или доброе утро.

Глава 07

Я откинул простынь, и обнаружил, что я голый. Я встал с постели. Окинул взглядом комнату. Одежды нигде не было.

Я пошел в кухню.

— Ты, что здесь делаешь?!

Она повернулась ко мне. Ее волосы были распущены. И она тоже была почти голая. Почти, потому что на ней была надета моя новая клетчатая рубашка на голое тело. Рубашка только-только закрывала попу. Ни одна пуговица не была застегнута, и я видел ее аккуратный лобок. Грудь прикрывалась рубашкой, но я все равно видел ее очертания. Никакая одежда не могла скрыть красоту.

— Готовлю тебе завтрак, — она произнесла это так, будто-то всю жизнь только и делала, что готовила мне завтрак.

— Зачем? — я ничего не понимал (как она оказалась в моем доме?) и от того, наверное, выглядел очень глупо.

— Я просто хочу приготовить тебе завтрак. Ты против? — она по-детски свела вместе коленки, и от этого стала еще более милой. Она очень красивая. И я точно знаю, что люблю ее.

— Нет-нет. Конечно не против… Но… Как бы это… как ты здесь оказалась?

— Ты сам дал мне ключи и сказал, что я могу приходить в любое время, когда захочу? Ты забыл? — любая другая девушка давно бы перешла на крик. А она за все время нашего знакомства ни разу на меня не повысила голос. Ни разу не попрекнула. Ни разу ни в чем не обвинила.

Ни разу за три года.

Я действительно забыл.

Только я и сейчас не могу вспомнить, что давал ее ключи от моей квартиры. Но я был рад. Я очень рад, что она была со мной. Мне хорошо с ней. Я никогда не чувствовал с ней ни тоски, ни тревоги. Только тихая безмятежность. Абсолютный покой. Счастье.

Она смотрела на меня и улыбалась, своей улыбкой, глядя на которую, хочется жить вечно. Но если придется умирать, то это уже тоже не страшно, потому что ты видел эту улыбку.

Я подошел к ней вплотную и наклонился, чтобы поцеловать. Она ответила. Мы целовались и смотрели за тем, как наши языки переплетались, как мы пожирали рты друг друга. Почему люди всегда закрывают глаза, когда целуются? Глядеть друг другу в глаза во время поцелуев — ведь это чистая поэзия. Если вы нравитесь, друг другу настолько, что позволяете целовать себя, то почему нужно вести себя так, словно вы стесняетесь друг друга?

Мои руки заскользили по ее коже. Я почувствовал ее тепло, все таинственные изгибы и долины, образующие ее тело.

Я возбудился. Она взяла мой член одной рукой и обнажила головку. От ее прикосновений я вздрогнул. Она начала водить рукой взад-вперед. Сначала медленно, потом чуть быстрее. Потом снова медленнее.

Я нежно гладил рукой ее грудь. Затем сосредоточился на сосках. Вначале я слегка полизал его, лаская верхушку и ареолу, потом взял сосок в рот и начал его сосать. Она тихонько стонала. Я чувствовал, как сосок во рту твердеет. Я стал сосать его крепче. Потом перешел к другой груди.

Я помог ЕЙ сесть на стол. ОНА откинулась назад и развела ноги. Ничего не могло остановить меня перед моими желаниями. Я присел на корточки и провел языком по розовой плоти. Губки стали влажными и раскрылись. Я заострил свой язык и стал водить им вокруг клитора. Он стал твердеть и все больше высовываться между губками. Разгладив язык, я попытался накрыть их полностью. Потом снова заострил кончик языка и по напрягшемуся ребру клитора проделал быстрые удары из стороны в сторону.

Она прошептала: «Я хочу тебя».

Я подразнил ее еще како-то время, пока она совсем не начала задыхаться от возбуждения. Она спрыгнула на пол. Я повернул спиной к себе и чуть-чуть наклонил. Она уперлась руками в стол. Я приподнял рубашку. Посмотрел на ее попу, бедра, влагалище. Затем вошел в нее. Медленно и аккуратно, чтобы не причинить ее боль.

С ее губ сорвался стон. Я начал двигаться. Сначала медленно. Потом все быстрее и быстрее. Член выходил из нее почти до самой головки, а потом вновь погружается до самого конца.

Через несколько минут мы вошли в завершающую фазу, почти одновременно.

Маленькая смерть[1].

Мы не существуем. Нас просто нет.

— Идем в душ, — говорю я ей. И она, улыбнувшись, кивнула мне головой.

Я взял ее за руку, и мы счастливые пошли в душ, забыв про неприготовленный завтрак.

Глава 08

Мне было грустно. И я решил позвонить ЕЙ. Я очень надеялся, что трубку снимет она. Я набрал номер. В трубке послышались гудки.

— Алло?

Господи! Как я люблю этот голос. Нет ничего прекрасней этого по-детски милого голоса.

— Привет… Это я. Узнала?

— Привет.

— Да-да. Привет, — я улыбнулся. — Как у тебя у тебя дела?

— Нормально.

— Я хотел спросить, — я всегда нервничаю, когда разговариваю с ней по телефону. — Может… Встретимся сегодня?

— Конечно. Давай в семь? Там, где обычно.

— Давай. Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. До вечера?

— До вечера… — может, я хотел еще что-то сказать, не знаю, но даже если бы и хотел, это было уже не важно — она повесила трубку.

Я лег на диван в гостиной. Закурил и начал изучать потолок. Я лежал, пускал синеватый дым вверх и думал о ней. И что она во мне нашла? Я влюбился в нее еще в школе. Кажется, это был урок физкультуры. Я, как всегда, ничего не делал, а девушки сдавали кросс, или еще что-то там. Не помню. В общем, бегали вокруг этого дурацкого стадиона. Я сидел на скамейке и курил. Вдруг, все вокруг остановилось. Звуки стали не различимы. Я как бы сел в вагон метро и поехал, а все остальное летело мне на встречу, в последний момент, уходя от столкновения со мной. Я смотрел на нее. Она бежала самая последняя и почему-то смеялась. Мне было плевать, почему она смеется. И еще больше плевать, почему она бежит самой последней. Мне просто было хорошо оттого, что она смеется. Помню, я даже встал, выбросил сигарету и подошел поближе к беговой дорожке, чтобы посмотреть на нее когда она будет пробегать мимом меня, даже не подозревая, что я в нее влюбился.

А она бежала, и все смеялась. И я тоже стал улыбаться. Может быть, даже смеяться. Но как же я ее тогда полюбил! Полюбил навсегда. И с каждым днем люблю все сильней. И не говорите мне, что у каждого своя любовь. Что каждый может любить так же. Нет. Так любить, как я люблю ее, вы не сможете никогда.

Я подкурил еще одну сигарету.

За каждую причиненную ей боль,

За каждый упавший с ее головы волос,

Я в язвы ваши буду втирать соль,

Ножом изогнутым вспоров брюшную полость.

Я лежал и думал. О дворниках и президентах, бандитах и ментах. Я думал о матерях, избивающих сыновей и об отцах насилующих дочерей. О сыновьях, выгоняющих матерей из дома и дочерях, подсыпающих отцам мышьяк. Я думал о том, как, едва закрывая за гостями дверь, не прекращающий улыбаться муж бьет по лицу беременную жену. О том, как, закрывая дверь за пьяным мужем, выбежавшим в магазин за добавкой, жена обнимает и жадно целует его лучшего друга. Это все очень просто увидеть. Надо лишь уметь смотреть. Не знаю, сколько я провел времени в раздумьях, прежде чем уснул.

— Раз уж всем когда-нибудь приходится умирать, то я бы хотел умереть от твоих рук!

— Хорошо! — отвечает она.

Когда я проснулся, на лбу была испарина. Я часто дышал, а сердечный ритм превышал все допустимые нормы. Опустив ноги на пол, я сел. В комнате стоял полумрак. Я взглянул на часы. Шесть часов.

Одевшись, я вышел из дома. Шел мелкий противный дождик. Не настоящий дождь. Знаете, такое жалкое подобие дождя. Ненавижу такой дождь. Настоящий люблю. А такой — ненавижу.

Наверное, я все на свете испортил. Мне кажется, что я играю в какой-то ужасно сложной пьесе. Но самое смешное, что я-то не сложный. Я — это просто я. Мне так страшно! Что со мной твориться! Кажется, я уже не могу найти себя. Я ищу, а меня нет и нет. Я боюсь. Я как перепуганный ребенок. Ненавижу этот дождь. Иногда мне кажется, что я лежу мертвый под дождем.

В условленном месте, ее еще не было. Я стал ждать. Вокруг меня бегали дети. Они весело кричали и смеялись. Как будто не замечали дождя. Наконец, появилась она. В ту же секунду, дождь, как по мановению волшебной палочки прекратился. Она шла ко мне и улыбалась. На ней было темно-голубое платье, а в руках она держала что-то белое.

— Привет, — она потянулась ко мне, чтобы я ее обнял. — Я не опоздала?

Если девушка приходит на свидание красивая — кто будет расстраиваться, что она опоздала? Никто!

— Конечно, нет. Я люблю тебя, — тихонько прошептал я ей на ухо. Она быстро отстранилась от меня, улыбнулась и протянула то, что было у нее в руках.

— Держи. Это тебе.

Это был белый бумажный пакетик, перевязанный красной ленточкой. Это ленточка и сейчас со мной. Я всегда ношу ее в кармане, куда бы я ни шел. Внутри пакетика были вишневые косточки. Семьдесят шесть вишневых косточек! Вы представляете? Только моя девочка могла сделать такой замечательный подарок!

Я поцеловал ее, обнял за плечи, и мы пошли гулять. Шли молча довольно долго. Потом я решил нарушить тишину.

— Как ты?

— Нормально, — улыбнулась она. — А ты?

Я кивнул головой, и мы пошли дальше. Дойдя до остановки, мы стали друг напротив друга. Наверное, мы могли бы стоять так целую вечность, только пришел автобус. В автобусе мы тоже не разговаривали, лишь смотрели друг на друга и улыбались. Я чувствовал ее, а она чувствовала меня.

Дыхание чужой души.

Я люблю тебя.

Полюби меня.

Будь мной.

