Кани Джеронимо

ИМЕНА

[1]

Героин — самое худшее, что может с тобой случиться.

Ты слышишь? Это скрипнули старые качели из прошлого. Это маленькая девочка спрыгнула с них и побежала мимо нас…

Чувствуешь? Это запах ветра. Видишь, как он колышет мои волосы?

Нет! Ты уже никогда не услышишь шум моря. И не за чем обманывать себя!

А знаешь, ведь нет никакой девочки. Качели-то скрипят, но это ветер раскачивает их.

Ты ведь слышишь смех? Смех из прошлого. Смех, которому больше нет места в настоящем.

Хочется плакать? Это полное осознание потери себя. Это понимание полной пустоты, одиночества. Все, что ты можешь теперь — это ширнуться. Это поможет тебе выбросить на время понимание всего. Просто забыть. Теперь уже просто забыть. И не жди ни от кого помощи! Ты ведь абсолютно один…

Мне надо два чека в день, чтобы посидеть или поспать, не испытывая постоянную боль от разлагающейся печени.

Если сейчас слезть с иглы, то для меня в сущности ничего не измениться. Может быть, только дата на надгробии. Жить уже не получиться никак.

Ты все еще слышишь смех? Среди этих голосов слышен и твой голос. Когда-то радостный и счастливый. Но тебе это все БЕЗРАЗЛИЧНО.

Мать ненавидела Егора. А своего отца он никогда не видел.

— Это ты во всем виноват, поганый ублюдок! — кричала мать в периоды между запоями. — Если бы не ты — он бы меня не бросил!

Егор не слушал ее. Ему вообще было наплевать на все, что говорила его мать. Наверное, он ненавидел ее ничуть не меньше, чем она его. Когда он покинул грязную однокомнатную квартиру, большая комната которой была разделена шкафом на две половины, уместив свои скромные пожитки в небольшом рюкзаке, она даже не сразу это заметила. А когда заметила, то не стала объявлять сына в розыск.

«Пусть подохнет, неблагодарная сволочь. Пусть он сдохнет,» — думала мать.

— ПУСТЬ ОН СДОХНЕТ!!! — кричала она, просыпаясь ночью. И даже стены с выцветшими обоями хотели заткнуть уши, да только не могли.

Егор так и не узнал, что через четыре месяца после его ухода, в одно из морозных декабрьских утр его мать, в возрасте сорока трех лет, нашли мертвой возле подъезда. За ночь ее кожа приобрела сиреневато-лиловый оттенок, а открытый рот был доверху заполнен снегом.

Если спросить наркомана помнит ли он свою первую вмазку? То, скорее всего, ответ будет отрицательным. Возможно, вы вообще не получите никакого ответа. Или не разберете его из-за невнятного мычания.

— Я считаю, что можно разок-другой вмазаться…

— А? — Егор с недоумением посмотрел на Сергея.

— Б! Вмазаться белым не хочешь?

— Героином?

— Ну?

Через полчаса они шли грязными дворами к знакомому Сергея, где по его словам можно было взять хорошего героина и там же на месте ширнуться.

— Способов вмазки героином существует как минимум два: внутривенная инъекция. Это наиболее дешевый способ.

— Почему? — перебил Егор Сергея, который взахлеб спешил поведать все премудрости, касающиеся наркотиков.

— Не перебивай! Потому что белый быстрее попадет в мозг.

— А второй способ? — поинтересовался Егор.

— Внутримышечная инъекция. Но это голяк. Чистота героина должна быть выше, чем при внутривенной вмазке. А такой сейчас трудно найти. Барыги бодяжат его всякой дрянью: мел, крахмал, сахарная пудра… — Сергей сплюнул. — Бля, забыл! У тебя же машинки нет! Ладно, хер с тобой, моей снимемся… Но запомни: НИКОГДА, НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ НЕ ИСПОЛЬЗУЙ ЧУЖОЙ БАЯН! А то и месяца не пройдет, как схватишь гепатит или СПИД.

«Не схвачу, — подумал тогда Егор. — Я же всего один раз… попробую.»

Откуда ему было знать, что уже через пару дней после первой вмазки, он будет искать себе дозу самостоятельно?

Вскоре они пришли к кирпичной пятиэтажке. Двери у нужного подъезда не было. Возможно ее выбили во время одного из рейдов мусоров, что не было здесь большой редкостью: этот подъезд славился тем, что около него, да и в нем самом, постоянно ошивались наркоманы. Добропорядочные жильцы из соседних подъездов периодически вызывали милицию. Менты приезжали, разгоняли торчков. Иногда даже кого-то забирали, но как правило, через пять-шесть часов отпускали: что возьмешь с наркомана? Тем более когда он всего двадцать минут назад ставился?

В тот день, что очень удивило Сергея, ни одного наркомана не было видно. Это могло означать то, что накануне прошла чистка. А значит, получение дозы может отмениться.

Вдвоем с Егором они поднялись на шестой этаж. Сергей позвонил. Дверь открыли на цепочке.

— Чего? — раздраженно буркнул высунувшийся нос и обветренные губы.

Егор почувствовал резкий запах табака.

— Слушай, — начал Сергей. — Это я — Серега. Выручи с дозой, а?

На мгновение Егору показалось, что дверь сейчас закроется, и они так и останутся ни с чем. Он даже обрадовался, что не придется пробовать наркотики.

Дверь действительно закрылась, но практически тут же открылась. На пороге стояло бесформенное тело, с оголенным торсом и давно не мытой головой.

«Странно, — мелькнуло у Егора в голове. — Барыги имеет такие деньги, а этот больше похож на грязного бомжа.»

Вслед за Сергеем он прошел внутрь квартиры, и сразу понял, что ошибался насчет дилера. В квартире был сделан дорогой ремонт. Все было чисто и аккуратно. На стенах висели картины, а в комнате, в которую была открыта дверь, стояла дорогая аппаратура. Увидев, куда Егор смотрит, «тело» закрыло дверь.

— Ты по первяку? — обратилось оно Егору.

Егор молча кивнул.

— Баян с собой есть?

В разговор вмешался Сергей:

— Нет, Миша, у него нет. Но ничего — я ему свой одолжу.

— Не хуй! — Миша скрылся на кухне, и вернулся с новеньким, запечатанным в полиэтилен инсулиновым шприцом. — Это тебе мой подарок… В первый раз все-таки.

Егора начала бить дрожь. Как будто он понял, что все по настоящему.

Они прошли на кухню.

— Расслабься, — сказал Миша Егору.

Егор никак не отреагировал.

— Никаких нервов, никаких дрожащих рук. Никаких резких движений. Слышишь меня?!

Егор посмотрел в лицо Миши перед собой.

— Расслабься и сконцентрируйся.

Сергей развернул газету на кухонном столе, прямо перед Егором. Затем выложил на нее ложку, маленький пакетик с белым порошком, полученный от Миши, зажигалку, маленькую мензурку, в которую налил немного воды из пластиковой бутылки с надписью «вода», кусочек ваты. Миша распечатал шприц и положил его рядом с ложкой.

Сергей совсем чуть-чуть насыпал в ложку героина. Добавил воды. Потом взял ложку в левую руку, а зажигалку в правую и начал подогревать раствор.

Егор следил за каждым его движением. Ему было не по себе, и как он ни старался — расслабиться у него не получалось.

Сергей не стал доводить раствор до кипения, как того ожидал Егор. Он обмотал кончик иглы ватой и стал выбирать раствор из ложки.

— Давай теперь поищем колодец? — сказал Миша.

Он опустил вниз левую руку Егора. Оголил ее и стал наматывать перевязь, чуть повыше предплечья. Практически мгновенно вены на руке вздулись.

— Вот они родимые… — ласковым голосом произнес Миша, будто это были не вены, а какие-то его любимые домашние животные.

Сергей передал Мише шприц.

— Расслабься, — напомнил Миша Егору еще раз.

Егор почувствовал, как игла вошла в руку. Это оказалось и не так уж больно, как ему казалось в начале. Он почувствовал щелчок, чем-то отдаленно напоминающий звук, как когда игла прокалывает лист бумаги. Только на это раз это была не бумага, а его вена.

Как только игла оказалась в вене, Миша подтянул поршень вверх. Егор увидел, как в шприце оказалась его кровь. Перед тем как пустить героин по венам, Миша отпустил немного узел жгута и начал медленно вводить раствор внутрь Егора. Когда шприц опустел, он так же аккуратно, как и вводил, вынул его.

Приход наступил почти сразу. Веки Егора плавно начали опускаться. Что-то ужасно знакомое из детства начало растекаться по всему телу. Весь страх, вся боль, все переживания, что рвали Егора вот уже несколько последних лет — исчезли. Не осталось ничего. Ничего, что могло бы его потревожить.

Его взгляд остановился на каком-то пятнышке на газете. Ему казалось, что он бы так и смотрел бы всю жизнь на это пятнышко. Разве есть, что-то более прекрасное чем это пятнышко? Конечно нет!

— Егор… Егор… Ты слышишь меня?

Егор точно не знал: зовут его на самом деле или это просто голос в его сознании. Голос был какой-то искаженный. Какой-то новый. Даже незнакомый. Голос принадлежал Сергею. Но у Егора не было никакого желания отзываться. У него ВООБЩЕ не было никаких желаний. Он испытывал полную гармонию с собой и своим телом. И меньше всего ему сейчас было нужно, чтобы кто-нибудь нарушал его безмятежность.

Вдруг по правой щеке Егора пошел небольшой зуд. Он медленно поднял правую руку и почесал щеку. Все происходило как в фильме с замедленной съемкой. «Боже… Как приятно чесать… вот так бы вечно почесываться, проскочила мысль в его голове.»

Егору захотелось пить.

— Д-а-й-т-е-м-н-е-в-о-д-ы… — попросил он.

«Разве вода была когда-нибудь такой вкусной? Может быть, у них тут какие-то источники… подземные…»

В каждом движении было что-то приятное.

«Да, господи, да что ж такое? Еще пить…»

— Д-а-й-т-е-м-н-е-е-щ-е-в-о-д-ы… — снова попросил Егор.

Он выпил второй стакан, не останавливаясь.

«Вот оно! Как мне хорошо.»

В горло резко ударил комок. Видимо на его лице, что изменилось. А может, Миша с Сергеем и так по опыту знали, что сейчас должно произойти.

— Блядь, бери его по руку! И в сортир его. Если он наблюет здесь, я заставляю тебя это сожрать! — это Миша кричал Сергею.

Егора вовремя успели дотащить до туалета. Как только он оказался возле унитаза его начало рвать.

«А это не так уже хреново… — подумал Егор, созерцая свою блевотину в унитазе. Поблевать еще что ли?» Егора снова вырвало.

Он попытался встать. Ноги обмякли и не подчинялись хозяину. Ужасно хотелось пить. Он дотянулся до крана в ванной и стал пить. Казалось, он мог выпить несколько литров, и все равно было бы мало.

Его снова вырвало. На этот раз в ванну.

Егор во второй раз попытался встать. Ему это удалось. Чуть-чуть шатало, но все-таки он стоял. «Жарко тут…» Егор начал стягивать с себя свитер. Оголив торс, ему ничуть не стало прохладней.

Полная моральная независимость.

«Как прекрасен мир. Теперь я понимаю, почему везде кричат, что наркотик — это дерьмо. Так всегда было. Эти суки всегда прятали от нас самое лучшее, чтобы им больше досталось. Это МОЕ! Я остаюсь.» Егор тихо засмеялся. Ему было очень хорошо и весело от собственных мыслей. «Я же чертовски умный человек!»

Егор сел на край ванны и стал улыбаться своему отражению в зеркале.

[2]

Когда Гоша был еще маленьким мальчиком, он любил наблюдать за проходящими товарными поездами и считать, сколько вагонов в каждом из них. Цистерны, платформы с машинами и тракторами, контейнеры… Позднее он даже завел тетрадку, в которой записывал номера поездов и количество вагонов в каждом из составов. Некоторые машинисты узнавали большеглазого мальчишку и сигналили, приветствуя его. Гоша тут же сбивался со счета и начинал радостно махать ладошкой в ответ.

С тех пор прошло почти четырнадцать лет. Теперь Гоше было двадцать. И он не совсем понимал, почему детские воспоминания приходят как раз тогда, когда их совсем не ждешь. Почему вообще все — и хорошее, и плохое — приходит именно тогда, когда ты этого не ждешь?

— Двадцать семь… Двадцать восемь…

Наконец поезд прошел. Гоша потер озябшие руки, засунул их поглубже в карманы легонькой курточки и, ловко перепрыгивая через рельсы, направился в сторону ближайшей станции метро.

В институт Гоша поступил без особых проблем. Но учиться там долго не смог. На втором курсе декан вызвал его к себе.

— Послушай, Гоша, ты же хороший парень. Способный… Почему ты так относишься к жизни?

Гоша сидел молча, уставившись в грязное пятно на линолеуме.

— Эх Гоша, Гоша… Почему ты молчишь все время? Сказал бы что-нибудь? Молчишь? Ты знаешь, что ты кандидат на отчисление?

— Знаю, — ответил Гоша, не поднимая глаз.

— И что ты думаешь по этому поводу?

Гоша на секунду задумался. Потом сказал:

— Алексей Алексеевич, можно я пойду.

От неожиданности декан приоткрыл рот.

— Иди, — почти шепотом ответил он.

Гоша поднялся со стула и направился к двери. Уже выходя из кабинета, в дверях, повернувшись в пол оборота, он произнес:

— Я зайду как-нибудь… за документами. До свидания Алексей Алексеевич.

Гоша прошел по коридору и вышел на улицу. С монолитного неба падал снег. Гоша посмотрел вверх: серые тучи заволокли небо так, что солнца не было видно. «Ничего удивительного, — подумал он. — Кругом одно дерьмо. А закончиться это — появится новое. Оно никогда не кончится. Поэтому надо либо самому становиться дерьмом, чтобы держаться на плаву. Либо оставаться человеком и тонуть.»

Острые снежинки падали на лицо. Он бы так стоял еще довольно долго, если бы одна из снежных звездочек, падающих с неба, не попала ему в глаз.

— Черт… — выругался он, прижав ладонь к пострадавшему глазу.

Никакой смертельной травмы глазного яблока не было. Не было даже кратковременной боли, или временного неудобства, которое появляется, если в глаз попадет ресница. Гоше просто хотелось пожалеть самого себя. И хоть он никогда себе не признавался, что он был брошен всеми, он действительно был одиноким человеком.

Вскоре крыльцо опустело. Началась лекция. По привычке, Гоша спрятал руки в карманы куртки — перчаток он не носил, по неизвестной даже ему самому причине — и пошел прочь от института, студентом которого он уже не был. «Кругом снег, а люки как спасительные островки. Чернеют то тут, то там. Только они не покрыты снегом. А если сравнить снег с дерьмом, то канализационные люки — это Ангелы. Потому что только они могут защитить себе от дерьма, — размышлял по пути Гоша.»

На метро Гоша доехал до центра. Нашел кафе, в котором работала Дана, и зашел внутрь с обратной стороны здания через служебный вход, на двери которого висела табличка «Только для персонала».

Дана сидела на столе, широко разведя ноги, а перед ней стоял какой-то парень в обтягивающей белой майке с короткими рукавами, подчеркивающие его мускулистые руки. Он обнимал Дану за талию, а она, обвив его шею руками, жадно вылизывала его ухо, иногда засовывая свой язык внутрь.

Предательство — последнее прибежище патриотов.

Гоша стоял, и смотрела на все происходящее, ничего не делая и не говоря. Он бы, наверное, и ушел так же молча, если бы парень его не заметил.

— Эй! Тебе чего? — окликнул он Гошу.

Дана посмотрела испуганными глазами на Гошу.

— Иди, — ласково попросила она парня, проведя рукой по не менее мускулистой, чем его руки, груди. — Я потом тебе все объясню.

Парень улыбнулся Дане. Потом перевел взгляд на Гошу, и улыбка превратилась в издевательскую усмешку. Было видно, что Дана для него лишь очередная девушка, с которой он переспит, а потом выбросит ее.

Он вышел.

— Не смотри на меня так, будто я во всем виновата… — начала Дана, как только дверь за парнем закрылась. Она спрыгнула со стола и подошла к Гоше.

Гоша молчал. Дана попыталась прикоснуться ладонью к его лицу. Гоша перехватил ее руку и отстранил.

— Ты сердишься?

Гоша молчал.

— Ты меня не простишь?

Гоша вдохнул и с шумом выпустил воздух.

— А должен? — спросил он.

— Не знаю, — пожала плечами Дана. — Тебе решать.

Гоша ничего не ответил. Они помолчали немного. Потом Гоша, вдруг, сказал:

— Ладно… Я пойду…

Он повернулся, чтобы уйти, когда Дана спросила его:

— А ты зачем приходил?

— Какая теперь разница, — помолчав немного, ответил Гоша.

— Что-то случилось? — с наигранным беспокойством спросила Дана.

— Нет. Что ты? Все хорошо.

— Если все хорошо, то зачем тогда надо было приходить? — Дана заплакала. — Это ты во всем виноват! Я не хотела с тобой расставаться! Если бы ты не пришел, то ничего бы и не узнал! И все было бы нормально. Это ты виноват!

— Хорошо… Я виноват. Только не плачь, — Гоша никогда не знал, что делать и какие слова говорить, когда кто-нибудь плакал.

— Зачем ты пришел?! — у Даны начиналась истерика.

Гоша обнял ее за плечи и прижал к себе. Дана била его в грудь и постоянно повторял одно и тоже:

— Зачем? Зачем ты пришел? Зачем…

Через минуту она начала успокаиваться.

— Что теперь будет? — окончательно придя в себя, спросила она Гошу, разглядывая его лицо, и прекрасно понимая, что так близко видит это родное лицо, с выразительными скулами и грустными глазами в последний раз. Она понимала, что на самом-то деле, ничего более родного у нее в жизни больше не будет.

— Найдешь себе парня. Не этого, — Гоша кивнул на дверь, в которую вышел парень в белой майке. — А хорошего. Красивого. С зелеными глазами. Он будет тебя любить. А ты его. И все у вас будет хорошо.

— А ты?

— А я? — Гоша задумался. — А что я? Я ничего. Со мной тоже все будет в порядке.

— А ты меня любил когда-нибудь?

Гоша перестал обнимать Дану. Посмотрел на нее. Аккуратно вытер ей слезы. И пошел к выходу.

— Так любил или нет?!

— Слишком много вопросов для одного дня, — ответил он.

Как только он вышел, Дана села на пол и заплакала, как плачут матери, по не вернувшимся с войны сыновьям.

Гоша поехал в свой уже бывший дом, туда, где он жил с Даной. Это была ее квартира. Она досталось ей от бабушки, которая случайно, а может по причине старческого маразма, вписала в завещание внучку, которую за всю свою долгую жизнь видела только в младенчестве, когда та только родилась. Как бы там ни было, после смерти бабушки, Дана ушла из дома родителей и поселилась в квартире, ставшей ее собственностью. А еще через полгода она жила там уже не одна, а с Гошей. Дана не знакомила его со своими родителями. А он не знакомил ее со своими. Но не потому, что не хотел, а потому, что он сам с ними не был знаком.

Зайдя в квартиру, Гоша разулся, неторопливо вымыл руки. Включил электрический чайник. Однако, когда он вскипел, не стал заваривать чай. Некоторое время он смотрел в окно, а потом, будто его кто-то толкнул, пошел в комнату и стал собирать свои вещи.

Вещей было не так много: две пары джинсов (одни были на нем), серый свитер, несколько маек, две рубашки. Одну из них ему подарила Дана на их первую годовщину. Это была любимая рубашка Гоши, и поэтому он одевал ее только по праздникам, или другим редким случаям. Все эти, и еще несколько вещей он положил в большой черный пакет для мусора. Туда же он положил две потертые тетради, в которых вел свои дневники, и ветхую книгу. Книга была такая старая, что прочитать название было невозможно, а первые страницы были вырваны. Это было «Преступление и наказание» Достоевского. Гоша это помнил с тех времен, когда у книги была обложка. Для любого другого человека, эти желтые страницы не представляли ничего особенного. Для Гоши же это была тоненькая ниточка, связывавшая его с прошлым. Эта книга была с ним, сколько он себя помнил. Словно письмо из прошлого.

Вообще Гоша любил читать. Он читал все, что попадалось под руку, и всегда восхищался гениальностью людей изобретших письменность. Странные закорючки, называемые буквами, складывались в слова, из которых, в свою очередь, строились предложения. Ну, а из тех уже получались книги. Интересные и не очень. Мудрые и бестолковые. Глубокие и пустые. Именно эта безответная любовь к книгам не давала Гоше учиться, потому что даже на лекциях он что-нибудь да читал.

Обойдя квартиру еще раз, и еще раз постояв у окна, Гоша положил ключ на тумбочку в коридоре и вышел. Он закрыл дверь, защелкнув автоматический замок. Выйдя на улицу, он посмотрел на окна своего бывшего дома, и зашагал в сторону автобусной остановки. С пакетом для мусора, заполненным разными вещами и закинутым на плечо, выглядел он действительно немного странно.

Валера жил в центре Минска. Его квартира находилась на последнем этаже, прямо под крышей. Чердак в этом доме отсутствовал. Поэтому Валера, при помощи своих знакомых получив все необходимые бумаги, сделал над кроватью, где он спал огромное окно в потолке. В квартире была всего одна комната, просто очень большая. Когда-то их было три, но Валера, со своим стремлением все менять в своей жизни, переделал их в одну, оставив лишь кое-где стены.

Когда в дверь позвонили, Валера ожидал увидеть там кого угодно, но только не Гошу.

— Можно я поживу у тебя пару дней? — спросил прямо с порога Гоша.

— Проходи, — сказал Валера.

Гоша зашел в квартиру. Разулся. Мешок с вещами кинул прямо у порога.

— Ты проходи. Расскажи, что случилось… Коньяк будешь?

— Ты же знаешь, я не пью.

— А вид у тебя такой, что надо бы выпить, — заметил Валера.

— Ты мне сразу скажи, можно у тебя перекантоваться пару дней или нет? снова спросил Гоша.

— Да живи, пожалуйста. Я все равно уезжаю после завтра в Москву. Если повезет, то там и зависну. Я как раз за хатой хотел попросить тебя посмотреть. Только я ее продавать собирался через полгода… если выгорит у меня все с бизнесом в России. Так, что ты там потом подыщи себе что-нибудь. Ладно?

— Спасибо Валерка, — искренне поблагодарил Гоша.

— Да ладно. Не за что, — смущенно заулыбался Валера. — Так, а что случилось-то у тебя?

— Мы расстались с Даной.

— Почему?!

— Она предала меня.

— Изменила?

— Наверное, еще нет… — задумчиво ответил Гоша.

— Так в чем дело-то?

Гоша рассказал Валере все, что произошло за последние два часа.

— Так ведь у многих бывает, — с надеждой в голосе добавил он.

— Нет, Гоша. Не у всех. По крайне мере не у тех, кто не имеет привычки влюбляться в блядей.

— Да дело не в умении отличать девчонок от блядей. Нет! Ты даже можешь не знать, что завтра, или даже сегодня ты выйдешь на улицу и влюбишься в девушку, которой будешь целовать ноги. А она, пока ты будешь горбатиться на осточертевшей работе, чтобы купить ей кольцо с бриллиантом или норковую шубу, будет давать какому-нибудь наркоману, в которого она влюблена с девятого класса. И более того, отдавать деньги на дозу своему торчку, которые ты оставил ей, чтобы твоя благоверная не скучала пока тебя нет. А этот наркоман будет плевать на твою девушку. У него и встает-то не всегда. Но это ее не волнует! Возьмет в рот его высохший, немытый член и добьется жалкого подобия эрекции. Изменит тебе в очередной раз. И в довершение всего, подарит тебе на Новый год СПИД. И оба вы сдохнете. Но зато ты будешь ее любить. Так что не говори мне, что я просто девушек встречаю неправильных. У каждого свой путь. Но на этом пути есть точки, или даже отрезки, которые не обойти.

Валера не нашелся, что ответить, а потому молча допил свой коньяк. Гоша подумал и добавил:

— Просто я второй… А быть хотелось первым.

[3]

Саша окинул взглядом парня сидящего на диванчике. Вроде и ничего особенного, но что-то все-таки было в его лице, его движениях, в том, как он читал журнал. Почувствовав на себе взгляд, парень оторвался от журнала и поднял голову. Саша смутился, покраснел и поспешил побыстрее скрыться с места происшествия. Он уверенным шагом прошел туда, где людям красили, стригли и причесывали волосы.

— Привет! — весело сказал он обращаясь сразу ко всем.

— Привет! Привет. Привет!!! — услышал он многочисленные женские приветствия.

— Иди сюда, я тебя поцелую! Здравствуй моя бусечка, — Анфиса поцеловал Сашу в колючую щеку.

Он сел за ее спиной и стал наблюдать за тем, как его лучшая подруга стригла какого-то парня.

Саша был красивым представителем мужского населения земли: блондин с голубыми глазами, красивым телом, длинными аристократическими пальцами на руках с ухоженными ногтями. Словом, мечта молоденьких девочек.

— Я разденусь. Никто не против?

Так как против никто не был, Саша снял синюю стеганную куртку.

— Слушай, Сашенька! — обратилась к нему Анфиса. — Тут ко мне парень должен прийти. Ты мне скажешь, как он тебе? Ладно?

— Без проблем, — улыбнулся Саша.

Через пару минут дверь открылась. И в ней появился тот самый парень, которого Саша рассматривал в вестибюле. Парень прошел и сел слева от Саши. У него запрыгало сердце. Отчасти оттого, что рядом с ним сидел красивый, стильный, элегантный молодой человек. Саша только сейчас понял, на сколько красив был этот брюнет в черном костюме. Проблема была одна — этот красавчик скорей всего не был геем. Саша знал это точно. Он всегда безошибочно определял, был человек гомосексуалистом или натуралом.

Анфиса повернулась и посмотрела на парней, сидящих за ее спиной. И Саша быстро поднял большой палец правой руки вверх и широко улыбнулся. Какое-то мгновение она смотрела на него, ничего не понимая. Потом громко рассмеялась и сказала:

— Да не он! Это не мой па-а-аарень. Он мой у-у-ченик. Стажер. Понимаешь? Ильюшка будущий парикмахер. И он сейчас на практике, — Анфиса так смеялась, что слова давались ее с трудом. И Саша, неожиданного для себя самого, тоже стал смеяться. А все остальные, включая Илью, только глупо улыбались, потому что они совсем ничего не поняли.

Саше был двадцать один год. С шестнадцати лет он сам зарабатывал и жил отдельно от родителей. Только иногда, когда точно знал, что отца не было дома, звонил маме. И она все время плакала, когда он звонил. Это была еще одна причина, по которой Саша редко набирал номер телефона родителей ей. Он просто не мог выносить, когда мама плакала.

С отцом же отношения были отвратительны. Когда Саше было пять лет, он жестоко избил его за то, что тот надел мамино платье и рассматривал себя в зеркале. После того случая Саша больше не надевал женскую одежду.

Мальчик рос, и пропасть между отцом и сыном становилась все больше, и больше. Когда Саше исполнилось четырнадцать лет, драки с родителем стали повторяться слишком часто. Отец всегда побеждал. Лишь в день своего шестнадцатилетия, Саша одержал победу в очередной драке. Пьяного отца, с разбитым носом он оставил лежать возле дивана. Сам прошел в спальню. Квартира была маленькая, поэтому спрятаться было негде. Как он и ожидал, на спальной кровати сидела мама и плакала. «Прости меня мама, — сказал он тогда. — Я не могу больше здесь жить. Он никогда не примет меня таким, какой я есть. Ему не нужен сын-голубой. Я не хочу и не могу здесь жить… Ты только не плачь, мама. Мамочка, ты только не плачь! Со мной все будет хорошо. Я обещаю тебе.» В ответ мама кивала головой, а в короткие промежутки между кивками всхлипывала. Саша собрал свои вещи. Не все, конечно. Самые ему дорогие: открытка на день рождения от мамы, статуэтка девочки-Ангелочка, которую подарила Анфиса, старая детская книжка Михаила Герчика «Ветер рвет паутину». Кое-что из одежды. Достал конверт с деньгами, которые удалось скопить за свои шестнадцать лет. Он прятал их между IV и V томами собрания сочинений Льва Толстого. Саша думал, что за остальными вещами вернется позже, но так за ними никогда и не вернулся. На прощание он поцеловал маму в соленое от слез лицо. Оглядел в последний раз на комнату. И ушел.

Когда Саше исполнилось пятнадцать, а Анфисе четырнадцать они стали первыми мужчиной и женщиной друг для друга.

Как и многих других детей их отправляли в летние пионерские лагеря. В один теплых солнечных дней, где-то в середине смены, вместо того, чтобы вернуться в корпус на тихий час после обеда, они спрятались в зарослях высокой зеленой травы на берегу местной речки. Когда голоса детей и вожатых стихли, Саша и Анфиса еще долго лежали и смотрели друг на друга. Потом Анфиса села «по-турецки» и стала раздеваться.

Саша смотрел на нее. Она сидела перед ним почти обнаженная. На ней остались только тонкие трусики, не способные ничего скрыть.

— Ты уверена, что это правильно? — спросил он.

— Мы ведь умрем?

— Да. Наверное.

— Тогда уверена.

Саша не сделал ни одного движения.

— Не бойся, — сказала Анфиса, и провела ладонью по его щеке. Кожа напоминала бархат.

— Я не боюсь. Просто… Ты же знаешь, мне не нравятся девушки… в этом смысле. Я не смогу тебе ничего дать… В смысле, того тепла, которое…

— Неправда, — Анфиса прикрыла его рот ладонью.

Она помогла ему сесть и сняла с него рубашку. Потом снова уложила его на спину, и поцеловала плоский сосок. Саша закрыл глаза. Анфиса расстегнула молнию на его джинсах и стянула их вместе с голубыми детским трусиками так, что Саша остался в носках и расстегнутой рубашке. Его, еще не достаточно сильно покрывшийся жесткими волосами, член подрагивал с определенной периодичностью. Анфиса неуверенно обхватила его рукой и поцеловала. Все Сашино тело вздрогнуло, а изо рта вырвался сдавленный стон удовольствия. Заметив это маленькая женщина улыбнулась и взяла в рот головку Сашиного члена. Она ощутила солоноватый привкус во рту, но это ее не остановило. Поиграв так немного, Анфиса освободила «маленького Сашу», сняла свои трусики и попыталась сесть сверху. Это оказалось не так просто — Сашин член никак не хотел попадать во влагалище Анфисы. Наконец это произошло. Почти сразу же Анфиса почувствовала резкую боль, а потом что-то потекло по ее левой ноге тоненькая струйка крови. Анфиса стерла ее рукой. Саша стал помогать ей двигаться вверх-вниз, а она тихонько застонала. Он хотел что-то сказать, но вовремя понял, что никаких слов уже не надо. И он продолжал стараться делать так, чтобы ей было хорошо, хоть и понимал, что «ЭТО» в первый раз никогда не бывает хорошо.

А она улыбалась, словно ей действительно было хорошо…

Уже целый месяц Саша и Анфиса жили вместе. Часы показывали начало первого ночи, а они, словно две подружки, сидели друг напротив друга на кухне, и пили чай.

— Знаешь, чего бы мне хотелось? — сказал Саша.

— Чего? — спросила Анфиса.

— Хотя бы на шесть дней остаться в пустой квартире, где была бы всего одна кровать, один стол и один стул. Я бы застелил постель белоснежными простынями. Знаешь, такими, которые так сильно накрахмалены, что хрустят. И даже кажется, что они вот-вот поломаются. А потом бы голый лежал на постели, раскинув руки в стороны, словно птица, и смотрел в потолок. Набравшись сил, я бы вставал, надевал джинсы и майку… Нет-нет! Рубашку. Прямо на голое тело. Без белья. С босыми ногами садился за стол, и писал бы дешевой шариковой ручкой на старой, пожелтевшей от времени бумаге, книги.

Анфиса насупилась.

— Я мешаю тебе? — спросила она, после короткой паузы.

— В смысле? — от удивления Саша чуть не поперхнулся чаем.

— Я мешаю тебе? — повторила свой вопрос Анфиса и поставила чашку на стол.

Саша все понял. Он улыбнулся. Встал. Подошел к Анфисе сзади и нежно обнял ее.

— Глупая. Ты никогда не будешь мне мешать. Я же люблю тебя. Разве ты можешь мне мешать?

— Тогда зачем тебе пустая квартира? — внутри Анфиса давно перестала дуться, но, как и все женщины, знающие себе цену, виду не показывала. — Ты хочешь привести мальчика? Потому что если так, то тебе достаточно просто сказать мне. Мы же договорились, что…

— Если бы я хотел привести мальчика, я бы так тебе и сказал. Пустая квартира — это как образ. Ты же знаешь, что я очень хочу написать книгу. Только у меня все равно ничего не выйдет. Во мне нет ни грамма таланта. Все, что я умею — это подставлять красивым парням мою задницу. А, получив это они меня бросают…

Анфиса повернулась к Саше лицом.

— Глупый. Если бы ты начал писать, я уверена, у тебя бы все получилось. Ты ведь Маленький Будда. — Анфиса любила так называть Сашу, потому что действительно считала особенным. — А то, что тебя бросают твои парни — это всего лишь потому, что они идиоты. Ну, посмотри на себя! Ты же мечта всех девушек. Я не говорю уже о геях.

Анфиса улыбнулась.

— Ты единственная женщина, которой я сам бы хотел быть, — заключил Саша.

— Дурак! — рассмеялась в ответ Анфиса, и попыталась укусить Сашу за нос.

Они закончили пить чай, когда за окном светало.

[4]

После отчисления из института у Гоши появилось много свободного времени. Сначала он целыми днями читал книги. Точнее сказать, одну книжку «Преступление и наказание». Прочитав ее дважды, он решил занять себя еще чем-то. «Например, не плохо бы устроиться на работу, — подумал он». И уже через четыре дня Гоша работал в городской службе по уборке улиц. Ну, помните, ходили раньше по ночам мужчины и женщины в оранжевых жилетках с надписью «Чистый город» на спине, и приводили в порядок улицы, где каждый день шла борьба за выживание, в которой участвовал каждый из нас? Вы просыпались утром, принимали душ, чистили зубы. Потом, глядя в мерцающее голубоватым светом окно, стоящие в самом почетном углу квартиры, выпивали чашечку кофе. И даже не замечали, как в голове проскакивала мысль, что на улицах больше нет той грязи, которая была вчера вечером, когда вы заходили в подъезд. Что нет той вони, которая не давал вам дышать. Возможно, вы не замечали всего это, потому что ровно через пятнадцать минут улицы заполнялись такими же как вы. И уже не было времени размышлять над вопросами чистоты города. Надо было вновь, и вновь и принимать эстафетную палочку, чтобы успеть добежать до финиша и занять свой кусочек места под солнцем. Пусть даже если этот кусочек будет равен каким-нибудь пару квадратным метрам двухкомнатной квартиры в старой пятиэтажке, которую давно пора отправлять на снос.

Правда, долго работать он там не смог. Денег не хватало. Надо было искать другой способ заработать. Способ сам нашел его.

Однажды вечером, Гоша стоял на Немиге и с жадностью поедал чипсы с сыром, купленные на последние «свободные» деньги. До конца месяца еще оставалось не так мало дней, а прибегать к помощи «неприкосновенного запаса» он не хотел. Мимо прошла компания представителей «золотой молодежи». Один из парней с интересом посмотрел на Гошу. Ребята зашли в магазин, а один из них, тот, что посмотрел на Гошу, что-то шепнул своему другу. Тот быстро закивал головой в ответ, и парень вышел на улицу.

— Можно тебя на минутку? — обратился он Гоше.

Гоша отошел с ним в сторону. Парень был сантиметров на двадцать выше Гоши, но даже рост не спас бы его, в случае драки.

— Почем сегодня?

— Что почем? — недоумевая, спросил Гоша.

— Трава?

— Нет у меня травы, — буркнул Гоша.