Как обычно, мы доехали до вокзала, и пошли дальше пешком. В кино, в тот вечер, показывали какой дурацкий нелепый фильм. Не помню, как он назывался. Действие фильма все время происходит в каком-то доме, за пределы которого никто не выходит. В этом доме жил один мужчина, а вместе с ним и его семья, состоящая из одних женщин. И они его так довели, что он решил притвориться, что его убили. Весь фильм эти женщины пели какие-то песни, в которых рассказывали разные истории, провоцировали друг друга на признание в убийстве. Периодически появлялись новые дамы, проливающие свет на убийство. В финале выясняется, что муж всего лишь притворялся. Он вышел из своей комнаты и застрелился.

Весь фильм я смотрел на свою девочку. Она увлеченно следило за перемещающимися по экрану лучами света, воспринимаемые нами, как живую картинку. Какая же ОНА красивая. Я всегда чувствовал себя счастливым, когда был с ней рядом.

Буду всегда с тобой.

Стану собакой твоей,

Чтоб о тебе с тоской,

Скулить у закрытых дверей.

После фильма мы пошли на набережную. Обычно там много народу. Так было и в то вечер. Мы сидели на траве и смотрели на грязную воду Свислочи. Пивные бутылки, полиэтиленовые пакеты, окурки. С тех пор, как человек решил, что покорил природу, он перестал уважать даже себя.

— Я замерзла.

Я снял джинсовую куртку, накинул ей на плечи и обнял.

— А ты?

— А что я? Мне не холодно. Я к тебе прижмусь, и мне сразу тепло становится.

Она улыбнулась, и снова стала смотреть на воду. Мимо проплывали утки. Я тихонько поцеловал ее волосы. Она повернула голову в мою сторону. Ее губы были влажными, зовущими к себе, но я боялся ее целовать. Я боялся потревожить красоту. Видя мое замешательство, она сама потянулась ко мне и поцеловала. Прямо в губы. Мое тело свело судорогой. Я не знал, что я должен был делать. Я не мог подобрать необходимых, нужных слов. А она приложила указательный пальчик к губам, показывая, что ничего говорить не надо. Потом обняла меня за шею, и мы легли на траву.

Я лежал на спине, а она на боку, справа от меня. Она гладила меня по лицу и смотрела прямо в глаза. Нежным, теплым взглядом. Она ласкала меня своими глазами. И лежать лицом к лицу казалось редкой наградой, дарованной в этот короткий миг, когда ни небо, ни звезды не стоили ничего.

— Я люблю тебя, — она произнесла это одними губами. Я хотел сказать, что и я ее тоже люблю, но она закрыла мой рот рукой, и так же беззвучно сказала — я знаю. Закрой глаза.

Я сделал то, что она сказала.

— Мне пора, понимаешь? Прости меня за это.

Конечно, я ничего не понимал. Куда она все время торопилась? Но не могло идти и речи о том, что я мог на нее за что-то злиться или обижаться. Поэтому ее последняя просьба показались мне бессмысленной. Как, такое существо может просить у меня прощения? У меня, кто за всю свою жизнь не сделал ничего хорошего, а только ругался матом, курил и дрался со всеми, с кем только было можно и даже нельзя.

Я открыл глаза, но ее уже не было. Я вскочил на ноги. Посмотрел вокруг. Пустота. Но не могла же она за такое короткое время уйти куда-то далеко?!

Значит, могла, потому что нигде ее не было. Только у меня внутри.

На траве лежала моя куртка. Я поднял ее, натянул на себя и побрел вдоль речки. Дошел до парка. Там нашел какую-то одинокую скамейку и лег на нее. Я стал смотреть на небо. Искать свою звезду. Давно я не видел столько звезд на небе. Я закрыл глаза и увидел ее, в голубом платье, бежевых босоножках с открытой пяткой. Засунув руку в карман, я нащупал пакетик с вишневыми косточками. Это заставило меня улыбнуться.

Потом я уснул. Прямо на скамейке. И проспал до четырех утра. Проснулся я от холода. Уже светало.

Глава 09

— Алло?

— Тимур? Ну, что? Ты идешь?

Через пятнадцать минут я сидел на бортике у входа на станцию «Академия Наук».

Еще через десять появился Дима.

— Ты опоздал, — говорит он мне.

— На пять минут…

Мы пожали друг другу руки.

— Как пойдем?

— В смысле?

Я просто могу тебя через дворы завести.

— Пошли, как быстрее.

— Ты чего такой угрюмый?

— Заебало все.

— Понимаю.

Дальше мы шли молча. Пропетляв минут десять по дворам, мы подошли к какому-то заброшенному кирпичному дому, расписанному граффити. Дима остановился возле большой железной двери и торжественно произнес:

— Вот он — НАШ клуб!

Затем он потянул дверь на себя и зашел внутрь. Я зашел следом. Тут же мне ударил в нос резкий запах пота. Различить что-то конкретное было вообще невозможно из-за сигаретного дыма и лучей стробоскопов. Музыка ревела так, что Димин голос распадался на миллиарды кварков. Он что-то говорил мне, но я не слышал что именно, и лишь кивал головой и шел следом за ним.

Мы прошли мимо пьяной молодежи, недружелюбно смотрящей на чужака в темных очках — на меня. Мне казалось, что кто-нибудь ко мне подбежит и начнет с радостной улыбкой бить мое тело. А следом за ними и все остальные. Наверное, мне даже хотелось, чтобы это произошло. Чтобы меня убили здесь. В этом свинарнике.

И ПУСТЬ АНГЕЛЫ ВОЗНЕСУТ МЕНЯ В РАЙ.

Вдруг мы резко свернули куда-то влево. Дима толкнул синюю дверь, и мы оказались в какой-то комнате, где не так ревела музыка.

Здесь стояло четырнадцать столиков вдоль желтых кирпичных стен, таких, как в психушке. Или даже, публичном доме, времен Федора Михайловича Достоевского.

За ближайшим к выходу столиком какая-то девушка, на вид, не больше семнадцати лет, вдыхала дорожку через трубочку, сделанную из двадцатидолларовой купюры. Рядом с ней сидел ублюдок и нагло улыбался.

— Давай милая. Плохо от этого не будет, — сказал он, и начал ржать.

— Не обращай внимания. И не встревай, если ты не хочешь сдохнуть. Они сами решают, что им делать. Не хотела бы сама — не пришла, — от Диминых слов мои кишки свело судорогой.

Мы прошли в дальний левый угол, к столику, на котором стояла нелепая, для этого места, бумажка: «4». Тут же откуда-то появилась официантка. На ней были джинсы, заляпанные кетчупом, и полосатая кофточка.

— Два пива. Или ты водки хочешь?

— Нет. Пиво будет в самый раз.

— Только пиво? — переспросила официантка.

— Да. Только пиво, — раздраженно ответил ей Дима. — И давай побыстрее. Чего стала, бля?

— Уроды…

— Пошла отсюда, сука тупая. Совсем охренела? — Дима вскочил, и замахнулся на официантку. Я тоже встал, и перехватил его руку.

— Успокойся, — сказал я ему.

Затем перевел взгляд на официантку.

— Принеси нам пиво, пожалуйста, — она быстро-быстро закивала головой и убежала.

— Никогда! Слышишь?! Никогда так больше не делай! — Похоже, Диму задело, что я не дал ему ударить местную «королеву красоты».

Я ничего не сказал ему в ответ. Мы молча сидели и ждали наше пиво. Его принесла нам уже другая официантка. Такая же грязная, как и предыдущая.

— Что-нибудь еще, мальчики? — с не очень хорошо сыгранными вежливостью и радушием спросила она.

— Нет. Пошла на хрен отсюда! — Дима все еще никак не мог успокоиться. Но после первой пинты пива он снова стал прежним.

— Она звонила?

В ответ я отрицательно покачал головой.

— Позвонит, — уверенно голосом сказал он. Скорее, чтобы меня уверить. Но я не верил, как не верил и он в то, что говорил.

Я попытался закурить. Чиркнул зажигалкой… один раз… другой.

— Извините, у вас спичка будет? — Обратился я к парню за соседним столиком. Он посмотрел на меня. Потом протянул дешевую одноразовую зажигалку, какие продаются в любом киоске на остановках. Я подкурил и отдал ему ее назад.

— Спасибо, — поблагодарил я.

Он ответил кивком головы.

— Трахаться хочешь? Я тут одну бабу знаю, сосет так, что яйца немеют. Хочешь?

— Нет, — я покачал головой.

— А еще одна есть. Она, короче, это… В жопу ее, короче, можно трахнуть. А? Как ты?

Я затянулся. Выпустил дым, и сказал:

— Нет, — и снова покачал головой.

— Тебе надо трахнуться. Пройдет две недели. И все будут тип-топ. А пока, я говорю, надо тебе хорошенько трахнуться. Эй, Малая!

Какая-то девушка, с крашенными рыжими волосами подошла к нам. Она была в потертых джинсах, черной облегающей майке и джинсовой куртке. Ее волосы были разобраны на пробор и свисали ниже плеч.

— Привет, Димочка.

— Привет! Слушай, Олька, мой друг очень переживает. Его надо утешить.

Меня здесь, как будто нет. Я жалкие свернувшиеся в узел кишки.

— Кончено, — с радостью в голосе говорит Оля.

— Пойду, отолью, а вы тут не скучайте. — Дима подмигнул мне и ушел.

Оля села на мои колени, лицом ко мне, широко раздвинув ноги.

— Ну и как нас зовут, таких красивых? — она мне улыбалась, и, похоже, я ей действительно нравился. Или мне только так казалось?

— Тимур, — я чувствовал себя как школьник, которого молодая учительница географии с большой грудью, в короткой юбке и прозрачной блузке оставила после уроков. Закрыл кабинет на замок, сделав два оборота. Расстегнула блузку, спустила юбку, и заставила вылизывать свои гениталии.

— А чего мы так смущаемся? — ее руки начали расстегивать мой ремень.

— Я не смущаюсь, — я лгал.

— Мы врем, — ее руки расстегнули болты на моих джинсах. И она начала расстегивать свои. Они были без ремня и на молнии.

— Не надо.

— Что не надо? — улыбка сползла с ее лица. Оля была удивлена. — Я не нравлюсь тебе?

— Нет. Нравишься. Просто не надо.

— Ты хочешь минет?

— Я ничего не хочу. Пусть меня все оставят в покое. Пусть все перестанут лезть в душу. Я привык быть один. И больше всего на свете я хочу сейчас побыть один.