— Сканк?

— И сканка нет.

— Слушай, да брось ты. Я свой. Я часто тут беру, — начал канючить парень.

— Нет ничего.

— Чувак, я знаю ваши правила. Но мне, правда, можно доверять.

Неожиданно Гоше в голову пришла идея. Его тон моментально изменился.

— СЕГОДНЯ ничего нет, — он специально выделил слово «сегодня».

— А завтра? — с надеждой в голосе спросил парень.

— А завтра посмотрим. Сколько тебе надо?

— Я бы корабль взял…

— Хорошо.

Было поздно, и транспорт уже не ходил. Гоша шел домой. Его голова была занята одним вопросом: «где?». Где достать марихуану?

— Ну, конечно! — самопроизвольно, сам того не ожидая, радостно воскликнул вслух Гоша. И он с новыми силами и верой, что завтра все получится, побежал домой.

Рано утром, захватив достаточно большую часть денежных сбережений, Гоша поехал на бульвар Шевченко в частный сектор. Когда-то, он и сам не помня от кого, слышал, что во дворах некоторых домов растет конопля.

— Только она галимая… Не вставляет ни хуя. Из нее только молоко можно варить. Да и то почти не вставляет. Так, чтоб на кумарах перекантоваться, пока нормального чего не подвернется, — говорили ему.

Погруженный в размышления о том, кто был источником этих знаний, но так и не найдя ответа на этот вопрос, Гоша добрался до бульвара. Была как-то страшновато входить вглубь частного сектора. Эти места славились не слишком большой дружелюбностью по отношение к «городским».

«Ты хочешь заработать? — спросил внутренний голос.»

— Хочу, — ответил вслух Гоша и шагнул через черту, отделявшую старые одноэтажные деревянные дома от большого города.

Пройдя всего несколько домов, Гоша начал ощущать на себе взгляды местной молодежи. «Лучше не смотреть в их сторону, — подумал он. — И не бояться. Они как собаки чувствуют страх.»

Вскоре он нашел подходящий двор: большой, неухоженный, с разбросанным хламом и мусором, раскиданным по всему двору. Крыша сарая покосилась. Дрова не были ни чем накрыты, а потому давно отсырели. Оставалось надеяться, что может быть хозяин или хозяйка этой помойки, вырвали летом всю коноплю, а она, в свою очередь, успела достаточно хорошо просохнуть.

Гоша постучал в дверь. Никто не ответил. Он постучал еще раз. Послышались недовольные шаги. Дверь открыл мужчина, если его можно было так назвать, в грязном свитере и в темно-синих спортивных штанах с вытянутыми коленями.

— Чего надо? — раздраженно спросил мужик.

— Мне конопля нужна. Сухая, — не растерялся Гоша.

— Зачем тебе?

— А вот это уже не твое дело. Ты мне даешь то, что мне надо. Я тебе за это плачу. Идет?

— А сколько тебе надо? — поинтересовался мужик. — У меня много есть. Может, зайдем в дом? Поговорим?

Гоша задумался. Войди внутрь дома, и назад он мог уже не выйти. Ради денег, его могли там убить, не моргнув глазом. В лучшем случае просто ограбить, и выгнать на улицу. Надо было принимать решение. Гоша решился:

— Ну, хорошо, давай зайдем.

В доме воняло потом и старыми, ненужными вещами. В коридоре валялась гора грязной, стоптанной обуви, которую уже давно пора было выбросить.

— Разуйся только, — сказал мужик. — А то грязь мне с улицы принесешь…

От такого заявления, Гоша чуть не рассмеялся. Разуваться он не стал, а прямо в обуви пошел за мужиком на кухню.

— Вот, — мужик достал откуда-то из кухонного шкафа прозрачный, полиэтиленовый пакет внушительных размеров, и положил на стол. — Высушенная. Готовая к употреблению, так сказать, — гнусно улыбнувшись и подмигнув, сказал мужик.

— Она хорошая?

— Как тебе сказать… — замялся мужик. — Я ж сам не употребляю. Так хлопчики иногда заходят… Не жалуются. Приходят еще.

— Сколько ты хочешь?

Мужик усмехнулся.

— А сколько не жалко?

— Сколько ты хочешь? — повторил Гоша.

Мужик назвал свою цену.

— Она ведь действительно хорошая. Ты на ней больше заработаешь…

«Что я делаю?» — спрашивал себя Гоша, отдавая деньги.

Как только он рассчитался с мужиком, дверь захлопнулась за его спиной. Гоша вышел со двора и прошел несколько домов, когда перед ним, словно стена, выросла компания местных «мальчиков».

— Иди сюда!

Зачем надо было говорить эту фразу — Гоша не понял. Они и так стояли на минимальном расстоянии друг от друга, и разминуться с местными у Гоши все равно бы не получилось.

— Ты что бля? Не понял? Или тебе уебать?

Гоша замер на месте. Посмотрел в лицо местному авторитету. Оно ничего не выражало. Глупые глаза смотрели с бессмысленной, тупой, звериной злостью. С таким человеком не о чем разговаривать. Ему ничего не объяснишь. «В этой жизни все надо отстаивать через кулак,» — вспомнил Гоша слова неизвестного человека высокого роста в дорогой одежде. Этот человек защитился за него, разогнав шестерых старшеклассников, которые готовы были наброситься на Гошу, словно бездомные собаки на маленького домашнего котенка. Гоше тогда было тринадцать.

Собрав все накопившееся, что было в нем, Гоша с силой ударил в лицо местному. Вслед за этим в голове завыла сиреной единственно верная в данной ситуации команда: «БЕЖАТЬ!» При чем бежать быстро и не оглядываться. Он видел, как парень, которого он ударил, падал на холодную землю, пачкая своей кровью белый снег. Потом топот ног. Крики. Вдруг все это куда-то исчезло. Гоша слышал уже только свое дыхание. Он бежал, и уже не думал, что он от кого-то убегает. Сейчас он был спортсменом, который бежал к заветной финишной черте, оставив далеко позади своих конкурентов. Неожиданный удар в спину прервал эти мысли. Гоша упал. Тут же поднялся. Один из местных кинул обломок кирпича и попал немного левее позвоночника, под самую лопатку. Стоять на месте было нельзя. «Звери» были совсем рядом. Тот, который кинул камень, был ближе всех. Гоша ударил его ногой в живот. А когда тот согнулся, ударил его еще раз коленом в лицо. Потом сорвался с места и побежал дальше. Инстинкт самосохранения помог выйти из частного сектора. Местные все еще преследовали его. Гоша оказался на остановке, и вскочил в заднюю дверь, удивительно вовремя, подошедшего троллейбуса. Куда этот троллейбус шел, было не важно. Главное, что он увозил от этого места.

Отдышавшись, Гоша посмотрел по сторонам. Все пассажиры троллейбуса рассматривали его. Было на что посмотреть! Выглядел Гоша действительно нелепо: расстегнутая куртка, растрепанные волосы, а в левой руке зажат прозрачный пакет с марихуаной. Гоша отвернулся к окну, а через пару остановок вышел. Окна в троллейбусе были покрыты ледяными узорами, и понять, где он находился, было трудно.

К обеду Гоша приехал домой. Зашел на кухню. Поставил пакет на стол, а сам сел на стул. Он был напряжен. Правая рука, сжатая в кулак, упиралась в щеку.

Гоша встал и стал раздеваться. Сбросив с себя всю одежду, он пошел в ванную принять душ. Он хотел смыть с себя события прошедшего дня, потому что должно было произойти еще одно, да такое большое, что места для него на теле уже не оставалось.

Перед тем, как стать на дорогу пушера, Гоша сходил к одному знакомому наркоману, которого отчислили из института на год раньше его самого.

— Это классная трава брат, — говорил Дима, затягиваясь сладким дымом. Где достал? Отсыплешь, может?

— Ты же, кажется, на героине сидишь? — спросил Гоша, разглядывая корешки на книжках.

— Да, точно… Просто шмаль тоже иногда хочется покурить…

— Забей косяк, — попросил Гоша, не отворачиваясь от книжной полки.

Дима сделал то, о чем его просили. Гоша подошел и взял папиросу в руку. Поднял перед собой, и вернулся к полке с книгами.

— Давай меняться, — предложил он. — Я тебе этот косяк, — Гоша поднял его, чтобы Дима его видел, — а ты мне книгу Джеймса Морроу.

— Чего я тебе? — переспросил Дима.

— Книгу Джеймса Морроу «Единородная дочь».

— Да бери! — обрадовался Дима. — Они мне на хрен не нужны эти книжки. Бери, конечно. Сам достанешь?

— Достану.

Гоша открыл стеклянную дверку и достал книгу. Повернулся к Диме и протянул ему раскрытую ладонь, на которой лежал косяк. Дима схватил его, как чернокожие дети беженцев вырывают хлеб у миротворцев, пришедших с оружием спасать их. Гоше стало противно, а потому он поспешил удалиться из этого дома. С другой стороны, этот визит принес ему новую книгу, уже второю в его личной библиотеке. К тому же марихуана оказалась хорошей, а это означало, что теперь он может продать ее, не опасаясь, что разгневанные клиенты найдут его потом и отрежут палец за свои деньги, превращенные в густой дым, так не и не принесший желаемого удовольствия, позволяющего смотреть на мир «свободно».

— Двадцать семь… Двадцать восемь…

Наконец поезд прошел. Гоша потер озябшие руки, засунул их поглубже в карманы легонькой курточки. И, ловко перепрыгивая через рельсы, направился в сторону ближайшей станции метро.

— Ну, что чувак? Есть сегодня?

Гоша недоверчиво посмотрел на вчерашнего парня.

— Есть, — ответил он. — Пошли.

Вдвоем они пошли в ближайшие дворы.

— Сколько тебе?

— Корабль…

— Деньги? — потребовал Гоша.

Парень безропотно достал из кармана дорогой куртки нужную сумму.

— Я буду тут через пару дней. Если у тебя шмаль хорошая, я еще возьму. Хорошо?

— Посмотрим. Все. Бывай.

Сказав это, Гоша направился в темноту дворов. По дороге домой он зашел в магазин и купил пакет кефира, триста грамм халвы и полпалки сырокопченой колбасы. Дома, заварив чай, и положив халву в стеклянную тарелку, долго стоял у окна. На улице, на лавке во дворе сидели четырнадцатилетние девочки подростки, а перед ними стояли и показывали свою независимость на год старше их мальчики. Одна из девочек была без шапки.

«Совсем с ума по сходили… — подумал Гоша. — Надо будет шапку купить. А то скоро у самого крыша поедет от мороза. И перчатки… Денег скоро будет много.»

Мимо подростков прошла пара влюбленных. Он обнимал ее за плечо, а она прижималась к нему всем телом. Гоша отвернулся от окна и поставил чашку на стол. Ему вдруг стало очень одиноко. На глаза попалась новая книга. Она взял ее, выключил свет на кухне, и пошел в комнату. Устроившись на диване, он стал читать.

«А знаете — Рай пуст!.. А знаете — Христос работает медбратом в заштатном хосписе!.. А знаете — Второе пришествие уже наступило. Только вот родилась на свет… ДЕВОЧКА?! КАКИМ станет Крестный путь Новой Мессии? Мессии, виновной уже в том, что она — ЖЕНЩИНА?!»

Гоша проснулся около одиннадцати дня, с раскрытой книгой на груди и включенным светом.

[5]

Надо было срочно искать дозу. С такой проблемой Егор столкнулся впервые. Месяц назад, когда ему надо было сняться, он садился на автобус и ехал в знакомый ему «спальник». Теперь же единственный барыга, которого он знал — Миша — отбывал срок, по части второй статьи 328 УК РБ «Незаконный оборот наркотических средств, психотропных веществ и прекурсоров», и в ближайшие семь лет встречи с ним не предвиделось.

Сергей тоже не мог больше доставать дозы. Он объяснял это тем, что ему надо было на некоторое время уйти на дно и не светится. Дескать, мусора знали о его связях с барыгами, и теперь ждут его первой оплошности, чтобы повязать и его.

Наркоману нельзя верить. Даже если этот наркоман — ты сам.

Егор не верил Сергею, но не стал говорить ему об этом. Вместо этого он попытался сам выйти на других дилеров.

Сначала предстояло выяснить, где их искать. Поэтому Егор прошелся по «спальнику» в поисках наркоманов.

Это обычный человек не сразу выделит наркомана из толпы. Конечно, торчка, переставшего быть человеком он увидит сразу. Но с такой грязи ничего и не возьмешь. Он даже не назовет своего имени, потому что давно забыл его, а будет только мычать или просить мелочь.

Нет. Егору нужен был наркоман, который еще не успел опуститься до самого дна. Ему нужен был торчок, который сможет подсказать себе подобному, где можно достать дозу, а может даже предложит взять чек на двоих. Правда велика вероятность, что потом, если он достаточно шустр, с этим чеком быстро исчезнет. И тогда останешься ты на ломах. Упадешь где-нибудь посередине тротуара, и будешь надеяться, что скорая тебя скоро заберет. В больнице тебе может быть даже дадут метадон. Разумеется его не пустят по вене — тебя заставят его выпить. Врачи думают, что это помогает. Идиоты! Кто им такое сказал? Вот если им ширнуться, тогда очень быстро тебя накроет волна, и будет держать около двух дней. А если ты новичок — то тебя может прибить и на все четыре. Тут главное знать свою дозу. Чтобы не переборщить.

Пройдя несколько раз по дворам, Егор высмотрел парня лет девятнадцати, одиноко сидящего на лавочке и втягивающего в себя сигаретный дым.

— Здорово, — Егор присел рядом.

Парень не ответил. Егор чувствовал, как немеют его суставы.

— Слушай… Ты не знаешь, где можно геры взять. Ломает аж пиздец.

Парень посмотрел на Егора. Потом отвернулся и затянулся сигаретой.

Молчание отразилось новой вспышкой боли во всем скелете Егора.

— Чего ты молчишь?

Егор чувствовал, как пот стекает по ребрам.

— НУ, ЧЕГО ТЫ БЛЯДЬ МОЛЧИШЬ?!

Наконец, парень соизволил ответить:

— А мне по хуй, твоя ломка. Веришь? Нет?

Сказав это, парень отвернулся. Дрожащими руками Егор стал закуривать. В пачке была всего одна сигарета. Он не донес ее до губ. Она упала на грязную землю. Он попытался наклониться, чтобы поднять ее, но боль не дала это сделать. Он попробовал предпринять еще одну попытку, но и во второй раз ничего не вышло.

Парень смотрел на все это ничего не выражающим взглядом. И вдруг заговорил:

— Иди вон в тот двор, — он указал на двор соседнего дома. — Там возле третьего подъезда сидит дед в старой шапке. Подойдешь к нему. Скажешь, что от Вити. Дашь ему денег. Через десять минут получишь свой дозняк. Цены, как и везде. Только вмазываться иди отсюда подальше. Менты и так покоя не дают.

Егор даже не поблагодарил парня. Неизвестно откуда взявшиеся силы, подняли его на ноги и потащили в соседний двор. Он не считал подъезды. Колоритная личность была заметна издалека. Подойдя к нему, Егор заговорил:

— Я… от… Вити… Он… сказал… что… у… тебя… отец… можно… дозу… взять… Только… поскорее… Ломает… меня…

Дед смерил его взглядом. Потом сказал:

— Подожди здесь.

А сам скрылся в подъезде. Он вышел через две минуты. К тому времени Егор уже лежал возле скамейки и громко стонал.

— Вставай, сынок. Сейчас тебя поправим. Деньги у тебя есть? А? Деньги у тебя есть, спрашиваю?

Егор затряс головой.

— Вот и хорошо, — сказал дед. — Покажи?

— Тут, — Егор хлопнул себя по карману куртки.

Дед залез в карман. Достал деньги. Пересчитал. Взял нужную сумму за дозу, и честно вернул остальные деньги обратно в карман Егоровой куртки.

— Идем в подъезд. Техника у тебя с собой есть?

— Д-д-да… — еле выдавил из себя Егор.

— Очень хорошо… Сейчас я тебя уколю.

Героин оказался качественным. Почти сразу Егор почувствовал приход от него. Боль быстро начала затухать. Он перестал потеть. Картинка в его глазах приобрела свою обычную четкость. Не такую, как обычных людей, но все же теперь он мог видеть.

Дед свернул пакетик с техникой и засунул ее в другой карман Егоровой куртки. В ответ Егор ничего не сказал. Молча вышел из подъезда пошел, глядя прямо перед собой. В это минуту его ничего не волновало. Все был так здорово в этом мире. Как и должно было быть. Ведь это мир любви и покоя. Верно? Какая ломка? Он уже ничего не помнил. Егор был спокойнее любого дзэн-буддиста.

[6]

Алиса стояла в ванной и рассматривала свое отражение в зеркале. Левой рукой она приподняла майку, так, чтобы был виден живот, и провела по нему другой рукой. Потом опустила майку, повернулась и подошла к наполненной водой ванне. Алиса закрыла краны, сняла трусики и бросила рядом на пол. На ней осталась только белая майка без рукавов. Она не стала снимать ее, а прямо в ней села в ванну. На краю лежало распакованной лезвие. Она взяла его в правую руку. Посмотрела на левую. Снова перевела взгляд на лезвие. И неожиданно, с силой, резко провела по запястью левой руки. Не смотря на то, что кровь шла очень быстро, вода ванной медленно смешивалась с ней. Для Алисы этот момент показался еще более длинным, чем было на самом деле. Она видела, как темные капли падали в воду и распадались в ней на мельчайшие частицы, словно дым, рассеивающийся в воздухе. Потоки крови становились сильнее. Вода уже не успевала растворять ее в себе. Рука упала в воду. Брызги полетели на пол. Вода в ванной приобретала цвет бордовой гуаши. «Не хочу!» — прозвучало в голове девушки. Ей казалось, что она сказала это в слух. «Может закричать? Позвать на помощь?»

Красивый, но очень глупый поступок…

— Он будет моим…

Сергей играл на гитаре. Единственный прожектор актового зала обычной средней школы был направлен на него. В зале довольно громко шептались. Но одна девочка, ученица восьмого класса, затаив дыхание, с замиранием сердца смотрела на Сергея. Это был очередной плановый «культурный вечер» для учеников школы, который, как правило, проводился раз в три недели. В этом учебном году Алиса заканчивала восьмой класс, а Сергей вообще покидал школу. Его не очень радовала идея выступать перед «младшими товарищами», но завуч школы принимала у него какой-то выпускной экзамен (он сам не помнил какой), и, конечно, когда она попросила потратить два часа его драгоценного времени на то, чтобы поучаствовать в концерте, он не смог ее отказать. «Зачем портить отношения в самом конце года?» — успокоил он сам себя. Когда Сергей закончил играть, раздались вялые аплодисменты. Не из-за «великолепной» игры на гитаре, а по большей части из-за того, что в зале присутствовал весь преподавательский состав. Сергей неуклюже поклонился и пошел за кулисы. Алисы подорвалась со своего места и выбежала из зала. В коридоре у окна она увидела Сергея. Переборов страх, сковавший все ее тело, она подошла к нему.

— Привет…

— Привет, — Сергей повернулся.

Не смотря на возраст, у Алисы была довольно большая грудь. Да и сама она была привлекательной. Даже красивой.

— Я хотела спросить… Ты пойдешь на дискотеку?

— Не знаю, — пожал Сергей плечами. — А что?

— Так, просто. Хотела тебя там увидеть. Ну, нет, так нет.

«Дура! Кто же так знакомиться с парнями. Да еще с такими!» — ругала себя Алиса.

Она повернулась, чтобы уйти, как вдруг Сергей окликнул ее.

— Эй!

— Да? — Алиса робко повернулась.

— А почему?

— Что почему?

— Почему ты хотела бы меня там видеть?

— Просто… ты мне нравишься. Очень… нравишься.

Сергей улыбнулся.

— Я найду тебя там, — сказал он.

— Здорово.

Алиса сидела на самом видном месте, почти у входа. Дискотека была в самом разгаре, а Сергей так и не появлялся. Она уже готова была побежать в туалет и расплакаться, как вдруг раздался голос Ди-джея:

— Следующая песня для девушки, сидящей почти у самого входа.

Все почти одновременно повернулись в сторону Алисы. Она смотрела на них, а они на нее. Заиграла медленная песня «Big Big World».

— Можно тебя пригласить, — раздался романтический шепот у самого уха Алисы.

Она посмотрела и увидела Сергея. Ей стоило больших усилий, чтобы не подпрыгнуть от счастья на стуле. Но она справилась, и как настоящая женщина, со всей своей грацией и чувством она подала руку Сергею, давая тем самым понять, что она согласна на танец.

Сергей повел ее в центр зала. Все расступались, уступая дорогу принцессе коротенькой песни, звучавшей в данный момент. Алисе казалось, что она упадет в обморок от счастья: самый лучший парень на свете пригласил ее на танец. И вот сейчас он идет впереди и держит ее за руку.

Во время танца, Алиса тихонько водила по спине своего героя руками, наивно думая, что он этого не замечает.

Песня почти закончилась. Алиса была готова расплакаться. Она подняла голову, чтобы посмотреть на Сергея, как вдруг столкнулась с его губами. Это была не случайность. Он действительно собирался ее поцеловать. Алиса закрыла глаза и попыталась ответить на его поцелуй. Это оказалась не так легко. Так, по-настоящему, она целовалась впервые.

Вокруг зааплодировали. Все смотрели на восхитительную пару вечера. Девушки смотрели с завистью, а их кавалеры с пренебрежением, мол, мы тоже так можем, даже лучше. И, тем не менее, все считали своим долгом громко похлопать в ладоши.

Сергей взял Алису за руку. И они, не сводя глаз друг с друга, вышли из зала. Не разжимая рук, смеясь, они бежали сначала по школьным лестницам, а потом и, не смотря на не слишком позднее время, уже по пустынным улицам. Из темноты выделялась белая рубашка, и такого же цвета летние туфли Алисы. Ноги у девочки совсем озябли, но она стойко держалась и даже не показывала виду, что ей холодно. Сверху была накинута не застегнутая зимняя куртка.

Пробежав несколько кварталов, они остановились. Сергей аккуратно прикоснулся шершавой ладонью к лицу Алисы. Она вздрогнула и закрыла глаза. Сергей просунул свою ладонь дальше, остановившись, когда пальцы прикоснулись к затылку. Алиса открыла глаза. Она смотрела на него влюбленными глазами, как может смотреть только влюбленная девочка, закончившая восьмой класс. Сергей опять поцеловал ее. Точно так же, как на дискотеке — по-взрослому. Алиса снова попыталась ответить, неумело просовывая язык ему в рот.

— Тебе когда надо быть дома? — спросила Сергей, оторвавшись от ее губ.

— Я уже большая девочка, — совершенно по-детски улыбнулась Алиса.

— Пойдем ко мне. Моя мать уехала. И будет только завтра вечером.

Улыбка сошла с лица Алиса.

— Пойдем, — сказала она, опустив глаза на мокрый асфальт.

Сергей жил с родителями в обычной пятиэтажке, каких полно в районе пересечения улиц Каховского и Карастояновой. Алиса ожидала чего-то большего. В ее голове не укладывалось, как ее Принц мог жить в этом районе. В квартире была всего одна комната, разделенная на две неравные части старым грязно-песочного цвета шкафом. В «большой» комнате стоял телевизор, кресло, музыкальный центр и диван. На полу не было ковра, и ничто не скрывало обшарпанный пол, с давно уже облупившейся краской. В «другой» комнате стоял письменный стол, придвинутый к окну, стул, а сбоку у стены кровать. На стене над кроватью висела карта мира. Стол был завален какими-то бумагами, и настольной лампа на фоне этого беспорядка выглядела, как нечто прекрасное, что не вписывается в обыденную жизнь.

Они прошли в «маленькую» комнату. Сергей торопливо стал раздевать Алису. Зимняя куртка и белоснежная рубашка упали на грязный пол. С джинсами случилась заминка. Сергей никак не мог расстегнуть болты.

— Ну, чего ты смотришь? — недовольно спросил он. — Помоги, что ли?

Алиса смутилась от таких слов. Ей хотелось услышать что-нибудь более ласковое и романтичное. Она расстегнула джинсы, и Сергей стал их с нее стаскивать, посадив девушку на кровать. С лифчиком проблем не было. Опытной рукой Сергей управился с этим интимным предметом одежды голубого цвета удивительно быстро, воспользовавшись всего одной рукой. Алиса хотела помочь снять ему байку, но вместо этого он снял с нее последний кусочек ткани такого же цвета, как лифчик, кружевные трусики, обнажив лобок, покрытый черными жестким волосами. Алиса засмущалась, но не подала виду. Сергей сам снял байку. Проворно расстегнул джинсы. Свою одежду он бросил в общую кучу. Следом упали и черные трусы с растянутой резинкой. Сергей посмотрел на все это, и небрежно толкнул вещи ногой в угол «комнаты». На нем остались только белые носки, которые, впрочем, за восемь минут хождения по полу были уже не такими белыми.

Алиса несмело посмотрела на член Сергея. Волосы на лобке были черные и длинные. Первое, что пришло в голову Алисе, так это то, что его лобок похож на старую мочалку, которую сделали еще в шестидесятых годах. Член был довольно большой. У Сергея уже была эрекция. Налитая кровью, блестящая головка фиолетового цвета периодически подрагивала, а на самом члене отчетливо были видны набухшие вены. Неожиданно для самой себя, Алису возбудило это зрелище. Ее губки стали влажными и раскрылись.

Она встала, но Сергей кинул ее обратно на кровать. Сам опустился на колени и подтянул таз Алисы к себе.

— У меня это в первый раз, — робко и сильно смущаясь, тихим шепотом сказала Алиса.

— Что? — Сергей на секунду отвлекся. Он все прекрасно понял. Ему было в принципе все равно в первый у нее это раз или в последний, но все-таки такого он не ожидал.

— Я девственница.

— Не бойся. Все будет хорошо. Закрой глаза и расслабься.

Алиса попыталась так и сделать. Ей было страшно. Но ведь с ней был парень ее мечты! Разве мог он сделать ей что-нибудь плохое?

Сергей начал входить в Алису. Сначала медленно и аккуратно. Вначале он действительно хотел сделать все хорошо. Но не сдержал себя. «Какова черта я буду лишать себя удовольствия? Кто она мне такая, в конце концов?» Его таз резко дернулся, и Алиса вскрикнула. Видимо решив, что это стон страсти, Сергей стал двигаться так же быстро и так же грубо входить. Алиса скривилась от боли. Сжав зубы, она терпела, потому что не хотела разочаровать своего Принца.

Ее грудь мерно покачивалась в такт движениям Сергея. Она по-другому представляла себе свой первый раз. Да и об ощущениях при занятиях сексом она так же была другого мнения. Видя, что Сергей скоро кончит, она попросила:

— Только не в меня…

Совершив еще пару фрикционных движений, Сергей вынул член и кончил Алисе на живот. Спермы было приблизительно со столовую ложку. Он положил ноги Алисы на кровать, а сам пристроился рядом, уперев свою голову в ее подмышку, и больше он не сказал ни слова до самого раннего утра, когда разбудил Алису словами: «Вставай. Тебе уже давно пора идти домой». А сам после этого опять заснул.

Алиса протянула руку к влагалищу. Тупая ноющая боль не давала ей покоя. Прикосновение отдалось уже совсем новой, резкой болью. Алиса посмотрела на свои пальцы. Они были в крови. Она брезгливо вытерла их о простынь, и потянулась к той жидкости, что была у нее на животе.

Найдя сперму, Алиса стала водить пальцем, размазывая ее по своему телу. Потом довела сперму до левой груди и стала водить указательным пальцем вокруг соска. Ей понравились эти новые, до сих пор неизвестные ощущения. «Интересно, — подумала Алиса, — а какая она на вкус?»

Положив руку обратно на живот, Алиса попыталась собрать остатки спермы, которая была уже не такая вязкая, как сразу.

Алисы поднесла то, что смогла собрать к лицу, и измазала белой жидкостью губы. Затем облизала их, собрав языком сперму в рот.

Улыбнулась.

Закрыла глаза.

И очень скоро, как и ее Принц, оказалась во власти Морфея.

[7]

— Не, ну, вы посмотрите? Как так можно?

Прилично одетый мужчина в полупустом вагоне метро, толкал Гошу в бок. В руках у него был порно-журнал, обернутый газетой, так, чтобы окружающие не видели, что он читает. Гоша заглянул в него. На развороте крупным планом была помещена фотография, на которой было изображено четверо мужчин и одна девушка. Она лежала на спине. Ее грудь и лицо были в сперме, а член одного из мужчин во рту. Трое остальных эякулировали на ее тело.

— Что можно? — Гоша сразу и не понял, о чем говорил рядом сидящий человек.

— Да ты посмотри! — он показал журнал поближе.

— Если вам не нравится, тогда зачем вы смотрите?

Мужчина задумался. Потом сказал.

— Не знаю…

— Ну, вам-то нравится?

Мужчина опять задумался.

— Нравится, — смущенно ответил он.

— Очень? — Гоша продолжал задавать вопросы.

— Да не то чтобы очень… Так просто, иногда, хочется посмотреть.

— А что, в жизни чего-то не хватает?

— Может, хватит допрос устраивать? — мужчина сказал это так громко, что несколько пассажиров разом повернулись в его сторону.

— Так и не возмущайтесь. Порнография — это тоже своего рода искусство. И тоже может быть плохой, а может и шедевром. Знаете, как порно снимают?

— Нет, — мужчина заметно оживился.

— Обычно снимают сразу три версии. Причем не в студии, а в обычной квартире. Так вот, на кухне идет работа над софт-порно. В ванной пергидрольные девушки вылизывают друг друга — это пойдет на DVD. В спальне, на большой кровати, два парня жестко трахают барышню: один в рот, другой в задницу. В это уже хард-версия для видео.

— Интересно чего он хотят, эти идиотки?.. — буркнул себе под нос мужчина. — Славы? Денег? Приключений?

— Почему чего-то хотят? Это работа. Такая же работа, как у любого из трудяг. Может даже еще сложнее. Девушкам кстати проще в этом бизнесе. Им можно симулировать оргазм. Они используют специальные жидкости, чтобы влагалище было влажным в нужный момент. А мужчины часто губят себя: нюхают кокаин, например, чтобы эрекция была. А если вы думаете, что это все организовывают только мужчины, то тоже ошибаетесь. Еще в начале восьмидесятых польская эмигрантка Тереза Орловски основала одну из крупнейших фирм «VTO Pictures».

— Простите, что перебиваю, но откуда такие сведения? — мужчина явно проникся уважениям к собеседнику, а потому перешел на «вы».

— Книга есть такая «Современное эротическое искусство». Уильям Ротслер. Автор.

Эта книга попалась Гоше недавно. Среди бесчисленного множества порно-журналов, оставленных Валерой, там была и эта книга. Гоша прочел ее с большим удовольствием. Она действительно была познавательной.

— Люди смотрят порнографию потому что в реальной жизни они спят с кем придется, — продолжал Гоша. — С подружками, у которых комплекс «Памелы Андерсон», женами, матерями своих детей. А сидя перед экраном телевизора, они могу представить, что имеют грудастую блондинку с чудесной и пропорциональной фигурой. Или брюнетку с идеальными ягодицами. А Британи Эндрюс и Джулия Энн по очереди делают им минет.

Гоша встал. Вслед за ним поднялся и мужчина с журналом.

— Послушайте, а что это за комплекс такой — «Памелы Андерсон»?

— Это, когда девушки комплексуют по поводу своей, как им кажется, маленькой груди, и накачивают ее силиконом. А через пару лет копят деньги на операцию по удалению имплантантов. Всего хорошего.

— До свидания. До свидания.

Мужчину поразила эта беседа. Он уселся обратно на свое место. Развернул журнал и продолжил его рассматривать, но уже не так увлеченно. Просто ради того, чтобы хоть чем-то себя занять, или даже просто для того, чтобы создать видимость этой занятости. По его взгляду было видно, что глянцевых картинок перед собой он не видит, а смотрит как бы сквозь них. Его сознание было где-то далеко. Словно потерянное сознание только что вмазавшегося наркомана.

Гоша улыбнулся и отвернулся к стеклянным дверям вагона. Увидев свое отражение, он перестал улыбаться. Ему никогда не нравилось смотреть на себя «со стороны». К счастью очень скоро поезд стремительно вырвался из объятий темного туннеля и резко затормозил, чтобы на полминуты остановиться на ярко освещенной станции.

Отражение исчезло. Двери разошлись в стороны, и Гоша ступил на платформу.

От метро до дома было недалеко. Минуты четыре ходьбы. За эти четыре минуты Гошу дважды просили «выручить».

— Молодой человек, помогите, пожалуйста, неформалам на доброе дело.

На Гошу смотрел парень с отпечатками глубокого алкоголизма на лице. На нем была старая военная шинель шестидесятых годов с блестящими пуговицами со звездами красной армии, голубые джинсы и высокие армейские ботинки. За спиной висел вещь-мешок. Длинные волосы выбились из неаккуратного хвоста, а руки он, похоже, давно не мыл.

— Не помогу, — ответил Гоша.

Конечно, можно было дать денег хотя бы за тот сценический костюм, который напялил на себя молодой алкоголик, но та наглость, с которой он подошел, испортила все впечатление от спектакля. И никакая напускная вежливость с его стороны ничего не могла с этим поделать.

У самого подъезда к Гоше снова обратились:

— Отец, добавь на бутылку.

Тот, кто это говорил, сам годился Гоше в отцы, или даже в молодые дедушки. Бомж в грязной рыжей шапке и темно-синей куртке работника железнодорожного вокзала, заискивающе смотрел в глаза. Гоша ничего не ответил. Набрал код на подъезде, вошел внутрь, и громко хлопнул дверью, показывая тем самым, все свое недовольство.

Поднявшись к себе в квартиру, он снял куртку и лег на диван. Закрыл глаза. Гоша наслаждался такими минутами безмятежности, которых в нашей жизни очень мало. Не каждый умеет отключить себя от внешнего мира, хотя бы на несколько минут. Наша голова всегда чем-то занята: учеба, работа, проблемы с родителями или любимыми людьми, и много-много всего другого. Гоша же умел забывать обо всем этом на какое-то время.

Все его тело наполнилось легкостью. Ощущение было такое, будто под ним и вокруг него все исчезло. Тело зависло в воздухе, а пространство вокруг начало набирать скорость. Все слилось в сплошные яркие полосы и начало проноситься мимо. Несмотря на бешеную скорость, тело Гоши не испытывало никаких перегрузок. Ему было очень хорошо.

Из этого состояния его вывел телефонный звонок. Он подскочил с дивана и подбежал к столику, на котором стоял телефон.

— Алло?… Вы не туда попали.

Сказав это, Гоша с видимым недовольством нажал кнопку на трубке.

— Надо перекусить, — сказал он вслух и пошел на кухню.

В холодильнике кроме сыра в круглой деревянной коробочке ничего не было. Гоша открыл упаковку, развернул полиэтилен с фирменным логотипом производителя. На вид все выглядело аппетитно. Плавленый сыр, хоть и был покрыт плесенью, но запах был очень приятный. Отрезав небольшой кусочек, Гоша приготовился насладиться его вкусом. Но стоило этому кусочку оказаться во рту, как он тут же был выплюнут на пол.

— Они бы его еще с дерьмом сделали… — пробормотал Гоша, все еще продолжая плеваться, только уже не пол, а в раковину на кухне.

Он решил больше ничего не есть, тем более, что есть-то было все равно нечего. «Лучше зайду на обратном пути в магазин, да и куплю продуктов. А сейчас по дороге булочку какую-нибудь куплю,» — подумал Гоша. Он завернул сыр обратно. Закрыл коробочку и пошел одеваться. По пути в коридор, взял деньги из комода.

Выйдя на улицу, Гоша поискал глазами бомжа в рыжей шапке. Бомж сидел на детской площадке и разбирал свой хлам, который таскал с собой повсюду. Гоша подошел к нему и протянул коробочку с сыром.

— На вот, держи.

Бомж протянул руку и взял сыр. Повертел его. Понюхал. Недоверчиво стал рассматривать, как старуха-процентщица рассматривала сверток, который принес Раскольников. Наконец, уверившись, что это не отрава, а какая-то еда, бомж, ничего не говоря, сунул коробочку в карман своей куртки, и вернулся к своим делам. Казалось, для него не было ничего более важнее на свете, кроме, давно кем-то выброшенных, деталей черно-белого телевизора, старой детской куклы, с вырванными волосам и опаленной рукой, и одного порванного ботинка на левую ногу.

— А вот это все дерьмо ты сейчас соберешь, и пойдешь на хер с детской площадки. А увижу тебя еще раз там, где гуляют дети — набью морду. Понял? Иди за гаражи, и делай там, все что захочешь. А к детям не лезь. Дети — это святое.

Бомж с пониманием кивнул и стал собираться. Гоша дождался, пока его фигура скрылась за гаражами, а сам пошел на остановку.

Наркотики приносили много денег. Марихуана разошлась неожиданно быстро, а это значило, что надо было снова ехать в частный сектор. Гоша прекрасно понимал, что «местные» его еще не забыли, все-таки прошло мало времени. Но другого места, где можно было бы достать наркотики у него не было. Пока еще не было.

Когда Гоша переступил никем необозначенную границу частного сектора, один из мальчишек лет двенадцати подорвался с места и куда-то побежал. Что-то подсказывало, что он побежал сообщать о появлении врага. Гоша ускорил шаг. Он без труда нашел дом, в котором недавно брал пакет марихуаны и постучал. Дверь открыл тот же мужик в спортивных штанах с вытянутыми коленями. Он узнал Гошу, поэтому вместо приветствия черство сказал:

— Проходи.

Как только Гоша закрыл за собой дверь, мужик заговорил.

— Опять за травой?

— Да, — ответил Гоша.

— Значит, решил пойти по этому пути? Уверен?

— Да, — повторил Гоша.

— Ломая чужие жизни, будешь строить свою? Правильно?

— В этом мире, каждый ищет свой способ победить.

— Тоже правильно, — покачал головой мужик. — Я попытался тебя отговорить, но я дам тебе еще один шанс. Если ты сейчас выйдешь из этого дома и забудешь сюда дорогу, так будет лучше для тебя. Поверь мне. Зачем тебе лезть в это болото?

Гоша ничего не ответил. Мужик подождал чуть-чуть, но, видя, что Гоша никуда не собирается уходить, сказал:

— Я пытался тебя отговорить. Но раз ты решил… Короче, у тебя есть шанс сразу подняться до серьезного дилера. Не торговать травой, а сразу заняться белым. Это шанс, который выпадает не каждому. Тут замешаны большие бабки. И большой риск. Ты вроде парень башковитый, да и нюх у тебя есть. Продать пакет шмали за неделю, — тут мужик засмеялся, — это тебе не с балкона плюнуть. Да и нравишься ты мне.

— Что я должен делать?

Мужик сделал глубокий вдох. Достал из кармана своих штанов мобильник и начал набирать номер. Гоша всеми силами сдерживал себя, чтобы не улыбнуться. Выглядело это и нелепо, и смешно одновременно.

— Алло?… Я нашел дилера… Хороший парнишка. Из него толк выйдет… Да… Да… На старом месте, — мужик прикрыл микрофон телефона рукой и обратился к Гоше. — Тебя как звать.

— Гоша.

— Гоша его зовут, — продолжил мужик в телефон. — Хорошо. Отбой.

Мужик нажал кнопку на мобильнике.

— Значит так, — перевел он взгляд на Гошу. — Где Дружная знаешь?

Гоша кивнул.

— Хорошо. Там есть магазин у самых путей. Придешь туда ровно в десять. Будет стоять Audi A6 темно-синяя. Ты сам не подходи. Стань с левой стороны магазина, там, где дорога кончается, и стой. К тебе подойдут. Понял?

— Понял, — ответил Гоша.

— Ну, все. Тогда удачи. Бог даст — свидимся еще. А не свидимся — значит так и надо.

Гоша кивнул и повернулся к двери. Сам открыл ее и вышел.

Пройдя несколько домов, перед ним, словно из-под земли, выросли местные.

— Привет сука? — сказал один из них. — Помнишь меня?

У говорившего была заклеена переносица.

— Отстань, — уставшим голосом сказал Гоша. — Я не хочу ничего с вами выяснять.

— Ты с базара не спрыгивай! Ты мне нос сломал, и за это должен ответить.

— За что еще? — поинтересовался Гоша.

Местный потупил взгляд. Попытался подумать. Ничего дельного не придумал, что можно было бы ответить, а потому закричал:

— ТЫ ТУТ НЕ ВЫЕБЫВАЙСЯ, МРАЗЬ!

— Тише! Тише. Не кричи. Не на базаре. Чего тебе надо? Я тебе что-то сделал в тот раз?

— Ты мне нос сломал!

— Я защищался. Вы же никогда не разговариваете. А ведь можно было все уладить одним лишь разговором. Побеждает тот, кто ушел от драки, а не завязал ее, а в нашей ситуации, я абсолютно уверен, все можно решить мирно. Идем, присядем где-нибудь.

Сказав это, Гоша поглядел по сторонам в поисках лавки. Ничего подобного он не нашел. Было только старое бревно.

— Идем, присядем, — повторил он и пошел к бревну.

Местный поплелся за ним. Вдвоем они сели. Остальная компания не рискнула подходить и медленно рассосалась.

— Ну? В чем дело? — начал разговор Гоша.

— Да ни в чем, — помолчав немного, ответил местный. — Просто увидели тебя. Думали деньги есть. Или мобильник. Забрать хотели.

— Грабежом значит занимаетесь?

— Да не то чтобы грабежом… — местный достал пачку сигарет и начал закуривать.

— Денег у меня не было тогда. Мобильника тоже. Ты, в каком классе учишься?

— В девятом.

Гоша вынул у местного сигарету изо рта и бросил на снег. Местный ошарашено посмотрел сначала на продолжавшую тлеть сигарету, потом на того, кто ее выбросил.

— Учиться тебе парень надо. Вся сила в книгах. Будешь много читать — из любого дерьма выберешься. А не будешь — пеняй на себя. Конечно, ты можешь продолжать заниматься тем, чем сейчас занимаешься. Тогда скоро окажешься за решеткой. А там уже сам понимаешь — будешь ездить по кольцевой.

Гоша встал. Обтянул куртку, и протянул руку местному.

— Ну, что? Друзья?

Местный протянул свою ладонь.

— Друзья, — ответил он.

Перед тем, как идти на Дружную, Гоша снова заехал домой. Было еще время, чтобы на все плюнуть. Забыть. Найти работу, которую можно было бы потом тихо ненавидеть и собираться ее бросить, но так и не сделать это до самой пенсии… Гоша взглянул на часы. Встал. Оделся. И пошел на Дружную.

Как и ему велели, он стал с левой стороны магазина. Машину он увидел сразу. Она выделялась на фоне тракторов заляпанных прошлогодней грязью.

Через несколько минут дверь со стороны водителя открылась, и в сторону Гоши направилась фигура, напоминающая шкаф с ногами человека.

— Ты Гоша?

— Я.

— Пошли, — большой человек кивнул головой в сторону машины, показывая, что Гоше следует идти за ним.

— Назад садись, — снова заговорил большой человек, когда они были у самой машины.

С этими словами он открыл заднюю дверь со своей стороны, а сам сел спереди.

В машине, на переднем пассажирском кресле, сидел еще один человек. По комплекции он мало отличался от того, который сидел за рулем. Голова его была так же обрита, как и у водителя.

— Меня Игнат зовут.

От неожиданности Гоша вздрогнул.

— Гоша, — тихо представился он.

— Я знаю. Значит так. Будешь работать со мной честно — проблем не будет. Я своих не обижаю. Будешь красть у меня — тебе будет больно. Бодяжить, конечно можешь, но лучше не стоит. Ни мелом, ни сахарной пудрой. Ни, тем более, стиральным порошком. Дерьмо пусть другие толкают. Цены обычные.

Игнат открыл бардачок и вынул оттуда плотный сверсток, обернутый черном полиэтиленом.

— На, — передал он его Гоше. — Спрячь под куртку. За первый пакет будешь отдавать по частям. Дальше будешь платить сразу. Не вздумай исчезнуть, не рассчитавшись со мной. Найду — ноги повыдергиваю. О дальнейшем сотрудничестве поговорим потом.

На вес сверсток был не меньше килограмма.

— Тебе этого надолго хватит. Деньги будешь платить раз в месяц. Заведи себе мобильный. Но по телефону не болтай о наших с тобой делах. Если солидные клиенты будут звонить заказывать дозняк — только по фене ботай. Если они будут не понимать — посылай их на хуй и клади трубку. Симку смываешь в унитаз. И покупаешь новую. Вот тебе мой номер, — Игнат протянул неровный кусочек тетрадного листика, с коряво написанными цифрами. — Как только у тебя появиться свой — звонишь мне и сообщаешь его. Номер поменялся — мне сообщаешь об этом первому. Вопросы?

— А чек — это сколько?

— В одном чеке должно быть не менее одной десятой грамма. Что еще?

— А можно технические вопросы задать. Для себя. Мне интересно просто.

Игнат закурил. Потом ответил:

— Ну, давай. Задавай свои технические вопросы, — он как-то по особенному выделили слово «технические».

— Героин — это вообще что?

Игнат повернулся и удивленно посмотрел на Гошу.

— Как что? — спросил он. — Наркотик.

— Да нет. Это понятно. Что он вообще из себя представляет?

— Героин… Герыч… Гера… Герасим… Белый… Героин… героин… Это целый мир! Героин изобрела одна немецкая кампания в конце восьмидесятых годов еще девятнадцатого века. Говорят, что это было что-то вроде лекарства. Для кого только не понятно. Дальше начали повально ширяться белым. И в начале двадцатого века героин запретили.

— Как получают героин?

— В незрелой головке мака содержится млечный сок. Он затвердевает на воздухе. Это опий-сырец. В нем содержится около двадцати-двадцати пяти алкалоидов. Это приблизительно четверть всей массы сырца. Для героина нужен только алколоид морфина. Для получения примерно девяноста граммы белого нужно приблизительно полтора килограммы сырца. Берется стеклянная посудина. Измельчается сырец. Триста грамм тщательно смачивается теплой водой и растирается с содой. Потом все это закидывается в колбу и заливается керосином. Где-то пол литра. Больше не надо. Закупоривается все это дело пробкой, а через минут десять пройдет химическая реакция. В школе учился?

— Учился, — ответил Гоша.

— Ну, вот. Должен знать значит… После этого при помощи фильтров очень медленно отгоняется керосин из сосуда. Оставшийся сырец заливается водой до отметки триста пятьдесят миллилитров. Горячей, но не кипятком. Обычно доводиться до градусов семидесяти. Все это перемешивается, а потом настаивается. Все ненужное останется на дне. Потом снова все отгоняется через фильтр. Все это напоминает перегонку самогона, — засмеялся Игнат. Проводится еще одна операция при помощи водяной бани. На этот раз удаляются пары легколетучих алкалоидов. В кастрюльке закрепляется колба с полученным раствором. Заливается туда вода и ставится на огонь. Затем раствор охлаждается.

Игнат замолчал.

— И все? Этот порошок и есть героин? — спросил Гоша.

— Нет. Это только первый этап. Тебе не надоело?

— Нет.

— Ну, ладно. Тогда слушай. Помимо полученного порошка еще нужно четыреста миллилитров уксусного ангидрида, тысяча миллилитров аммиака, девятьсот миллилитров стопроцентного спирта, активированный уголь. Морфин размельчается до состояния порошка. Засыпается обратно в колбу. Заливается двести миллилитров уксусного ангидрида. Тщательно все перемешивается. Потом опять используется водяная баня. Все доводится до кипения. И кипятить в течении восьми часов. Раствор охлаждается. Далее заливается пятьсот миллилитров аммиака. Через сорок минут выпадает осадок. Это уже кое-что, но еще не тот героин, которым можно было бы вмазаться. Порошок заливается спиртом, добавляется активированный уголь и кипятится где-то шесть минут. Охлаждается. Отгоняется спирт. Высушивается. Героин готов.

— Ничего себе, — восхищенно сказал Гоша.

— Теперь ясно чего белый так дорого стоит? — усмехнулся Игнат. — Или ты думал тут все проще?

— Да, нет. Я, конечно, предполагал что-то подобное. Но, чтоб на столько…

— Да. Процесс тяжелый. Ладно. Иди, давай.

— А можно последний вопрос задать?

— Ты только, что уже один задал. Спрашивай.

— Я слышал, что героин оседает на костях.

— Ну?

— И иногда патологоанатомы, если к ним попадает торчок, извлекают, так сказать, скелет и соскребают розовый налет. А тело потом уничтожают.

— Да. Такие случаи не редкость. Только героин там не чистый. И толкают его лохам каким-нибудь. Например, деткам богатеньких родителей. Мы такой херней не занимаемся. У нас все серьезно.

— А тело?

— Какое тело? — переспросил Игнат.

— Ну, наркомана этого? Что они потом говорят родителям.

— Говорят, что не было такого. Да и, как правило, никто не ищет наркомана. После того, как человек садиться на иглу — он практически сразу умирает для других. Считанные люди пытаются хоть как-то лечить своих близких, для которых они сами уже навсегда перестали быть близкими.

Как только Гоша закрыл дверцу машины, водитель резко сдал назад. И меньше чем через минуту Audi исчезла за поворотом.

Идя домой, Гоша задержался у круглосуточной киоска с вывеской «Книги и журналы в дорогу». Он купил себе карманную книжку Виктора Пелевина «Желтая стрела», на обложке которой был нарисован желтый поезд.

Дома, первым делом, Гоша убрал героин в стол. Разделся и пошел в ванну.

«Может быть, я и сам кажусь кому-то такой же точно желтой стрелой, упавшей на скатерть. А жизнь — это просто грязное стекло, сквозь которое я лечу. И вот я падаю, падаю, уже черт знает сколько лет падаю на стол перед тарелкой, а кто-то глядит в меню и ждет завтрака…» — прочитал Гоша, сидя в еще не наполненной ванне.

После трехчасовой ванны он постелил чистую постель, чего не делал с тех самых пор, как стал жить один. На самом деле Гоша обожал запах свежевыстиранного белья. Это запах из чужого детства. Запах свежести и женской невинности.

«Он повернулся и пошел прочь. Он не особо думал о том, куда идет, но вскоре под его ногами оказалась асфальтовая дорога, пересекающая поле, а в небе у горизонта появилась светлая полоса. Громыхание колес за спиной постепенно стихла, и вскоре он стал ясно слышать то, чего не слышал никогда раньше: сухой стрекот в траве, шум ветра и тихий звук собственных шагов.»

Закрыв книгу, Гоша не спал еще очень долго. Коротенькая повесть подарила ему впечатления до самого утра.

[8]

Встав рано утром, Саша сел за стол, достал из нижнего ящика стола белые листы бумаги. Взял ручку и написал вверху листа.

«Последнее письмо»

Встал со стула. Подошел к окну. Одинаково одетые мужчины и женщины чистили снег лопатами.

Саша вернулся за стол и начал быстро покрывать белую гладь бумаги мелкими буквами.

«А шоколад? Ты помнишь, как мы ели с тобой шоколад? Не помнишь? Ах, какая жалость…Ну, ничего. Не расстраивайся. Ну, не расстраивайся, пожалуйста. Я тебе напомню. Не плачь! Перестань плакать. Немедленно перестань! Не три глаза! Я же тебе сказала, что расскажу.

Мы отламывали по маленькому кусочку и отправляли его в рот. Но не жевали. Нет! Ни в коем случае нельзя было его жевать. Я не понимаю тех, кто жует шоколад и шоколадные конфеты. Шоколадку надо класть в рот и тихо ждать, пока она растает. Лучше всего закрыть глаза. Так больше почувствуешь радости. Мы нежно прижимали язык к небу, и уже растаявший шоколад растекался по всему рту. Но я не запачкала свое розовое платье. Ты же знаешь, какая я иногда бываю неряшливая? И только, когда шоколад совсем таял, его можно было глотать.

Вот так вот, моя милая кукла.

Что-что?

Ты спрашиваешь, что мы делали с остальным шоколадом? Ну, как же ты могла забыть? Мы прятали его в дальнем углу верхнего ящика папиного письменного стола, чтобы никто не мог найти наш шоколад.

А печенье! Какое вкусное было печенье! То, с корицей. Помнишь? Я знала, что ты вспомнишь печенье с корицей!

А помнишь того рыжего мальчишку?

У него еще были штанишки в зеленую клетку и коричневый шнурок, вплетенный в воротник голубенькой рубашки.

Странный был мальчишка. Не играл ни с кем. Сидел один в углу и что-то строил из конструктора. А потом приходили другие мальчишки и рушили все, что он сделал. А он не плакал. Он же мужчина! Настоящий такой мужчина. Он молча смотрел на то, как ломали его город. А когда они уходили, отстраивал его заново.

А на улице? Он же и там ни с кем не играл. Станет у забора, и смотрит куда-то вдаль. А когда летел самолет, и все бежали за ним с криками „Самолет!!!“, он один не бежал. Посмотрит в небо. Проводит взглядом железную птицу. Но не бежит.

Никто его не понимал. Только я понимала.

Ты не помнишь, как его звали? И я не помню… Какая же память стала плохая. Старею. Я ведь совсем уже старая, моя милая кукла. Мне целых шесть лет!

Обязательно найду его, когда совсем вырасту. Почему-то мне кажется, что встретимся мы с ним, когда нам будет по шестнадцать лет, чтобы уже никогда не расставаться. Правильно? Ты тоже так думаешь, что так и будет? Ну, вот и хорошо.»

— Что делаешь? — проснувшись, Анфиса чмокнула Сашу в щеку.

— Да, так. Пытаюсь писать. Чего ты так рано встала?

— Дай почитать, что уже написал.

— Да я не знаю. У меня не очень-то получается, — начал, было, Саша, но Анфиса уже взяла в руки исписанный лист.

— Последнее письмо, — вслух прочитала она.

— Анфиса, отдай, — попросил Саша.

— Сейчас прочитаю и отдам, — читая, ответила Анфиса, одновременно доставая из холодильника плавленый сырок.

Кроме трусиков и облегающей майки без рукавов на ней ничего не было. Саша захотел ее. Такое с ним было второй раз в жизни. Да и то, первый раз просто из интереса. Он был ребенком, и не знал, что мужчин тоже можно любить и хотеть. А сейчас ему по-настоящему захотелось овладеть девушкой, которая была его лучшим другом с самого детства.

— Здорово! — заключила Анфиса, кладя листик обратно на стол перед Сашей. Ее слова вывели его из состояния влюбленного транса.

Это была любовь. Гея и девушки. Раньше эта любовь была как к единственному оставшемуся родному человеку, а теперь он любил ее как женщину. И понял это именно в это утро.

Сексологи называют это «бисексуальностью» — наличие полового влечения к лицам обоего пола.

— Ладно. Мне пора. Я буду поздно, — вдруг сказала Анфиса, выходя из комнаты.

— К-к-куда ты идешь? — подскочил Саша со своего места.

Анфиса посмотрела на него с удивлением.

— Будда, — сказала она. — Что с тобой?

— Я… Я не знаю, — Саша опустил глаза в пол.

Анфиса взяла его лицо в свои руки.

— Ты влюбился? — Тихо спросила она.

Саша посмотрел на нее. Сказать или нет?

— Ты влюбился. Я же вижу. Кто он? — Анфиса искренне улыбнулась.

— Она, — тихо поправил Саша.

— Она?! — Анфиса снова удивилась. — Я не ослышалась?

— Нет. Не ослышалась.

Это только в книгах герои знают, что нужно говорить в такие моменты.

— Я даже не знаю, что сказать, — вымолвила она.

— А ты ничего не говори. Ладно? — все так же тихо попросил Саша.

— Хорошо, — ответила Анфиса, и отпустила его лицо. — Я пойду тогда?

Саша кивнул, и Анфиса вышла. Он слышал, как она одевалась, громко хлопая дверцами шкафа. Потом щелкнул замок входной двери, и стало тихо. Саша позволил себе пошевелиться. Он медленно вернулся к столу. Сел на стул. Перевернул исписанный лист, и записал только что сочиненное стихотворение:

Вот и выпал белый снег.

А ее тут рядом нет.

Я надеюсь, что она

Еще помнит про меня.

На лице моем снежинка.

Потекла слезой она.

Я не знаю,

Куда ушла она.

Но она вернется, я надеюсь.

Подойдет тогда ко мне.

Мы обнимемся, и время

Потечет, как в детском сне.

Это было первое стихотворение, которое написал Саша в своей жизни. Он перечитал его и грустно улыбнулся. Ему показалось комичным, что, не смотря на годы его гомосексуальных пристрастий, первое стихотворение было о любви к девушке.

Улыбнувшись еще раз, Саша взял другой лист бумаги, и стал писать.

[9]

Героин продавался легко и быстро. Гоша перестал экономить на еде. Он мог позволить себе многое, что не позволял раньше.

Первым делом он купил мобильный телефон. И как ему велели, сразу же позвонил Игнату.

— Алле?

— Это Гоша.

— Кто? А! Гоша. Помню-помню. Вижу, дела идут? Это хорошо. Работай. Если что, ну, там деньги захочешь вернуть, или нужно будет чего — звони.

— Хорошо, — ответил Гоша.

— Ну, вот и молодец. Все. Отбой.

Телефон сам отключился. На экране появились часы, с тикающей стрелкой. Гоша еще не успел привыкнуть, что телефон не надо отключать самостоятельно, если на другом конце повесили трубку.

Он прекрасно понимал, что если он не захочет возвращать деньги, то его найдут очень быстро. А «если, что будет нужно», то тут имелось в виду, не что иное, как героин.

Надо было что-нибудь купить. Что-нибудь, чего давно хотелось. Долго думать не пришлось. Напротив салона сотовой связи, через дорогу, был магазин, рекламные щиты которого были развешаны по всем Минску. Гоше особенно нравился один из них, что висел на проспекте, недалеко от его дома. На нем был изображен парень со смазливым личиком в черный костюме, черной шелковой рубашке, а на шею был повязан узкий галстук. Проходя мимо, Гоша часто представлял, как бы он выглядел в этом костюме. Однажды он даже зашел в этот магазин и померил черную рубашку, брюки и пиджак. А миленькая девушка, работавшая в магазине, повязала ему галстук. Тогда купить он его не мог. Теперь был другой день, другой час, да и деньги приятно оттягивали карман.

— Здравствуйте, — громко сказал Гоша, только переступив порог магазина, и попытался улыбнуться.

— Добрый день, — ответила другая девушка, не та, что была в тот раз, когда Гоша был здесь впервые. — Вас интересует что-то конкретно.

— Да, — загадочно ответил Гоша.

— Могу я узнать что именно? — вежливо поинтересовалась девушка.

— А вон тот костюм, что висит на манекене. Почему-то мне кажется, что на мне он будет смотреться гораздо лучше, чем на нем. Вы, как думаете, Гоша наклонился чуть вперед, чтобы прочесть имя на табличке с фирменным логотипом магазина, которая висела на упругой груди, проступавшей из под тоненького платья, — Ирина?

Ирина посмотрела на Гошу. Потом перевела взгляд на его одежду. Человек, стоявший перед ней не был похож на того, кто бы мог позволить себе костюм за такую цену. Увидев замешательство Иры, Гоша достал из кармана увесистую пачку неаккуратно сложенных денег, по большей части стодолларовых купюр. На девушку это подействовало магически. Она мастерски скрыла свое смущение оттого, что сразу не распознала богатого клиента.

— Идемте за мной, — сказала она. — Почему-то мне кажется, что даже если на вас этот костюм будет смотреться не очень, мы обязательно найдем то, что вам подойдет!

— Не сомневаюсь, — ответил Гоша.

Из магазина он вышел с двумя большими пакетами, в которых были аккуратно сложены брюки, пиджак, шелковая черная рубашка, уже завязанный галстук, ремень, две пары носков, новые туфли и фирменный одеколон — подарок от магазина.

Почему-то покупка не радовала. Так часто бывает — хочешь ты чего-нибудь. Очень долго хочешь. Копишь деньги. Экономишь на всем. И вот, наконец, получаешь. А радость сама собой куда-то пропадает.

«Наверно, это потому что деньги мне легко достались,» — подумал Гоша.

«Хотя с другой стороны, не так уж и легко. А сколько я хотел купить этот костюм… Природу этого мира никогда не понять,» — констатировал он.

По дороге домой, он решил появиться на точке. Гоша платил одному завсегдатаю того места, чтобы быть всегда в курсе «кому чего надо». Иногда шнырь выступал посредником в крупных сделках. За это он получал один процент от вырученной суммы.

— Что сегодня? — не здороваясь, спросил Гоша, у подошедшего к нему парня, на вид ни чуть не моложе его, может даже старше.

— Два чека мажорам. Так по мелочи есть пару клиентов. И подходил тут один. Короче, говорил, что хочет взять двадцать-двадцать пять грамм. По сходной цене.

— Не мент?

— Да не. Не похоже. Мусоров я всех знаю. Сто пудово не мент.

— Хорошо, — подумав, ответил Гоша и протянул руку, как бы прощаясь с парнем. — Тут два чека. Продашь мажорам. Деньги за один из них оставишь себе. Появится тот фраер, дашь ему мой номер телефона. Я его сейчас тебе напишу. Все понял?

— Да, — ответил парень.

Гоша отпустил его ладонь. Похлопал себя по карманам. Нашел ручку и начал писать номер своего мобильного телефона на визитной карточке магазина.

— Прикупился смотрю, — завистью сказал парень, кивнув на пакеты, пока Гоша писал номер.

— Держи, — вместо ответа, Гоша протянул кусочек картона.

Шнырь забрал визитку. Молча повернулся и ушел.

— Привет! — Гоша услышал радостный детский голос у себя за спиной, когда открывал дверь подъезда. — Тебе помочь?

Миниатюрная, словно игрушечная, детская ручонка взялась за ручку и двери и потянула на себя. Гоше пришлось немного отойти, чтобы дверь не ударила его. Он сказал невнятное «спасибо» и собрался зайти в подъезд, как девочка снова заговорила.

— Тебя, как зовут? — спросила она.

Гоша замер на месте. Медленно повернулся и посмотрел на девочку.

— Гоша, — ответил он таким голосом, будто перед ним стояла самая красивая девушка старших классов, а он — жалкий восьмиклашка — собирается пригласить ее на свидание.

— А меня Арина! — весело ответила девочка. — У тебя много друзей?

— Друзей? — переспросил Гоша. — Ни одного, кажется…

— И у меня тоже ни одного, — грустно ответила Арина, и очень уж по взрослому вздохнула. Ее настроение менялось с чудовищной быстротой.

Маленькие дети. Они все очень красивые, если их внутренний мир еще не успел испортиться властью и деньгами родителей. Но эта девочка обладала какой-то «взрослой» красотой. И в то же время, ни у одного взрослого во всем мире не было таких глаз. Детские, по-взрослому грустные глаза. Будто глаза человека, прожившего долгую и трудную жизнь, «запихнули» в тело ребенка.

— Видишь сосульку? — Арина показала на тающую сосульку, висевшую на водосточной трубе. — Она похожа на убитую девочку… Будешь моим другом?

Ее слова заставили Гошу улыбнуться.

— Буду, — кивнул он, улыбаясь. — Конечно, буду!

— Правда, здорово? — сказала Арина. — Тебе понравится со мной дружить. Хочешь, я научу тебя смотреть на облака?

— Конечно, хочу, — ответила Гоша.

— Ну, вот посмотри на небо. Видишь там большое облако?

Гоша посмотрел вверх. На морозном небе Минска не было ни одного облака.

— Там нет ни одного облака, — удивленно сказал он, глядя на Арину.

— Нет, есть! — возразила она. — Вон же оно! Прямо над нами.

Гоша посмотрел еще раз на небо, в том направлении, в котором указывал маленький пальчик Арины, но никакого облака там не было. Гоша с недоумением посмотрел на Арину.

— Ты просто не хочешь, чтобы оно там было, — сказала она. — Ты должен захотеть, чтобы оно там было. Понимаешь?

Закрыв глаза, Гоша сказал про себя: «Пожалуйста, пусть там появиться облако.» Для большей надежности, он повторил это еще раз, только вслух.

— Я хочу, чтобы на небе появилось облако! — громко сказал он.

Когда, Гоша в третий раз посмотрел на небо, от увиденного у него выпали пакеты из рук. Из-за горизонта медленно выплывало огромное облако.

— Что за… — пробормотал Гоша себе под нос. — Ты видишь? — он на секунду повернулся к Арине и снова отвернулся. — Там облако!

— Ну, а я тебе что говорила?

Гоша не отрывал взгляд от медленно плывшего по небу облака, боясь, что оно исчезнет. Он смотрел на него минут десять, но, вспомнив о том, что рядом с ним маленькая девочка, повернулся к ней.

— А ты где живешь?

— Сегодня здесь. Вот в этом самом подъезде. А, где буду жить завтра не знаю… — пожала маленькими плечиками Арина. — Мы приехали сюда с мамой и Димой. Своего дома у нас нет. И мы каждый месяц снимает новую квартиру. Теперь вот тут поселились.

В этот момент к подъезду подъехала машина, из которой вышел высокий мужчина в светлой куртке и такого же цвета брюках и маленького роста женщина.

— Арина, марш домой! — строго сказала женщина, еще не успев подойти близко.

— Пока, Гоша. Я надеюсь, мы еще увидимся. Ты хороший. И ты мне нравишься, — сказала девочка и неохотно пошла за мамой и ее сожителем Димой, который, судя по его поведению, не питал особых чувств к Арине и ее маме, которая нужна ему была только для того, чтобы не быть одному.

— Послушайте! — окликнул Гоша Диму, Арину и ее маму, подхватывая свои пакеты. — Вы, наверное, только поселились в этом доме. Меня Гоша зовут. Вы можете оставлять девочку у меня, когда будете уезжать. Не стоит ребенку гулять оному, да еще когда так холодно.

— Мама, он хороший. Его Гоша зовут. Мы с ним смотрели на облака, сказала Арина своей маме.

— Спасибо. Мы так и сделаем в следующий раз, Гоша, — ответил Дима, сделав заметную паузу вспоминая уже успевшее позабыться имя Гоши. — Вы, в какой квартире живете?

— На самом последнем этаже. Под крышей. Там всего одна квартира. Без номера.

[10]

Человеческая жизнь скучна по своей природе. Каждый день повторяет предыдущий. И каждый день приближает тебе к черте. Не успеешь насладиться детством, как время, грязно ругаясь, вталкивает тебя в вагон юности. Если ты не умираешь в этот период, а среди наркоманов самоубийства совершаются в триста пятьдесят раз чаще, то, возможно, если повезет, ты встретишь старость.

А еще, если подумать, то вся наша жизнь состоит из вечных диалогов о жизни, работе, учебе. О планах на будущее, которое есть далеко не у всех.

Разговоры о сексе в возрасте четырнадцати-двадцати двух лет играют ту же роль, которую играют разговоры о погоде у тридцати-сорока шести летних людей, считающих себя интеллигентами. Хотя на самом деле, их патологический ужас перед откровенными сценами и высказываниями, говорит только о том, что их стремление к естественному, подавлялось с самого детства.

Нередко встречаются такие люди, которые яростно ратуют за запрещение порнографии, а вечером зашторивают окна, закрывают все двери и мастурбируют до боли в гениталиях под тихий скрип кассеты в стареньком видеомагнитофоне.

Кто-то своим дочерям с детства запрещает встречаться с мальчиками, а по достижению их совершеннолетия женит на себе.

Иногда подобные запреты выливаются в неспособность девушки быть хорошей женой своему мужу. Она будет его любить. Но стоит ему прикоснуться к ней, как все ее тело будет сковывать панический страх.

Среди парней самоубийств на сексуально почве гораздо больше, чем среди девушек. Причина все та же.

Период юности очень опасен. Чаще всего на иглу садятся именно в это время. Потеря жизненных ценностей. Потеря ощущений. Одиночество.

У Егора была очередная ломка. Денег на героин не было. Да и барыг, торгующих хорошей герой тоже трудно стало найти.

Первитин. Наркотик психостимулирующего действия, содержащий эфидрин. ВИНТ — густой, прозрачный раствор с горько сладким запахом. Его можно пускать только по вене.

Винт — наркотик проституток и подростков. Он дешевле других наркотиков. И от него нет классической ломки с выкручиванием рук и боли в суставах. Только никто не застрахован, от попытки покончить с собой, когда больше не остается денег даже на винт.

На столе перед Егором лежал шприц, в котором было два кубика первитина. Для начинающего наркоман вполне хватит и доза в два раза меньше этой.

Дрожащими руками, Егор поднял рукав черного свитера, и стал перетягивать руку. Колодец никак не хотел проявляться. Рука была вся в синяках от многочисленных проколов. Вены давно затвердели, и пробивать их стало гораздо труднее.

Наконец, вена начала подавать слабые признаки жизни. Егор решил не ждать пока она исчезнет. Он схватил шприц и надавил на поршень.

Волна радости накатилась почти сразу, но длилась всего несколько секунд. После этого голова стала ясной. Во всем теле почувствовался прилив сил. Егор встал и открыл холодильник. Там лежал плавленый сырок, покрытый плесенью.

Егору начало казаться, что он чувствует огромную любовь к этому сырку. Ему стало так хорошо и радостно, что его рот самопроизвольно растянулся в широкой улыбке.

Весь окружающий мир вновь наполнился прекрасным. Снежинки, падающие за окном, заставили Егора похлопать в ладоши. Впервые с тех пор, как Егор стал употреблять наркотики, ему захотелось заняться с кем-нибудь сексом. Он расстегнул штаны и опробовал мастурбировать, но, так и не добившись эрекции, натянул грязные трусы и стал рассматривать свои руки. Грязь под ногтями смотрелась очень красиво. Особенно в сочетании с исколотыми венами.

Приподнятое настроение длилось около часа. Потом Егора начало выворачивать на изнанку. Как будто кто-то щелкнул выключателем и весь дивный мир погас. Надо было прилечь. Тело Егора стало тяжелым, и уставшие ноги больше не могли его держать. Но дойти до дивана, или хотя бы до стула не представлялось возможным. Ни руки, ни ноги не хотели слушаться своего хозяина. Они стали жить своей самостоятельной жизнью. Руки висели, как плети и даже не думали шевелиться. Наверное, обиделись за все те уколы, которые были сделаны в них. Ноги не хотели идти, потому что им был нужен отдых от многочисленных пеших прогулок, которые заставлял их совершать Егор, будучи в состоянии драги, или ломки. В последнем случае прогулки превращались в погоню за наркотиками.

Егору захотелось закричать. Но и голос тоже его предал. Это ощущение всеобщей покинутости больно било по той части головного мозга, которая отвечает за психическое состояние. В эту минуту Егор ненавидел всех людей на планете, и каждого в отдельности. Если бы его тело было ему подвластно, он бы выбежал на улицу и стал искать дилера. А когда бы его нашел, то стал бы целовать подошвы его ботинок за еще одну дозу винта, потому что денег у него больше не было.

На первитин подсаживаешься довольно быстро. Ты не хочешь больше видеть несовершенство мира. И у тебя есть способ избавиться от этого. Винт! Вот, что тебе нужно. И не важно, что скоро ты станешь агрессивным. Это не страшно, что твоя психика и нервная система станет абсолютно расшатанной, и ты разучишься контролировать себя. Разве все это так плохо по сравнению с этим страшным миром?

Через пару месяцев, первитин будет нужен тебя лишь для того, чтобы чувствовать себя человеком. Ты поймешь, что того кайфа, который был в первый раз, тебе уже не повторить никогда.

Ты будешь лежать на диване сутками на пролет. Возможно, ты умрешь от голода, потому что даже сходить в магазин за хлебом тебе будет очень трудно из-за нежелания вообще что-либо делать.