— Ну, прости, — Оля быстро застегнула свои джинсы. О моих она деликатно забыла. Наверное, чтобы лишний раз не тревожить мою плоть. — Можно хоть сигарет пару взять?

— Забирай, — я отдал ей всю пачку.

— Что? Все? — ее, наверное, поразила такая щедрость. Пачка почти полная.

— Да. Да. Только иди, пожалуйста. Оставь меня.

Она ушла. Я застегнул джинсы, и откинулся назад. Ну, хоть стулья у них тут удобные.

Прошло минут двадцать, прежде чем я заметил Диму, идущего ко мне с двумя пластиковыми стаканами пива.

— Ну, как? Доставила она тебе удовольствие? — Он нагло ухмылялся.

— Нет. И больше так не делай.

— Я хотел, как лучше…

— Я понимаю, но больше так не делай. Ладно?

— Да. Конечно.

Так мы молча сидели и пили пиво около часа. Выпив приблизительно два литра, я сказал:

— Пойду в сортир загляну.

— Давай братан. Вон туда, — Дима показал в черный угол. — Вниз по лестнице, потом прямо… Короче там увидишь дверь с надписью «WC».

— Спасибо, — пробормотал я, но мой подвыпивший товарищ уже меня не слышал.

Я благополучно добрался до туалета. И к моему счастью там оказалась пустая кабинка. Я ненавижу писсуары. Я вообще не могу нормально сходить в общественный туалет, поэтому о том, чтобы я воспользовался писсуаром, не может быть и речи.

Ногой я поднял крышку унитаза. На вид она была вроде и чистая, но я все равно не решился дотронуться до нее рукой. Пока я писал, дверь в туалете сильно хлопнула. И тут же следом раздался мерзкий мужской смех, причем в два голоса.

— Андрей, блядь! Я без резинки не буду, — это женский голос, при чем, принадлежащий девочке лет шестнадцати.

— Вовка, у тебя гандоны есть? — как я понимаю, это говорил Андрей.

— Один. Но я тоже хочу ее выебать…

— Перебьешься. Она у тебя в рот возьмет. Правда, Катенька? Возьмешь в рот у Вовы?

Тут же девочка Катя вскрикнула, а в ответ на это раздался смех двух идиотов.

Я открыл дверцу кабинки.

— Хули, вылупился? — обратился ко мне смуглый парень, наверное, Андрей.

Девушка стоит перед ним на коленях, а он держит ее за волосы. Она безропотно тянется к его ширинке. Такое впечатление, что она меня даже не видит.

Я не сдвинулся с места. На всякий случай, я снял часы и кольца еще в кабинке и положил их в карман.

— Пошел вон отсюда, пока я не разозлился, — сказал тот, что держал за волосы девушку Катю. Я видел, что могу справиться с ним быстрее, чем он вспомнит свою фамилию.

— Отпусти ее, — говорю я.

— Вовка, — он обращается к жирному борову, стоящему у дверей. — Если ты объяснишь этому пидору, кто он такой и где его место, то я отдам тебе эту сучку, — он с силой дернул девушку за волосы, как будто хотел встряхнуть ее. Раздался сдавленный стон.

— Хорошо, — Вова улыбнулся. Ему понравилась альтернатива овладеть девушкой лишь за то, чтобы сломать мне пару ребер и выбить какую-то часть моих зубов.

Он приблизился ко мне. Я не ждал, а сразу же нанес ему прямой в голову. Кровь брызнула мне на лицо. Парень на секунду остановился. Потом схватился левой рукой за лицо. Посмотрел на свою ладонь. Увидел кровь, и его лицо приняло выражение пятилетнего ребенка, который вот-вот расплачется.

— Сука! Сука, бля! Андрюха! Он сломал мне нос!

— Ты отсюда так просто не выйдешь, — «Андрюха» оттолкнул девушку в сторону, так, что она, стоя на коленях, упала на пол. Достал неизвестно откуда кастет, и направился ко мне. Когда он подошел на расстояние вытянутой ноги, я подался вперед и ударил его с силой в пах. Он сложился пополам. Опустился на колени и начал кашлять.

— Что ж, как баба по яйцам бьешь? — стонал он.

— Новую жизнь для себя откроешь. Книги, театры и так далее, — проходя мимо него, я еще раз, с силой ударил рукой его по лицу. Он упал на бок, продолжая держаться за своего маленького друга. Из его носа на пол тонкой струйкой потекла кровь. Вова молча стоял в стороне. Катя забилась в угол и тихонько там всхлипывала. Я подошел к ней.

— Пошли, — протянул я ей руку. Она неуверенно взяла ее. Я помог ей встать. На ходу я выдернул пару бумажных полотенец, чтобы вытереть лицо от Вовиной крови, которая уже начала подсыхать.

Вдвоем с Катей, мы вышли из туалета.

— Где здесь выход? — проорал я ей в самое ухо.

Она сжала мою руку сильней, и куда-то меня потянула, надо было полагать к выходу.

Продираясь через сходящую с ума толпу, мы, наконец, оказались на улице. Это был другой выход. Не тот, через который я сюда попал. Держась за руки, мы спустились по ступенькам и, смеясь, побежали вверх по улице. Добежав дороги, перешли ее, и зашли в арку, во дворы. Нашли скамейку. Я сел, а она стала передо мной. На ней была джинсовая юбка и черная майка и темно-зеленые колготки с замысловатым узором. А ногах высокие «Камелоты». Волосы русые. Они были распущены и свисали до плеч.

Я похлопал по карманам в поисках сигарет. Потом вспомнил, что отдал их… Как же ее звали? Кажется, Оля.

— Тебя как зовут?

— Катя.

— А меня Тимур. Тебе сколько лет?

Катя перестала улыбаться, и, вдруг, из ее глаз потекли слезы. Она плакала, как мужчина — без звука. Только плечи вздрагивали. Я никогда не знал, что нужно делать, когда девушка плачет.

— Успокойся, — говорю я, но это не помогает. Я протягиваю руку к ее маленькой руке. Она вздрогнула. Я потянул ее к себе. Катя села рядом, и я обнял ее за плечи. Она уткнула мне свое лицо в то место, где соединяется шея с туловищем. Я не нашел ничего лучше, как гладить ее плечо. Вскоре она перестала плакать.

Катя подняла голову. Тушь потекла. Мы смотрели друг на друга.

— Шестнадцать, — неожиданно, еле слышным шепотом произнесла Катя.

— Что, шестнадцать? — я сразу не понял, что она имела в виду.

— Мне шестнадцать, — до меня дошло.

— Что же ты делаешь тогда в этой помойке?

— Ищу свою смерть.

— Дура, — я улыбнулся. — Успеешь еще.

Мы засмеялись.

А почему, собственно, дура? Разве я не делал то же самое с тех пор, как ОНА исчезла? Разве я не хотел, чтобы меня не стало? Разве я хотел продолжать свое существование без НЕЕ?

— Я устала, — Катя снова начала плакать, но на этот раз она не прячет свою мордашку, которая, надо сказать, оказалась довольно симпатичная. — У моей матери любовник. Она с ним постоянно трахается. Ей даже плевать, что я дома. Она приводит его к нам домой, и они трахаются, трахаются и трахаются! Это животное даже ко мне приставал, когда мать была в душе. А отцу все равно. Он выпьет бутылку и довольный идет спать. А на меня им плевать.

— Посмотри на меня, — говорю я. — Ну, посмотри.

Катя посмотрела на меня.

— Сейчас ты улыбнешься. Я обещаю.

Сказав это, я провел ладонью, касаясь одними кончиками пальцев, по ее лицу. Сверху вниз.

— Ну, как? Лучше?

Она улыбнулась и закивала головой. Потом потянулась ко мне, чтобы я ее обнял. И я ее обнял. Так мы сидели минут пять.

— Есть хочешь? — спросил я. Она отрицательно завертела головой. — Ну, а проводить тебя хоть можно? — на этот раз она закивала по-другому, да еще и заулыбалась. Мы встали. Я взял ее за руку, и мы пошли.

Возле метро стояла бабка и продавала ландыши. Поздновато уже. Чего она стояла, не понятно. Я купил у нее букетик ландышей и подарил их Кате.

— Мне никогда не дарили цветов, — она улыбалась, а на лице было видно маленькое, минутное счастье. Катя поцеловала меня в щеку. — Ой! Какой ты колючий!

Я засмеялся.

Глава 10

17:18. Институт.

Я сидел на унитазе, со спущенными штанами, в правой кабинке, оперившись головой на деревянную перегородку.

За десять минут до этого я лежал на траве, закинув руки за голову. Я утопал в удивительно синем небе и завидовал птицам, что проносились по совершенно не мысленным траекториям надо мной.

Я чувствовал себя, как лилипуты, что бегали по телу Гулливера. Мне казалось, что трава выросла до размеров исполинских деревьев. Весь окружающий шум, голоса… Все-все-все куда-то исчезло. Растворилось в безвоздушном пространстве моего воспаленного сознания.

— Эй! Черный, с тобой все в прядке? — сначала послышались сильные удары в дверь, а потом голос Олега.

Олег: коротко стриженый парень, с накаченными руками. Рост около ста восьмидесяти сантиметров. Нос был не единожды сломан. Глаза голубые. Кожа смуглая.

— Да. Все ништяк. Сейчас выйду.

Я открыл дверь кабинки и вышел.

— Все нормально? — Олег посмотрел на меня и скривился. Неужели я так паршиво выглядел?

— Лучше некуда, — я ополоснул три раза лицо холодной водой. — Пойду, покурю.

— Давай.

Я вышел из туалета под скептическим взглядом Олега.

Сел на скамейку под кленом и закурил в одиночестве.

— Привет!

Я поднял голову. Передо мной стояла девочка в нежно голубом платьице. Кучерявые, золотые локоны свисали ниже плеч. Огромные синие глаза… Как небо. Пухленькие губки, аккуратненький носик, кругленькие гладкие щечки. Она была похожа на Ангела. Девочка держала в руке маленький букетик, составленный из белых цветочков и зеленых травинок.

— Здравствуй, — я вынул изо рта сигарету, и попробовал улыбнуться прелестному созданию, но у меня это не очень-то вышло.

— Как у тебя дела? — девочка разговаривала со мной так, словно мы были знакомы всю жизнь.

— Хорошо. А где твои родители?

— Твой Ангел грустит. Он переживает за тебя, — девочка как будто не слышала моего вопроса. — Он боится, что ты сделаешь с собой что-нибудь плохое.