Периодически ты будешь чувствовать отек мозга. Врачи называют это стимуляторным психозом. Они считают, что ты умрешь во время пятого-шестого проявления этого психоза.

В ту ночь Егор не спал. Состояние потерянного рая загнало его в глубокую депрессию.

Приблизительно так человек начинает сходить с ума.

[11]

Ты заходишь в любой клуб, и пока охранник обыскивает тебя, подмигиваешь ему. В ответ он чуть заметно кивает тебе и пропускает внутрь. Ты садишься за барную стойку и ждешь. Через десять минут кто-то толкает тебя в плечо. Ты поворачиваешься, и видишь нервно переминающегося с ноги на ногу паренька.

— Пошли, — говорит он.

Если тебе не нравится проводник — не иди с ним. Скажи, что он ошибся.

Вдвоем вы выйдете на улицу через черный ход, а может зайдете в туалет. Если у тебя с собой крупная сумма денег, лучше не оставаться ни с кем наедине.

На месте тебя будет ждать дилер. Не отдавай ему деньги вперед. Если он скажет, что ты должен ему сначала заплатить, а потом он сходит в машину, или соседний подъезд за товаром — разворачивайся и уходи. В противном случае ждать придется очень долго.

Не покупай сразу много ЛСД, не попробовав его. Плохая кислота — это, обычно, крысиный яд.

Одной марки тебе хватит примерно на пять-шесть часов.

Иногда кислоту можно найти в капсулах или таблетках. Правда тогда появляется риск, что она будет смешана с амфетамином, мескалином, а иногда со стрихнином.

Положи марку под язык и возвращайся в зал. Минут через пятнадцать-двадцать начнутся галлюцинации.

При передозировке может начаться неконтролируемая паника.

После работы Алиса пошла в ночной клуб. Сначала, она хотела позвонить Саше и предупредить его об этом, но потом решила, что говорила ему о своих планах на вечер. К тому же телефона у нее не было, а просить у кого-то мобильный — она не хотела.

— Что будем брать? — Прокричал Митя в самое ухо Анфисе.

— В смысле? — Анфиса не слышала своего голоса.

— Экстази или кислоту? — Снова раздалось над ухом.

— Не знаю! Сам решай!

Митя куда-то исчез, а через десять минут вернулся и вытянул перед Анфисой руку, сжатую в кулак.

— Держи, — сказал он.

Анфиса протянула ладонь. Митя разжал кулак, и Анфисе на ладонь упала маленькая марка с изображением на фоне звездного неба Юрия Гагарина в космонавтском шлеме с большими красными буквами «СССР».

— Что это? — спросила Анфиса, беря марку в свои руки.

— ЛСД. От марки будут галлюцинации.

— Как ее надо принимать? — Анфиса показала сжатую двумя пальцами марку.

— Под язык клади…

Прошло десять минут. Голоса начали пропадать. Музыка стала сливаться в один сплошной шум. Анфисе начало казаться, что она несется сквозь туннель. И скорость постоянно растет.

— Ааааааааааааааааннфииииииииисааааааааааааааа, — послышалось где-то далеко, — кааааааааак тыыыыы??

Анфиса повернула голову в сторону голоса. Картинка резко поменяла свой цвет. Она наполнилась насыщенным зеленым цветом, а тот кто, по-видимому, говорил — стал напоминать неправильную радугу. Его кожа была ярко-малинового цвета, волосы кислотно-желтого, а все остальное грязно-коричневого, смешанного с нежно-розовым.

Все тело стало каким-то мягким. Руки двигались сами по себе. А пальцы на руках потеряли свою чувствительность. Когда Анфиса попробовал прикоснуться к разноцветному существу, то она ничего не почувствовала, хоть рука и не прошло сквозь него. Напротив оно во что-то уперлась, но что это было понять Анфиса не могла из-за того, что нервные окончания ее рук отделились от всего остального тела и стали жить самостоятельно.

Голова приятно кружилась. Анфиса увидела себя, танцующий какой-то восточный танец в большой темной комнате. Сначала кроме нее в комнате никого не было. Но потом на полу, неизвестно откуда взялись две девушки. Они лежали близко друг к дружке, и Анфиса удивлялась, как она не наступает на них, ведь они прямо у нее под ногами? Босые ноги Анфисы быстро мелькали в полумраке и всегда совершенно точно попадали между изгибами тел лежащих на полу девушек.

Руки Анфисы начали изображать некое подобие рисунка над головой. Вскоре линии начали превращаться в вены. По ним потекла темная кровь. Откуда-то из пустоты появился гигантский шприц. Он завис над Анфисой.

Она с ужасом посмотрела по сторонам и увидела, что сидит в грязной столовой ложке, которую чья-то рука водит на такой же огромной, как шприц, зажигалкой.

Анфиса стала таить. Она превращалась в пузырящуюся жидкость. Когда все суставы и сухожилья растворились, в ложку упал ватный шарик, а следом за ним в него погрузилась игла и начала вбирать раствор. Анфиса оказалась в шприце.

Вены, нарисованные руками Анфисы стали раздуваться. Кровь в них побежала быстрее. Анфиса видела, как они стали пульсировать. Залюбовавшись этой картиной, она даже не заметила, как игла шприца, в котором она находилась, с громким хлопком пробила вену, и Анфиса смешалась с кровью, взятой на контроль.

Ей хотелось закричать, но рот растворился вместе с остальными частями тела. Оставалось не понятным, как тогда она все это видела, если глаз теперь тоже не было…

Давление в шприце увеличилась, и Анфису начало затягивать в маленький желоб иглы. Девушка успела подумать, что так, наверное, чувствует себя дерьмо, когда его смывают в унитаз.

Оказавшись внутри вен, Анфису подхватил быстрый кровяной поток и понес в бесконечное путешествие в кровеносной системе, существовавшей только в пространстве темной комнаты.

Анфиса начала смотреть по сторонам. Вокруг были мертвые тела, покрытые язвами. Белые черви набрасывались на трупы и жадно отрывали от них своими беззубыми челюстями куски плоти. Образовавшиеся раны тут же начинали гноиться.

Вдруг Анфиса поняла, что и она распалась на сотни таких же белых червей. И сейчас ее частицы где-то делают то же самое. От этих мыслей Анфису начало рвать. В эту секунду, тот червь, в котором находилась она, вгрызся в щеку одного из трупов. Поэтому то, что выходило из Анфисы вновь оказалось внутри.

Человеческое мясо оказалось ужасным на вкус. Вдобавок оно источало ужасный запах. Но выплюнуть его не представлялось возможным: кусок плотно засел где-то в пищеводе.

Неожиданно поток замедлился. Какое-то время Анфиса плыла по правому предсердию, а потом упала в комнату, похожую на ту, из которой она начинала свой путь. Это был правый желудочек. Там лежала мертвая девушка.

Сзади что-то хлопнуло. Анфиса обернулась, и увидела, что дверь, через которую она попала в правый желудочек — захлопнулась.

Грудь мертвой девушки начала расти. Она наполнялась жалостью к Анфисе. В комнате появлялись тяжелые предметы непонятной формы, которые по мере своего появления, начали превращаться в уродливые лица девушек и юношей. Вдруг подул порывистый ветер, и они начали падать, разбиваясь вдребезги о темноту. Вместо звона разбитых лиц были слышны звуки рвущейся плотной бумаги.

Присмотревшись, Анфиса поняла, что все эти лица она встречала в своей жизни. Друзья, знакомые, преподаватели, наркоманы, менты, проститутки, пешеходы, водители автобусов, машинисты метро, врачи, писатели, кондукторы, строители, программисты, бомжи, продавщицы, бизнесмены, бухгалтера, извращенцы, геи, лесбиянки, парашютисты, военные, матросы, официанты, панки, рокеры, металлисты, скинхеды, художники, бармены, уборщицы, воры, убийцы, насильники, маньяки.

Надо было выбираться. Но как? Анфиса напряглась всем телом и услышала свой собственный пронзительный крик. Комната исчезла. Возле нее стоял Митя и испуганно смотрел ей в лицо.

— Ты чего? — спросил он.

Анфиса ничего не ответила. Она ударила Митю ногой в пах и, опрокинув высокий стул, побежала сквозь толпу на улицу. Кроме тоненькой, в разноцветную полоску кофточки, джинсов и зеленых ботинок на ней ничего больше не было. Она села на снег и, расстегнув короткую молнию на ботинках, отбросила их в сторону. Встала. Огляделась по сторонам. В голове пульсировала одна мысль: «БЕЖАТЬ!» Реальность снова принимала форму туннеля, а перспектива оказаться в комнате с уродливым лицами Анфисе не нравилась.

Она сорвалась с места. Острый снег больно врезался в маленькие стопы. Колготки почти сразу промокли, лишь стоило ей ступить на снег. Слезы потекли сами собой. От мороза они превращались в маленькие льдинки прямо на щеках.

Туннель догонял. Больше не было сил бежать. Анфиса упала на снег и закрыла голову руками.

— ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ! — закричала она.

Темнота пронеслась над Анфисой, увлекая в свою бездонную дыру все вокруг: машины, деревья, мусорные баки…

Мила возвращалась домой с вечеринки своих друзей. Настроение было ни к черту. Какой-то урод, которого она видела в первый раз начал к ней приставать. Сначала Мила пыталась культурно дать ему понять, что он ей не интересен. И вроде бы даже он все понял. Но когда он и еще несколько его дружков покурили марихуаны, он снова осмелел. На этот раз его приставания имели вульгарный, и даже грубый характер. Он хватал Милу за грудь, пытался залезть к ней в трусики. Мила не стала терпеть этого. Она убрала его руки. Заманчиво улыбнулась и сама запустила руку ему в трусы. Его член уже был готов к решительным действиям.

— Может, пойдем в ванну, и ты у меня отсосешь? — спросил он, гало улыбаясь.

— А может, мы сделаем вот так? — спросила Мила и сдавила мошонку наглеца.

Его лицо покраснело. Он взвыл и повалился на пол. Мила упал вместе с ним, но не отпустила то, что держала, а наоборот, сдавила еще сильнее. Парень пытался отбиваться ногами, но Мила так быстро двигалась, что он ни разу не попал по ней, а ее рука сжималась все сильней.

Наконец, сжалившись над парнем, Мила отпустила его. Оделась и ушла, никому не сказав «до свидания».

Сейчас ей было очень весело. Но крик впереди нее, заставил ускорить шаг, а потом и вовсе перейти на бег, когда увидела полураздетую, лежащую на снегу девушку.

Девушка все еще кричала, когда Мила подбежала к ней. Она упала на колени рядом с Анфисой и перевернула ее на спину. Сжала руками голову и прямо в лицо громко спросила:

— Что с тобой?

Девушка не ответила, но кричать перестала.

— Что с тобой? — спокойней спросила Мила.

— Анфиса, — сказала Анфиса и расплакалась.

— Мила, — улыбнулась Мила.

Она посадила Анфису. Сняла с себя куртку и набросила на нее.

— У тебя дом есть?

Анфиса дрожащими и от истерики, и от холода губами, назвала свой адрес. Мила достала из кармана джинсов мобильный телефон и начала вызывать такси. Дозвонившись, она не смогла назвать адрес своего местоположения и потому просто нажала кнопку отбоя на телефоне.

Мила посмотрела на Анфису. Та молча сидела, обняв колени, и тряслась от холода. Мила и сама порядком замерзла.

Из-за угла выехала одинокая желтая машина такси. Мила выбежала на дорогу и замахала руками. Машина остановилась.

Таксист попался хороший. Не их тех, что топят педаль газа, завидев кого-то в беде. Он вышел из машины, взял на руки Анфису, и по-отечески уложил ее на заднем сиденье.

— Куда вас везти девочки? В больницу? — спросил он.

— Домой, — сказала мила и назвала адрес.

Таксист не включил счетчик. Приехав, он снова вышел из машины. Взял спящую Анфису на руки, захлопнул дверцу машины и спросил:

— Куда нести?

От удивления Мила подняла брови.

— Я и не знаю… — растерянно сказала она. — Я нашла ее на улице. Она мне адрес этот сказала…

— Будем искать, значит, — уверенно ответил таксист.

Похоже, Милин ответ его ничуть не смутил, как будто каждый день он только и дел, что таскал на руках обдолбанных девушек.

— Ну, по крайней мере, в этом подъезде есть нужная нам квартира, сказал он, подойдя к дверям подъезда.

На лифте он вместе доехали до девятого этажа. Мила позвонила в квартиру, которую назвала Анфиса. Дверь открыл молодой человек с короткой стрижкой. Увидев Анфису на руках у таксиста, он вздрогнул.

— Проходите. Проходите, — засуетился он. — Сюда, пожалуйста, положите ее…

Таксист, не разуваясь, прошел в комнату. Когда он наклонялся, чтобы положить Анфису на постель, Милина куртка съехала и упала на пол. Мила подняла ее и не без удовольствия надела на себя. Наконец-то она начала согреваться. Молодой человек упал на колени возле нее. Он стал убирать волосы с лица замерзшей Анфисы и нежно гладить ее лицо.

Мила с таксистом решили не мешать такой нежной интимной встрече. Они вышли в коридор, но парень окликнул их.

— Подождите, пожалуйста. Что с ней случилось?

— Понятия не имею, — пожала плечами Мила. — Должно быть наркотиками обдолбалась. Я нашла ее, когда сама домой шла.

— Спасибо, — поблагодарил молодой человек.

Он протянул руку сначала Миле, а потом таксисту.

На улице таксист спросил Милу:

— Ты сама-то, где живешь?

— Боюсь, у меня денег не хватит, чтобы заплатить еще за такси до моего дома. Сколько я вам должна.

— Да брось ты, — махнул рукой таксист. — Какие деньги? Садись.

— Я не хочу быть в долгу.

— Это не долг. Это подарок. Садись, давай.

Он довез Милу до дома. Кивнул на прощание головой и уехал.

— Семен, — вслух произнесла Мила, прочитанное возле фотографии на приборной панели имя. — Есть же еще люди на свете.

[12]

В детском саду Вовка был самым маленьким. Его все так и называли Маленький Вовка. Каждый день он носил одно и то же: коротенькие голубые шортики и белую майку. Он успевал перепачкать всю свою одежду еще до обеда, но каждый следующий день она снова становилась чистой.

У Вовки не было отца. Наверное, поэтому, а еще и за маленький рост вечно взъерошенные волосы, которые никогда не хотели расчесываться, его дразнили все кому не лень.

Как-то раз его мама привезла ему из Москвы красивый синий значок. Маленький Вовка пришел в детский сад очень гордый. На белой майке красовался значок, который из-за своих размеров, на Вовкиной груди казался орденом.

После завтрака Ира увидела, что Маленький Вовка сидит в углу и беззвучно плачет, повернувшись ко всем спиной. Его маленькие плечи дергались так, что казалось, будто кто-то повернул большую ручку и тем самым выключил звук, потому что когда так плачут, хоть что-то, но должно быть слышно.

Ира подошла к Вовке сзади и погладила его по голове. Малыш попытался успокоиться, но от этого расплакался только сильнее. Ира села рядом и обняла его за плечи. Значка на груди не было…

С тех пор после обеда, когда всех укладывали спать, Ира рассказывала Маленькому Вовке сказки.

Однажды в детском саду все делали картонных лошадок. Вырезали круг из картона. Складывали его пополам. Затем делали картонную шею и мордочку. Из капроновой нити делали хвост.

Маленький Вовка очень старался. Он делал свою лошадку для мамы. Тело лошадки было синим, а мордочка и шея — серыми. Вовке никто не помогал. Он сидел за столом один и делал подарок для мамы. Ему казалось, что его картонная лошадка получится лучше всех.

Вечером, когда детей пришли забирать, пришла и Вовкина мама. Он побежал за своей лошадкой. Все дети хвастались своим родителям своими поделками. Они подходили к столу, быстро находили свои творения и несли их родителям. Каково же было удивление Вовки, когда он не нашел своей лошадки. Он спросил воспитательницу, где то, что он сделал.

— Я выбросила ее. Она получилась хуже всех. Ты не должен обижаться. Она была так плоха, что только позорила поделки твоих товарищей.

— Спасибо, — ответила Вовка, и пошел к маме.

Следующие дни для Маленького Вовки был одним из самых ужасных дней его детства. Утром он не хотел идти в детский сад. Он не плакал и не кричал, как часто делают многие дети, когда не хотят чего-нибудь делать. Он тихо сказал:

— Мама, я не хочу туда идти…

— Прости меня малыш. Но мне надо работать. Я постараюсь забрать тебя пораньше. Хорошо?

Чтобы поднять хоть как-то настроение Маленькому Вовке, мама дала ему апельсиновую жвачку в зеленой обертке с обезьянками. Польские жевательные резинки тогда только появились в магазинах и стоили не дешево.

Вовка спрятал ее в карман. Пока мама вела его в детский сад, он представлял, как вечером, когда мама придет его забирать, он отдаст ей эту жвачку.

В детском саду сразу же все узнали про Вовкину тайну. Многие хотели, чтобы Маленький Вовка отдал им половину апельсинового «заграничного» лакомства.

— Хочешь, я подарю тебе волчка? — спросил кто-то.

Конечно, Вовка хотел. Так у него появился волчок на целых два часа.

Вовку все звали играть в тот день. На прогулке, сразу несколько ребят захотели идти с ним в паре, хотя до этого, кроме Иры, никто не брал его за руку.

День шел к концу. Многие уже поняли, что Вовка ни с кем не поделится жвачкой. Первым подошел тот «друг», который подарил волчка.

— Отдавай моего волчка! — со злостью потребовал он.

Маленький Вовка, не споря, отдал волчок. Он знал, что так будет с самого начала.

— Мальчишки сказали, чтобы ты больше не подходил к нам. А то будет тебе плохо.

— Я и так к вам не подхожу… Вы сами меня сегодня позвали с вами играть.

Вовку ударили в живот.

У мамы не получилось прийти раньше. Она пришла в то же время, когда забирали и остальных детей.

— Мамочка, я хочу тебе кое-что показать! — сказал Вовка в раздевалке.

Он показал сжатый кулачок.

— Что там? — Улыбаясь, спросила мама.

Маленький Вовка разжал кулак. На маленькой детской ладошке лежала апельсиновая жвачка в зеленой, немного испачканной, обертке с обезьянками.

Мама отвернулась от других родителей. Вовка заглянул ей в лицо и увидел, что она плачет. Он запрыгнул на скамейку, стоявшую рядом, и быстро затараторил:

— Мамочка! Мамочка! Что с тобой? Не плачь! Ты не любишь такие жвачки? Не плачь. Когда я выросту, я куплю тебе много-много жвачек. Какие захочешь куплю! Честно!

Мама закивала головой. Улыбнулась теплой маминой улыбкой, потрепала его по голове, и обняла. И держала так долго-долго. А Вовка не вырывался. Он чувствовал мамино тепло.

Это была пятница. После выходных, в понедельник, Вовке пришлось не сладко. Мальчишки не забыли историю со жвачкой. И прощать унижение, которому они подверглись, играя с Маленьким Вовкой, они не собирались.

О наборах в желтых коробках, состоящих из пяти индейцев, мечтали все мальчишки. Такой набор был только у одного мальчика в детском саду. Он разрешал всем играть с его индейцами. Всем, кроме Вовки.

Пока Вовка завтракал, а завтракать он заканчивал позже всех, мальчишки спрятали одного индейца в его шкафчике, а когда Вовка поставил тарелку на стол для грязной посуды, вокруг раздались крики:

— У Сережки пропал индеец! У сережки индеец пропал!

— Дети, успокойтесь! — сказала воспитательница. — Какой индеец?

— Индеец! Индеец из набора! Это он украл!

И сразу несколько пальцев устремились в сторону Вовки, с интересом наблюдавшему за происходящим.

Через минуту все дети, воспитательница и нянечка стояли возле Вовкиного шкафчика.

— Ты не хочешь честно признаться? — Спросила воспитательница. — Если дети говорят, значит, у них есть на то основание.

— Я не брал ничего, — ответил Маленький Вовка.

Воспитательница кивнула нянечке и она, открыв шкафчик, стала пересматривать вещи Вовки. Долго искать не пришлось. В первом же белом пакете для сменной обуви нашелся индеец.

— Что скажешь? — грозно спросила воспитательница.

Маленький Вовка ничего не сказал. Он знал, что ему все равно не поверят.

— Вы с ним сами разберитесь, — шепотом сказала воспитательница мальчишкам, которых отозвала в сторону. — Я же не могу его наказывать. Меня тогда уволят. А такое прощать нельзя.

Мальчишки, ехидно улыбаясь, закивали головами.

После этого инцидента детей посадили лепить. Вовка достал новенькую коробку пластилина, купленного мамой недавно, и стал разминать брусок черного цвета. Он хотел сделать черного слона.

Почти сразу после начала лепки, Вовку окружили мальчишки.

— Что делаешь? — спросил один из них.

— Слона, — беззаботно ответил Вовка. Он уже почти забыл историю с индейцем.

— А разве слоны черные бывают? — не унимались мальчишки.

— Ну, а почему нет? — Удивился Вовка. — Конечно, бывают. А если нет, то скоро один точно появится.

— А ты не умничай, — сказал другой мальчишка и положил на голову Вовке разогретый кусок пластилина.

Они громко рассмеялись.

Маленький Вовка аккуратно потрогал голову. Встал и пошел к воспитательнице. Она не стала разбираться с мальчишками. Молча вымыла Вовкину голову. Швырнула ему полотенце, и грубо сказала:

— Вытирайся!

А сама пошла дальше ни чем не заниматься.

После обеда все одевались на прогулку. Маленький Вовка и тут был медленнее всех. Обычно воспитательница говорила все детям идти и ждать ее на первом этаже, а сама помогала одеваться Вовке. В тот день вместо нее остались мальчишки. Когда воспитательница ушла, они схватили Вовку и потащили к двери. Его правую руку положил на стык, где соприкасалась дверь, когда была закрыта.

— Ну, ты, вор, пожалел нам свою жвачку? Мы с тобой играли, а ты ни с кем даже не поделился, — говорил самый толстый мальчишка. — Ты, маленький гаденыш!

После этого другой мальчишка, стоявший снаружи со всей силы толкнул дверь. Маленький Вовка закричал. Мальчишки испугались. Они с шумом побежали на улицу.

Вовка упал на колени. Ему не хватало воздуха. Посиневшие пальцы тряслись, и на них выступила кровь. Отдышавшись, он снова закричал.

Никто так и не прибежал. Никто, кроме Иры. Она услышала крик с улицы.

К счастью у Вовки не было перелома. Только ушиб.

Ира дружила с мальчиком Борей. Играя в «дочки-матери», они всегда были мужем и женой. Даже, когда они пошли в разные школы, они часто виделись. Все-таки жили в одном доме. Боря говорил Ире, что, когда он вырастет, то возьмет ее в жены. Наверное, он сдержал бы свое слово, если бы за четыре года до его совершеннолетия его не нашли повешенным в подъезде. Ходили слухи, что Боря покончил с собой, но все-то знали, что его отец был одним из первых, кто работал на такой работе, которая называлась странным неологизмом — «бизнес», и это ни что иное, как убийство. Никто, правда, не спросил, почему убили сына, а не отца. Да и кого надо было спрашивать?

В школе Маленький Вовка был такой же замкнутый. Свою первую учительницу он не любил, в отличие от своих одноклассников, которые души в ней не чаяли. Не любил он ее за ее жесткость.

— С кем вы делаете уроки, — спросила она у своих учеников на «Классном часе».

— С папой! С мамой! — послышалась с разных уголков класса.

— А я с папой, — тихо сказал Вовка, когда все смолкли.

— А у тебя, его вообще нет, — ответила учительница.

Класс разразился веселым смехом. Маленький Вовка почувствовал тридцать пять пар глаз на себе. Больше всего на свете в эту минуту ему хотелось убежать.

Все свободное время Вовка посвящал моделированию поездов. Это было его самым любимым делом. Сначала это были бумажные модели, которые он сам чертил на ватмане, а потом вырезал и клеил. Первой моделью был поезд метро. Вовка болел тогда, и не ходил в школу. Поздним вечером он сидел один перед телевизором, по которому показывали фильм о войне во Вьетнаме. На всю жизнь Маленький Вовка запомнил, как американские солдаты насиловали маленькую и хрупкую вьетнамскую девушку. А потом они ушли и одному из молодых солдат, который не принимал участие в изнасиловании, велели убить ее, а в качестве доказательства принести уши. Солдат выстрелил два раза в сторону, когда они ушли. Достал нож, и, расплакавшись, стал умолять девушку, чтобы та молчала.

— Только молчи, — просил он и отрезал ей уши. — Пожалуйста, молчи…

Голая вьетнамская девушка плакала, закусив губы, чтобы не издать ни звука.

Картинка сменилась. Солдат выходил из дома.

— Убил? — улыбаясь, спросил другой солдат, которого все в фильме называли сержантом.

Ему под ноги упали окровавленные уши.

В этом месте Маленький Вовка выключил телевизор. Тихо, чтобы не разбудить маму, спящую в другой комнате, он достал папку с ватманом, клей, карандаши, линейку и ножницы.

Утром на его толе стоял готовенький поезд метро, сделанный со всеми деталями: зеркала, выпуклые полоски по бокам поезда. Стекла были сделаны из полиэтиленового пакета. Внутри салона были диваны, а обе кабины машиниста имели кресла и пульт управления. Все это чудо стояло на платформе, точь-в-точь как настоящие рельсы.

Маленький Вовка рос. Друзей он так и не нашел. И по-прежнему оставался изгоем.

На двенадцатом году жизни Вовка влюбился в девочку по имени Женя. Она пришла к ним в класс во второй учебной четверти, и сразу стала всеобщей любимицей. Кстати «новенькой» была не одна она. С сентября месяца у них в классе учился Вадим. Он остался на второй год.

Вадим был самым высоким в классе. И уж, конечно, был намного выше Вовки.

Кстати, Маленький Вовка был первым, кто заговорил с Вадимом.

— Привет, — сказал он.

— Здорово, — буркнул Вадим.

— Меня Вовка зовут…

— Ну и что?

— А тебя, как зовут?

— Вали-ка ты отсюда, — предложил Вадим.

В конце недели была контрольная по математике. Маленький Вовка любил математику. Он вообще очень любил точность и пунктуальность. На контрольной Вадим сидел за Вовкой.

— Эй! Как там тебя… Вовка! — шепотом позвал он. — Дай списать мне то, что ты уже сделал.

Вовка написал ему решение всех задач.

После выходных, в понедельник, раздали тетради. Маленький Вовка получил «пять». Вадим «два», и приписку: «За наглое списывание».

Последним уроком была физкультура. Когда она закончилась, Вадим начал задираться с Маленьким Вовкой.

— Вот скажи мне, что ты получил по контрольной? — громко, чтобы все слышали, начал Вадим. — Ты получил пятерку? Правильно? А что получил я? Я получил двойку. А за что, знаешь? А за то, что списал. Ты как думаешь: я сам пошел и сказал об этом этой дуре? Я не говорил! Значит — это ты все рассказал!

— Я ничего не говорил…

Вадим ударил Вовку в лицо. До этого никто из присутствующих не видел, как бьют по лицу. Только в кино. Но в кино ведь все возможно!

— За вранье! — сказал Вадим.

Не стоит даже говорить, что Маленький Вовка действительно никому ничего не рассказывал. И все это знали, но ни один, не сказал ни слова в его защиту.

Прошел день. Многие уже позабыли то, что произошло в раздевалке мальчиков. Только впечатленные поступком Вадима девочки, обсуждали его силу и красоту. Женя, как только все узнала, сразу влюбилась в сильного, красивого и благородного второгодника.

— Как ты ему вмазал! — с восхищением сказала Женя Вадиму на перемене.

— Хочешь, я ему еще морду набью? — входя во вкус, спросил Вадим, облокачиваясь рукой о стену.

— Так ведь не за что… — грустно сказал Женя.

— Сейчас будет за что?

Вадим подошел к Вовке, поедающему булочку.

— Булкой поделись! — потребовал он.

Маленький Вовка разломал булочку на две части и протянул одну половину Вадиму. Тот выбил ее из рук, и она, описав дугу, упала на пол.

— Ты бросил мою булочку на пол! Ты ответишь за это.

Домой маленький Вовка пришел с рассеченной бровью, заплывшим веком и большим синяком под глазом.

У Жени и Вадима началась любовь. Он рисовал красным стержнем на тыльной стороне ладони сердце, пробитое стрелой и именем возлюбленной. А она делала за него все уроки.

К восьмому классу все начало меняться. Никакой любви у звездной пары не было, как и не было ее в самом начале. Вовку больше никто не обижал — после того, как Вадим избил его, он нашел себе товарища в старших классах, который всегда вовремя появлялся в нужном месте и вежливо «объяснял», кого можно трогать, а кого нет. С Вовкой не хотели дружить его сверстники, но старшие ребята с удовольствием принимали его в свою компанию, и стояли за него горой.

Восьмой класс Женя закончила почти с одними тройками. Это было странно, что отличница, стала так плохо учиться. После каникул все выяснилось. У Жени была настоящая, взрослая работа. Она стала проституткой.

Женя не стеснялась приходить в школу с разбитым лицом. Ее голос стал более грубым. Детская красота куда-то исчезла. А Вовка…

Вовка, на последнем году учебы, сменил школу. Свой первый день в ней он запомнил на всю жизнь, во многом, потому что он — день — предопределил его будущее. Когда он вошел через большие двери в новую школу, к нему подошла одна ученица и, улыбнувшись, сказала:

— Привет. Ты будешь учиться в нашем классе!

Она повела его к большой группе школьников, расположившихся на диванчиках, стоявших в вестибюле.

— Меня зовут Оля, а это…

И Оля стала назвать по именам всех по очереди. Последней сидела девочка по имени Инна. Вовка заметил ее самой первой, потому что, когда Оля подвела его к ребятам, она звонко рассмеялась.

Прошел месяц. Маленькому Вовке нравилось в новом коллективе, не смотря на то, что Инна постоянно доставала его идиотскими провокационными вопросами. На уроке английского языка, она прислала Вовке записку: «Какой у тебя номер телефона». Вовка, ничего не подозревая, написал семь цифр. Приблизительно через два часа после занятий, когда Маленький Вовка, уже давно переставший быть маленьким, — он превратился в красивого, пускай и немного худого юношу, — снял трубку домашнего телефона.

— Алло?

— Привет. Это Инна.

— Привет, Инночка.

— Я тебе не Инночка, — Вовку сразу же осадила такая вежливость. — Я тебе чего звоню… А что ты там делаешь?

— Ты звонишь узнать, что я делаю? — удивился Вовка.

— Ну, да. А что тут такого?

Вовка улыбнулся.

— Ничего в этом такого, — ответил он. — Здорово, что позвонила…

— Правда? — обрадовалась Инна.

— Правда, — ответил Вовка, не переставая улыбаться. — Я делаю макет свой.

После того, как Вовка сделал бумажный поезд, он решил построить макет: с деревьями, домами, животными, людьми и, конечно же, с поездами. За много лет работы он сделал очень многое. По его макету постоянно курсировали поезда по трем направлениям. Были построены фермы, дома, три вокзала, по одному в каждом городе, и множество промежуточных станций. Полотна, по которым ходили поезда, переплетались между собой. Два поезда проезжали через туннель, высеченный в горе, а один пересекал длинный мост. В стороне от всех, отдельно на холме, куда не ходили поезда, а вела только одна маленькая дорожка, стоял одинокий домик. Он выделялся на фоне всех остальных построек, и в то же время на него не сразу обращали внимание из-за всего того великолепия, построенного Вовкой.

— Какой еще макет? — спросила Инна.

— Я тебе покажу, если захочешь?

— Я хочу, — ответила Инна.

— Значит покажу.

— Хорошо. А может, перед этим сходим в кино?

— Ты меня приглашаешь на свидание или просто сходить в кино за компанию?

— Если ты еще не заметил, что я влюбилась в тебя по уши еще в тот день, когда ты к нам пришел, то дурак, — заключила Инна.

В воскресный солнечный день, Вовка пришел в условленное место на двадцать минут раньше. В часах села батарейка, а потому ему все время казалось, что уже давно пять часов, и Инна, скорей всего, не придет, потому что она или забыла, или просто пошутила… Последнюю мысль Вовка отгонял, как мог. Каково же было его счастье, когда Инна появилась из-за угла! И как раз вовремя.

В кино они так и не попали. Вместо этого обошли пешком весь город.

— Я с тобой больше никуда не пойду! — смеялась Инна.

— Почему? — спрашивал Вовка.

— Да потому, что ты сумасшедший! — звонкий голос разорвал темноту улиц. — И знаешь что?

— Что? — Спросил Вовка.

— Ты самое лучшее, что есть в этом мире. Ты теперь мой. Я тебя никому не отдам.

Инна взяла Вовку за руку, и они побежали прямо по проезжей части.

— Что это? — спросила Инна, показывая на домик, стоявший на холме в стороне от всех. Она искренне была поражена тем, что сделал Вовка. Если бы ей кто-нибудь сказал, что такое можно создать в обычной квартире на втором этаже, она ни за что бы не поверила.

— Это дом, в котором жил я… А теперь живу там вместе с тобой.

Теплые дни осени сменились дождями. Дожди превратились в снег. Снег растаял и потекли ручьи. Уроки закончились. Прозвенел последний звонок. Наступило лето. А Вовка и Инна поехали на море.

Он сидел на кровати в гостиничном номере, облокотившись на стену и согнув ноги в коленях. А она сидела на его животе. Инна была в трусиках и длинной Вовкиной майке.

Вовка думал, почему она выбрала именно его? Сама красота сидела перед ним. Более того, сидела на нем и пожирала его своими большими глазами.

Инна думала, что… Слова вырвались раньше, чем мысль созрела в голове:

— Можно я рожу тебе ребенка?!

Саша закончил писать как раз в тот момент, когда в дверь позвонили. Он положил ручку и пошел открывать. На пороге стоял мужчина сорока лет и рыжая двадцатилетняя девушка с довольно эксцентричной внешностью. На руках мужчина держал девушку без сознания. Саша посмотрел на нее и чуть сам не упал на пол.

Это была Анфиса.

[13]

Ваши дети ходят в школу каждый день. Вы можете их будить, готовить им завтрак, одевать, провожать до остановки или подвозить на машине… А можете всего этого и не делать. Они сами будут вставать по будильнику. Съедать баночку клубничного йогурта из холодильника, завязывать шнурки на своих ботинках, и, забросив, старый рюкзак за спину отправляться в школу. В любом случае, вы всегда остаетесь за пределами школы. Родительские собрания не в счет. На них вообще можно не ходить, потому что кроме того, что школе нужны деньги на новые вилки для столовой, или что у школы нет денег, чтобы побелить потолки в туалете — вы ничего другого там не услышите.

Вам никто никогда не расскажет, что в школе вашего ребенка в туалете торгуют марихуаной. Вам никто не скажет, что в четырнадцать лет ваш сын или дочь уже пробовали наркотики.

Вам могут рассказать о том, что ваши дети курили на крыльце у школы. Или разбили стекло. А может, спустили баскетбольный мячик, и теперь вам надо за него заплатить. Карандашные рисунки на партах и записки на уроках, куда важнее наркотиков.

Но не спешите хвататься за ручку, чтобы написать жалобу. Не хватайтесь за трубку телефона, чтобы наслать проверку на школу. Они и сами не знают, что происходит с вашими детьми. Им все равно, потому они и не знают.

Виноваты вы.

Вы, потому что молчали.

Вы, потому что думали, что вас это не касается.

Это странная черта человека — С КЕМ УГОДНО, ТОЛЬКО НЕ СО МНОЙ.

То, что вы запрете ребенка дома, и не будете никуда его пускать, не решит проблему, а наоборот, только усугубит. Ни что, так не толкает подростков на иглу, как конфликты с родителями.

Поговорите с детьми. Можете быть, у вас еще осталось немного времени…

— Так, что? Будешь брать?

Ученик восьмого класса по имени Артем переминался с ноги на ногу.

— А это, правда, безвредно? — спросил он.