— О чем ты? Где твои мама и папа?

— Ты хороший. Он мне говорил, что ты хороший. Но ведь все люди хорошие, правда?

— Да-да, конечно… А? Кто говорил?

— Твой Ангел. Кто же еще? Он уже старый. У него красивые седые длинные волосы. Аккуратная борода. Только он медленно читает, но это не беда. Там нет времени, — она говорит так уверенно и спокойно, ее голос такой прозрачный и чистый, что я не могу ей не верить, хотя, и понимаю, что все, что она сейчас говорит лишь ее сладкая грезы. — Закрой глаза, Тимур, — вот это уже окончательно выбило почву у меня из-под ног.

— Откуда ты знаешь… — девочка не дала мне закончить вопрос.

— Закрой глаза, — и я сделал то, что велело мне это маленькое чудо.

Я почувствовал, как миниатюрная теплая ладошка опустилась поверх моих закрытых век.

— Я заберу ее.

Я хотел спросить, кого «ЕЕ», но девочка сама ответила на мой незаданный вопрос.

— Твою боль.

В ту же секунду мою голову пронзил луч света, который стремительно прошел через все мое тело, обжигая все внутри. Я чувствовал, как внутри, в районе солнечного сплетения, начинало расти что-то по форме напоминающее дыню, только оранжевого цвета. Это «что-то» становилось все больше и больше… пока мне не стало трудно дышать.

— Отпусти ее! Она тебе не нужна! — ее голос стал не похож на голос маленькой девочки. Скорее на голос сильной и властной женщины.

Меня всего знобило. Ноги стали ватными. Я перестал их чувствовать. Все тело затекло. Подмышками струился пот. Мои пальцы сдавили скамейку, а мышцы на руках, казалось, лопнут.

И вдруг все прошло. Ни страха. Ни боли. Даже младенцы не чувствуют себя так в утробе матери, как в ту минуту чувствовал себя я.

— Тебе хорошо? — девочка смотрела на меня своими большими синими глазами. Ее голос снова стал прежним.

— Кто ты?

— Меня ОН попросил — твой Ангел. Он сказал, что тебе плохо. Он боялся, что ты что-нибудь сделаешь с собой. Это не значит, что он тебе не доверяет. Просто Он хотел тебе помочь. Он любит тебя.

— А ты кто, малышка? Откуда ты? Ты тоже Ангел? — я задавал так много вопросов, не надеясь получить ответ хотя бы на один из них.

— Нет, я еще не Ангел. Но скоро стану, — девочка засмеялась. Засмеялась так, как могу смеяться только дети. — Я учусь в школе Ангелов. Нас там учат всяким интересным вещам. А когда я окончу школу, мне тоже дадут кого-нибудь, чтобы я его охраняла. Ты тоже скоро пойдешь учиться. Ты на земле уже двадцать первый раз. Ровно столько разрешено посещать землю в облике человека. Ну, мне пора. Береги себя, Тимурка.

Она уже собралась, было уходить, как вдруг повернулась ко мне.

— Ах да! Чуть не забыла, — она снова улыбнулась, обнажив свои прекрасные белые зубы. — ОНА просила передать тебе привет.

Маленькая ученица школы Ангелов протянула мне букетик. Я аккуратно взял его.

— И просила тебя поцеловать. ОНА тоже любит тебя, — девочка взяла мое лицо в свои руки и нежно поцеловала меня в правую щеку. Я испытал странное чувство блаженства. И я закрыл глаза, чтобы продлить этот момент.

Не знаю, сколько я так просидел. Из этого состояния меня вывел голос Олега:

— Эй, Черный! Спичку дай? — мне хотелось его убить. Я открыл глаза. В руках у меня ничего не было.

— Ты не видел? Здесь была маленькая девочка?

— Какая девочка? Дай мне зажигалку, — я протянул ему зажигалку.

— В голубом платье. Такая… с большими синими глазами.

— Ты, что? Под этим делом? — Олег легонько ударил себя кулаком в предплечье.

— Да иди ты. Тут была девочка… — продолжал я.

— Тебе поспать надо, пацан. Хреново выглядишь. Иди домой. Я тебя прикрою.

Идиот, знал бы он, как мне было хорошо.

— Спасибо. Ты прав, наверное. Я еще чуток посижу здесь и пойду домой. Посплю…

— Правильно, Черный. Иди, выспись, — сказав это, он повернулся и пошел в сторону института.

Я посидел еще пару минут. Услышал звонок, сообщающий о начале лекции. Территория институтского парка опустела.

Глава 11

За окном бежал тополиный пух. Впечатление было такое, будто едешь в поезде, а за окном бегут бесконечные деревья, кукурузные поля, лошади и коровы. Светило солнце. Наверное, оно хотело мне улыбнуться, только огромные ветки деревьев ему мешали. Но они не мешали мне улыбнуться солнцу. И я улыбнулся.

Как всегда, мне было лень бриться. Поэтому, посмотрев в зеркало, я решил, что и так сойдет.

Я включил в душе воду и стал дальше смотреть в окно. Все было как всегда. Как и должно было быть в обычное субботнее утро. Мамы болтали между собой, абсолютно забыв о своих маленьких чадах; менты таскали пьяных в «опорку» (с утра?); сумасшедшая бабка уже заняла место возле подъезда и, презрительно смотря на прохожих, затягивалась горьким дымом.

Закрыв окно, я разделся и стал под душ. Тут же мою голову заполнили глупые мысли, которые никогда бы, наверное, не обрели жизнь, окажись я в каком-нибудь другом месте. Например, почему у меня в ванной есть окно? Да еще и такое большое? Не знаю. Когда я сюда заселился, оно уже было. Да и кто сказал, что в ванной не может быть окна? Лично мне не нравятся все эти ванные и туалеты, где нет окон. Особенно туалеты. Маленькие комнатушки с кафельным полом напоминают о сумасшедшем доме, или одиночной камере. Вот у меня есть окно в ванной. И совершенно не хочу, чтобы его там не было.

Глупо, не правда ли?

Я же говорил.

Чтобы было не так скучно, я подставил голову под струи воды и начал быстро закрывать и открывать уши ладонями. Я делал так в детстве: во дворе, где галдели дети, в общественном транспорте, на рынке, в магазине. Звук становится каким-то рваным, как рана от тупого ножа.

Простояв так, хлопая себя по голове руками, почти пять минут, я весь стал под душ. Положил сцепленные замком ладони себе на темя, так что локти свисали по бокам, словно длинные волосы, и закрывали мои уши, я стал смотреть на свои ноги.

Они были белыми. Ногти стали прозрачными. И сотни мелких капель смотрели друг на друга, постоянно уступая место новым сестрам, летящим откуда-то сверху. Звук же был похож на звук ночного дождя. Весеннего дождя.

После душа я поливал своих любимцев: Леона и Лолу.

Леон — огромный цветок. Его листья твердые и покрыты чем-то похожим на воск. У него длинные стебли. Они как ветки. И вдоль них растут листья. Когда мне грустно, я разговариваю с Леоном. Он никогда не перебивает и не задет идиотских вопросов. Он никогда не лезет в душу. И он всегда меня ждет.

Не так давно у Леона появилась подружка. Зовут ее Лола. Она гораздо меньше в размерах. На тонком стебельке растет множество других стебельков, а на конце каждого из них — по плоскому листику, которые растут параллельно подоконнику. То есть я хочу сказать, что они, листья, не растут, как у всех растений, не тянуться к солнцу. Они полностью подставляют свету всю свою поверхность. Хотя я читал, что такие растения, как Лола не любят прямых солнечных лучей. С ней я мало разговариваю. Глупо, конечно, но я ее немного стесняюсь. Все-таки это подружка Леона.

Листья моего друга совсем пыльные. Мне становится стыдно. Как я мог забыть помыть его? Лоле тоже уже пора принимать ванну. Но ее листья еще не покрыты таким слоем пыли, как у Леона.

Я снял своих друзей с подоконника и поставил по середине комнаты. Сам пошел в ванную за водой. Наполнив тазик прохладной водой, и запихнув в задние карманы моих домашних джинсов по пачке салфеток. Вернувшись в комнату, я поставил тазик на пол рядом с Леоном и Лолой, а сам сел рядом на колени. Распечатав упаковку и вынув оттуда салфетку, я смочил ее в воде и начал аккуратно протирать литья Леона. Один за другим. Медленно, чтобы не повредить их. Салфетки приходилось часто менять, потому что листья были уж очень грязными. Прости меня, друг мой.

Вскоре салфетки закончились, и я пошел за новыми. Дома их больше не оказалось. Я не пошел покупать еще. Вместо этого я залез под раковину на кухне и нашел там нераспечатанный пакет тонких кухонных губок. Попробовав ими вытирать листья Леона, я пришел к выводу, что они гораздо лучше салфеток. Только каждую из губок пришлось разрезать на четыре части, чтобы было удобнее держать их в руке. Я не заметил, как пролетело два часа. А ведь я даже не вымыл всего Леона!!! Честно признаться, мне очень нравилось ухаживать за моим преданным другом. Самым настоящим другом, ведь он меня никогда не бросит, и никогда не предаст. Мы будем вместе до самой смерти, моей или его.

Через час я приступил к мытью листьев подружки моего друга. Это было не так сложно. Потому что, во-первых, листья Лолы были не таким грязными, как у Леона. Во-вторых, их было гораздо меньше.

Я так же бережно, как и Леона, вымыл Лолу. Отнес тазик обратно в ванную. Салфетки и губки выкинул в мусорку, так как ни те, ни другие больше уже, ни на что не годились.

Леона и Лолу я торжественно поставил на подоконник. Казалось, они улыбались мне и друг другу. Листья Леона стали блестеть еще больше, а листья Лолы приобрели тот насыщенный зеленый цвет, какого у них не было даже тогда, когда их хозяйка поселилась у нас с Леоном.

Оставив их любоваться закатом, я пошел на кухню. Найдя в холодильнике шоколадный глазированный сырок, с удовольствие съел его.

После этого я решил пойти подышать свежим воздухом. Тем более погода была отличная. Несмотря на вечер, еще светило солнце. К тому же дул приятный легкий ветерок. Я надел бриджи, красную майку и мокасины на босую ногу.

Пешком дошел до Немиги. Вообще тут возникает вопрос. Почему «Немига» называется «Немигой», хотя речка, которая там протекает, именуется Свислочь?