— Слушай, малый, иди ты на хуй. Очкуешь, так пиздуй отсюда!

— Ладно, давай… — Артем протянул деньги.

— Это правильно! Пизданешь кому, где взял — я тебя убью. Понял?

— Да, — сказал Артем. Взял небольшой сверток белой бумаги и вышел.

Звонок уже прозвенел. Идти на урок не было смысла: домашнее задание не выполнено, опоздание на урок. Двойка в самом конце учебного года — не самое лучшее приобретение. Артем решил пойти погулять. Проходя мимо школьного спортзала, он заметил двух таких же прогульщиков, как и он сам.

— Пацаны, пошли на улицу. Покурим, — предложил он им.

— А есть что? — спросили они.

Артем не ответил. Лишь улыбнулся.

Втроем они вышли на улицу, и пошли в закрытый детский сад, что находился неподалеку. Ловко перемахнув через забор, они быстро нашли более-менее целую беседку, и расселись на скамейке. Грязный пол был заляпан старой блевотиной и свежей кровью. Кругом валялись окурки и использованные шприцы.

Артем деловито достал сигарету из пачки и стал потрошить ее прямо себе под ноги. Его друзья с непониманием смотрели на происходящее. Артем загадочно улыбался.

Справившись с сигаретой, он достал бумажный сверток, купленный в туалете у парня, которого до этого ни разу не видел в школе, но который появился на следующий день, стоило ему заикнуться одному старшекласснику по имени Сергей, что он: «…не против покурить шалы».

Забить сигарету оказалось не таким простым делом. На помощь пришел один из друзей. Он быстро справился с этим делом. Взял сигарету в рот и стал искать по карманам зажигалку. Другой друг поднес свою зажигалку, закрывая маленькое пламя руками.

Тот, который раскуривал косяк, сделал большую затяжку, задержал дыхание и передал папиросу Артему. В этот момент первый парень выдохнул дым.

— Хорошо дерет! — с удовольствием сказал он. — Тяни быстрее! Смотри, как тлеет быстро. Это же тебе на куриво обычное.

Ощущения совсем не такие, как от сигарет. Дым разрывает легкие. Очень хочется выдохнуть его побыстрее. Артем так и сделал. Он не стал долго держать его в себе.

Всего каждый из них сделали по две затяжки.

— И что теперь? — спросил Артем.

— Что теперь? — переспросил его первый друг.

— Ну, теперь-то что? У меня, кроме того, что башка юзом идем — никаких ощущений нет, — ответил Артем.

— По первяку всегда так. Не ссы. Покуришь потом еще раз. Эффект будет другой.

Через неделю Артем сидел на чердаке пятиэтажки с двумя новыми друзьями.

— Значит так, — говорил тот, который назвался Пашей. — Ебальник прямо в пакет засовываешь, чтобы рот и нос были там. И дышишь. Ясно? Если все сделаешь правильно, то может, пойдут глюки.

— Ясно, — ответил Артем.

Он сделал все в точности, как ему сказали. На пятом вдохе все вокруг поплыло. В глазах начало двоиться. Пары клея подействовали на нужные рецепторы. Все тело наполнилось легкостью. Едкий запах клея стал приятным. Вставать на ноги Артем не решился. Координация движений резко ухудшилась. Галлюцинации не появлялись, но Артема это не расстраивало. Ему и так было не плохо. Отложив пакет в сторону, он улегся на полу, заляпанном птичьим пометом.

Через пятьдесят минут все прошло. Кроме головной боли ничего не осталось. Паши и другого друга, имени которого Артем не знал, на чердаке не было. Он встал и схватился за голову. Каждое движение отдавалось сильной головной болью. Артем представил, что так должно быть чувствуют себя колокол, когда в него звонят.

Рюкзак был весь в дерьме. Брюки, ветровка и новенькие туфли, купленные родителями к окончанию восьмого класса тоже были в несвежем состоянии.

К счастью, когда Артем открыл дверь квартиры своими ключами, там никого не было. С сильной головной болью он прошел в ванну. Снял с себя грязные вещи и кое-как постирал. Туфли он тоже почистил.

Надышавшись кремом для обуви, Артем побежал в туалет, стал на колени перед унитазом и закашлялся. Его тошнило, но так и не вырвало.

Вдыхание паров клея грозит неоперабельным повреждением дыхательной системы.

Становясь старше, Артем искал все новые и новые способы, получения кайфа.

Он многое перепробовал. И каждый раз говорил себе:

— Я ведь не наркоман. Если я захочу — я смогу остановиться.

После клея был амфетамин. Таблетки и уколы приводили к приятному опьянению. Артем сутками не спал и ничего не ел. Бывало, выходил на улицу и по несколько раз, не останавливаясь и не отдыхая, обходил весь город.

Потом кислота. С каждым новым видом наркотиков появлялись и новые друзья.

Последней отправной станцией был героин.

У героинщиков существует понятие «чек». Это одна десятая грамма. «Вес» — это один грамм. Что бы там не говорили, кайф чувствуешь всегда. Другое дело, что уже не такой, как в первый раз. Иногда можно услышать «убился весом». Передозировка. Паралич дыхательной системы. Причина обычно лишь одна — погоня за тем, что было в первый раз.

В первый раз Артему очень понравилось. Единственное о чем он жалел, так о том, что не сразу начал с героина.

Родители уехали в тот день на дачу, поэтому Артем решил вмазаться дома. Он, не спеша, приготовил раствор. Вобрал его в шприц. Сел за стол и сделал инъекцию. Приход начался почти сразу. Артем выронил шприц и упал на пол. Ноги отказали. Он попытался схватиться руками за стол, но и они потеряли те остатки силы, которая в них медленно умирала с восьмого класса.

Тело начало колотить. Такое бывает при гриппе, когда тебе, то холодно, то жарко.

Дыхание стало прерывистым. Артем широко открывал рот, как рыба, выброшенная на берег. Из носа, тоненькой струйкой потекла кровь. Во рту пересохло.

Ничего не понимая, Артем упал навзничь. Он больше не предпринимал попыток встать. Он посмотрел на желтые подтеки на потолке — последствия прогнивших труб соседей сверху. На старый плафон кухонной люстры. На…

Больше ни на что.

Пройдет много лет, и уже некому будет вспоминать, что под ржавым, покосившемся крестом, в дальнем конце «Северного» кладбища, лежит парень, который умер, идя по дороге, усеянной шприцами.

Это белая дорога…

[14]

Марихуану перевозят в небольших пакетах, весом триста-четыреста грамм, упакованных в ароматизированную бумагу, чтобы сбить с толку пограничных собак. Наркотики в Беларусь поставляются из стран Западной Европы Германии, Голландии, — и стран Балтии. Из Литвы, например, везут экстази. Сейчас пошла мода называть колеса именами известных Кутюрье. Таблетки от Гуччи. Порошок объятий от Армани. Экстази «Черрути».

Экстази принимают внутрь. Кидают на кишку. Действие начинается через тридцать-сорок минут. А через час после приема приход ощущается в полной мере. Ты уже счастлив? Спички, которые ты нервно крутишь в руках очень красивые, не правда ли? Наверное, ты сейчас в полном согласии с самим собой? Тогда не буду портить тебе настроение. Зачем тебе знать, что при передозе твое сердце будет биться в бешенном ритме. А это, знаешь ли, может привести к скачку артериального давления. Сам понимаешь, коллапс. Ну, а дальше даже страшно сказать — смерть.

Слушай, друг, чтобы уж хоть как-то перестраховаться, не принимай сегодня фен. И кокаин не нюхай. Кокс — это вообще дерьмовый наркотик. Стоит кучу бабок, а эффект… Наверное, если бы винт стоил столько же, а кокаин продавался в любом киоске и цена его не отличалась от цены за пачку сигарет, то все сидели бы на первитине.

Ты пить не хочешь? Не хочешь, но все равно попей. Нет! НИЧЕГО СПИРТНОГО! Обычную воду. А лучше, закажи сока. Что значит зачем, твою мать?! Сказал, пей! А затем, что пить-то ты не хочешь, а пока мы тут сидим, экстази обезвоживает твое тело. Спрашивает он меня — зачем… Урод, блядь.

Ладно. Извини меня за урода. Ломать начинает…

Я слышал, что в Европе в некоторых клубах насильно вливают в глотку воду тем, кого заподозрили в употреблении экстази. Конечно, такие нагрузки бьют по почкам и по голове, но что делать? Как-то ведь надо спасть молодежь?..

Слушай, если уж я начал, то… В общем, от экстази нередко лопаются капилляры. Потом пятна разные на лице и теле появляются. Тебе это надо? В сосудах образуются тромбы, которые шныряют по твоей кровеносной системе. А это, знаешь ли чревато. Попадет такой тромб в головной мозг — закупорка сосудов и мгновенная смерть. Хотя такое редко случается…

Знаешь, за что я не люблю экстази? Тут с дозой никогда точно не угадаешь. Можешь откинуться в любой момент. Вот будешь жрать колеса год. И все будет нормально. А потом сожрешь дерьмо какое… И все. Заказывай место на кладбище. И потом, экстази снижает уровень серотонина. Что это за дерьмо? Нет, друг. Дерьмо — это то, что ты на кишку кинул. А вот когда тебя отпустит, тогда поймешь. Депресняк будет. Смотри, руки на себя не наложи в таком состоянии.

Я надеюсь у тебя с давлением все в порядке? Моторчик не пошаливает? Экстази смертелен для больных сердечно-сосудистыми заболеваниями и с повышенным давлением.

Слышишь, рейвер, ты поебаться не хочешь? Хочешь?! Нет? Ну, ничего Захочешь еще. Это то немногое, из-за чего стоило бы кинуть экстази на кишку. Да, нет. Я уже давно не хочу. Я же героинщик. Я, наверное, даже если бы и хотел, то не смог. Помню, винтом когда перебивался, так хотел. Мы тогда у кореша одного моего кантовались на дне рождения каком-то. Так там блядь какая-то с нами была. Я у кореша спрашиваю:

— Чувак, это кто такая?

А он мне отвечает:

— Не знаю я.

— Ну, ей-то засадить можно?

— Можно, — говорит. — Только у меня гандонов нет. Ты смотри, вдруг венеру какую подцепишь, или вообще СПИД.

Ты, кстати, если кого снимешь сегодня, презерватив-то надень.

Так вот, подхожу я к этой бляди. Она на диване валяется с глазами закрытыми. Ну, думаю, если спит, так вообще классно. Вопить не будет. Начинаю стаскивать штаны с нее, а она глаза свои открывает и говорит:

— Ты че делаешь?

— Да я вот трахнуть тебя хочу…

И знаешь, таким голосом невинными я все это сказал.

— А, ну ладно, — говорит она мне. И снова отрубается.

Снял я с нее джинсы. Трусы вонючие. С желтыми пятнами мочи… Не люблю я такого, когда баба за собой не следит. Короче, только я пристроился. Смотрю — у меня не стоит. Я давай будить подругу эту. Она опять глаза открывает. Я ей:

— Ты б, может, в рот взяла? Или рукой как-то? — показываю я на член свой.

А она же обдолбанная. Посмотрела на меня. На болт мой. И снова вырубилась. Я там пробовал чего-то добиться от своего героя.

Ладно. Чего о прошлом-то. Надо было думать, когда на иглу садился.

Экстази называют порошком объятий за то воздействие, которое оказывается на эмоциональное состояние.

Ты только не грузись. На фиг тебе это надо? Грузиться будешь после отходняка. Некоторые любят поразмышлять о жизни. Я считаю так: действительно хорошие мысли приходят во время депрессии. А она у тебя еще будет. Вот увидишь.

О! Смотри! Смотри! Как танцует, куколка! Сто пудов под экстази. Будет дергаться так еще пару часов. И хер кто ее сейчас остановит. Потом, дура, будет спрашивать себя, зачем она так танцевала? Вырубится, и будет спать пару дней. Экстази ведь тратит ресурсы твоего тела на несколько дней вперед.

Ты лучше не пробуй больше экстази. Зависимости от него нет. Поэтому будет легче слезть. Наркотики — это дерьмо. Посмотри на меня. Что у меня осталось? Я даже уважать себя перестала!

Что? Чувствуешь приход?

Тогда продолжаем…

— Они готовят здесь потрясающее мясо, — с удовольствием сказал Сергей, отправляя очередной кусок говядины в рот.

— Это же обычная столовая…

Алиса не разделяла восторга Сергея. Напротив, она с отвращением смотрела на сухую отбивную, подгоревшую по краям, с таящим жиром, стремительно растекающимся от тепла переваренных макарон по тарелке своего друга.

— Что, раз это обычная столовая, то здесь изначально дерьмом кормят?

— Я не это имела в виду. Ты посмотри на это, — взяв вилку, Алиса попыталась проткнуть сардельку, но она все время перекатывалась по тарелке, от чего слипшийся в комки рис падал на липкий стол. — На нее, что? Презерватив сначала надели, а потом сварили?

— Не позорь меня, — прорычал Сергей.

— А тебе не стыдно водить меня в столовую для водителей автобусов? Что-то я не вижу здесь ни одной девушки! Только потные водители, которые даже руки не пробуют отмыть от машинного масла. Я не прошу водить меня по дорогим ресторанам. Я не прошу тебя водить меня по клубам. Я просто хочу быть с тобой! Но не надо делать из меня последнюю неблагодарную сволочь, если я не хочу сюда приходить. Мне здесь противно. Понимаешь? Тут даже туалет только мужской…

— Чего ты от меня хочешь?

— Я просто хочу быть с тобой.

— А я хочу пожрать. Так что заткнись и не мешай. Не хочешь сидеть тут иди, погуляй. Не порти мне аппетит.

Алисе стоило больших усилий не расплакаться. Того Сергея, в которого она влюбилась тогда на школьном вечере — больше не было. Вместо него перед ней сидел небритый, принимающий раз в неделю душ молодой человек.

— Ты не будешь это есть? — Сергей показал вилкой на рисовую кашу и сардельку в резиновой оболочке.

Алиса отрицательно покачала головой.

— Тогда я съем.

Когда Сергей начал рвать сардельку зубами, на Алису накатила волна тошноты. Она встала, чтобы выйти.

— Ты куда?

— Пойду воздухом подышу, — ответила Алиса.

На улице Алисе стало получше. Засунув руки в карманы куртки, она пошла, нарочно шаркая ногами, вдоль длинной вереницы автобусов. Несмотря на то, что все небо заволокло тучами, все-таки было не так холодно. Даже деревья не раскачивались из стороны в сторону, не издавая противный звук ломающихся костей. Зимнее солнце периодически проглядывало из-за туч. В воздухе витал запах резины смешанный с запахами солярки и машинного масла.

Вскоре Сергей вышел из столовой. Он подошел сзади и обнял Алису за талию.

— Ладно. Прости меня. Я просто был голоден, — сказал он. — Идем ко мне.

— Чтобы ты меня трахнул. Потом уснул, а когда проснулся, сказал — «иди домой, милая», — выдала Алиса, высвободившись из объятий.

— Я так делаю?

— Да. Ты так делаешь.

— Нет. Сегодня все будет по-другому. У меня есть для тебя кое-что.

— Это улетная штука, — говорил Сергей на кухне, доставая из кармана небольшой полиэтиленовый пакетик. — Это хэш! — гордо объявил он, положив его перед Алисой на стол.

— Это что?

— Хэш. Гашиш. Эссенция марихуаны. Он как обычная трава. Только круче.

— Это же наркотики.

— Они безвредны. Разве стал бы я свою девочку травить всякой гадостью? Я специально ДЛЯ ТЕБЯ купил гашиш, — Сергей специально сделал ударение на «ДЛЯ ТЕБЯ». Он предполагал, что это окажет определенное воздействие на Алису. И он не ошибся. Услышав это, она сразу расслабилась. Почувствовала, что ее любят. А человек никогда не сделает плохо своему любимому.

На самом деле ничего Сергей не покупал. Пару дней назад он прогуливался около дома и нашел это пакетик с хэшем. Такое иногда случалось в его районе. Мусора устраивают облавы. Дилер убегает, и по ходу сбрасывает товар. Потом он возвращается. Иногда наркотики находят сами менты. Иногда торчки. Так Сергей впервые попробовал героин. Один его знакомый из соседнего подъезда увидел как-то раз, как милиция гналась за парнем, который, пробегая мимо, бросил пакет в кусты возле дома. Друг Сергея поднял этот пакет, когда милиция и тот, кого они преследовали, исчезли за углом. В пакете оказалось около четырехсот граммов геры. Вдвоем с Сергеем они пустили раствор по венам. На следующий день, где-то около одиннадцати утра, у них во дворе остановилась машина. Из нее вышли трое: тот, который убегал и еще два здоровых быка. Сосед Сергея, как обычно в это время сидел на скамейке возле дома и курил. Водитель машины его сразу узнал. Пошарив в кустах, быки ничего там не нашли. Они повернулись к главному и удивленно пожали плечами. Водитель повернулся к соседу Сергея. Подошел к нему. Взял за лицо и посмотрел в глаза.

— Ребята сюда. Кажется, я знаю, где мой товар.

Когда «ребята» подошли, он продолжил.

— У него зрак севший. Драга еще не прошла.

Дальше началось выяснение места нахождения пакета. Сначала соседа били прямо на улице. Потом в подъезде. Еще через десять минут троица вышла на улицу с тем, что искала. А того, кто прибрал их наркотики, через пару дней нашли задушенным в квартире, с многочисленным кровоподтеками и ссадинами.

В этот раз Сергею повезло. Никто не приехал за гашишем, который он нашел. Это означало, что тот, кто его выбросил либо сам торчок, либо его все-таки догнали. К тому же, Сергея никто не видел, когда он подбирал пакет.

Выкурив косяк, кроме легко головокружения Алиса ничего не почувствовала.

— Первый раз. Никого не вставляет в первый раз, — сказал Сергей.

[15]

— Дерьмовая книжка. Кроме обложки ничего хорошего в ней нет.

Гоша посмотрел на обложку. На белом фоне в серо-фиолетовых тонах была изображена женская грудь. Он повернулся в сторону говорившего. Слева от него стояла девушка.

Мила жевала жевательную резинку. Она надула большой пузырь. Он лопнул, и жвачка прилила к носу.

— Привет, — поздоровался Гоша.

Собрав губами всю жвачку в рот, Мила сказала:

— Привет.

— Меня Гоша зовут, — представился Гоша.

— Мила, — ответила Мила. — У тебя, что денег много?

— Почему? С чего ты взяла? — удивился Гоша.

— Ты разве не знаешь, что в книжных магазинах наценка большая. Проще сходить на выставку и купить там, все, что захочешь по ценам в два раза ниже этих.

— Ну, а ты сама-то, что тут тогда делаешь?

— А я-то просто так сюда зашла. Скучно просто. Вот и зашла.

— Такое впечатление, что я тебя где-то видел… — сказал Гоша.

— Конечно, видел, — усмехнулась Мила. — Мы соседи. Я на четвертом этаже живу.

Вечером Гоша стоял у окна. Он ждал Милу. Как только он увидел, что она подходит к подъезду, сразу же побежал на четвертый этаж. Для перестраховки, он вызвал лифт.

Мила удивилась его присутствию возле ее двери.

— Что ты тут делаешь? — Спросила она.

— Тебя жду, — ответил Гоша.

— Я не буду с тобой спать, — сразу же отрезала Мила.

— Так и не надо. Я просто хотел пригласить тебя на чай к себе. Хочешь приходи. Хочешь — нет. Это не более чем дружеское приглашение.

Мила сомневалась — идти ей, или нет. Наконец, она решилась. «В любом случае, я смогу постоять за себя,» — сказала она сама себе.

Ошибиться квартирой было трудно. Он была всего одна на последнем этаже. Гоша почти моментально открыл дверь. Мила не ожидала его таким увидеть. Он был действительно красивым, стильным молодым человеком. На нем были темно синие джинсы, расклешенные внизу, с почти белыми потертостями выше колен, облегающая черная майка, с непонятным белым рисунком на груди и красной каймой по краям. Ноги были босыми.

Вдвоем они прошли в единственную комнату, которую по праву можно было назвать залом. Из полутораметровых колонок, стоявших на полу, ненавязчиво текла музыка. Мила всегда считала, что настоящая музыка должна быть без слов. Слова часто все портят. И сейчас она слышала именно такую музыку. Мила удивилась во второй раз.

— Присаживайся, — предложил Гоша. — Что-нибудь выпьешь?

— Предпочитаю не пить в обществе незнакомого мужчины, — улыбнувшись, ответила Мила.

— Тогда может просто чай?

В знак согласия Мила кивнула. Гоша исчез на кухне, а Мила стала рассматривать комнату. На одной из стен висело три картины в металлических рамках. Мила встала с дивана, чтобы получше рассмотреть их. На одной из них, в центре маленького квадрата были нарисованы люди в широкополых шляпах и длинных фраках. Два человека были вдвое больше трех остальных. Они стояли, склонившись над маленькими людьми, которые, как будто не замечая их, занимались своими делами: двое разговаривали, а третий уходил куда-то вдаль.

На другой картине были нарисованы скамейка — такие стояли раньше в парке Горького, — круглый и овальный столики, птица и человек без лица. Он сидел за овальным столом, и смотрел за птицей. Миле показалось это странным — у человека не было глаз, а он все равно смотрел за птицей.

Последняя картина Миле понравилась больше всего. На ней был изображен старый дом в пять этажей. Дом был совсем ветхим и покосившимся. Из правой стены проросли две ветки. Кое-где осыпалась штукатурка, и были видны кирпичи. Почти в каждом окне был кто-то, кто держал на длинной веревочке либо воздушный шар, либо воздушного змея. Они летали высоко над домом. Веревки так сильно переплелись, что было почти невозможно определить, кому что принадлежит. На четвертом этаже из окна по центру высовывалась рука с ножницами, которая обрезала веревки. Мила заметила, что некоторые шарики и воздушные змеи летают без своих хозяев. Сами по себе. Мила не определила для себя: хорошо поступал человек с ножницами ил плохо. Может, он хотел дать свободы тем, кто может летать, но привязан? Милины философские размышления прервались, когда она увидела за одним из воздушных змеев обнаженную фигурку женщины. Ветер развивал ее волосы.

В третий раз за последние восемь минут Мила впечатлилась.

От картин она перешла к книжным полкам. Здесь тоже было чему удивляться. Вместо привычных собраний Льва Толстого, Александра Пушкина и Сергея Есенина, на полках стояли книги совсем иного рода. Акутагава «Беседа с богом странствий», Андахази Федеренко «Милосердные», «Плавучая опера» Джона Барта, Фредерик Бегбедер «Каникулы в коме», Бэнкс «Осиная фабрика»… Мила остановила свой взгляд на одной толстой книге.

— Адольф Гитлер. Маин Кампф, — в слух, прочла она надпись на корешке.

Гоша вошел в комнату, держа в руках чашки с чаем.

— Ты читаешь Гитлера? — Повернувшись к нему, спросила Мила.

— Я уже читал, — ответил Гоша, ставя чашки на столик. — Присаживайся. Я сейчас принесу конфеты.

Когда Гоша вернулся, Мила сидела на диване. Она сразу же задала вопрос:

— Ты презираешь людей?

— Я их не презираю. Иногда, я их ненавижу. Я ненавижу людскую трусость. Я ненавижу их за то, что они отрицают все то хорошее, чего нет в них самих. Я ненавижу их за предательство. За их страх перед красотой, не понимая которую, они убивают. Я ненавижу это государство. Не страну, а именно государство. Мы почти ни чем не отличаемся от Советского Союза. Все делается по плану. У ментов, к примеру, по плану каждый месяц должен быть один взяточник. Поэтому с первых числах каждого месяца начинает прорабатываться какой-нибудь мелкий чиновник. К нему будут приходить каждый день и предлагать взятку. Он будет отказываться. Когда сроки поджимают, а план все еще не выполнен, взятку больше никто предлагать не будет. Пачку денег положат на стол, а те, кто будет стоять за дверью и смотреть в замочную скважину ворвутся в кабинет с камерой. Дело сделано! Завтра сдаем отчет, а послезавтра пойдем к другому взяточнику. В поликлиниках врачам, под страхом увольнения, запрещают выписывать детям лекарства на сумму, превышающую какие-то их придуманные лимиты. В итоге, что мы имеем? Если у родителей нет денег, чтобы купить дорогостоящие лекарства, то ребенок никак не лечится. По своей природе, многие люди ничем не отличаются от рыб в аквариуме. Они будут поклоняться тому, кто сегодня стоит с той стороны стекла и сыплет им корм в воду. И даже если кого-то выловят сачком и бросят на сковородку, они все равно будут продолжать поклоняться неведомому хозяину. А завтра к власти придет другой покровитель. С другой идеологией. С другими целями. Другим смыслом жизни, наконец! Он объявит все то, что сделал его предшественник вне закона. И рыбки начнут осквернять прежние идеалы. Когда режим Муссолини пал, и войска врага Италии вошли на ее территорию — народ приветствовал их со слезами счастья на глазах. А ведь девяносто процентов из них искренне верили в своего лидера. Они считали его идеи правильными. Но стоило появиться более сильному врагу, как люди предали идею и своего правителя.

— Ты не прав. Многим жилось ужасно при Муссолини…

— Я не об этом. Конечно, ты права. Но они ничего не делали, чтобы что-то изменить. Народа всегда больше, чем армии и всего остального бюрократического аппарата. Это лишь жалкие отговорки, что они ничего не могут сделать. Не хотят — это другой вопрос. Не могут — это ложь. Если тебе не нравится место, которое ты занимаешь — смени его. В каждом из нас живет свой лидер. Но мы подчиняемся кому угодно, только не себе. Если сейчас исчезнут все президенты, шейхи, короли и парламенты, мы начнем предавать самих себя.

— А что если люди в один момент осознали вред идеологии фашизма? И осознали они это именно в тот день, когда этот самый фашизм пал?

— Такое совпадение могло быть, — задумчиво ответил Гоша. — Но Муссолини не единственный пример. Ирак, Югославия… Знаешь, что писал Гитлер?

Гоша встал и подошел к книжной полке. Глазами пробежал по корешкам книг. И достал одну.

— Это Маин Кампф, — садясь обратно в кресло, Гоша показал Миле обложку. В книге было много закладок, сделанных их аккуратно нарезанных полосок бумаги. — Преданность, верность, готовность к самопожертвованию, умение молчать — вот добродетели, которые очень нужны великому народу, — Гоша замолчал. Сделал глоток чая. Отправил в рот конфету, а потом сказал: — Я не фашист. Много я осуждаю. Но идеи Гитлера имеет гораздо большее значение, чем принято думать в современном обществе. Просто советская власть…

— Ты хочешь сказать, — перебила его Мила, — что наши отцы и деды должны жить по принципам, сформулированным тем, против кого они воевали? Это же издевательство над ними.

— А, к примеру, российский гимн — это не издевательство над ними?! Люди жили и боялись тридцать лет. Тоталитарный режим пал. Деспотизм закончился. И вот сейчас российская власть плюнула в лицо своему народу, за права которого они так сильно борются! К тому же у меня не было ни отца, ни матери. Ни тем более, деда. Я вырос в детдоме.

— Правда?

— Правда. Расскажи лучше о себе.

— О себе? — Растерялась Мила. — Ну, ладно… Я росла в тех районах на окраине города, где девочки уже в четырнадцать лет отсасывают у дальнобойщиков и водителей автобусов за полбуханки черного хлеба, а за пачку сигарет согласны переспать без презерватива.

Приблизительно в этом возрасте я дружила с ребятами из моей школы. Мы все выпадали из общей картины класса. Как говорится, были вне формата. За это нас и не любили. Мы никогда не питали друг к другу особенно теплых чувств. Просто в какой-то момент мы объединились. Стали одним целым, слепленным из абсолютно разных кусков пластилина.

Нас было пятеро. Два парня: Денис и Владик. И три девушки: Ксюша, Наташа и я.

Родители Дениса развелись, когда ему было семь лет. Его мать бросила своего мужа, потому что встретила богатого человека. Никакой любви. Только деньги. Денис, по-моему, не сильно переживал из-за этого. «Новый» папа завалил его подарками. Он превратился в разбалованного ребенка. Его любили все учителя. Он мог безнаказанно задираться с остальными ребятами. Они его, вполне заслуженно, били за это. Но, конечно же, виноватыми никогда Денис не оставался. Учителя не слушали громких мальчишеских криков о том, как оскорблял их золотой мальчик. Они заранее определили, кто виновен, а кто нет.

В детстве Денис не думал, что в его жизни когда-нибудь может настать момент, когда она все потеряет. Такой момент настал, когда ему было четырнадцать лет.

Его мама становилась старше. Ее конкурентоспособность на рынке женских тел падала. Отношения с мужем совсем испортились, и вскоре он бросил ее с маленькой дочкой на руках и довольно большим сыном, который капризничал гораздо больше своей годовалой сестры.

С Ксюшей я имела счастье близко познакомиться в первом классе. Она хвасталась тогда, что не боится щекотки. Несколько мальчиков ее защекотали так, что она расплакалась. На следующий день, когда я пришла в школу, в коридоре стояла наша учительница и папа Ксюши. Меня подозвали. Я подошла. Мне рассказали, что я очень плохо поступила, когда так защекотала Ксюшу. Что ей накануне было очень плохо. Что она чуть не умерла… Представляешь, так и сказал ее папа: «Она вчера чуть не умерла.» Рядом стояла виновница торжества и улыбалась. Я же молчала. Наверное, надо было сказать этому мужчине, что я не щекотала его дочку, но я не сказала. Я вообще ничего не сказала. Просто стояла и смотрела в пол.

Ксюша очень хорошо рисовала. Ей отец был художником. Наверное, он и учил свою дочку рисовать с самого детства. Сама я рисовала плохо. И всегда смотрела за тем, как Ксюша ловко вырисовывала обезьян красным стержнем на тетрадном листике в клеточку. Когда нам раздавали какие-нибудь картинки, изображавшие сцены жизни образцовой советской семьи или того, как послушные дети должны вести себя в школе, один экземпляр неизменно возвращался с небольшими изменениями. То отец семейства за обедом показывал жене и детям кукиш и задорно улыбался. То на картинке появлялась собака, писающая в портфель прилежной ученицы, правильно сидящей за партой.

Владик пришел к нам в седьмом классе. Он был ярким представителем ребенка из неблагоприятной семьи. Он никогда не видел своего отца. Жил с братом, матерью и двумя собаками дворняжками.

Несмотря на то, что все мальчики с удовольствием слушали рассказы о его выдуманном первом сексуальном опыте и других сексуальных подвигах, завоевать расположение в классе ему так и не удалось. Дети бывают слишком жестоки. И зачастую, достаточно не иметь одного из родителей, чтобы все от тебя отвернулись.

Наташу я узнала позже, когда в конце седьмого класса, весной, мы втроем стали гулять по вечерам. Она была соседкой Ксюши.

В первые дни нашего знакомства, Наташа мне очень нравилась. Рыжеволосая, тихая девочка. Она казалась мне сильной. Для меня оставалось загадкой, почему она разрешала Денису и Владику запускать руки ей под кофточку и жать грудь. Она не делала это совсем откровенно. Наоборот, даже пыталась поначалу выбраться из крепких объятий молодых кавалеров, но делала она все это так не охотно, что создавалось впечатление, что ей это все нравится. После того, как крепкие мальчишеские руки расстегивали лифчик и начали обследование ее груди, попытки освободиться прекращались, и Наташа просто стояла и невинно улыбалась. Она стала для Дениса и Владика первой женщиной. Не знаю, была ли она тогда девственницей, но ребята познали запах женского тела ближайший осенью в подъезде, где жил Владик. У него в доме были широкие подоконники. Сами мы часто сидели ни них. Так вот один из этих подоконников послужил постелью для Наташи, Владика и Дениса. Когда это происходило, мы с Ксюшей катались на качелях. Мы ждали наших друзей. Минут через пятнадцать вышли Денис и Владик. Оба довольные. А еще через минуту из подъезда вышла Наташа. Она была похожа на сорокалетнюю женщину, которая от всего устала. Она сказала, что пойдет домой, и, не попрощавшись, ушла. Стоило ей исчезнуть, как Владик принялся рассказывать, о том, что произошло на подоконнике в четырех метрах от его квартиры. Ксюша спросила, не залетела ли Наташа. Владик ее успокоил. Сказал, что кончил ее на живот, а Денис вообще кончить не смог. Денис покраснел и несильно ударил его в плечо.

После того случая мои отношения с ними резко начали портиться. Все попытки залезть мне в трусики я пресекала на корню. Из-за этого получила статус недотроги.

Дела с оценками в школе так же ухудшились. С девочки, получавшей пятерки и четверки, я скатилась на круглую троечницу. Естественно это не могло быть остаться незамеченным. Для большинства я стала грязью. Когда я входила в женскую раздевалку, все разговоры моментально прекращались. Мои одноклассницы спешили поскорее выйти. Для них я стала прокаженной.

Помню, как рассмеялась, услышав рассказы самой красивой девочки класса о сперме. Она говорила, что встречается с парнем, у которого есть машина, квартира, деньги. Все девочки, разумеется, те, которым было разрешено находиться рядом с Белоснежкой местного пошива, смотрели на нее, широко раскрыв рты. Дальше она начала рассказывать о своем первом половом акте. О сперме. О том, какая она на вкус.

Именно в этом месте я засмеялась. Они дружно повернулись в мою сторону. Белоснежка подошла ко мне и спросила, что она такого веселого сказала. Я ей ответила, что все, что сейчас она рассказала — ложь, и что меня очень веселит глупость тех, кто этому верит. Мне пообещали отомстить.

Они сдержали свое слово. На следующий день я проснулась с репутацией «давалки». Сделать им это было не трудно. У Белоснежки был старший брат. Он и помог распустить слухи. Думаю, он пожалел об этом. Как-то раз я шла по коридору мимо старшеклассников. Среди них стоял брат Белоснежки. Он хлопнул меня по заднице, а я развернулась и ударила его по лицу. Наглая улыбочка сползла с его рожи. Он тер щеку и смотрел на меня таким глазами, как смотрят дети, когда узнают правду о том, откуда они взялись. Я спросила, хочет ли он еще? Вместо ответа он покачал головой. Я ответила: «Ну, как хочешь,» — и пошла дальше по коридору.

Та попытка смешать меня с грязью была не единственная. Жалобы, доносы. Все это имело место. Белоснежка с подружками сделали так, что я еще долго слышала, как меня обсуждают в кулуарах школы, стоило мне мимо кого-нибудь пройти.

В этот период я начала рисовать. Это помогало мне отгородиться от внешнего мира. Моих рисунков никто не понимал. Я рисовала смерть, могилы, ангелов. Меня даже вызывали к школьному психологу несколько раз. И всегда мне прописывали по две таблетки валерьянки два раза вдень в течение двух недель. Я называл этот диагноз «двести двадцать два». Естественно, таблетки я не пила. Я их аккуратно складывала в жестяную коробочку из-под конфет.

К весне мои рисунки изменились. Я начала рисовать кисти рук. Такие рисунки валялись повсюду: на моем столе, под столом, возле кровати, в рюкзаке. Я оставляла их в транспорте, в школе, в поликлиниках и магазинах. Это не были выдуманные рисунки. Я очень быстро зарисовывала кисти встречающихся мне людей. Дальнейшая судьба рисунка меня не интересовала. Он был для меня важен только в момент его создания.

В первые теплые дни весны мне позвонил Владик. Он приглашал меня пойти погулять. Не на свидание, а так, собраться всем вместе. Я согласилась.

Наташи с нами не было в тот день. Только Ксюша, Денис, Владик и я. Первое, что у меня спросили, когда я пришла, есть ли у меня деньги. У меня было немного. Я все им и отдала. Владик с Денисом куда-то побежали, а я осталась с Ксюшей. Она начала рассказывать мне, как сделать презерватив из обычного полиэтиленового пакета. Ее научил этому ее дядя. Она переспала с ним в новогоднюю ночь, ближе под утро, когда все уснули. Ксюша сидела в своей комнате, когда он зашел к ней и повалил на кровать. Она не сильно сопротивлялась.

— Мне самой этого хотелось, — сказала она мне.

Я перебила ее, спросив, где Наташа. Оказалось, что ее мама торгует телом дочери.

Вскоре вернулись Денис с Владиком. Последний держал под курткой бутылку водки. У Дениса в руках были одноразовые стаканчики. Тогда я впервые попробовала алкоголь. Никакой эйфории я не испытала, только противный привкус во рту. Я полностью осознавал свои действия, и в то же время не могла ни о чем думать. Плохо мне тоже не было. Меня не тошнило. Не было никакой головной боли на утро. Но пить водку мне больше не хотелось. Это хуже валерьянки.

В конце года в школе была дискотека. Мое душевное состояние было ужасным. Про оценки я совсем не говорю. Мне объявили, что я остаюсь с работой на лето по черчению. Это означало, что до середины августа я буду ходить в школу и чертить никому не нужные чертежи под руководством женщины, которая меня ненавидела и издевалась весь год. Чтобы немножко развеяться, я решила пойти потанцевать. До этого я вообще не ходила на дискотеки.

Мы все собирались у Владика. Я пришла слишком рано, а потому кроме меня и хозяина квартиры не было. Две собаки сначала облаяли, а потом облизали меня. В квартире было два туалета. Это единственное, чем можно было гордиться в его доме. Полы были таким грязными, что ноги прилипали к ним. Пыль лежала сантиметровым слоем на мебели. Одна из собак присела в углу и помочилась. Владик молча ждал пока она сделает свое дело, а когда она закончила — пнул собаку ногой. И, как мне показалось, сразу же забыл про лужу, оставив ее, разносить запах собачей мочи по все квартире. Мы прошли на кухню. Горы немытой посуды лежали в раковине. Судя по засохшим остаткам пищи, некоторые тарелки не мыли больше недели. Я села на угловой диванчик. На стол руки не стала класть. Он почти ни чем не отличался от пола. Разве, что более светлым цветом. Владик спросил меня, не хочу ли я «жрать»? Он так и сказал — «жрать». Я ответила, что нет, не хочу. Тогда он с готовностью поставил на стол два плохо вымытых стакана и ополовиненную бутылку водки. Я предупредила его, что пить не буду. Он пожал плечами. Достал пачку сигарет, и закурил. Затянувшись, спохватился и предложил мне. Я покачала головой. Прошло десять минут, а Владик к тому моменту допил всю водку. Он сильно захмелел. Я все ждала, что он начнет ко мне приставать. Парень он был не мелкий. Сама бы я вряд ли справилась с ним. Поэтому я в голове нарисовала план отступления в критической ситуации. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что план мой был достаточно глуп. Перевернуть стол, вскочить со своего места и прижать ножку к горлу поверженного, нетрезвого противника, не самая лучшая идея для хрупкой четырнадцати летней девочки. Это потом я научилась элегантно бить коленкой в пах. Но тогда я не думала, что этого может быть достаточно.

Как бы там ни было, Владик не стал ко мне приставать. Напившись, он начал рассказывать мне о том, что однажды мамины подруги его связали и выделывали с ним такое, что мне лучше об этом и не знать. Тут же рассказал, что с ним выделывали… Справедливости ради, скажу, что фантазии у него были весьма и весьма зрелые. Вздумай он тогда написать порнографический роман тираж был бы огромен.

Вскоре пришла Ксюша. Он принесла бутылку вина. Владик очень обрадовался. Я хотела спросить его, куда ему еще пить, но не стала. Решила, пусть делает, что хочет. Это его жизнь.

Шатаясь, Владик принес бокалы для вина. Они были немного почище стаканов. Ксюша настаивала на моем участие в распитии вина. Правда, после второго бокала, уговоры прекратились.

Под конец бутылки Ксюша сидела на коленях у Владика. Они смеялись. Он пытался ее поцеловать, а она все время отворачивалась.

Денис принес двенадцать бутылок пива. По три для каждого. Они их выпили. Свои я оставила Владику на утро. Он не противился. Заплетающимся языком сказал, что у него «никогда не бывает похмелья, но все равно спасибо».

Мы пошли на дискотеку. Я шла чуть позади. Наблюдала за тем, как два пошатывающихся кавалера, Владик и Денис, обнимали с двух сторон не менее шатающуюся Ксюшу.

Возле школы стояла незнакомая молодежь. Они приставали к тем, кто шел в школу на дискотеку, и просили провести их внутрь. Один парень пристал ко мне. Я согласилась ему помочь. Стоявшей на входе, завучу по воспитательной работе, я сказала, что это мой друг. Она окинула нас суровым взглядом, но разрешила пройти. Парень поблагодарил меня. Чмокнул в щеку и скрылся в толпе у школьного гардероба.

У пьяной троицы возникли проблемы. Их не хотели пропускать внутрь. Они долго препирались с грозным завучем. Наконец, когда у входа образовалась «пробка», она все-таки решила их пропустить.

Я танцевала отдельно от всех. Была в центре зала, но сама по себе. Практически все остальные образовали кружки и танцевали в них. В те короткие два часа школьной дискотеки я забыла о том, что Наташа занимается проституцией, о пьяных Владике и Денисе, о Ксюше, переспавшей с собственным дядей в новогоднюю ночь. О Белоснежке и ее брате. Обо всем на свете. Даже о том, что лето я проведу с ненавидевшей меня учительницей. Я растворилась в музыке. Из моего персонального мира меня вывел голос Дениса. Он сказал, что Владику плохо. Что он в мужском туалете. Ему нужно помочь. Я спросила, где Ксюша. Денис ответил, что видел, как она целовалась на лестнице с парнем не из нашей школы, а потом уходила с другим, держась за руки.

Я пошла с Денисом в мужской туалет. Картина там была следующей: у входа наблевано, а герой торжества стоял на коленях, опустив голову в раковину, через края которой ледяная вода текла на пол. Руки Владика болтались вдоль тела как плети.

У меня не было времени звать кого-то на помощь. Подбежав, я выключила воду, вытащила голову из раковины и как можно аккуратнее уложила Владика на пол. К счастью, этот мудак без посторонней помощи закашлялся и очнулся почти сразу, стоило ему оказаться на полу.

Вечер был испорчен. Он вернул меня в ту часть мира, в которой я оставила саквояж своей грусти.

С Денисом я повела Владика домой. По дороге он еще два раз проблевался.

По дороге домой я не выдержала и расплакалась. Я села на скамейку в скверике. В темноте щелкнула зажигалка. На другом конце скамейки появилась красная точка сигареты. Мягкий женский голос спросил меня, что со мной? Я успокоилась. Сказала, что все в порядке. Фигура из темноты поднялась. Подошла ко мне и села рядом. Это была самая красивая девочка школы. Все девчонки из других классов ее ненавидели, а мальчишки хотели. В том году она заканчивала школу.

У нее было странное имя — Пенелопа. Она рассказала, мне, что ее ненавидели все, когда она была в моем возрасте. Она сказала, что у меня есть друг, который всегда будет рядом. Этот друг — я сама.

Она сказала, что я должна быть сильной. Только я сама могу защитить себя.

Это совсем не означает, добавила Пенелопа, что я должна быть все жизнь одна. Когда-нибудь я встречу человека, которому я смогу доверять. Доверие. Преданность. Понимание. Это то, что мы все ищем. По настоящему человек влюбляется лишь однажды. Ты можешь не заметить этого. Влюбиться в другого человека. Но тогда будешь мучаться всю оставшуюся жизнь. Найди такого человека, сказала она. Выбросила сигарету. Наклонилась ко мне, и поцеловала меня в мои сухие, обветрившиеся губы с острыми лоскутками кожи, торчавшими в разные стороны.

У меня по всему телу прошла дрожь. Губы Пенелопы были таким мягкими, такими теплыми. Она целовала меня нежно. Будто мои губы были из папье-маше, и она боялась их повредить. Я чувствовала ее внутри себя. Она дотронулась до моей шеи. Поднялась вверх. Красивая ладонь легла на мою щеку. Это была такое дивное чувство. Все отошло на задний план. Остались только я и Пенелопа. Когда она целовала меня, я думала, что этот поцелуй длится уже целую вечность, но стоило ей оторваться от моих губ, я сразу поняла, что прошло не больше минуты.

Пенелопа улыбнулась мне. Сказала, что все у меня будет хорошо. Я улыбнулась в ответ. Не знаю почему, но я ей поверила.

В тот день, когда у всех школьников начались каникулы, я пошла к восьми утра в школу. Учительница черчения опоздала минут на сорок. Она даже не извинилась. Сказала, чтобы я заходила в кабинет, а она сейчас подойдет.

Я села за партой у окна во втором ряду. Ветер раскачивал зеленые деревья. Я представляла себя этими деревьями. Я чувствовала себя брошенным ребенком в огромном мире. Как будто все забыли о моем существовании. В детстве я мечтала однажды проснуться и обнаружить, что все в мире исчезли. Я бы ела конфеты, управляла трамваем, гуляла допоздна… Тем летом, сидя в кабинете черчения, я поняла, что такое одиночество. Когда некому рассказать, что у тебя творится внутри. Не к кому прижаться. Уткнуться лицом в шею и просто поплакать.

К одиночеству нельзя привыкнуть. К нему можно приспособиться. Одного оно сломает. Другого — сделает сильнее. Те, кто справляется, в будущем, если им повезет, находят свою вторую половинку, которую будут мучить всю жизнь, потому что они привыкли быть сами по себе. Не плакать и не жаловаться. Два одиноких человека редко встречаются друг с другом, а если это и случается, то их союз недолговечен. Те, кто сами по себе не могут влюбиться в себе подобных. Хотя, может, я заблуждаюсь. Я не знаю.

Прошло еще около сорока минут, прежде чем учительница вернулась. В руках у нее были не листы бумаги, не чертежные принадлежности, а жестяное ведро, грязная тряпка и швабра. Она сказала, что теперь я все лето буду убирать ее кабинет по утрам. И только потом, после того, как я закончу, она разрешит мне приступать к чертежам. Я ответила, что ни ее, ни какой-либо другой кабинет убирать не собираюсь. В течение следующих десяти минут я узнала, что я проститутка, наркоманка и алкоголичка. Она сказала, что сделает так, что меня упрячут в клинику для душевнобольных и наркоманов.

Я кивнула головой и ушла, а на следующий день нашлись люди, которые подтвердили, что видели, как я принимаю наркотики. Что я склонна к суициду.

Мою наркоманию не подтвердили, а вот склонность к суициду все-таки узрели в моих ранних рисунках.

Меня определили в корпус, где содержали суицидчиков. К моему удивлению, там было много моих ровесников, как мальчишек, так и девчонок. Половина из них слышала голоса, которые день изо дня твердили им, что они должны выпрыгнуть из окна. Врачи называют это галлюцинаторно-параноидальным синдромом. Или синдромом Кандинского-Клерамбо. Он лечится аминазином или галоперидолом. Первые дни я просто лежала на кушетке. Ни с кем не разговаривала. С врачами общалась неохотно. В принципе, меня никто не донимал. Таблетками не пичкали. Просто следили за тем, чтобы я чего-нибудь с собой не сделала.

К концу первой недели я стала более общительной. Мне охотно дали много листов бумаги и карандаши, поэтому вся следующая неделя пролетела незаметно. Целыми днями я только и делала, что рисовала. А в понедельник меня отвели к главврачу. Мы поговорили с ним. Он спросил меня, чем я собираюсь заниматься дальше. Тогда я сказала, что буду рисовать. На теле. Седой врач тепло улыбнулся. Потом сказал, чтобы я собирала вещи, попрощалась, с кем хотела, потому что выписывают из их заведения сразу после двух часов. Еще он сказал, когда я выходила из его кабинета, чтобы я не переживала. Люди и сами не всегда понимают, за что ненавидят других двуногих. Я ответила, что не переживаю.

Лечебница оказала на меня сильное воздействие. Я повзрослела. Я поняла, что должна быть сильной, даже тогда, когда не хочу.

Учительницу черчения не уволили с работы. Доказать, что это она упрятала меня дурку — я не могла, а ей, конечно же, верили больше чем мне. Тем более, для всех я была душевно больной девочкой, склонной к самоубийству. Нет ничего удивительно в том, что я могла специально все это выдумать, чтобы отыграться хоть на ком-то.

За то по черчению мне поставили тройку просто так.

Пару раз летом я встречалась с Ксюшей, Владиком и Денисом. Иногда к нам присоединялась Наташа. Она очень сильно изменилась. Теперь она не была такой молчаливой и замкнутой. Черты ее характера приобрели некую вульгарность. Толстый слой безвкусного наложенного макияжа делала ее похожей на дешевую куклу. Джинсы и синяя байка сменились максимально короткой юбкой и обтягивающей блузкой с огромным декольте. Как-то раз мы сидели возле подъезда Владика, когда к нам подошли два парня. Ни чуть не смущаясь того, что рядом сидим мы, они открытым текстом предложили Наташе обслужить их. Она назвала свою цену. Они согласились.

Ксюша к тому времени вела себя точно так же, как и Наташа. Такая же юбка. Такой же макияж. Единственно, что отличало ее от подруги — это то, что спала она за бесплатно.

Владик спивался. Он пил в компании. Он пил с братом. Он пил один. И если кто-то пьет, потому что хочет что-то утопить в стакане, то Владик пил просто ради того, чтобы пить. Наверное, ему казалось, что это делает его взрослым.

У Дениса дома все рушилось. Там он практически не показывался. Крал деньги у матери, которых у нее и так почти не было, и тратил на наркотики. Он вкалывал себе тармадол. За довольно небольшую плату ему выписывал его один врач.

Следующий учебный год я начала в другой школе. Благополучно ее закончила. Здесь то же были свои яркие личности. Например, был там один парень, который очень любил творчество. Наверное, поэтому его тетради были всегда изрезаны лезвием.

После школы я не стала, как почти все мои одноклассники поступать в институт. Я стала татуировщицей.

Прошло почти три с половиной года с тех пор, как я последний раз видела Владика, Ксюшу и Дениса. Поздним теплым летним вечером я ждала на остановке автобуса. Вдруг, кто-то похлопал меня по плечу. Обернулась — никого. Повернула голову обратно — стоит девушка и два парня. Парней я узнала сразу. Владик с Денисом не сильно изменились. Только у одного черты алкоголизма стали более отчетливым, а взгляд другого стал совсем пустым. Ксюшу я не узнала. Она состригла свои длинные волосы и обесцветила их. Она очень похудела: кожа туго обтягивала кости. Вокруг глаз образовались черные круги.

Вместе мы пошли в кафе за мой счет. Пока ребята были в туалете, Ксюша рассказала мне, что живет с Владиком гражданским браком. Он пьет, а у нее СПИД. Не знаю, какие чувства у меня это вызвало. Я думаю, я испугалась. Мне стало не по себе. Я предвидела, что они плохо кончат, но чтобы вот так. Я спросила, знает ли Владик, что у нее СПИД? Ксюша сказала, ни чуть не смутившись, что ему не за чем это знать. Он бил ее много раз, так что он заслужил это. Она рассмеялась, и на нас обернулись почти все присутствующие в кафе. Ксюша громко выругалась, обращаясь сразу ко всем. Наклонилась ко мне, и сказала: «Ублюдок, сдохнет. Может даже раньше, чем я. По крайне мере, я очень на это надеюсь. Очень хочется посмотреть, как он будет корчиться перед смертью, а я буду смеяться.»

Я оставила деньги, чтобы они смогли заказать все, что захотят, и, сказав, что мне надо идти, ушла, не дождавшись Владика с Денисом.

Мила замолчала.

— Я хочу тебе кое-что показать, — Гоша встал. — Идем. Не бойся. Я не хочу залезть к тебе в трусики. Я просто хочу тебе показать кое-что.

Они пошли на кухню. Нас столе стояла коробка, приблизительно метр в ширину и тридцать сантиметров в высоту.

— Смотри, — сказал Гоша.

Он открыл коробку и отошел, чтобы Мила могла заглянуть внутрь. Коробка была доверху наполненная конфетами в синей обертке — «Мишка косолапый».

— Зачем тебе столько? — Мила взяла в руку жменю конфет, подняла их над коробкой и отпустила вниз, как будто это были не конфеты, а золотые монеты. Конфеты упали с тихим стуком.

— Понимаешь, — начал Гоша, — когда я был маленьким — это были мои любимые конфеты. Но за всю жизнь я съел их очень мало. Может пять или шесть штук. И однажды я сказал себе, что когда-нибудь, я куплю себе целый ящик этих конфет. Прошло много лет. И вот этот ящик стоит на моем столе.

— Знаешь, какой запах у меня остался из детства? Запах фурацилина в детской поликлинике, — сказала Мила тихо. — Я ведь всю жизнь врала… Я рассказывала всем о том, какие у меня замечательные отношения с родителями. Как мы понимаем друг друга. А на самом деле — ничего подобного не было. Мы много ругались. Я была виновата во всех их ссорах и скандалах. Если что-то не получалось у кого-то из них — виновата была я. Иногда я думаю, что в жизни я допустила только одну большую ошибку — родилась.

Мила перевела взгляд с конфет на Гошу. Она хотела прочитать в его глазах что-то, что заставило бы ее уйти, а нашла лишь понимание.

— Кто ты? — Спросила она. — Я рассказываю тебе то, о чем всю жизнь молчала и убеждала сама себя, что всего этого не было. Кто же ты?

— Я? Драг дилер.

[16]

Ночь плавно переходила в раннее утро, но Саша совсем не чувствовал усталости. Он суетился возле постели Анфисы. Она проснулась, и первым, что попросила — был стакан воды. Обрадовавшись, Саша помчался на кухню. Анфиса только успела отвернуться к стенке, как услышала у себя прямо над головой голос.

— Анфиса, я принес воду.

Действие ЛСД прошло. Галлюцинаций не было. Все вокруг было реально. Анфиса понимала, что находится дома в своей постели. Только голос, который она только что услышала, был точь-в-точь таким же, как те голоса в клубе. Анфисе стало страшно. Каждый мускул ее тело напрягся. Она резко повернулась. И почти мгновенно обмякла на постели. Над ней стоял человек, который был с рядом ней всю жизнь.

— Что же ты сделала? — спросил Саша.

Анфиса отвернулась, а Саша подошел к окну.

— Я написал тебе стихотворение. Хочешь, прочту?

Тишина.

— Я смотрю в окно. Я ненавижу свою жизнь. Черно-белые танцы танцует моя душа. Ровно через двадцать два с половиной года я пошлю свои мечты в жопу. И променяю их на пиво и футбол. А ржавый шар солнца, так и будет взлетать в небо. Мне уже давно ничего не жаль. И опять за окном все одно и то же. Море нежно лижет пальцы моих ног. Хоть один бы день прожить без звонков телефона. Без назойливых мух. Без великих идей. Ты придешь за мной, господи, скоро. Я кричу: «Погоди! Постой! Дай мне день на сборы. Мы успеем на поезд. Разреши мне съесть кусочек конфеты». Но нет. Ты молчишь. Может там, на том свете, я найду хоть немного покоя. На твоем окне остаются кровавые розы. Это плачет небо. Теплый голос тонет в тишине холодного утра. Посмотри на деревья. Их засохшие руки родили меня в темноте из любви и разлуки. А бездарные рифмы ничего не стоят. Смысла в них все равно нет. Все слова умрут очень скоро. Поломают суставы истоптанных ног. Может ты, через двадцать с половиной года будешь внутри себя искать хоть намек, на то, что любила мою наглую рожу. Ждала мой телефонный звонок. Я писал свои книги, для того, чтобы ты их читала. Не успел написать я и слова. Ты без слов все поняла. Через двадцать два с половиной года ты придешь ко мне на могилу. Скажешь детям: «Здесь спит писатель, не написавший ни слова. Но я все равно его очень любила.»

— Прости, — прошептала Анфиса.

Повернувшись, Саша увидел, что она плачет.

— Тебе надо поспать, — заботливо сказал Саша.

Он поправил одеяло, поцеловал Анфису в лоб, и вышел из комнаты.

Как только дверь за ним закрылась, комната начала сужаться. Анфисе захотелось закричать, но голос, как тогда в клубе, парализовало. Ей оставалось только лежать и наблюдать за происходящим.

Потолок начал вытягиваться. Нечто овальное приближалось к ней. Он стало приобретать человеческие черты. Появились пустые черные глазницы. Прямой нос. Волевой подбородок. Губы.

У Анфисы текли слезы. Голова заговорила:

— Ты боишься?

Анфиса закивала головой.

— Чего ты боишься? Меня? Меня не надо бояться. Я люблю тебя.

Голова вытянулась сильнее, и своими губами прикоснулась к губам Анфисы. Ее рот самопроизвольно разжался, и она дала себя целовать. Голова умела целоваться.

— Конечно я умею целоваться, — на секунду оторвавшись от губ Анфисы, произнесла голова. — За много лет моего существования, чего я только не видел в этой комнате.

После этих слова голова снова принялась целовать Анфису. На этот раз она просунула свой язык глубоко в Анфисин рот, так, что она поперхнулась. Голова отпрянула, и из ее пустых глазниц на лицо девушке стали падать огромные многоножки. Рот Анфисы исчез. Вместо него там появилась гладкая поверхность. Она стала мычать и мотать головой, пытаясь скинуть с лица многоножек. Насекомые падали на подушку и под одеяло. Теперь Анфиса чувствовала, как они бегали по ее телу. Она расплакалась еще сильнее. Одна многоножка заползла ей в трусики. Анфиса забилась на постели. Вспомнила, что ее руки свободны, и стала сбрасывать черных жирных тварей на пол.

Голова висела над Анфисой, с любопытством наблюдая за тем, что она делает. Душ из насекомых прекратился.

— Ты беременная, — сказала голова.

У Анфисы начал быстро расти живот. Почти мгновенно он вырос до размеров, какие должны быть на девятом месяце. Из влагалища пошла кровь. Простынь стала быстро намокать.

— У тебя отходят воды, — услышала Анфиса голос головы над собой.

Кровать превратилась в гинекологическое кресло. Из пола выросли три существа, с таким же пустыми глазницами, как у головы. Они широко развели ноги Анфисы. Положили на специальные подставки, которые сомкнулись пластмассовым кольцом вокруг щиколоток Анфисы. С руками произошло то же самое.

Анфиса почувствовала резкую боль. «Схватки!» — поняла она. И действительно- это были схватки. Существа стали с силой давить ей на живот, в один голос приговаривая:

— Рожай! Рожай! Рожай!!

Адская боль рвала Анфису изнутри. Что-то пыталось вылезти наружу. Появиться на свет.

Одно из существ, высоко подняв руку, ударило Анфису по животу. Что тяжелое выпало из чрева Анфисы. Оно не ударилось о пол, а, наоборот, как будто упало в какую-то жидкость.

Анфиса скосила глаза в сторону. Комната, приблизительно на полметра, была заполнена кровью. Анфисиной кровью!

Вдруг то, что родила Анфиса, прыгнуло ей на живот.

— Привет, сука! — радостно сказало оно.

Анфиса посмотрела на то, что перебралось с живота ей на грудь. Грязно-желтый прямоугольник с большим носом, растянутым ртом, в квадратных очках с толстыми линзами, стояло на трех тонюсеньких ножках. Это были единственные конечности, если не считать недоразвитую кисть с четырьмя пальцами, торчащую с правой стороны лба. На ногах было по три пальца.

— Я жрать хочу, матушка, — сказало существо, и зубами вцепилось в сосок Анфисы.

Грудь была закрыта майкой, перепачканной кровью. Существо сжало зубы сильнее, и откусило сосок. Кричать Анфиса до сих пор не могла, а потому только мычала. Желтый прямоугольник на трех ногах выплюнул окровавленную плоть и кусочек ткани в лицо Анфисе.

Из того места, где раньше был сосок, потекла белая липкая жидкость с алым оттенком, похожая на сперму смешанную с гноем кровью.

Существо начало с жадность пить вытекающую жидкость. Анфису начало мутить, но она вовремя поняла, что если начнет тошнить, то захлебнется собственной блевотиной. Рта все еще не было.

Напившись, существо сплюнуло остатками гнойной пищи в лицо Анфисе.

— Ты больна, — сказала оно с ноткой холодной злости. — У тебя рак. Ты ведь не хотела меня отравить?

Анфиса быстро замотала головой. Она бросила взгляд на потолок, в надежде, что голова, может быть, чем-нибудь ей поможет, и, столкнувшись с пустыми глазницами, поняла, что это была пустая надежда. Голова улыбалась. Из ее приоткрытого, улыбающегося рта, то и дело, выбегали тараканы, мокрицы, пауки и другие мерзкие насекомые, которые бегали по ее лицу и исчезали в глазницах. Некоторые насекомые срывались вниз, сталкиваясь друг с другом на своих незамысловатых маршрутах. Пролетев около двух метров, они медленно тонули в вязкой крови, медленно заполнявшей всю комнату.

Существо на груди вновь заговорило:

— У тебя рак. Ты понимаешь, чем это чревато для тебя? Мы вырежем тебе опухоль.

К кровати подошли три существа, которые принимали роды. О них Анфиса успела забыть. И теперь, когда она увидела в их руках хирургические инструменты, покрытые ржавчиной, ею овладел ужас.

— Успокойся. Это не больно. Это очень больно, — радостно успокаивало противное желтое существо, прыгая на своих тонких ножках на груди Анфисы. Жидкость, вытекающая из ее груди, продолжала течь. Она собиралась в ложбинке между грудями, а оттуда текла на живот. Прыгая, желтое существо разбрызгивало липкую массу во все стороны. Она была везде: на постели, на стенах, на лице Анфисы. Капли, со стен падали в кровь на полу, но не тонули, а оставались плавать на поверхности, как капли жира в супе.

— Начнем, — сказал желтый прямоугольник, и спрыгнул на пол, чтобы не мешать «врачам». Тонкие ножки существа исчезли в крови, уровень которой достигал ему до губ.

А врачи начали операцию. Пошептавшись на не понятном человеку языке, анестезии они решили не делать. Самый толстый из хирургов — инстинктивно Анфиса поняла, что это «ОН» — занес руку с ржавым скальпелем высоко над своей головой. Прицелился… Анфиса с ужасом наблюдала, как скальпель приближается к ее грудной клетке. Когда металл, наконец, достиг плоти, она поняла, что до этого никогда не испытывала боли. Ржавый, тупой скальпель не резал. Он рвал ткани. Хирург водил своим ножом по груди Анфисы. Кожа отрывалась маленьким полосками, при этом, издавая звук, похожий на то, который получается, когда водишь вилкой или ножом по чистой тарелке. Обе груди лопнули, и из них потоком хлынула белая жидкость, смешанная с кровью и гноем.

В месте, раньше называвшемся грудью, кожи совсем не осталось. Окровавленным комками она лежала на животе Анфисы, в луже гнойной жидкости, которую пило существо вышедшее из чрева Анфисы.

Тем временем хирург начинал злиться. Он громко издавал гортанные звуки, демонстрирующие все его недовольство. Из-под плотного передника — в таких ходят патологоанатомы на работе — он достал штопор, не менее сорока сантиметров в длину. В отличие от скальпеля на нем не было ни следа ржавчины. Наоборот, он был вычищен то блеска.

Хирург не стал медлить. Почти мгновенно он погрузил штопор в тело Анфисы. Металл вошел в плоть, как нож в масло. Хирург делал несколько отверстий. Он вставлял штопор по периметру того места, где не было кожи. Делал три-четыре оборота, а затем резко вырывал его.

Закончив проделывать отверстия, он отбросил штопор в сторону. Металл исчез под гладью крови на полу.

Ассистенты хирурга запустили свои длиннющие, крючковатые пальцы в проделанные дырки, и стали тянуть их вверх. С сухим хрустом грудина порвалась. Анфиса посмотрела туда, где только что образовалась широкая дверь в организм от шеи до лобка. Там не было ребер, которые она ожидала увидеть. Хотя это ее совсем не удивило. Сразу на поверхности лежали пузыристые легкие, покрытые рыхлой, запекшейся кровью и толстым слоем пыли. Сердце лежало посередине, между легкими, и выглядело маленьким, скомканным куском исписанной мелким почерком бумаги. Анфиса пригляделась и поняла, что так оно и есть. В отдельных местах можно было даже разобрать написанное. «РОЖ-ДЕ-НИ-Е,» — прочитала Анфиса с одной стороны. «ПРЕДАТЕЛЬСТВО,» — было написано с другой. «ПРЕДАННОСТЬ». «ЛЮБОВЬ». «ВЕРНОСТЬ». Анфиса поняла, что все события, так или иначе повлиявшие на нее, записаны на сердце. Обычной шариковой ручкой.

Под легкими были кишки. Невооруженным взглядом было видно, что ни давно перестали выполнять свои функции. Кишки высохли и стали похожи на куски спрессованного брезента, нарезанного узким полосками.

Не смотря на боль, у Анфисы возникло непонятное для нее самой желание потрогать себя. Она списала это на любопытство, но тут же задал себе вопрос, где оно было, когда ее только начинали резать? Ведь на этот раз, руки оставались свободными все то время пока ее резали, в отличие от родов, когда запястья были намертво скованны пластмассой.

Приподняв тонкий слой плоти на бедрах, она увидела, что и там нет костей. За то там была вода. Мутная вода с плавающим на поверхности тополиным пухом.

Вдруг Анфиса заметила, что на правой руке вместо ногтей у нее глаза, а на тыльной стороне ладони — рот. Настоящий рот с губами, зубами и я зыком. Анфиса попробовал заговорить. Это оказалось нелегко. Сначала рот издавал нечленораздельные звуки. Потом удалось произнести отельные буквы. Глаза хлопали ресницами, наблюдая за попытками рта сказать что-нибудь понятное. Они чутко реагировали на каждое движения языка и губ. Завершающим этапом была целая фраза. Правда, понять ее было нельзя, так как все буквы беспорядочно перемешались между собой.

За Анфисиными попытками заговорить наблюдали не только глаза на ее руке, но и голова, выросшая из потолка, существо на трех ножках, купающееся и резвящееся в крови, как ребенок в детском бассейне, хирург и его ассистенты. Как вдруг:

— Сволочи! Кто вы такие? Что вы со мной делаете?

От удивления Анфиса на секунду забыла о своей боли. Цепкие пальцы ассистентов заставили вспомнить все. А металлические прут, появившийся в руках хирурга, надо полагать все из-под того же передника, почувствовать новые болевые ощущения.

Ассистенты крепко прижимали руку Анфисы к кровати, а хирург бил ее прутом по кисти. С первого же удара он выбил большую часть зубов подвижного рта. После второго удара, рот перестал шевелиться. Он умер. Хирург это видел, но не стал останавливаться. Он продолжал монотонно махать прутом. Анфиса точно не знала, были ли в ее руке кости до того, как хирург приступил к своим решительным действиям, но то, что теперь там ничего не было — в этом она была абсолютно уверена.

Глаза на кончиках пальцев погасли в тот момент, когда умер рот. Из собственных глаз Анфисы слезы текли неиссякаемым потоком.

Хирург, довольный своей работой, стер выступивший на лбу пот. Под марлевой повязкой, закрывавшей его лицо, проступили очертания улыбки.

— Продолжай! — рявкнула голова на потолке.

Хирург засуетился. Вместо того, чтобы отбросить прут в сторону, как это было сделано со штопором, он спрятал его обратно под передник.

Ассистенты повытаскивали из-под своих халатов зажимы, и стали закреплять края раны на теле Анфисы.

После этого у хирурга в руках вновь появился ржавый скальпель. Одной рукой он взял Анфисино сердце в руку. Потянул вверх. За сердцем потянулся спиральный телефонный шнур. Такие уже давно не используют. Взвесил сердце на ладони, а потом швырнул на пол, как нечто отвратительное.

Падая, сердце подскочило несколько раз на постели, и полетело вниз, почти сразу же исчезнув в пучине крови.

Анфиса не испытала в этот раз боли. Только ощущение исчезнувшей тяжести на душе. Стоило сердцу оказаться вне ее организма, как и вся грусть с плохими воспоминаниями исчезли.

Следующими на очереди были легкие. Правое выглядело гораздо хуже своего собрата. Его пузыристая структура была более мягкой из-за жидкости внутри. Хирург ткнул скальпелем один из пузырьков. Он беззвучно лопнул, из него потек желтый гной.

Существо на трех ногах, о существовании которого Анфиса успела забыть, запрыгнуло на нее и стал слизывать гной. Хирург ударил его, да так, что тот отлетел на пол и скрылся с головой в крови. Вынырнул. Выругался и пошел дальше бродить по просторам окровавленной комнаты.

Хирург взялся за больное легкое. Его пальцы погрузились в пузыристую массу. Он попробовал вынуть его. Как оказалось, это была не самая лучшая идея. Сквозь кривые пальцы потек гной, а само легкое разорвалось на части. Распавшись, они стали поглощать другое легкое. Теперь и оно было заражено. Ассистенты достали саперные лопатки. Вопросительно посмотрели на хирурга. Он подумал немного, а потом отчаянно закивал головой. Новая волна боли накрыла Анфису, когда ассистенты стали копать ее организм. Куски органов, как больных, так и здоровых, они складывали в аккуратную кучу на постели.

С лица головы сорвалось насекомое. Мадагаскарский таракан. Он упал в яму, выкопанную ассистентами в теле Анфисы. Зашипел, и побежал к ногам, но по пути утонул в гнойной массе.

Этот маленький инцидент никак не повлиял на дальнейшие события. Когда ассистенты закончили, в теле Анфисы не осталось ничего. Пустота. Пустая полость. Можно было опустить внутрь голову. Прокричать что-нибудь, и быстро зашить. Эхо гуляло бы там вечно.

Хирург вырвал волос из своей скудной прически. Примотал его к концу шляпки кривого гвоздя. И стал стягивать кожу к центру туловища обессиленной девушки, отрывая зажимы вместе с кусочками еще живых тканей. Кожа приобрела свойства резины. Она легко тянулась.

Прошло две минуты и шов был готов. Хирург с любовью посмотрел на свою работу. Он было доволен. Кривой шов, грубо зашитый жесткими волосами непонятного существа, тянулся от самой шеи до лобка.

Голова на потолке опустилась к самому лицу Анфисы.

— Интересно, что там творится с твоим мозгом, — сказала голова. — Мы обязательно это узнаем. А сейчас… Хочешь закричать?

Анфисы ударила голову поломанной рукой. Боль была такой сильной, что Анфиса начал кричать. Зашитый рот порвался, а вместе с ним и щеки.

На крик прибежал Саша. Он увидел, как Анфиса бьется в истерике на постели. Он испугался. Подбежал к ней.

— Анфисочка! Девочка моя. Что с тобой?

Прекратив кричать, Анфиса окинула взглядом комнату. Все исчезло. Существ не было. Головы на потолке тоже.

Анфиса задрала майку, обнажив упругую грудь. Шва не было.

— Не оставляй меня. Будь со мной. Кажется, я схожу с ума.

Саша лег рядом. Обнял Анфису.

— Мы всегда будем вместе, — сказал он. Пока смерть не разлучит нас.

Вечером им захотелось есть. Саша предложил Анфисе остаться в постели, а он приготовил бы что-нибудь, но она, расплакавшись, отчаянно замотала головой. Впившись в Сашину руку, она пошла за ним на кухню.

— Ну, здесь-то меня отпустишь? — улыбнувшись, спросил Саша.

— Д-да, — неуверенно пробормотал Анфиса, но руку не отпустила.

Она переминалась с ноги на ногу, не зная, что ей делать. Наконец, решилась и разжала пальцы. Сделала шаг к столу. Села, поджав под себя изящные ножки.

Саша не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь Анфиса выглядела такой маленькой, слабой, одинокой. Ее лицо распухло от слез. Под глазами образовались темные круги. Анфиса нервно терла руки, пытаясь схватиться за них. Саша увидел это и присел на корточки рядом с ней.

— Чего ты боишься?

— Они тут, — прошептала Анфиса.

— Кто?

— ОНИ!