По пути я зашел в магазин, и купил бутылку пива, один батон и пачку сигарет. Когда я засовывал ее в задний карман, и без того узких бриджей, я обнаружил там еще одну пачку, почти полную. Перейдя дорогу, я побрел вдоль набережной в поисках свободной скамейки. Таковой временно не оказалось. Поэтому я подошел к краю речки и стал бросать кусочки белого хлеба уткам. Они быстро стали слетаться с разных концов «Гордости Минска». Все как в человеческой жизни — сильный жрет слабого. Одна из молодых уток — девочка боялась подплывать к тому месту, где птицы сильно молотили крыльями по воде в надежде получить свой кусок хлеба. Стоило одинокой утке приблизиться к общему празднику жизни, как ее сестры, подруги, знакомые тут же клевали ее клювом, заставляя отплыть на почтенное расстояние. И она отплывала. Мне стало ее жаль, и я стал бросать ей хлеб отдельно, не забывая подкармливать и тех уток, что «столпились» у берега, для того, чтобы они не видели, что и их слабая родственница тоже получает пищу, при чем без боя.

Странные эти птицы! И вроде и еда у тебя есть. И никто не пытается ее отнять. Остается только подплыть и взять. Но даже тут утка боялась.

Я выбросил последний кусок батона, что у меня был. Поднял бутылку, стоявшую рядом и огляделся. Прямо за моей спиной стояла пустая скамейка. Я подошел и сел. Открыл о край скамейки бутылку и сделал большой глоток. Что не говори, а Минск красивый город? Я буду скучать по нему, если когда-нибудь отсюда уеду.

Поставив бутылку на скамейку, я закурил. Стоило мне это сделать, как дождевая капля потушила сигарету. Я поднял голову и увидел всего одну темную тучу прямо над моей головой. Вокруг же небо оставалось полностью ясным и свободным от туч. Я закурил снова.

Мимо шла женщина с большим пакетом, а рядом с ней мальчик, в грязном желтом костюмчике. Они собирали бутылки. Вот это скотство. Люди совсем оскотинились. Приучают детей к собиранию всякого дерьма, вместо того, чтобы хотя бы попробовать дать нормальное детство. Нет материальной основы? Плевать! Я не об этом. Иногда достаточно просто подойти перед сном к постели своего ребенка. Взять его за руку, и подождать, пока маленькая ручка сама перестанет крепко-крепко сживать большую. Это верный признак, что ребенок уснул. Потом поцеловать его в щеку. Просто прислониться губами. Поправить одеяло. И оставить маленького человека смотреть прекрасные сны о сильных принцах и прекрасных принцессах. А если ребенку присниться кошмар — подойти и обнять его, прижать к себе. И подождать пока он снова не уснет.

Я бы хотел завести ребенка. Я бы с ним играл, слушал его. Я был бы ему другом и отцом одновременно. И я бы никогда не бросил своего ребенка.

Да только какой из меня сейчас отец?

Вдруг я услышал шум на другой стороне реки. Как будто надвигался рой диких пчел. Смотрели фильм «Лангольеры»? Помните звук, который слышали герои, когда надвигались те, кто поедал время? Эти шумы были похожи друг на друга. И тут до меня дошло. Точнее, я увидел. Машины, которые ездили на другой стороне прорывались через сплошную стену воды. Капли, падая на мокрый асфальт, поднимали такие брызги, что их было видно даже с того места, где стоял я.

Забыв про пиво и дымящуюся во рту сигарету, я встал и пошел по набережной, не отрывая взгляда от дождя, идущего в шестидесяти метрах от меня. Стена воды решила перебраться на тот берег, где шел я. На речной глади было отчетливо видно, как ливень приближался. Особенно поразила картина: парень с девушкой катались на лодке, и в момент дождя оказались на середине реки; не знаю, видели ли они, что на другом берегу начался дождь, но так или иначе он настиг их, причем та половина лодки, где сидела девушка, попадала под ливень, а парень оставался сухим. Он быстро работал веслами, пытаясь поскорей причалить к берегу, и спасти девушку от дождя. Но и дождь не отставал от них. В итоге, пока он плыл к берегу, на него не попала ни одна капля, а вот девушка вымокла до нитки.

Не прошло и четырех минут, как я весь вымок. Сигарету я выплюнул, а сам поспешил спрятаться по дерево. Но это было бесполезно. Никакие листья спасти меня уже не могли. Поэтому я вышел под открытое небо, поднял голову вверх и раскрыл рот. Дождевая вода быстро его заполнила. Я проглотил воду.

Следующее, что я сделал — это снял майку. Не то, чтобы я боялся, что она намокнет. Нет. Она уже была мокрая. Просто я захотел свободы. А одежда, особенно мокрая, все-таки сковывает. Пройдя еще пару метров, я снял и мокасины.

Вода в лужах была теплая. Я зашлепал по ним босыми ногами, весело разбрызгивая их содержимое. Люди оборачивались на меня и улыбались. Майку я засунул одним краем в левый карман так, что ее другая часть свисала ниже колена. Волосы давно уже намокли и прилипли к лицу. Люди смотрели на меня, а я на них. И нам всем было весело. Им от моей выходки. Мне — оттого, что уж очень смешно прохожие жались друг к другу.

Стальные прутья дождя били по моей спине. Я пешком дошел от проспекта Машерова до проспекта Скорины. Там я спустился в переход. Идти босиком по нему было не очень приятно, потому что пол там был пыльный и сухой. Наконец я снова вышел на свободу и пошел мимо кафе, которых там была целая улица. Люди, прятавшиеся в них, смотрели на меня и улыбались. Никто меня не осуждал. По крайне мере я не чувствовал ни одного негативного взгляда.

Я свернул в переулок между Национальным Банком и Английским посольством. Не так давно тут построили скверик. Он мне очень нравиться. Особенно вечером, когда зажигают белые фонари. Я прошел по центральной аллее в противоположный конец сквера и сел на скамейку. Руками оперся сзади себя и стал смотреть в небо. Дождь больно был меня по груди и лицу. Но мне это очень даже нравилось.

Что чувствуют капли, когда летят вниз? Наверное, им не хочется разбиваться. По крайней мере, если бы я был каплей, то думал бы именно об этом. Хотя с другой стороны, это так здорово — СВОБОДНЫЙ ПОЛЕТ.

Мне захотелось покурить. Только сигареты мои, обе пачки, превратились в кашу. Я выкинул их в урну, стоявшую рядом со скамейкой. Деньги тоже размокли, только выбрасывать я их не стал. Решил, что когда приду домой, то обязательно высушу их утюгом, или на батарее.

Дождь стал заканчиваться. Я встал и побрел домой.

Давно в Минске не было такого дождя. Когда я был маленький, я от кого-то услышал, что когда идет дождь, то это значит, что тот, кто умер, не хочет уходить на небеса. Если это правда, то кто-то очень любил жизнь…

Глава 12

Когда я вышел из института первое, что мне бросилось в глаза — это роскошный, черный «BMW». Передняя дверь справа была открыта, а на сиденье сидел Антон. Сидел и курил. Увидев меня, он махнул рукой, чтобы я подошел. Когда я приблизился, он широко улыбнулся. Из машины вышел водитель. Здоровый, коротко стриженый парень в спортивном костюме. Так ходят только в спальных районах. В каких-нибудь Шабанах.

— Знакомьтесь. Сергей — это Тимур. Тимур — это Сергей, — представил нас Антон.

Мы молча пожали друг другу руки.

— Нравиться тачка? — продолжал свой треп Антон. — Чуваку бабки были срочно нужны, так он и продал ее, — он постучал ладонью по крыше машины. За четыре косаря. Пожалел я его просто. Можно было меньше дать. Но моя доброта победила.

— Лживая добродетель…

— Чего? Что ты имеешь в виду?

— Доброту свою засунь себе в задницу. Она тут не причем. Правильней сказать — ее тут просто нет. Нет, и не было. И я сомневаюсь, что она когда-нибудь у тебя появиться. Ты всего лишь воспользовался положением другого человека. И я тебя не осуждаю. Мало, кто поступил бы иначе. Вот только не надо мне тут разглагольствовать про доброту. Гуманист…

Видно было, что Антону не очень понравилось все, что я ему наговорил. Не знаю, думал ли он иначе. Или наркотики совсем сожгли его мозги, что он просто не мог сообразить, что ответить, но он сказал:

— Поехали, покатаемся что ли?

Я молча открыл дверцу автомобиля, сел на заднее сиденье, достал сигареты…

— Только в машине не курить! Один долбак мне в старой тачке потолок пропалил. Так что теперь я не разрешаю курить в машине. Без обид?

— Ладно, — я убрал сигареты в карман.

Антон забрался в машину, на сиденье рядом с водителем. Сначала мы проехались по дворам. Унылые пятиэтажки с пустыми глазницами вместо окон. Умирающие старики, смотрящие на мир уставшими глазами. Перепачканные малыши, сидящие в песочнице. Их родителям нет до них дела. Они сидят дома в грязи, давно потеряв место на заводе и уважение к себе. Бутылка их поймет. А дети? С детьми ничего не станет. Пусть с детства привыкают, что детства у таких, как они — нет.

Я как-то не заметил, как мы перестали петлять по дворам, выехали на улицу и поехали в сторону Шабанов. Там свернули на заправку.

— У тебя деньги есть? — Сергей обратился к Антону. — Заправиться надо.

Антон «выдал» нужную сумму. Заправившись, Сергей вывел машину на Партизанский проспект, и мы быстро стали удаляться от Шабанов.

Надо сказать, Сергей уверенно держал машину. Казалось, что они созданы друг для друга. Идеальная пара. И все-таки что-то было не так. Что-то не давало мне расслабиться. Как будто, кто-то шептал мне в ухо: «Ты в опасности. Ты в опасности!» По мере приближения к центру, машин на дороге становилось больше, а скорость нашей росла прямо пропорционально их появлению. Я даже не заметил, что в салоне воцарилась полная тишина.

Мы пронеслись через перекресток на красный свет. Я тупо уставился в затылок водителя. Резкий звук клаксона справой стороны от нашей машины заставил меня повернуть голову в сторону, откуда он послышался. Мы пересекали очередной перекресток, а старенький форд не доехал до нас каких-то полметра.

— Ты!!! Придурок, что творишь!!! — я заорал на Сергея.