— Вот что — тебе надо поесть, — Саша поднялся. — Это естественно. Ты была в клубе, наверное. Выпила. Ничего. Такое бывает. Сейчас покушаем…

— Ты не понимаешь! — крикнула Анфиса. — Они пришли за мной! Они разрезали мне живот. Вынимали внутренности.

— Анфиса, тут никого не было. Только я.

Прошло полчаса, прежде чем они начали есть. Все это время Анфиса беспрерывно рассказывал о том, что с ней, по ее словам произошло несколько часов назад, наотрез отказываясь соглашаться, что это лишь плод ее фантазии. У Саши закралась мысль, что эти видения были не просто так. И они вызваны не алкоголем и бессонной ночью. Наконец, он решился спросить:

— Ты принимала наркотики?

— Я не знала, что…

— Ответь «да» или «нет». Ты принимала наркотики?

— Да, — ответила Анфиса, опустив глаза.

— Тебе хочется еще?

— Нет. Я хочу только, чтобы ОНИ ко мне больше не приходили.

— Они не придут, если ты не будешь больше принимать это дерьмо.

Ели молча. Саша приготовил салат с креветками.

— Очень вкусно, — сказала Анфиса, когда Саша покончил со своей порцией.

— Ты даже не притронулась.

— Хочешь добавки?

Зазвонил телефон. Саша, сказав, что сейчас вернется, вышел из кухни и, сняв трубку, услышал приятный мужской голос. Он сразу представил говорившего: симпатичный парень с хорошим телом. Внутри него проснулся гей. Теперь Саша любил Анфису как прежде — как сестру. Скорее даже — именно в эту минуту, — он относился к ней, как отец к дочери.

— Здравствуйте. Это Митя. Мы были вчера вместе с Анфисой. Я хотел узнать, как она там.

— Это ты накормил ее наркотиками?

В трубке послышалось нервное дыхание.

— Понимаете, не то, чтобы накормил. Я, как бы это сказать, предложил, что ли.

— Что предложил?

— ЛСД. Я не думал, что будет такая реакция. Вы не волнуйтесь. Анфисины вещи у меня.

— Сколько длится действие того, что ты ей дал?

— Пару часов.

— У нее были видения сегодня днем.

— Это называется free trip. Бесплатный приход. Такое бывает. Повторный психоз может проявляться спонтанно. Или после применения алкоголя.

— Слушай, ты, вообще, откуда взялся? — прервал Саша Митин рассказ.

— В метро познакомились вчера днем. Я предложил сходить в клуб. У меня девушка ушла пару дней назад. Мне нужна была разрядка. Поэтому я и предложил ЛСД Анфисе. Я думал мне будет так легче затащить ее в кровать. Да я о ней думал тоже. Я слышал, что под драгсами секс классный. Девчонки кончают по восемь раз, и выделывают разные такие штучки.

— Тебе абсолютно наплевать на нее?

— В каком смысле? — переспросил Митя.

— Ты позвонил, чтобы узнать все ли в порядке с Анфисой. Так? Так вот с ней все в порядке. А если ты, мразь, еще раз позвонишь сюда, я самолично найду тебя и убью, понял?

— Вы, наверное, очень любите свою дочь?

— Она мне, — Саша хотел сказать, что Анфиса ему не дочь, но вовремя осекся. — Она мне очень дорога. Это моя единственная дочь. И я не собираюсь смотреть, как какой-то ублюдок кормит ее наркотиками. Я думаю, мы поняли друг друга?

— Да-да. Конечно. До свидания.

В трубке раздались короткие гудки. Саша выключил телефон и пошел на кухню. Анфиса все так же сидела на стуле, смотрела в одну точку и мерно раскачивалась вперед-назад.

[17]

Нет ничего удивительного в том, что после того, как Дана переспала с официантом, они расстались. Конечно, Дана не рассчитывала на такой исход событий.

Они провели два дня выходных, бегая друг за другом нагишом по квартире, сливаясь в одну общую массу двух потных тел. Такое бывает только с влюбленными людьми, когда они не видели друг друга несколько долгих месяцев, или ждали, когда целая квартира останется только в их распоряжении.

К концу воскресенья у них не было сил подняться с пола в коридоре, чтобы пойти в кухню и попить воды.

А в понедельник Дана почувствовала то, что почувствовал Гоша, когда они расставались. За два дня почти беспрерывного секса, она не разу не вспомнила о нем. Хотя хорошо ей было только с ним.

— Что ты хочешь? — спрашивал в понедельник утром тот, с кем Дана провела выходные. — Мне не нужна девушка, которая, расставшись со своим парнем, с которым прожила долгое время, сразу же идет трахаться с другим. С тем, кого она даже и не знает. Я допускаю спонтанный секс. Но мы ничего не должны друг другу. Разговор окончен.

— Это подло, — попыталась возразить Дана.

— Да пошла ты. Не тебе говорить мне о подлости.

На этом разговор был окончен. Целую неделю Дана ходила на работу с надеждой, что отношения нормализуются. Эта надежда становилась все меньше и меньше, пока окончательно не была убита, когда Дана увидела, что в подсобке незнакомая девушка, зашедшая с улицы через черный ход тихо постанывала в такт неравномерным движениям того, с кем Дана хотела быть.

Еще в прошлом году Дана сдавала выпускные экзамены. После школы она не стала никуда поступать, а сразу пошла работать. Благодаря своим внешним данным она без труда находила работу в различных клубах и ресторанах.

Первым местом работы был стриптиз-бар. Дана отлично умела заводить публику. Она точно знала, когда надо сесть на колени к клиенту, а когда показать оставшиеся детали скрытые тонкой полоской шелковой ткани. К тому же Дана почти безошибочно определяла для кого именно в зале стоит танцевать.

Были случаи, когда богатые посетители поджидали Дану после работы и предлагали переспать за большие деньги. Как правило, Дана отказывалась, но так было не всегда. Неизвестно, что больше ее привлекало: деньги или секс с незнакомым мужчиной, а иногда и женщиной, если того хотел клиент, а может и то и другое сразу. Так или иначе, через полгода Дана решила сменить профиль. Денег теперь у нее было достаточно.

Последние полгода она работала официанткой в кафе в центре города. При чем не столько из-за зарплаты — денег у нее было достаточно, чтобы ни в чем себе не отказывать, — сколько от скуки. Ей совсем не хотелось сидеть дома одной. Дана любила общение. В кафе она имела возможность удовлетворять свои потребности в общении. Еще больше она любила, когда ею восхищались. И этим она тоже была не обделена. Каждый день был хоть один посетитель, который щедро одаривали красивую девушку-официантку комплиментами. Если приходили молодые пары, то Дана ловила на себя два взгляда: в одном читалось желание мужской, а в другом — ненависть, женский.

С Гошей Дана познакомилась именно в этом кафе. Он пришел туда в компании молодых парней и девушек. У одной из них был день рождения, и она платила по счету.

У всех была пара. У всех, кроме Гоши. Он один сидел с краю. Все время молчал. Но он был самым вежливым и интеллигентным из всех. Ему были не чужды правила этикета. Он знал, как держать вилку и как правильно пользоваться ножом. Он не чавкал. Не перебивал. Не пытался показать, что он лучше всех остальных. Он просто был таким, как он есть на самом деле: спокойным, уверенным, милым.

Это и понравилось Дане больше всего в нем. Ей захотелось, чтобы этот парень был с ней, чтобы она могла просыпаться в его объятиях. От него просто веяло настоящим мужчиной.

Не теряя времени, и почти не смущаясь — этому Дана научилась в стриптиз баре, — она подошла и, наклонившись, тихонько прошептала Гоше в ухо:

— Можно тебя на минутку?

Гоша кивнул и пошел следом за Даной. Они дошли до дверей комнаты для персонала.

— Ты мне очень нравишься, — сразу же начала Дана.

— Спасибо, — улыбнулся Гоша и покраснел.

— Я дам тебе свой номер телефон. Если ты захочешь, то позвони мне. Я буду ждать.

Дана написала свой домашний номер телефона на визитке кафе и протянула Гоше. Сначала он посмотрел на кусочек картона, изучая написанные цифры черным стержнем, и лишь потом спрятал ее в нагрудный карман рубашки.

К столу Гоша вернулась в одиночестве. Дане стало интересно, расскажет ли он о том, что только что произошло. Она попросила другую молоденькую официантку, которая работала в кафе первую неделю, подслушать будет ли Гоша что-нибудь рассказывать. Через минуту «шпионка» принесла хорошие новости. Ни одна попытка выведать у Гоши, зачем он уходил с официанткой, не увенчались успехом. Дана широко улыбнулась. Она не ошиблась в этом мужчине.

Ни вечером, ни на следующий день Гоша не позвонил. Он сам пришел в кафе, сел за столик у большего окна, из которого открывался вид на проспект. Дана его заметила. Она подошла и спросила, что он будет заказывать.

— Ничего, — ответил Гоша. — Я пришел узнать, как ваше имя. Я хотел вам позвонить, но не знал, кого позвать к телефону.

— Дана, — представилась Дана. — Меня зовут Дана. И, может, перейдем на «ты»?

Вежливость Гоши поражала. Таких молодых людей Дана еще не встречала на своем жизненном пути. Даже те из ее кавалеров, кто был в возрасте и причислял себя к интеллигенции, не были и на половину на столько галантными.

У Гоши не было много денег. Он не мог водить Дану по ресторанам и ночным клубам. Он не мог делать ей дорогие подарки. Но он обладал поразительным свойством: каждую их встречу, Гоша делал незабываемой. Он умел сделать так, что даже обычная прогулка по набережной вдоль Свислочи не давал уснуть Дане до самого утра. Лишь когда в комнату сквозь шторы просачиваться утренний свет, глаза, не смотря на яростное сопротивление мозга, сами закрывались и уносили сознание в мир грез.

Гоша не пытался затянуть Дану в постель, что тоже ее удивляло. Временами она думала: «Не гей ли он?»

Через два месяца со дня их знакомства, Дана решила сама сделать первый шаг.

В то воскресенье, на праздник города, было очень жарко.

— Пойдем ко мне, — предложила Дана.

— Пойдем, — ответил Гоша.

Все сомнения по поводу Гошиной ориентации были развеяны в тот день. С четырех дня часов дня до позднего вечера Гоша доказал это не один раз. В два часа теплой июльской ночи они голые сидели на балконе, закинув ноги на перила. Дана достал сигарету. Прикурила, но не успела сделать ни одной затяжки. Гоша вытащил сигарету из ее рта и бросил с балкона.

— Ты чего?

— Не надо курить. Курение убивает, — ответил он.

Это не разозлило Дану. Наоборот, она почувствовала заботу. Положив голову на грудь Гоши, она уснула.

А проснулась в постели. Прошлепала босиком на кухню, где увидела Гошу, стоявшего в одних трусах у плиты. Он готовил завтрак.

— Садись, — сказал он, не поворачиваясь. — Будем завтракать.

Дана послушно села. Подперев голову руками, она улыбнулась. С ней обращались, как с принцессой. Человек, которого она знала всего два месяца, готовил ей завтрак.

— Ты с кем живешь? — спросила она.

— С соседями по комнате, — все так же, не поворачиваясь, что-то таинственно делая у плиты, ответил Гоша.

— В коммуналке, что ли?

— В общежитии, — резко повернувшись, сказал Гоша.

В одной руке у него была сковорода, а в другой — тарелка. На сковороде лежали поджаренные куски белого хлеба с запеченным сверху яйцом и сыром. Гоша поставил тарелку на стол и красиво выложил на ней гренки.

Через минуту, они сидели друг напротив друга и, мило улыбаясь, пили чай, заедая гренками с запеченным яйцом и сыром.

— А почему ты не с родителями живешь? — Спросила Дана.

— Хотел бы я и сам знать, — вздохнув, ответил Гоша.

— Переезжай ко мне!

Прошло еще два дня. Гошины вещи были перевезены к Дане. Все было как нельзя лучше. Для Даны так и осталось загадкой, почему, она изменила Гоше.

С Сергеем Дана познакомилась случайно. В тот же день, когда поняла, что чувствовал Гоша, увидев ее с другим молодым человеком.

Выйдя на улицу после смены, Дана долго бродила по улицам. И она так погрузилась в свои мысли, что не заметила идущего навстречу парня. Это был Сергей. Он провожал Алису, а сейчас возвращался домой, думая, как бы ему отшить восьмиклассницу. Оба погруженные в свои мысли, Дана и Сергей налетели друг на друга.

Поскользнувшись, Дана упала. Все-таки в Сергее была еще толика мужчины. Он помог подняться Дане.

— Извини, — сказал он. — Давай я тебя провожу. Не стоит в такое время гулять девушке одной.

Сказав это, Сергей не поверил своим ушам. Ему вовсе не улыбалась перспектива провожать незнакомую, пусть и симпатичную, девушку неизвестно куда.

Дана согласилась. Если бы в ту минуту Сергей знал, чем обернется эта прогулка, он бы не был так зол на себя.

Они не расстались у подъезда. Дана предложила зайти к ней. Сергей согласился. И через пятнадцать минут он сидел со спущенными штанами на кухонном стуле, а обнаженная Дана, свесив ноги вдоль его тела, совершала волнообразные движения тазом, контролируя угол вхождения члена Сергея во влагалище.

После того столкновения, Дана и Сергей стали встречаться почти каждый день. Дана поразительно быстро забыла о том, что совсем недавно она рассталась с двумя парнями. А Сергея совсем не заботило, что Алиса мучается в ожидании его звонка.

С каждым днем отношения с родителями у него портились. Они не разговаривали, а только ругались, что являлось причиной, почему Сергей не знал, что Алиса звонит каждый день, что, в принципе, его мало заботило. Когда ежедневные скандалы дошли до того, что мать Сергея запустила в него цветочным горшком, он переехал к Дане.

Сергей не стал предупреждать ее заранее. Просто однажды вечером, приехал к ней с большим рюкзаком и сказал:

— Я у тебя поживу пока.

— А… — только и сказала Дана.

Это случилось пятого марта.

А шестого Сергей решил больше не ходить в школу.

— Да кому он нужен это аттестат? Я отучился почти одиннадцать лет, а так ничем полезному там и не научился, — говорил он Дане.

— Ну, работать-то ты хоть будешь?

— Конечно, — успокоил ее Сергей.

Перед сном, лежа в постели, и поглаживая лобок Даны, Сергей спросил:

— Как ты потеряла девственность?

— Это случилось в лагере. С мальчиком Пашей. Я училась с ним в одном классе, но его отчислили в том же году, когда я поехала в лагерь. Учительница белорусского языка и литературы, мы все звали ее Зойка, старая дева лет пятидесяти, очень не любила Пашу. Она каждый урок цеплялась к нему. Оскорбляла. Унижала при всех. Однажды она довела его! Она долго издевалась над ним в тот день, а потом сказала, что у Паши даже личного достоинства нет. На что он ответил: «Вам показать?» «Покажи,» — с вызовом сказала учительница. Паша расстегнул ширинку. Взял член в руку и потряс им перед лицом старой девы. Кажется, он сказал еще что-то типа: «Вы, наверное, и не видели такого никогда?» Учительница начала визжать, закрыла лицо руками.

Естественно, Паше не сошло это просто так. Вызвали родителей. Его отец занимал какой-то высокий пост. Ему не нужны были такие подробности на работе, а потому он с легкостью пошел на компромисс: забрал Пашу из этой школы.

Мне нравился Паша. Это не была первая любовь. Просто с ним было весело.

Летом я поехала в лагерь, где встретила Пашу. Я очень обрадовалась, когда увидела его на второй день в столовой. Он был в другом отряде, на год старше.

В нашем отряде была пара: Анфиса и Саша. Повсюду они ходили вместе. Даже ночью Саша приходил в девичью палату и ложился рядом с Анфисой. Мы все были впечатлены такими отношениями. Нам казалось, что это та настоящая любовь, которую показывают в сериалах. Тогда мы еще не знали, что в сериалах нет любви…

Как-то раз я увидела, что после обеда Саша и Анфиса незаметно для всех, кроме меня, отделились от отряда и пошли к речке. Я пошла за ними. Они не видели меня.

Возле речки Анфиса начала раздеваться. По-моему Саша тогда испугался. Он сидел и не шевелился. Анфиса раздела его. Положила на спину, и сделал ему минет. До этого я никогда не видела ничего подобного. Мне самой ужасно захотелось попробовать то, что сделала Анфиса.

После этого, Анфиса уселась сверху на Сашу.

Я слышала, как они стонали. Приятный зуд возник у меня в трусиках. Ни разу не прикоснувшись к себе, я испытала оргазм только оттого, что просто смотрела на то, как занимаются сексом.

Они так никогда и не узнали, что я подглядывала за ними.

С того дня я прониклась глубоким уважением к Анфисе. Старалась чаще бывать с ней рядом.

Следующие несколько дней я была одержима поисками подходящей кандидатуры на роль моего первого любовника. Я вспомнила о Паше, о котором начинала забывать.

На дискотеке я сама пригласила его на танец, после которого, взяв его за руку, насильно увела оттуда. Мы пошли на то же место, где я наблюдала за Сашей и Анфисой. Там я все объяснила Паше. Он не был против. Когда я предложила ему взять у него член в рот, он сказал, что я «извращенка», и даже хотел уйти, чего я ну никак не ожидала от него. Я все-таки убедила его остаться. Он сказал, что хочет меня сзади. Я согласилась. Это оказалась не самой лучшей идеей. Паша так волновался, что не мог войти в меня. Тогда я перевернулась на спину, и сама направила его член куда надо.

Это было больно! К этому я не была готова. Мне ведь никто не рассказывал, как это должно было быть. На утро я проснулась с болью между ног. Прикасаться тоже было больно. Я начала волноваться, но боль вскоре прошла.

Наши отношения с Пашей портились. Окончательно мы перестали разговаривать после рыбалки.

В лагере нас водили на рыбалку. И Паша там поймал щуку. Большую. Помню, вожатый взвесил ее на ладони и сказал, что она потянет на полтора килограмма. Он предложил переломать ей хребет. Это прозвучало ужасно. Я съежилась от этой фразы. По моей спине побежали мурашки. Сломать хребет живой рыбе! Положить на траву и ударить палкой со всей силы.

Я представила себя этой щукой, которую детские руки передавали по кругу. Что она чувствовала в тот момент. Может, прощалась с ветром? Мне очень хотелось, чтобы Паша отпустил ее. Ведь это была его рыба. Он ее поймал. И в его власти было решать, что с ней делать. Он был богом в тот момент. Я попросила его отпустить щуку, но он только улыбнулся. В его улыбке было что-то такое, что меня оттолкнуло от него. Я больше не хотела, чтобы он прикасался до меня.

У Паши был пистолет. Черный, с коричневой рукояткой, стреляющий пластмассовыми шариками. Все мальчишки хотели иметь такой, но он стоил кучу денег, и не каждый мог позволить себе такое удовольствие. Он повсюду таскал игрушку с собой. Когда его рука потянулась к рукоятке пистолета, торчавшей из кармана его брюк, я подумала, что лучше бы щуке сломали хребет.

Паша не собирался отпускать рыбу. Он положил ее на траву. Передернул затвор.

Все обступили его вокруг и ждали, что же будет дальше.

Я вскрикнула и закрыла лицо руками, когда раздался звонкий щелчок пружины в стволе Пашиного пистолета.

Он выстрелил щуке в жабры. Оттянул их и выстрелил.

Рыба забила хвостом по траве. Если бы она могла кричать, она бы кричала.

Прижав щуку коленом, Паша вновь передернул затвор. Снова щелкнула пружина.

Никто не говорил ему, чтобы он остановился. В детях проснулась жестокость. Многие из них впервые видели смерть, и им было просто интересно. Другие встречались с ней не раз, а потому не считали убийство рыбы чем-то аморальным.

Когда ты ешь мясо курицы, свиньи или рыбы — ты не задумываешься над тем, что ты ешь труп. Ты просто ешь, потому что это вкусно. Когда ты видишь, как животное, которое до этого ты ел и ни о чем не задумывался, умирает у тебя на глазах, ты понимаешь, что на ближайшие три-четыре месяца ты станешь вегетарианцем. Потом забудешь об этом. И снова вернешься к своему прежнему образу жизни. Но иногда, воспоминания будут внезапно появляться на горизонте, как айсберг перед Титаником. Хорошо если ты окажешься дома в этот момент. Потому что не очень хорошо будет, если ты вскочишь из-за стола в гостях или ресторане, и побежишь в туалет, а когда вернешься, от тебя будет исходить запах пищи смешанной с желчью, вышедшей через рот.

Я навсегда запомню глаза той щуки. Наши взгляды встретились на короткий миг, прежде чем Паша приставил к ее глазу дуло пистолета и нажал на курок. Я видела все, как при замедленной съемке. Пластмассовый шарик разбил стеклянную поверхность черного глаза, расплескав жирные капли восприятия окружающей действительности.

Что я почувствовала тогда?

Ненависть.

Я сорвалась с места и побежала по направлению к лагерю. Несколько раз падала, спотыкаясь о корни деревьев в лесу. Добежав, я спустилась в душевую, и прямо в одежде стала под сильные струи воды. Я хотела смыть с себя следы рук человека, в которого я была влюблена всего пару часов назад. Я плакала оттого, что мокрая одежда прилипнув к моему телу, не хотела меня отпускать. Я рвала ее на себе. А потом пошла холодная вода. И я стояла под ледяным душем до тех пор, пока не перестала чувствовать своего тела.

Вскоре произошло еще одно событие, после которого мы никогда больше не виделись.

Недалеко от лагеря был железный мост, по которому проходила железная дорога. Когда поезда ехали по нему, шум был слышен, наверное, на три километра в округе. Иногда, я смотрела на всю эту металлическую конструкцию и думала, что она вот-вот обрушится. Мост весь был покрыт ржавчиной.

В лагере, чтобы доказать всем, что ты не трус, надо было залезть на одну из балок моста, соединявшую его левую и правую стороны, на высоту приблизительно третьего-четвертого этажа. Проблема была в том, что когда поезд ехал, мост сильно трясло, а потому сорваться с балки, шириной в двадцать сантиметров, не составляло особого труда.

И вот мы пошли на этот мост. Девчонкам запрещалось залазить на балки. Да к тому же, среди нас не было таких, которые бы хотели что-то доказать. Нас просто звали с собой для поддержки, чтобы было перед кем показать свою смелость.

Четверо мальчишек залезли на балку. Среди них был и Паша. Остальные, вместе с девочками, спустились с моста и стали ждать поезда. Стоять рядом было страшно. Представляю, что чувствовали ребята, залезавшие наверх. К счастью никто не упал.

Я думала, что на этом все кончится, но у Паши были другие планы. Возле моста лежала куча кирпичей. Не обычных, а белых. Они намного тяжелей.

Паша брал по одному и залазил с ним наверх, на балку. Оставлял кирпич там. Спускался вниз, брал следующий и залазил снова. Он сделал пять или шесть ходок туда и обратно. На вопросы о том, что он собирается делать, он не отвечал. Только таинственно улыбался.

Не знаю, как остальные, а я догадалась. Я сказала ему об этом. Он посмотрел на меня со злостью и толкнул так, что я повалилась на землю.

Паша залез на балку и стал ждать поезда. Прошло пятнадцать долгих минут в ожидании. Товарный поезд появился на горизонте, и Паша повернулся на балке так, чтобы быть лицом к нему. Он лег на живот, свесив ноги. Одной рукой он держался, а в другой держал кирпич. Когда поезд был совсем близко, Паша бросил его в лобовое стекло кабины. Он точно попал туда, куда метил.

За нами приехали родителей, чтобы отвезти нас домой. А через несколько дней меня вызвали на допрос в прокуратуру. Там я встретила других ребят из лагеря, с которыми была в тот день.

Паша убил машиниста. Второй остался жив, отделавшись глубоким шрамами на лице от разбившегося стекла.

На суде Паша сказал, что ни чуть не жалеет о содеянном. Он ХОТЕЛ убить человека…

Дана посмотрела на Сергея. Судя по его сопению, он давно спал, а значит, не слышал всего рассказа. Ей стало обидно. Гоша никогда не позволил бы себе такого. Надо было бы выгнать Сергея. Послать ко всем чертям. Пусть катится на все четыре стороны. Дана понимала это. Почему же она не сделала этого до сих пор? Что-то было в нем такое, что притягивало к себе, а что это было — Дана не знала.

Она убрала отяжелевшую руку Сергея со своего лобка, и, перевернувшись на живот, уснула.

Когда Дана проснулась, ей показалось, что Сергей еще спит. Они как можно тише, чтобы не разбудить его, достала из шкафа одежду, и пошла одеваться в другую комнату.

На самом деле Сергей не спал. Он проснулся за час до того, как проснулась Дана. Он ждал ее ухода. Он знал, что где-то в квартире есть деньги. Сергей хотел взять быстрого. Приход наступает почти мгновенно. Держит пятнадцать часов. И никакого привыкания. По крайней мере, так ему говорили.

Как только входная дверь хлопнула, Сергей вскочил с постели. Он не стал ждать пару минут, пока Дана спустится по лестнице. Его волновало, вернется она за чем-нибудь или нет.

Первым делом Сергей залез в комод, стоявший у кровати. Выдвинув один из трех верхних ящичков, он не нашел там ничего такого, что бы ему пригодилось. Паспорт, неаккуратно разрезанные старые фотографии на документы — цветные и черно-белые, — сложенные в бумажный пакетик, исписанные листы бумаги, тетрадка, фотография, снятая на поляроид… Сергей взял фотографию. Неизвестный фотограф запечатлел Дану и Гошу, обнимающихся в парке.

Помяв фотографию и бросив ее на пол, он обыскал два других верхних ящичка. Они были поменьше первого. Ни денег, ни драгоценностей там тоже не было. Тогда Сергей выдвинул следующий, второй сверху ящик. В нем хранилось нижнее белье Даны, которого у нее было очень много. В левом углу, под бардовыми трусиками лежал полиэтиленовый пакет. В него аккуратно были завернуты деньги. Сергей пересчитал их. С такой суммой он мог бы покупать в течение года по пять чеков героина в день: один пускать по вене, а четыре остальных смывать в унитаз. И питался бы он не дешевыми пельменями, превращающимися в кашу после первых минут варки, и не жирным супом с костью и двумя кубиками бульона.

Сергей запихнул деньги в карман джинсов, а потом надел их на себя. С голым торсом он прошел в ванную, где почистил зубы Даниной щеткой. Свою он оставил в квартире родителей, на тот случай, если придется к ним вернуться.

Выйдя на улицу, Сергей сел на троллейбус и поехал в сторону Парка Челюскинцев. Он стал у задней стенки, в углу.

— Привет, — услышал Сергей у себя за спиной.

Меньше всего он ожидал встретить Алису.

— Ты, что тут делаешь? — повернувшись, спросил он.

— Я живу в этом районе. Ты забыл? Мне нужно с тобой поговорить.

— Ты, что за мной следила? — Сергей сказал это довольно громко, что даже сам смутился, когда увидел смотрящих на него пассажиров. — Выйдем на Парке Челюскинцев, — буркнул он, и отвернулся к окну.

Алиса покорно стала рядом, взяв его под руку. Сергей сбросил девичью ручку.

Ехали молча. Сергей был в предвкушении дозы быстрого, а потому настроение у него было хорошее. Приятная дрожь нежно щекотала легкие. У Алисы же все внутри тряслось от страха. Она не знала, как Сергей отреагирует на то, что она собиралась ему сказать.

— Я беременная, — сказала Алиса, выйдя из троллейбуса и отойдя на пару метров вперед от остановки.

— Да пошла ты… — сказал Сергей, и повернулся, чтобы уйти.

— Я не шучу, — Алиса схватила его за рукав. — Это правда. Я действительно беременная. Я ходила к врачу. Что мы будем делать?

Ответ последовал незамедлительно:

— Мы? Мы ничего не будем делать. Уж я, так точно! Мне плевать на тебя и на твоего спиногрыза.

— Это и твой ребенок тоже!

— Да мне все равно, чей он! Мне не нужна ни ты, ни он.

— Сергей! — у Алисы потекли слезы.

— Что Сергей? Ты думала, что ноги раздвинешь и я твой на веки? Нет! Не будет такого. И постарайся сделать так, чтобы я тебя больше никогда не видел. Все! Всего хорошего.

Алиса смотрела вслед Сергею до тех пор, пока он не скрылся за поворотом.

Вытерев слезы, она перешла дорогу. В подошедший троллейбус Алиса решила не садиться, а пройтись пешком, тем более, что до дома было всего две остановки.

Вокруг приятно пахло весной. Воздух был совсем не таким, как еще вчера. Он был сухим и свежим. Таким воздухом приятно дышать, но об этом забываешь, буквально, к вечеру. Наверное, потому что привыкаешь. Ко всему можно привыкнуть. Даже к каждодневной смерти молодых наркоманов.

Дома у Алисы никого не было. Родители уехали на дачу — традиционная поездка в первую субботу весны.

До самого вечера Алиса примеряла всю свою одежду. Вечером стало прохладно. Оставив на себе белую майку без рукавов, Алиса прошла в ванну. Она рассматривала свое отражение в зеркале. Приподняв майку, провела рукой по животу.

— Прости, — прошептала она.

Алиса открыла зеркальную дверцу ванного шкафчика, нашла в нем упаковку лезвий. Она взяла одно, распаковала и положила на край ванны. Сняв трусики, Алиса села в ванну. Вода начала медленно окрашиваться в красный цвет. Кровь шла очень быстро. «Не хочу!» — зазвенело в последние мгновения жизни в голове у Алисы. Ей хотелось закричать. Позвать на помощь, но только кого? В доме никого не было. А если бы и были, то сил кричать все равно уже не осталось.

Злость кипела внутри Сергея. Его злило, что какая-то малолетка сама легла под него, а он еще должен был думать о предохранении. Да и вообще, кто знает? Может это даже не его ребенок. «Точно! — обрадовался Сергей новой мысли. — Кто сказал, что это мой ребенок? Алиса сказала. Да она сама лезла ко мне! Я и не хотел с ней трахаться. Это она хотела. Вот сука. Залетела от какого-нибудь мудака из своего класса, а сказала, что от меня. Думала меня наебать? Нет. Меня не наебешь.» Он засунул руку в карман, нащупал пачку денег. Это его успокоило окончательно.

На место встречи Сергей опоздал. Обычно дилеры не ждут клиентов. Опоздал — будешь бегать по городу и пытаться вымутить дозу. Никого не волнует, что твои суставы ломит; что твое сердце колотится, а желание ширунться сдавливает горло так сильно, что тебе нечем дышать. Ты сам виноват. Дилеры рассуждает так: если не пришел, значит тебе не очень надо. Тут логика проста. Не продам ему, так продам другому. Клиент всегда найдется.

Сергею просто повезло, что продавец, молодой парень, на вид двадцати четырех лет, случайно встретил знакомую девушку, а потому до сих пор не ушел.

— Ты чего опоздал? — спросил дилер, когда девушка, заметив Сергея, быстро попрощалась и ушла.

— Да так…

— Вмазывайся не здесь. Пройди пару кварталов. И для нас нехорошо, и для вас будет плохо, если у ментов будет повышенное внимание к этому месту.

— Да, конечно.

— Вы все так говорите, ублюдки, а как товар возьмете, так сразу бежите в соседний подъезд. Некоторые вообще охренели до такой степени, что прямо тут, на скамейке раствор готовят. Я тебе сказал. Если я узнаю, что ты тут вмазывался — будешь искать другую точку.

Будучи не глупым, Сергей сделал все, как ему сказали. Он сел на первый подошедший троллейбус и проехал две остановки. Долго бродил по дворам неизвестного ему района, пока не нашел старый дом, где спокойно можно было пустить быстрый по вене.

Спид. Скорость. Быстрый. Это названия одного и того же наркотика. Прошло всего четыре минуты, а Сергей с довольной ухмылкой на лице быстрым шагом несся по улицам. Дойдя до Парка Челюскинцев он спустился в метро. Вместо льготного билета купил жетон. В вагоне плюхнулся на свободное место рядом со стариком интеллигентного вида.

— Привет! — бойко поздоровался Сергей. — Слушай, а это, тебе какие экраны у телевизоров нравятся? Вот мне никакие. Хотя нет. Я обожаю смотреть телевизор. Я когда маленький был мне так нравилось играть с машинками перед телевизором. Все телевизор смотрят, а я под его голубым светом с машинками играю. Я даже на улице, и то играл с машинками. Не только с игрушечными. Я залазил в железную машинку. Ну, помнишь, такие в каждом дворе были. Так вот, я залазил в эту машинку… Хотя постой. Чего там в нее залазить? Она же железная была. И не высокая. А ладно, хуй с ней. Я тебя сейчас вот чего расскажу… Я тебе рассказывал, как я с чуваком одним герасима вмазывал? Он нашел его. Прикинь, за домом нашел! Потом еще тогда быки приехали какие-то. И так по голове надавали товарищу моему, что его даже не откачали. Даже не знал никто, что он откинулся. Пока вонять не стало на весь подъезд.

Стоило поезду сбросить скорость, старик поднялся со своего места и вышел из вагона, быстро заскочив в соседний.

Напротив Сергея сидела девушка, а рядом с ней было пустое место. Не долго думая, Сергей пересел на него.

— Тебя как зовут? — спросил он у девушки. Ну, чего ты молчишь. Меня Сергей зовут. Ну, ладно. Если не хочешь говорить, как тебя зовут, то не говори. Ты где такую сумку купила? Классная сумка. У меня рюкзак есть. Синий. Но он не такой классный, как эта сумка. Хотя знаешь, мне твоя сумка не подойдет. Я люблю читать. Книги там разные… Мне больше всех Пелевин нравится. Вот он классно пишет, да? «Жизнь насекомых» читала? Мне там больше всего понравилось, про то, как два чувака накурились. Их еще глючить начало. Так им казаться начало, что они клопы конопляные и их в косяк забили. Вот я ржал! Только я не слышал, чтобы от шмали так глючило. А знаешь, Пелевин ведь про клопов придумал. Это семена лопаются, когда трубочку куришь. Мне еще Солженицын нравится. Я весь «Архипелаг Гулаг» читал. Там книжек столько в «Архипелаге». «Раковый корпус», еще что-то. А больше Солженицын ничего и не написал. Надо библию читать. У меня псалтырь есть. Там такие мысли! Я весь ветхий завет прочитал. Новый еще не читал, а ветхий уже прочитал. Вот она библия — книжка тоже классная, да? А черт! Забыл, что я тебе рассказывал.

[18]

В комнате, кроме Егора, было еще три человека: одна девушка и два парня. Их имен Егор не знал. Он вообще не помнил, как здесь оказался. В углу работал телевизор. По нему показывали фильм, в котором доблестные сотрудники американской полиции честно выполняли свой долг, при этом все знали кто главный злодей, но арестовать его не могли, потому что не было ордера.

В двух противоположных углах стояло два кресла. Возле одного из них, того, что было ближе к балкону, повернувшись ко всем спиной, лежал один из парней. Он не двигался и не подавал никаких других признаков жизни, так что было не понятно: мертв он или все еще жив. В другом кресле сидел другой парень. Со стороны можно было подумать, что он сосредоточено смотрит в телевизор. На самом деле, он его не видел. Он видел только голубоватый свет, на который и смотрел, периодически поглаживая то щеку, то шею, то какую-нибудь другую часть тела. Напротив, у стены сидела девушка, уронив голову на грудь. Она была в отключке.

Егор проснулся, лежа на диване оттого, что острая пружина впилась ему в бедро. Он сел, свесив ноги. Левая нога вступила во что-то жидкое и липкое. Егор с отвращением посмотрел на пол. В памяти всплыло, что перед тем, как уснуть его рвало несколько раз. В поле зрения была только одна лужа, а это значит — если их, конечно, кто-нибудь не убрал, что мало вероятно, — что где-то в квартире есть еще опасные места.

Кое-как брезгливо вытерев ногу о давно полысевший ковер, Егор встал на ноги. Он пошел в кухню, чтобы попить воды.