— Блядь!!! Тормоза не работают!!! — таким же, срывающимся на крик голосом, ответил он.

— Чего? — мои глаза округлились.

— Ну, что я дебил так шутить?!

Мне действительно стало страшно. И что я первое подумал? Что я больше никогда ЕЕ не увижу. Меня волновало это больше всего. Я так люблю ее. И было страшно не столько за свою жизнь, сколько за то, что больше ее не увижу. Я очень люблю ее.

На довольно большой скорости мы доехали до какой-то дороги на Партизанском и свернули туда. Нам повезло. Там велись строительные работы, и машин не было. Только бетонные блоки вместо бордюров. Сергей переключил коробку на вторую передачу и… резко рванул руль вправо. Педаль тормоза вдавил в пол. Машину повело вокруг своей оси. Она сделал неполный оборот, и стала.

Я вышел. Выругался матом. Руки тряслись так, что я не мог попасть сигаретой в рот. Когда это мне, наконец, удалось, зажигалка отказалась зажигаться. Я швырнул ее куда-то, а следом и сигарету.

Антон достал мобильник и стал вызывать техпомощь. Через минут десять приехала большая красная машина с мигалками и подъемником. Я сидел на бетонном блоке и смотрел, как гроб на колесах, полчаса назад чуть не ставший моим последним пристанищем, ставили на платформу. Подошел Антон, сел рядом. Я посмотрел на него. Наши взгляды на мгновение встретились.

Машину погрузили. Сергей махнул нам рукой и запрыгнул в машину техпомощи. Мы с Антоном даже не пошевелились. Лишь, когда «красная» машина скрылась из виду, мы все также молча встали и пошли по направлению к метро.

Домой ехали молча. Прощались тоже молча. Только пожали друг другу руки.

Придя домой, я разделся в коридоре. Голый прошел в кухню. Достал из холодильника клубнику и взбитые сливки. Потом пошел и сел в пустую ванну. Все тело передернуло, когда я спиной прислонился к ее холодным стенкам. Посидев так пару минут, я включил воду, и она стала быстро заполнять пустое пространство между мной и стенками ванны, постепенно затапливая лабиринты моего тела. Я слышал, как звонил телефон, но мне было плевать, потому что я точно знал, что это звонит не ОНА.

Я пролежал в горячей воде около часа, поедая кроваво-красную, сладкую клубнику и холодные сливки. Когда я вышел из ванны, тут же раздался звонок телефона.

— Ну, как ты? — я услышал знакомый хриплый голос Антона.

— Нормально…

— Что делаешь?

— В игры компьютерные играю, — солгал я.

— А я водки выпил. Почти бутылку в одно рыло. А ни хуя не вставило, он замолчал, а я не стал ему мешать этим заниматься. Я слушал его нервное дыхание в трубку. Через минуту он продолжил. — Ну и пересрал я сегодня.

— Я тоже… Но водку не пил.

Глава 13

Я проснулся, почувствовав на себе чей-то взгляд. На электронных красных часах было 1:24. Он сидел на полу, перед моей кроватью, прислонившись спиной к стене. У меня не возникло вопросов «кто это?» и «как он сюда попал?». Он был в точности такой же, как когда-то его описала та девочка из школы Ангелов: седые длинные волосы, борода, пронзительно голубые глаза. Он — мой Ангел. Ни одна лампочка в комнате не горела, но я все видел. Свет исходил от него. Я не видел крыльев, но точно знал, что они есть.

Одет Ангел был старомодно. Светло-серый льняной костюм, вязанная бежевая жилетка, поверх белой рубашки в мелкую серую полоску, черный, с каким-то непонятным рисунком, галстук.

Мне запомнились его руки. Большие ладони, длинные пальцы с круглыми розовыми ногтями, смуглая кожа.

Я сел в позу Лотоса на постели.

— Привет, — сказал я, смущаясь.

— Здравствуй, Тимур — ответил Ангел.

Я не знал, что мне делать, что говорить… А что бы вы сделали на моем месте?

Ангел медленно встал, прошелся по комнате. Потом вдруг сказал:

— Страшно было сегодня?

От неожиданности я чуть не поперхнулся своей слюной.

— Откуда ты… — я не закончил свой вопрос. Конечно! Он же Ангел. Ему все известно.

— Ну, так страшно было? — он сложил руки на груди, и смотрел на меня в ожидании ответа.

— Д-да…

— Надеюсь, это послужит тебе уроком, — загадочно изрек Ангел.

— Каким… таким уроком?

— Смерть, так же прекрасна, как жизнь, но спешить никуда не надо. Она сама придет, когда настанет твое время.

— Смерть — она женщина?

Ангел широко улыбнулся.

— Представь себе. И Жизнь тоже женщина. Они сестры. Близняшки. Очень красивые. Только цвет волос у них разный. Жизнь — брюнетка, а Смерть шатенка. Но у них одинаковые голубые глаза. Вот только у Жизни они грустные.

Ангел замолчал. Он смотрел на меня, и как будто ждал следующего вопроса.

— Почему глаза у нее грустные?

Мне показалось, что Ангел обрадовался вопросу.

— Да потому, что люди не ценят того, что она им дала. Они не живут! Они существуют. Они участвуют в вечной гонке с себе подобными. Лишь бы не отстать. Лишь бы у меня не было чего-то меньше, чем у другого. Зависть, ненависть, жестокость. Зачем? Жизнь одних превращается вечное стремление заработать побольше денег. Других — в получение удовольствий. Нет чувства меры. Девушки бегут от своих юношей, если у тех не такое настроение, как им хотелось бы. Юноши бросают своих возлюбленных, стоит им лишь посмотреть на другого. Смерть мне однажды сказала: «Людей не поймешь. Когда ты не идешь они торопят тебя, а когда приходишь — начинают плакать и умолять не забирать их». Почему вы не хотите жить друг для друга?

— Я не знаю…

— Прости, — Ангел развел руками. — Меня занесло немножко. Ты ни в чем не виноват. Кроме того, что слишком торопишься умереть.

Он замолчал. Подошел к окну.

— Леон молодец. Так держать дружок. И ты Лола молодец, — Ангел потрогал листья мои цветков. Потом снова повернулся ко мне, — Лола не любит прямого солнечного света.

— Я знаю.

— Конечно, знаешь, — усмехнулся он, повернулся к окну и стал смотреть на звезды, которых в эту ночь был слишком много на небе, если, конечно, звезд бывает «слишком много».

— Можно спросить, — неуверенно промямлил я.

— Угу. Спрашивай, — не поворачиваясь ко мне, ответил мой ночной гость.

Я набрал в легкие побольше воздуха и спросил:

— А как становятся Ангелами?

Я не видел, но точно знал, что Ангел улыбнулся.

— Я думал, Эвелина тебе рассказала. Девочку помнишь с голубыми глазами? — я кивнул головой. Он все еще смотрел в небо, но тоже ответил кивком головой на мой ответ. — Вот. Она учиться в школе Ангелов. Любой человек после смерти, если он не самоубийца, может поступить в эту школу.

— А как же рай и ад?

— Перебивать не вежливо. Но я отвечу на твой вопрос. Ада — нет. Бог не создавал его. Он создал только рай. А ад люди придумали сами. Что касается самоубийц, то они просто не знают, что они умерли. Они думают, что все вокруг них просто превратилось в жуткую реальность. Попадая туда, — Ангел поднял вверх указательный палец, — человек мучается какое-то время из-за своих дрянных поступков. Потом это проходит. Бог не злой. Он не хочет, чтобы люди мучались вечно. Он всех прощает. А человек не может этого сделать сразу. Поэтому, когда он настрадается так, что сам сможет простить себя, он начинает жить счастливой жизнью. И если захочет, то может стать Ангелом.

— Девочка? Она ведь совсем маленькая?

— Маленькая, но очень талантливая. Таких детей мы забираем сразу. Мы не можем ждать, чтобы люди их испортили. Пока будущие Ангелы учатся в школе, за каждым из них наблюдает взрослый Ангел. Когда молодые Ангелы сдают последние выпускные экзамены — им указывают человека, которого они должны оберегать. Я и сам преподаю в школе. И Эвелина моя лучшая ученица. Но основная моя задача — охранять тебя. Я надеюсь, что, и ты когда-нибудь придешь в школу. Я буду этому очень рад. Если ты решишься — я лично буду тебя учить всему, что знаю, как сейчас учу этому Эвелину.

— А ты?

— Что я? — было даже как-то странно, что Ангел не понял вопроса.

— Ты тоже раньше был человеком?

— Нет. Я сразу родился Ангелом.

— Эвелина говорила, что ты волнуешься за меня.

— Конечно, волнуюсь! — Ангел резко развернулся ко мне лицом. — Ты ходишь и постоянно ищешь неприятности. Да еще какие! Вместо того чтобы обойти компанию малолетних преступников, ты идешь прямо на них. Они избивают тебя до полусмерти. И после этого, ты требуешь от меня, чтобы я не волновался? Мне семь тысяч триста одиннадцать лет. Я многое повидал на своем веку. Но ты — это нечто! Никто так никого не поражал там, — Ангел снова поднял свой длинный указательный палец вверх, — как это делаешь ты.

Он замолчал, потом быстро подошел к моей постели и сел на край.

— Ангелы очень редко спускаются на землю к своим подопечным. Даже если они совершают глупости. Но в тебе тоже есть талант. Талант, настоящего Ангела. Мы пытались тебя забрать. Ты должен был умереть при рождении, последние слова ударили мне холодом в лицо. — Но ты выжил. Ты хотел жить среди людей. И тебе разрешили. Так живи. Живи и наслаждайся. Ты любишь, умеешь и не боишься жить, я знаю это точно. Это ведь твоя жизнь. Больше ее не будет. Я не стану просить тебя не быть таким, как большинство людей. Ты и так таким никогда не станешь. Я прошу тебя только ЖИТЬ. Делать то, что ты можешь делать лучшего всего.

Я не понимал его. Я никогда не чувствовал в себе какой-то силы. Напротив, все, что я не делал — заканчивалось плохо. В лучшем случае никак. Я причинил столько боли. Я стольких обидел. Я столько совершил ошибок, что поверить в только что услышанное было очень трудно.

— Послушай, — начал, было, я, но меня прервали.

— Ты не веришь. Это не страшно. Всему свое время, — Ангел снова замолчал. Потом вдруг снова продолжил. — Тебе одиноко?

— Почти все мы в этом мире одиноки.

Мы смотрели друг на друга. Смотрели долго. За окном начинало светать.

— Мне пора, — сказал Ангел.

Он встал. Комната залилась светом. Я перестал видеть его одежду. Казалось, что он был одет в этот свет, который сам и излучал. Появились крылья. Огромные белые крылья, которые также светились светом. Величественное существо подошло к окну.

— А какой он — Бог? — неожиданно для себя самого, спросил я.

— Бог? — Ангел задумался. — Бог — он красивый.

Глава 14

На следующий день, после встречи с Ангелом, я проспал до 13:27.

Ощущения были, мягко скажем, немного странные. Я не чувствовал своих ног, когда опустил их на пол. Они были словно из ваты. В ванной на меня из зеркала смотрело небритое лицо, с темными следами бессонной ночи под глазами. «Да, что со мной?» — мелькнуло у меня в голове.

Почистив зубы и вымыв лицо холодной водой, я не много пришел в себя. Да только не надолго. В книжном шкафу, на второй полке слева стояла фотография в темно-коричневой рамке. Два десятка улыбающихся глаз смотрело на меня с цветной картинки. И даже я там улыбался, сидя в первом ряду. Там были все мои одноклассники. Фотография с выпускного вечера. На такой фотографии должны быть все, кто учился в одном классе. Да только ЕЕ не было на фото…

Я внимательно посмотрел на нарядных молодых людей на фотографии. Я не ошибся! ЕЕ там не было.

Мой мозг, моя память отказывались это понимать. Они не хотели верить в то, до чего они уже догадывались. Догадывался ли я?

Я отчетливо помню свой выпускной вечер. ОНА пришла, немного опоздав. Тихонько подошла ко мне сзади и закрыла свои теплыми ладошками мои глаза. Мне не надо было догадываться кто это? Я точно знал. Чувствовал. Я повернулся к НЕЙ лицом, а она сдавила мою шею своими ручками. Лицом я уткнулся в ЕЕ волосы. Их запах я готов был вдыхать вечно.

— П-р-и-в-е-т… — прошептала ОНА мне в ухо. Я не чувствовал ничего, кроме покоя и безмятежности, как всегда я это чувствовал, когда был с ней рядом.

Потом, держась за руки, мы прошли в актовый зал, где уже преподаватель белорусского языка, которому в тот вечер доверили вести вечер, поздравлял выпускников с окончанием школы, и при этом совсем не задумывался о том, как глупо он выглядит сам и какую нелепую чушь он несет. Мы сидели и держались за руки. И нам было плевать на весь остальной мир. Я чувствовал ЕЕ. Я чувствовал, как ОНА чувствует меня. И целой жизни нам было мало.

— Где твои родители? — спросил я.

ОНА ничего ответила. Значит, ОНА не могла ответить. Почему? Меня это не волновало. От любого другого я мог бы потребовать ответ. Но только не от НЕЕ. Только не от моего АНГЕЛА.

Мы стояли на улице и целовались. ОНА не говорила мне «хватит», не отталкивал меня. МЫ целовались, наверное, минут двадцать. Когда перестали, то оба улыбались. Помню, я посмотрел на ее туфли. Правая туфелька была чем-то испачкана. Я наклонился и вытер руками грязь.

— Зачем? — спросила ОНА и улыбнулась своей милой и чистой улыбкой.

Я подхватил ЕЕ на руки и, засмеявшись, сказал:

— Потому, что я люблю тебя, глупая!

А теперь получается, что ЕЕ нет на этой дурацкой фотографии?!

Не очень хорошо владея своими эмоциями, я нашел видеокассету с выпускного вечера. Выпив воды и усевшись на диван, я нажал кнопку «play» на пульте.

Как-то все очень быстро задвигалось на экране. Вот моя бывшая одноклассница пошло улыбнулась в камеру. А вот идут два дегенеративных приятеля из параллельного класса. Один из них настолько самоуверен в себе, что, наверное, если когда-нибудь наткнется на стену, то будет с полной уверенностью в своей правоте биться об нее головой, пока не оставит на прекрасных кирпичах свои мозги. Другой же настолько туп, что даже не замечает своей ущербности.

Я стою на крыльце, засунув левую руку в карман брюк, и курю. Что тут скрывать? Выгляжу я, в самом деле, паршиво.

Опять лицо назойливой одноклассницы… И снова та же пошлая улыбка.

Девушки из моего, уже бывшего, класса обступили классную и что-то радостно ей щебечут. Вот одна из них с пышной прической дарит классной цветы.

Мой затылок. Мои ноги. Белые розы. Синеватое облако сигаретного дыма.

На экране мелькают десятки лиц. Все собрались в актовом зале. Я ужасно волновался тогда. И это сейчас очень хорошо видно на экране. Мои скулы так напряжены; даже кажется, что они должны вот-вот лопнуть. Я точно помню, что мы с НЕЙ сидели рядом в восьмом ряду. А сейчас я вижу себя между двумя девушками, пытающимися изобразить счастье на лицах.

В это время на сцене стоят все учителя. Каждый из них подходит к микрофону и что-то говорит. Я нажал на пульте кнопку перемотки и прокрутил вперед эти пустые, повторяемые из года в год речи. Не знаю как кого, а меня эти учителя мало чему научили.

Следующее, что я увидел, когда вновь нажал «play», заставило меня подскочить на ноги. Я не мог поверить своим глазам. Я стоял у сцены и кому-то невидимому подавал руку. Весь зал заходился хохотом, внимательно наблюдая за моими действиями. Я же, как ни в чем не бывало, обнимаю за воображаемую талию невидимку и иду на свое место в восьмом ряду!!

Никого не было? Никого нет, и не было!

Спина покрылась мелкими каплями пота. В висках что-то завыло. Словно сирена, извещающая о начале войны. С каждой секундой вой в моей голове становился все громче и пронзительней.

Быстрым шагом я прошел на кухню. Открыл холодильник и нашел там ополовиненную бутылку водки. Открутив пробку, я сделал два больших глотка. Не алкоголь заставил «сирену» прекратить свой крик, а низкая температура жидкости. Вода со льдом тоже подошла бы в эту минуту. Я закрыл бутылку и поставил ее на место.

Телефон я нашел не сразу.

Томительная тишина в трубке. Наконец раздались гудки. Один, второй…

— Алло? — я услышал хриплый голос в трубке.

— Здравствуйте. Могу я поговорить с Константином?

— Тимур, ты что ли? — голос в трубке стал более приветливым.

— Да… Я.

— Как ты?! Очень рад тебя слышать.

— Нормально. Послушай, Костя, можно тебя спросить?..

— Конечно, можно. Спрашивай, — я услышал, как мой школьный товарищ закурил на другом конце провода. Не дождавшись моего вопроса, он продолжил. — Знаешь, не говори сейчас ничего. Лучше приходи к нам сегодня в гости. Мы с Олечкой будем очень рады.

«Особенно Олечка будет очень рада!» — подумал я. — «Она, наверное, даже не подозревает о моем существовании».

— Посидим. Поговорим, — продолжал Костя. — Могу я, в конце концов, своего школьного друга угостить пивом?

— Да нет. То есть, можешь, конечно. Но мне просто спросить надо было бы кое-что…

— Вот и отлично! Придешь и спросишь. Адрес мой помнишь?

Я записал Костин адрес на маленькой мятой салфетке, которую я нашел в заднем кармане своих джинсов и, попрощавшись, повесил трубку.

Поколебавшись минуту, я резко взял трубку и набрал ЕЕ номер.

Вот по этой причине я и не звонил с тех пор, как ОНА исчезла: короткие гудки из динамика телефона перекочевали в мое ухо, а оттуда и в мозг. Они засели там, как куски битого стекла. Большие, острые куски.

В следующую секунду, пролетев несколько метров прихожей, телефон ударился о стену. Встретившись с бетонной преградой, он издал прощальный крик треснувшей пластмассы и с шумом приземлился на пол, разбросав осколки своего тела по всему полу.

Я опустился на пол. Потом лег на спину и закрыл глаза. Я увидел себя ребенком, но наблюдал я за собой со стороны. Все, что я видел — было мне знакомо. Сначала я гулял с мамой в маленьком парке возле дома. Зеленая трава была очень высокой. И она громко перешептывалась между собой. Я катаюсь на своем желтом велосипеде. Я помню этот велосипед. На его раме была наклейка со слоненком, стоящим на большом мячике. Этот велосипед подарил мне отец… Глазированный сырок и велосипед. Самый вкусный в моей жизни глазированный сырок и самый лучший в мире велосипед. И вот я катаюсь, смеюсь. Мне нравится мой велосипед. Ничего тогда мне больше не надо было в жизни.

— МАМА!!! Где ты МАМА?!

Это был первый раз в моей жизни, когда я почувствовал себя одиноким. Брошенным всеми. Я слез с велосипеда и повел его за руль рядом с собой. Шепот травы превратился в крик. В парке никого не было кроме меня, велосипеда и травы, которая спешила передать каждой травинке:

— Смотри-смотри! Он никому не нужен. Даже мама его бросила.

Я побежал к выходу. Пока я бежал, я очень боялся, чтобы они не оказались запертыми. Мне повезло. Как только я вышел, я увидел маму. Подбежал к ней. Обхватил одной ручонкой ее талию, а другой продолжал держать самый лучший подарок в мире. Лицо спрятал в темноте маминой куртки и заплакал. Вкус моих слез врезался мне в память. Соленые капли поделили мое лицо на три ровные части. Слезы затекали мне в рот, текли дальше вниз по подбородку, падали на шею. Я не хотел смотреть на маму. Нельзя было, чтобы она видела, что ее сын плачет. Ведь он же мужчина. Когда я, наконец, решился поднять глаза вверх, мама улыбнулась мне. И я тоже улыбнулся. Посмотрел на глубокую синеву и белые облака. Мне подумалось тогда: «Какое же оно все-таки большое — НЕБО».

Открыв глаза, я увидел идеально белый потолок. Такой белый, как девственный снег Антарктиды.

Мне захотелось прогуляться. Набросив джинсовую куртку поверх рубашки, я закрыл дверь и вышел на улицу. К моему удивлению, на улице почти никого не было. Меня это даже обрадовало. Я пошел вниз по проспекту Скорины. Ночью здесь гораздо красивее. Уж поверьте мне. Я часто бывал здесь раньше. Людей-то было мало, а вот машин, казалось, было больше, чем обычно.

Вереница магазинов пестрела яркими вывесками, сообщающими прохожим о грандиозных скидках. Только почему-то желания зайти и купить что-нибудь у меня не возникло. Только, проходя мимо маленького, неприметного магазинчика, что-то подсказало мне открыть его маленькую стеклянную дверь с колокольчиком.

Я зашел в магазин и купил ЕЙ розовое фарфоровое сердечко. Знаете, такое, куда бы ОНА могла класть колечко, или сережки перед сном. Когда я увидел это сердечко, я сразу понял, что эта вещь была создана только для НЕЕ. В этом я уверился еще больше, услышав слова продавщицы:

— Оно одно всего было…

Было. Есть. И будет. Я люблю тебя.

Я заплатил за сердечко и быстро вышел из магазина. Сел на ближайшую скамейку, воровато оглянулся вокруг и стал рассматривать то, что нежно держал в своих руках. Наверное, со стороны я был похож на существо из Толкиеновского «Властелина колец», которое неустанно повторяло: «Моя прелесть!»

На свете нет, и не было вещи прекрасней той, которая была передо мной. Маленькая, квадратная коробочка, всего десять на десять сантиметров, с прозрачной крышечкой. Внутри белая ткань. Из такой делают свадебные платья. А в центре лежит оно — РОЗОВОЕ СЕРДЕЧКО. Четыре синих, четыре красных цветочка. И несколько маленьких, еще не распустившихся бутончика. Зеленые листики дополняют и без того идеальный букет.

Как трудно прикоснуться к красоте. Иногда кажется, что ее просто нет. А на самом деле, она совсем рядом. Даже мертвая птица может быть красивой.

Я сидел и держал в руках кусочек красоты, а вокруг ездили грязные машины, мимо бежали, вечно куда-то спешащие люди. И никто даже и подумать не мог, что вот здесь, в центре города сидит небритый парень и держит в руках кусочек красоты.

Мне вдруг, от собственных мыслей стало очень весело. Подумать только, я держу красоту в руках. А многие в своей жизни ее даже и не видели.

Я целовал самое красивое создание на свете. Я целовал ЕЕ. А ОНА целовала меня. Я любил ЕЕ. И ОНА любила меня. За что? Я не знаю. Но если и стоило родиться для чего-то на свете, то только ради того, чтобы встретиться с НЕЙ. Чтобы хотя бы раз в жизни ЕЕ увидеть.

Я самый счастливый человек на земле, потому что я был с НЕЙ.

Что такое счастье, спросите вы? Ну что же, я отвечу. Счастье — это когда тебя не понимают, но продолжают обнимать.

Дверь мне открыла симпатичная девушка с грустными глазами, по-видимому, та самая Олечка. В коридоре, меня встретил Костя.

— Ну, здравствуй, — сказал он мне, улыбаясь, и протянул свою руку.

Потом мы вдвоем сидели на кухне, пили холодное пиво, и он долго рассказывал мне про свои планы на будущее. О том, как он встретил Олю. О том, как она «по своей же тупости забеременела» от него, ну и он, как настоящий мужчина не мог ее «послать куда подальше» или заставить сделать аборт.

— А так, — он посмотрел по сторонам. — Я же ее, бля, даже не люблю. Вот родит, поживу месяц-другой, и уйду. Буду алименты платить. А жить? Ну, на хуй.

Мне сразу захотелось уйти. Даже про вопрос свой забыл. И, наверное, даже не задал бы его, если бы Костя сам не напомнил мне.

— Хорошо, — начал я. — Ты помнишь… как бы это. В общем, девушка у нас такая училась.

— Постой. Не было у нас такой девушки.

— Как не было?

— Ну, так не было и все, — он встал, вышел из кухни и через мгновение вернулся, держа в руках фотографию в рамке, которую я сам недавно рассматривал. — Вот тут на фото все из нашего класса.

Я молчал.

— Ты телефон ее знаешь?

Я кивнул головой.

— Так почему ты не позвонишь?

— Там все время занято…

— Давай номер я позвоню сейчас, — он взял трубку радиотелефона. — И ты поговоришь с ней.

Я назвал семь цифр ЕЕ телефона. Костя начал набирать, но на четвертой цифре остановился.

— Ты уверен, что правильно назвал номер?

— Да. А что?

— Это твой домашний телефон…

Глава 15

Я и сам не помню, как оказался около ЕЕ дома, в котором ОНА никогда не жила. В руках я держал, видимо прихваченную из дома Кости и Оли, бутылку пива.

Сколько себя помню, в этом доме всегда был открыт выход на крышу. Был открыт он и сейчас. Поднявшись на лифте на тринадцатый этаж, и пройдя еще двадцать три ступеньки, я оказался на несколько десятков метров ближе к небу. Минскому небу.

Мне захотелось походить босиком. Я снял кроссовки, а в них положил носки. За день крыша нагрелась и сейчас она только-только начинала остывать. Я закурил, сел и стал смотреть в даль. Открыв бутылку пива и глотнув немного. Я вспомнил, как когда-то давно, двоюродный брат угостил меня этим напитком. Это был далеко уже не первый мой опыт. Но вкус того темного пива, в обычной пластиковой баночке из-под сметаны останется на всю жизнь. Я пил его маленькими глотками, пытаясь растянуть удовольствие. И поэтому пил я его очень долго. А потом я улыбался. И мой двоюродный брат решил, что я просто пьян. Он ошибался. Я просто почувствовал вкус счастья, которое не хотел отпускать.

Докурив, я бросил окурок вниз. Следом за ней полетела и бутылка. Через пару секунд я услышал, как она разбилась о какую-то машину. А может, это и в машине что-то разбилось. Какая теперь разница?

Я встал и подошел к краю крыши. Раскинул руки в стороны, подобно птице. Я старался не смотреть вниз. Мои голые пальцы выступали за край крыши.

Я не знаю, хотел бы я жить вечно? Скорее всего, нет. Жить и видеть, как вокруг умирают мои друзья и близкие мне люди.

Я не знаю, как жить, если смерть

Станет вдруг невозможной…

Отчего люди не летают, как птицы? Птицам ведь тоже бывает больно. Но они хотя бы могут летать.

Мужчина не должен говорить «не могу». Никогда. Ведь он мужчина. Он должен быть сильным.

Ветер бил по моей рубашке.

Для чего мы живем? Для того чтобы постоянно чувствовать боль, иногда разбавляя ее чем-то светлым? Зачем она нужна тогда, такая жизнь? Зачем?..

Почти все мы в этой жизни одиноки. Если повезет, то удается забрать с собой хоть чуточку воспоминаний. Приятных и не очень.

У меня этих воспоминаний уже так много…

Но я хотя бы был влюблен. И меня любили.

И сейчас я люблю. И меня до сих пор любят. Я уверен. И будут любить вечно. Я счастливый человек. И неважно, что ОНА была со мной совсем чуть-чуть. ОНА подарила мне жизнь. ОНА научила меня быть сильным. ОНА заставила меня поверить в себя. ОНА показала мне новый мир, полный сказок и надежд. Тот солнечный, фантастический мир, в котором все мои бригантины благополучно приходили в порт, и мачты их звенели от ветра, вздувшего их паруса. Это все ОНА…

Я сделал глубокий вдох, затем выдох. Закрыл глаза, и услышал ее смех. Мне больно. Очень больно. Меня рвет на части. Прости меня мама. Прости Леон. Прости Лола. Прости и ты отец. Я не специально. Я люблю вас. Всех…

Открыл глаза и увидел розовый закат. Мои руки опустились. Я сделал шаг назад. И отошел от края крыши. Надел кроссовки на босую ногу. Носки запихнул в карман джинсов. Бросил еще один раз взгляд на закат. Затем, мысленно попрощавшись с ним, повернулся и тихо ушел.

Глава 16

Мне снится здесь небо. Большое синее небо. Такого неба нет нигде. Только в Минске. Самое красивое небо в Минске. Теперь я знаю это точно.

Там, где я сейчас, все как-то чересчур уныло. Врачи готовы слушать меня часами, но не потому, что им интересно, а лишь для того, чтобы подержать меня здесь подольше. Поэтому я им ничего не рассказываю. Такие, как они никогда не поверят в Ангелов. И даже в любовь. Я ненавижу это место. Наверное, здесь лучше, чем в тюрьме. Но по сути своей — это та же тюрьма. Я никогда не смогу привыкнуть к несвободе.

Все здесь делается по расписанию. Подъем — в семь. В восемь завтрак. Потом прием лекарств. До трех часов свободное время. Обед. Лекарства. Ужин. Лекарства. Сон. Подъем…

Скажу вам по секрету: я не принимаю никаких лекарств. Мне их, конечно, дают. И даже сморят потом мне в рот — выпил ли я их. Но я научился их не глотать. Я не хочу глотать всякую дрянь. Розовые таблетки не дают думать.

Я ничем не болен. В тот вечер, когда я стоял на крыше, кто-то заметил меня, и вызвал бригаду. Меня и закрыли в клинике, как не состоявшегося самоубийцу.

Что будет дальше?

Что, будет, когда я выйду отсюда? Если, конечно, выйду.

Умирать я не хочу. Чем больше я сталкиваюсь со смертью, тем сильнее мне хочется жить. Ты уж извини меня подружка. Нам еще долго идти вместе до того места, где наши дороги с тобой пересекутся. Когда-нибудь мы встретимся с тобой. Но не сейчас. И не завтра.

Я очень скучаю по своим цветам. Они по мне тоже скучают. Я чувствую это. Иногда я закрываю глаза и вспоминаю, как вытирал их листья, как рассказывал им о своих чувствах. Как они слушали меня. И как они меня понимали. Всегда понимали и любили. Они не требовали, чтобы я всегда им улыбался. Они принимали меня таким, какой я есть. Мне не нужно было надевать печальную маску веселья, чтобы им понравится.

Каждый день мне снится сине-зеленый ОКЕАН. И белый песок. Мы бежим по берегу вдоль линии прибоя. Только я и ОНА.

Мы всегда будем вместе. Всегда-всегда. Только ТЫ и я.

Я люблю тебя.

Примечания

1

«Маленькая смерть», оргазм (франц.).

Content

Кани Джеронимо
BEAUTY

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Примечания