Не помня, где находится кухня, сильно шатаясь, он вышел из комнаты. Квартира была небольшой, так что даже в таком состоянии Егор нашел требуемую комнату, вовремя среагировав у порога, переступил очередную лужу блевотины.

На кухне его ожидало разочарование. Ржавая раковина лежала рядом обрубком трубы, наспех заткнутой всяким хламом.

Егор поплелся в ванную.

Грязный унитаз весь был заблеван. Ванна и треснутая раковина тоже. Егор открыл кран с холодной водой, подождал, пока хоть чуть-чуть смоются рвотные массы, и только потом припал к слабенькой струйке воды. Вода была такой холодной, что зубы с первого же глотка начало ломить от холода. Егор не обращал внимания ни на это, ни на резкий запах блевотины, бивший в нос.

Вдоволь напившись, он оторвался от крана. Если бы он захотел сейчас что-нибудь сказать, то вряд ли у него что-нибудь получилось, потому что онемевшее горло перестало подавать признаки жизни.

Егор вернулся в комнату, забыв закрыть кран.

Он подошел к парню, сидящему в кресле и толкнул его в плечо.

— Эй… Как там тебя? Надо вмазать. У меня выход начинается.

Веки парня медленно поднялись. Его тело напоминало маятник: оно монотонно раскачивалось вперед-назад. Голова повернулась в сторону Егора, как бы сама по себе.

— Там, — парень поднял руку.

Егор посмотрел в том направлении, куда указывали дрожащие пальцы.

Он подошел к трюмо, открыл поцарапанную дверцу. Там лежала ложка, перетяжка, зажигалка и пакетик с белым порошком.

Героина было совсем мало. Ровно на четверых.

Тем временем парень поднялся с кресла, подошел к лежащему наркоману.

— Слышишь? Козел. Вставая, бля.

Для уверенности, парень несильно пнул лежачего ногой. Тот перевернулся на спину.

— Пи-и-и-ть. Ой бля. Пи-и-ить.

— Хреново, да? Сейчас поправимся, — ободрил его парень.

Он встал и вышел из комнаты. Егор услышал звон перестукивающихся бутылок, доносящийся из кухни, а потом, как в ванной закрыли кран. Послышался щелчок выключателя.

Парень вернулся, держа в руках зеленую пивную бутылку, наполненную водой. Он подошел к торчку, который продолжал лежать у кресла, приподнял его голову и стал поить из бутылки. Наркоман жадно пил. Когда в бутылке осталось меньше половины воды, тот парень, который принес воду, отвел бутылку в сторону, а голову резко отпустил, так что она с глухим стуком ударилась о пол.

— Хватит тебе! Присосался!

Он подошел к Егору, протянул ему бутылку.

— Готовь раствор. У тебя техника своя? Или нашей машинкой уколешься?

— Своя, — ответил Егор.

Он взял бутылку из рук парня и стал готовить раствор. Он решил, что пускай они сначала вмажутся, а потом он сам себя уколет.

За то время, что он сидел на игле, Егор научился готовить раствор быстро, даже тогда, когда у него начиналась ломка. Единственно, чего он не любил — это делать инъекцию кому-то. Во-первых, из жадности: никакому наркоману не хочется вводить дозу, которую он мог бы ввести себе. Во-вторых, потому, что попасть в чужую вену довольно сложно, особенно если наркоман уже торчит давно и колодцы у него успели попрятаться.

Егор подогрел ложку зажигалкой. Вобрал раствор в шприц, которым пользовались почти все, кто тут бывал и передал его парню, чьего имени он никак не мог вспомнить. А может, он просто не знал его?

— А перетяжку? — спросил он.

Егор засуетился в поисках куска резиновой трубочки, но на трюмо ее не было.

— Она у тебя под ногами, — зло сказал парень.

Егор поднял трубочку. Парень резко выхватил ее у него из рук. Обмотал ее чуть повыше локтя левой руки, и стал сжимать и разжимать кулак. Шприц он взял в рот, а двумя пальцами другой руки похлопал себя по запястью. Торчал он не долго. Это было видно по тому, как вены быстро набухли на предплечье. Парень сделал себе укол.

Выражение его лица моментально изменилось. Он отдал шприц Егору, а сам попытался сесть в кресло, но промахнулся, и упал рядом.

Егор приготовил еще одну дозу. Он подошел ко второму парню. У того неизвестно откуда появились силы. Он уже не лежал, а сидел в кресле. Стоило Егору подойти, как парень выхватил шприц из его рук.

Ему не нужна была перетяжка. Он сжал свою руку в кулак, и вены сразу же вздулись.

Забыв о девушке у стены, Егор стал готовить раствор для себя.

— А мне дозняк? — послышалось невнятное мычание с той стороны, где сидела красотка.

Егор приготовил раствор сначала себе, а из остатков героина стал готовить раствор для девушки. Первую дозу он вобрал в свой шприц, через грязный кусочек ваты. Чтобы вобрать другую дозу, поменьше первых двух и той, что Егор приготовил для себя, ему пришлось подойти ко второму парню, уже ловившему свою драгу, и взять шприц из его костлявых пальцев.

Держа в одной руке свой шприц, а в другой общий, Егор присел на корточки возле девушки.

— На, — сказал он.

— Вмажь меня. Мне совсем хреново… Не вижу ничего.

— Куда тебя? — раздраженно спросил Егор. Струйки пота бежали по спине, груди, ребрам.

— В шею…

Вмазывать в шею — это совсем гиблое дело. Обычно туда вмазывают, если на теле умерли все вены. Самому сделать укол в шею довольно трудно. Особенно, когда у тебя ломка, и руки трясутся так, что ты не смог бы сделать инъекцию даже в набухшую вену на предплечье. Чтобы уколоть в шею, голову надо запрокинуть далеко назад, ведь шею перетянуть нельзя. Но даже это не дает гарантии, что вены там появятся.

— Голову запрокинь, — сказал Егор.

Девушка не пошевелилась.

— Голову, блядь, запрокинь!

На этот раз, девушка сделал то, что от нее требовали.

На шее выступила маленькая вена. У Егора тряслись руки. Он предпринял первую попытку сделать укол, но не попал в вену. Игла ткнулась рядом. Из микроскопической дырочки засочилась кровь.

— Черт, — тихо выругался Егор.

Он попробовал еще раз уколоть девушку, но снова промахнулся.

— Вот черт, — снова выругался Егор.

Он взял свой шприц в рот, и попробовал сделать укол двумя руками. Девушка вскрикнула. Игла вошла глубоко, но мимо вены.

— Черт! Черт! Черт! — заорал Егор. — Идите вы все на хуй!

Егор бросил шприц на пол, а сам побежал в коридор. Своих кроссовок он там не увидел. Он выбежал босиком на лестничную клетку. Там никого не было.

Егор сел в углу, оголил руку, стал пережимать ее ремнем, который одним движением вытащил собственных джинсов, пропитанных запахом пота.

Рука была черной. Множество уколов в одно и то же место сделали свое дело. Уже около месяца, в том месте, где предплечье переходило в плечо, гнили ткани. Они не только источали противный запах гноя, но они так же были практически бесчувственными. Однажды, Егор надавил большим пальцем на почерневшее место, и под пальцем образовалась вмятина. Кожа беззвучно разорвалась, и из образовавшегося узкого отверстия потек густой гной. В правую руку Егор себя не колол. Он пробовал несколько раз, но так и не научился попадать в вену. После того, как купленная, на с трудом собранные, деньги, доза вылилась на руку из-за того, что в момент надавливания на поршень, игла выскочила из вены, Егор решил никогда не колоть себя в правую руку. Он не был на столько богат, чтобы переводить героин на тренировки по попаданию иглы вену правой руки.

Егор пережимал руку ближе к запястью, на котором уже проступили маленькие венки. Не став дожидаться, пока они станут больше или вообще исчезнут, Егор вколол себе героин.

Вместо привычной расслабленности, он почувствовал, как его тело стало похоже на кусок дерева. Руки и ноги наполнились тяжестью. Его стало колотить. Тело начало сползать. Егор ударился головой бетонный пол, но боли не почувствовал.

Ком застрял в горле. Егор не мог дышать.

«ПЕРЕДОЗ,» — только и успело промелькнуть в голове.

Сознание то пропадало, то вновь появлялось. Как будто Егор попал в шторм. Волна накрывала его, и в этот момент он ничего не видел. Забывал о том, где он находится. Потом выныривал, но не сам, а какая-то сила выталкивала его на поверхность, чтобы через мгновения снова оказаться под водой.

Надо было встать или хотя бы сесть. Но как? Егор не чувствовал своего тела.

Он видел, как однажды откачивали торчка, у которого был такой же диагноз, под названием «ПЕРЕДОЗИРОВКА». Наркомана поставили на ноги и стали на него орать, чтоб он дышал. Только в вертикальном положении можно восстановить дыхание.

Другой способ вернуться к жизни — пустить по венам горячую воду. Идеальный вариант — глюкозу. Чтобы дозанувшийся начал дышать, надо вколоть ему, по меньшей мере, двадцать кубов воды.

Егор не мог помочь себе сам. Подсознательно он знал, что надо делать, но под рукой не было ни шприца с горячей водой, ни, тем более, глюкозы. Да и сил встать, тоже не было.

Двери лифта раскрылись. Из них вышел мужчина маленького роста в больших, роговых очках.

Он подбежал к Егору. Раскрыл его веки и посмотрел в глаза.

— Ребята, что же вас толкает на это… — говорил мужчина, пытаясь поднять Егора и усадить на пол.

Ему это удалось. Он перетащил его поближе к углу, так, чтобы спиной и левым боком он опирался на стыковые стены.

— Сейчас. Потерпи еще чуток, — попросил мужчина Егора, а сам побежал в квартиру.

Из дому он вызвал «скорую». Порывшись в аптечке мужчина нашел шприц и глюкозу. Он был врачом.

Такое везенье случается не часто. Обычно, случайные свидетели, видя умирающего наркомана, пройдут мимо. Последующие десять минут они будут убеждать себя, что ничего не видели, а на следующий день даже не вспомнят, увиденного накануне.

Скорая помощь приехала довольно быстро. Егор уже дышал, благодаря незнакомому мужчине в коричневом плаще и больших очках, но врачи все равно надели ему кислородную маску. Сделали еще один укол.

Едя в машине «Скорой помощи», Егор осознавал, что, когда он окончательно придет в себя, начнутся разные допросы; будут составляться протоколы. Бессмысленные вопросы:

— Где взял? — и: Давно ли сидишь?

Все это уже не раз проходили другие наркоманы, которые рассказывали об этом Егору.

[19]

Амфетамин — химическое производное молекулы эфедрина.

Чтобы им вмазаться, достаточно зайти в ближайшую аптеку. Там можно купить все, что тебе может понадобиться: нафтизин, шприц, воду для инъекций.

Нафтизин безжалостного выливается на пол ближайшего подъезда. Вместо него в бутылочку заливается купленная вода. Туда же засыпается амфетамин. Раствор подогревается зажигалкой. Ты сам удивишься, как быстро растворится фен. После этого достаточно просто взболтать бутылочку. Никаких хлопьев не будет, но даже если это случится, тебе не нужна вата, чтобы вобрать чистый раствор. Это можно сделать при помощи сигаретного фильтра — петуха. Так будет даже лучше.

Инъекцию можно делать в мышцу. Но лучше пустить по вене. Тогда приход наступит гораздо быстрее. Почти мгновенно.

Струну вводишь в вену. Делаешь контроль. Давишь на поршень. Тебя начинает цеплять. Надо потянуть поршень назад и надавить на него снова, чтобы сделать смыв, но тебе уже даже не хочется вынимать иглу.

Девять часов ты будешь нести всякую чушь. Бродить по улицам. Пытаться что- делать. Делать. Делать…

В метро всегда много народу в шесть часов вечера. Особенно на Октябрьской. Кто-то едет домой, разнося по вагонам запах пота; молодежь летит, сломя голову в центр — сколько лет прошло, а место встреч осталось прежним. Здесь тоже можно купить наркотики.

Гоша спускался по ступенькам в метро, когда на него налетел сзади мужик, совершил акробатический разворот вокруг своей оси на узкой ступеньке, и полетел дальше. Гоша попытался схватить его за куртку, но мужик успел набрать скорость, а потому засаленная ткань выскользнула из пальцев. Спрыгнув с оставшихся двух ступенек, Гоша помог встать мужику.

— Ты извини меня, — начал мужик. От него сильно несло вином и дешевыми сигаретами.

— Да ничего. Ты как? Нормально все? — Гоша посмотрел в лицо мужику. Видимых повреждений не было. — Ну, бывай тогда.

Он отошел на пару метров вперед и стал у края платформы. Последний поезд ушел полторы минуты назад. Гошу похлопали по плечу. Он обернулся. Перед ним стоял мужик, который на него налетел, и, подняв указательный палец вверх с желтым от сигаретного дыма ногтем, силился что-то сказать. Наконец, ему это удалось:

— Ну и молодежь пошла! Даже на хуй не кого послать. Понимаешь меня?

— Да, — Гоша сказал это просто так, для того, чтобы от него отцепился пролетарий. Он не хотел его понимать. Ему хотелось побыть одному.

— А я алкаш… Вот ты мужик, а я алкаш. Ты можешь прийти и сказать батьке — отец, я мужик. А я залью глазки… Да что говорить? Меня мои дети мужиком не считают. Ты знаешь, как я свою жену называю? Я ее называю До-ня. Почему? Да потому что я ее люблю… Люблю, хоть она мне даже не передает, что меня Сашка искал. Сашка — это друг мой. Я ей как-то раз сказал: ты моя жена, меня можешь не уважать, но друзей моих уважать обязана.

Подошедшему поезду Гоша обрадовался искренне, по-детски, но не показал виду. Он протянул руку с раскрытой вверх ладонью.

— Ты пить бросай. Лучше Доне цветов купи. Женщины это любят, — сказал Гоша и сделал шаг в сторону вагона.

— Тебя как зовут, — спросил мужик.

— Гоша.

Мужик подал руку. Гоша пожал сухую ладонь.

Когда Гоша зашел в вагон он услышал, что его зовут:

— Гоша! — громыхнуло за спиной.

Он обернулся, а вместе с ним и все те, кто стоял у дверей. Мужик махал ему рукой. Он улыбался, а глаза были красным. Лицо исказилось. Подбородок задергался. И мужик заплакал.

Двери закрылись, разорвав ту маленькую духовную ниточку понимания и доверия. За грязным стеклом побежали витиеватые трубы, на секунду освещаемые, льющимся из окон вагонов метро светом, чтобы потом снова исчезнуть в темноте до следующего синего поезда, несущегося со скоростью шестьдесят четыре километра в час, с уставшими после тяжелого рабочего дня, а оттого озлобленными, пассажирами, беспечно доверившими свои жизни черному туннелю.

Несколько раз в метро у Гоши шла носом кровь. От этого он чувствовал себя как-то по-дурацки, а потому не любил ездить подземным транспортом, но в трех случаях из пяти ездил именно им. Остальные два случая можно было разделить между пешими прогулками и поездками на автобусе. Довольно часто, особенно ранним утром, когда еще на улице почти не было людей, Гоша ходил пешком.

Женщина средних лет по имени Сима медленно вытащила иглу из вены, сидя в плетеном кресле у себя саду. Она на секунду закрыла глаза, а открыв их, посмотрела на небо и увидела симпатичного ковбоя ее разбитой в дребезги хрустальной мечты, уходящего на закат кровавого шара, болтавшегося на капроновой нити в небе полном печали.

— Гоша? Привет.

Бывшая однокурсница Гоши стояла за его спиной и широко улыбалась. На ее лицо было столько косметики, что казалось, если ее поезд чуть-чуть тряхнет, то все осыплется на пол вагона.

— Привет… — Гоша попытался вспомнить имя девушки, но так и не вспомнил.

— Как у тебя дела? У меня все отлично. Даже рассказывать не буду. Ездила сейчас в магазин. Купила себя сапоги классные. На шпильке. Мы сегодня в клуб ночной идем. Пойдешь с нами?

— Тебе даже амфетамина не надо, — перебил ее Гоша. — Тараторишь без остановки!

Девушка смутилась. Чтобы не показать виду, она совершенно по-идиотски захихикала.

— Так ты придешь? — спросила она.

— Приду.

Дома Гоша сразу же прошел на кухню. Голод кричал о себе во все горло, выражая это в довольно громких звуках, рвущихся из Гошиного желудка. На столе стояла вазочка с финиками. Закинув пару фиников в рот, Гоша открыл холодильник. Там почти ничего не было.

— Денег не было — холодильник был пустым. Деньги появились — в, сущности, то же самое, — риторические произнес он вслух.

Идти в магазин было лень, поэтому Гоша залез в морозилку, где нашел много замороженного мяса. Как и многие мужчины, готовить он не умел, но от этого Гоше еще больше захотелось приготовить вкусный обед. Права на ошибку не было. Если ничего не получится, придется бежать в магазин, а полуфабрикаты есть не хотелось.

Мясо упало в раковину. Гоша открыл кран с горячей водой и стал ждать, пока оно растает.

Прошло две минуты, а мясо не таяло. Голод становился все сильней.

— Только бы ты была дома. Только бы ты была дома, — повторял Гоша, идя за телефоном.

— Алло? Мила? Ты не составишь мне компанию. Я хочу поесть, но дома у меня пустой холодильник. Мясо я готовить не умею, а в кафе идти один не хочу.

Десятью минутами позже, Гоша стоял перед квартирой Милы.

— Помню, когда совсем маленький был, сильно гриппом белел. И вот все в детдоме поправились, один я остался. Лежал я отдельно от всех. Мне таблетки какие-то тогда давали три раза в день. И вот мне говорят как-то вечером: иди, принимай таблетки. У меня температура. Все перед глазами расплывается. Собравшись с силами, я встал. Прошел по коридору в кабинет медсестры. У нее на столе вместе с одной знакомой мне таблетки, лежала еще половинка другой, маленькой таблетки клафелина. Я положил их в рот и запил водой, из стоявшего рядом пластмассового стаканчика. Прошло ровно столько времени, сколько надо было, чтобы дойти обратно до кровати. Я залез под одеяло, а потом слышал отдаленные голоса, крики. Я слышал, как меня тормошили, но я уплывал. Мне было так хорошо. Потом приехали врачи. Меня обернули простыней, чтобы я не мог пошевелить ни руками, ни ногами. Крепкие мужские руки подхватили меня, а женские запихнули мне в рот трубку. Не помню, как я уснул, но проснулся в больнице. Там было много света. Пришла медсестра, одела меня в чистую пижаму и разрешила играть с другими детьми, которых там было не мало. Они были намного добрее тех, с кем я жил. Я плакал, когда меня вечером на троллейбусе везли обратно в детский дом… А ты классно готовишь.

— Спасибо, — улыбнулась Мила. — У тебя красивые глаза. Красивые, грустные глаза.

— Да, нет, — смутился Гоша. — Вовсе они не грустные.

Ночные клубы, они все одинаковые. Дорогие шмотки, дорогая выпивка, дорогая любовь и не менее дорогая ненависть. За все это здесь готовы платить немалые деньги. Здесь самые красивые девушки превращаются в проституток. За бокал мартини они позволяют парням залезать к ним в трусики во время танца, а за дешевые сережки отсасывают в ближайшем подъезде. Здесь парни, брызжут слюной, выискивая самку для совокупления. Запах денег повсюду. Он впитывается в тебя почти сразу. Ты забываешь, кем ты был всего лишь пять минут назад. Все равно, что происходит вокруг. К утру ты потеряешь все: деньги, трезвость, самоуважение.

Огромный охранник, похожий на обезьяну, в черном костюме обыскивал Гошу. Обыск носил чисто формальный характер, но все равно было неприятно.

Миновав охранников, Гоша проследовал за остальными в клуб. Лучи стробоскопов ударили в лицо. Рев виниловых ритмов ворвался в сознание.

Внизу находился танцпол. Потные тела в неоновых лучах сливались в одну массу, с ревом несущуюся в пропасть. На противоположной стороне, перед танцполом, была сцена, на которой танцевали сразу две стриптизерши, каждая на отдельном шесте.

Наверху, где стоял Гоша, отдыхала совсем другая публика. Они пришли сюда не ради танцев, а для самоутверждения. Для компенсации всех унижений и неудач, случившихся в детстве. Только здесь они могут вновь почувствовать себя людьми. Ощущение того, что они замечательно провели время, надолго останется в памяти в качестве ложных воспоминаний.

Вся компания уселась в дальнем углу на кожаном диванчике.

— Я хочу мартини! — только сев, сказала Марина. — Я не могу ничего пить кроме мартини. Или вино. Хорошее. Но здесь такое вряд ли будет. Я когда в Париже была, так вот там я пила хорошее вино. Хотя я туда больше не поеду. Представляете, там на Эйфелевой башне не работают мобильные телефоны.

— Ребята, а сигареты у кого-нибудь есть? — спросила другая девушка.

На стол легла пачка.

— Ой, нет! Я такие не буду. Мне нравятся с ментолом. Надо заказать.

— Гоша, ты пить с нами будешь? — спросил Юра.

— Буду.

— Виски или коньяк?

— Водку, — ответил Гоша.

Он попросил официантку прежде, чем нести ему водку хорошенько ее остудить; а вместо стопки, принести стакан и кусок черного хлеба. Все посмотрели на Гошу, но ничего не сказали. Когда принесли его заказ, он налил полный стакан водки, а сверху накрыл его куском хлеба.

— Ты это пить собрался?

— Да, — ответил Гоша.

Подождав, пока все наполнят свои бокалы, Гоша убрал кусок хлеба со стакана и, не останавливаясь, выпил всю водку, ни чуть не поморщившись. Перевернув стакан вверх дном, он поставил его на стол.

— А хлеб зачем? — удивленно спросил Юра.

— Традиция, — ответил Гоша и откусил кусочек хлеба.

Время, как густой, липкий мед с ложки, нудно тянулось, бесследно растворяясь в вечности. Выпив бутылку водки, Гоша не чувствовал приятной расслабленности в теле, голова не кружилась, словом, ни малейшего намека на опьянение. Чего нельзя было сказать об остальных. Девушки, перебивая и споря друг с другом, рассказывали о преимуществах, никого не интересовавших из присутствующих представителях мужского пола, средствах по уходу за волосами. В коротеньких промежутках между пьяными женскими голосами, не менее пьяные мужские голоса, вставляли свои реплики, еще более тупые и бессмысленные, чем рассказы о средствах по уходу за волосами.

Подобная человеческая глупость, ярким примером которой была вся эта компания, пробуждала в Гоше бессильную злобу; по большому счету, он понимал, что над всем происходящим надо смеяться, но не мог ничего с собой поделать.

— Знаешь, Гоша, за что мы тебя любили? — спросил Леша, и сам же ответил: — За твою справедливость. Ты всегда говорил всем в глаза то, что о них думаешь.

Одна из девушек, та, которую Гоша встретил в вагоне метро, сказала:

— Скажи, Гоша, нам, что ты о нас думаешь. Мы не обидимся. Мы за справедливость.

Все рассмеялись. Гоша встал со стула, обвел всех взглядом, а потом сказал, чуть наклонившись над столом:

— Да пошли вы все на хуй, со своей справедливостью.

В этот момент алкоголь дал о себе знать расплывшейся картинкой. Несмотря на это, Гоша повернулся, и твердой походкой направился в сторону туалетов. Он понятия не имел, где они находятся, но был абсолютно уверен, что идет в правильном направлении.

Продираясь через толпу пьяных и потных тел, он дошел до двух черных дверей. На правой был нарисован простой человечек, а на левой — человечек в юбочке. Гоша толкнул дверь для обычных человечков.

В туалете у входа стоял паренек. Он наклонился к крану, набрал в рот воды, закинул в рот три таблетки и запрокинул голову назад. Таблетки упали в желудок. Парень снова прильнул к крану. Снова набрал в рот воды, и отправил в рот оставшиеся две таблетки. Проглотив и их, он запил все это водой. Не без интереса посмотрел на Гошу, а потом исчез в кабинке.

На краю раковины осталась пустая, блестящая, упаковка из-под Тригана-Д. Гоша брезгливо скинул ее на пол. Он не любил всей этой туалетной антисанитарии, особенно, когда нюхали кокаин с ободков унитаза.

Он ополоснул лицо холодной водой. Стало легче. Голова перестала кружиться, а картинка приобрела былую четкость. Для того, чтобы почувствовать себя еще более комфортно, Гоша развязал галстук и расстегнул ворот рубашки.

За дверью послышался шум. Гоша вышел из туалета. Девушка с темными кругами под глазами натолкнулась на него, а потом исчезла за дверь с человечком в юбочке. Гоша пошел за ней. Кроме их двоих в туалете никого не было.

Девушка сидела под раковиной и выкручивала пальцы рук. Он издавала протяжные сдавленные стоны. Гоша причел на корточки перед ней.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ломает… — сквозь сжатые зубы, выдавила из себя девушка.

Гоша взял ее за запястье. Оголив мокрую от пота кофту, он увидел исколотые вены.

— Давно сидишь?

— Полгода, — ответила девушка.

В кармане у Гоши было немного героина. Может, потому что девушка была ему симпатична, он решил дать ей наркотики.

Наркоманам нельзя помочь слезть с иглы. Все, что можешь для них сделать — это либо дать им на дозу, или послать их куда подальше, а потом наблюдать, как они будут мучаться.

— Держи, — сказал Гоша.

На ладонь девушки упал маленький кусочек фольги. Она быстро сжала ладонь, а другой рукой потянулась к Гошиной ширинке.

— Нет- нет! — Гоша отстранил руку наркоманки.

— У меня денег нет, — сказала она, стараясь говорить, как можно жалостливее. — Я могу отсосать.

— Ничего не надо. Считай, что ты случайно нашла дозняк в туалете.

Возвращаться к компании, после того, как Гоша их всех послал, было, по меньшей мере, неприлично. Поэтому он в одиночестве сел за барную стойку. Перед ним, моментально появился бармен.

— Гранатовый сок, — заказал Гоша.

— Ты, что же это, сука, на чужой территории торгуешь? — спросил прокуренный голос.

Гоша обернулся. За ним стояли два человека, всем своим видом демонстрирующие открытую неприязнь к Гоше.

— Да здесь я, справа, — опять сказал голос.

На вид, незнакомцу было немногим больше Гоши. Бармен поставил перед ним коньяк. Незнакомец пригубил темную жидкость, зажмурился от удовольствия и закурил. Он смотрел перед собой, из-за чего со стороны казалось, что он разговаривает с самим собой.

— Что-нибудь скажешь? Или так и будешь сидеть, как мудак?

— Я не продавал ничего, — ответил Гоша.

— Не продавал, значит? А бабе в туалете кто продал? Она сказала, что ты.

— Я ей не продавал. Я так дал.

— Вставай и пошли, — раздраженно сказал незнакомец.

Один из тех, что стоял сзади взял Гошу под руку, намекая, что надо вставать и идти. По опыту, зная, что в такой ситуации лучше не спорить, Гоша пошел за незнакомцем. За ним, соблюдая дистанцию в один шаг, шли два быка.

Миновав броуновское движение тел в пространстве клуба, все четверо вышли на улицу.

— Сюда, — показал незнакомец и скрылся за поворотом.

Гоша следом повернул за угол и сразу повалился на землю от удара ногой в спину. Гоше дали подняться на ноги, а потом снова ударили, на этот раз кулаком по лицу. Он пошатнулся, но не упал.

Незнакомец с удивлением посмотрел на своих бойцов. Те все поняли без слов: один ударил Гошу по ногам, а другой стал бить лежачего в живот. Ребята не были дилетантами в своем деле. Они били профессионально, так, чтобы жертва надолго запомнила этот день, если останется жива.

— Ладно, хватит, — остановил избиение незнакомец. — Поднимите его.

Гошу рывком поставили на ноги и прижали к кирпичной стене.

— Это моя территория. Здесь мой рынок. Я много отдал, чтобы здесь работать. Еще раз узнаю, что ты торгуешь у меня — убью.

На прощанье незнакомец ударил Гошу в живот. Быки отпустили его, и он, со стоном, повалился на землю.

— Говно, — сказал незнакомец.

Голоса стихли. Гоша перевернулся на спину. Все тело болело, каждое движение отдавалось тупой болью в боку. Он полез в карман за мобильным телефоном, как оказалось, расколотым на две части.

Телефона не было. Людей тоже. Оставалось добираться до скорой своими силами. Надежды на то, что кто-нибудь подбросит Гошу до больницы — не было. Никто не остановится, увидев его в таком состоянии. Все сделают вид, что ничего не видели и утопят педаль газа в пол.

Так и получилось. Спотыкаясь, Гоша брел вдоль дороги, а машины притормаживали возле него и сразу набирали скорость, стоило их водителям увидеть избитого человека в черном костюме, перепачканном пылью и кровью.

В приемный покой Гоша вошел с той стороны, откуда подъезжают машины скорой помощи. Пройдя по холодному коридору, залитому больным желтым светом, Гоша остановился перед стеклянной стеной с надписью «Регистратура». Девушка с той стороны смотрела большими глазами на шатающегося человека с перепачканным лицом и с запекшейся кровью над верхней губой.

— Да, слушаю вас, — сказала она.

— Я… Я упал, — неубедительно соврал Гоша. — Мне нужна помощь.

— Как вас зовут?

— Гоша, меня зовут.

Очнулся Гоша в общей палате, где было много людей, и каждый стонал и звал медсестру. С правой стороны кровати, на стуле лежали сложенные Гошины вещи. Часы на противоположной стене показывал четыре двадцать утра. Гоша сосчитал, что прошло около двух с половиной часов с тех пор, как его избили.

Палата напоминала стонущий муравейник. Постоянно привозили новых больных, а старых увозили. До вечера Гоша ничего не делал. Ему начало казаться, что он сходит с ума. Трижды ему мерили температуру; один раз привезли рисовую кашу, слипшуюся комками, с вареной колбасой и компотом из сухофруктов. Каша Гоша не стал есть. Щека порвалась изнутри, во рту было много крови. От этого пища приобретал металлический привкус. В остальное время он либо пялился в окно, сквозь которое ничего не было видно по причине того, что его давно никто не мыл, либо изучал больных. Уснуть, же можно было и не пытаться. Постоянные стоны и нытье просто не давали это сделать. После ряда бесплодных попыток отключиться от мира хоть на пару часов, Гоша оставил эту затею.

Ближе к вечеру появилась другая медсестра. На ней был надет тоненький чистый халатик, — не такой, как у всех медсестер, — сквозь который просвечивались черные трусики, и были видны очертания упругой груди. Таня не была создана для этого дома покалеченных и убогих. Глядя на ее изящную походку, создавалось впечатление, что она сейчас оторвется от земли и полетит.

— Тебя, как зовут? — спросил Гоша у медсестры, когда она подошла к нему, чтобы измерить температуру.

— Таня, — застенчиво ответила она.

— Таня, помоги мне. Мне надо уйти отсюда.

[20]

Таня ничего не ответила. Измерила Гошину температуру, занесла цифры в бланк и полетела дальше по палате.

Вскоре она вернулась. Наклонилась, — от теплого дыхания над головой Гоша заволновался, и его бросило в пот, — и прошептала:

— Возьми свои вещи, и выходи в коридор.

От радости Гоша подскочил на кровати, но сразу же пожалел об этом боль громко аукнулась во всем теле. Он лег и застонал, отчего ему стало стыдно за свои мысли на счет остальных стонущих в этой палате. Вторую попытку он предпринял, когда боль немного стихла. Он медленно, не делая резких движений, сел на постели; изрядно помучавшись, вставил босые ноги в туфли и вышел в коридор, где его ждала Таня.

— Пойдем, — сказала она.

Она завела Гошу в ординаторскую, чтобы он там оделся. Сама Таня к тому времени успела переодеться.

На улице шел теплый, весенний дождь. Крупные капли падали на лицо, стекая по щекам на шею. Гоша почувствовал себя намного лучше. Он забыл о том, что его избили, о боли в теле. Ему было приятно стоять под дождем с красивой девушкой.

— У тебя деньги есть? — спросила Таня.

— Да, — безразлично ответил Гоша.

— Пойдем, такси надо словить.

— Постой, — Гоша взял Таню за руку. — Почему ты мне помогаешь?

— Не знаю, — пожала плечами она.

Наверное, люди должны делать глупые поступки. Иначе мир станет пустым.

Таксист попался молчаливый. Он не задавал параллельных вопросов. Видимо решил, что девушка везет избитого дружка домой. По сути, что-то в этом было, только знакомство их длилось меньше часа.

Переступив порог своей квартиры, Таня не стала зажигать свет. Она разулась, и велела сделать то же самое Гоше. Он послушно снял туфли, помогая себе при этом то одной, то другой ногой.

Таня повела его в единственную комнату в квартире. В свете окна стояла расстеленная кровать. Таня присела на краешек и стала расстегивать воротник Гошиной рубашки — в спешке он застегнулся на все пуговицы.

— Что ты делаешь? — спросил Гоша.

Таня легонько прикрыла его рот ладошкой. Сам не понимая, почему он это сделал, Гоша поцеловал ее длинные пальцы.

Рубашка упала на пол вместе с пиджаком. Таня расстегнула ремень на Гошиных брюках. Пуговица была оторвана, а молния не застегнута, поэтому брюки сами упали на пол. Таня потрогала эрегированный член. Плоть дернулась от нежных прикосновений.

Уложив Гошу на постель, Таня сама сняла с себя джинсы и трусики, оставшись в тоненькой кофточке. Она целовала Гошину грудь, живот, ушибленные ребра. В этом месте он дернулся. Откинув волосы назад, Таня посмотрела на него. Ему было больно и хорошо одновременно. Она взяла его соски в рот, несильно пососала их, и так же несильно прикусила верхушку каждого. Гоша застонал. Не от боли, а от удовольствия. Когда они занимались сексом с Даной, обычно он ласкал ее. Она не умела этого делать. И все же, ему было хорошо с ней.

Несколько раз Гоша хотел поцеловать Таню в губы, но она, улыбаясь, каждый раз успевала увернуться. Она вообще не давала трогать себя.

На ночном столике возле кровати, в шкатулке, обитой синим бархатом, лежали презервативы. Таня взяла один и сама надела на эрегированный Гошин член. Она села на него сверху. Садилась Таня медленно, чтобы почувствовать и успеть насладиться, каждым сантиметром мужской плоти внутри себя. И двигалась она так же медленно, не позволяя резко входить в себя. В самом конце, когда они оба подходили к завершающему этапу, Таня начала двигаться быстрее, полностью опускаясь на член.

Все, что происходило, было ничем иным, как пассивным изнасилованием; впрочем, очень приятным изнасилованием как для избитой накануне жертвы, так и для симпатичного насильника женского пола.

Гоша с трудом разлепил левый глаз и обвел комнату взглядом. Ему понадобилось какое-то время, чтобы вспомнить, где он находится.

В комнате кто-то одевался. Гоша разлепил второй глаз. Это получилось сделать, прилагая меньше усилий, чем в первый раз, но картинка все равно стала мутной, и очень захотелось закрыть оба глаза.

Слева у шкафа, спиной к кровати, стояла девушка и застегивала лифчик.

— Таня, — позвал ее Гоша.

— Доброе утро, — ответила она, не оборачиваясь.

Холодная нотка в голосе не обещала ничего хорошего.

— Ты уходи, — надев вчерашнюю кофточку и повернувшись, сказала Таня. Дверь захлопни на нижний замок.

Гоша смотрел на нее детскими, ничего не понимающими глазами котенка, которого собираются топить. Таня заметила это, и ее голос немного подобрел:

— Ты хороший. И очень красивый. Но я не хочу быть с тобой рядом в следующий раз, когда с тобой случится, что-нибудь посерьезней. В холодильнике есть сыр и колбаса. На плите кастрюля с водой. Я воду в ней уже посолила. Свари себе макароны. Я поставила их там… Рядом с хлебницей. Ты увидишь. И пожалуйста, уходи.

Гоша открыл рот, чтобы что-нибудь сказать, но в голову не пришла ни одна хорошая мысль. Он в самом деле не знал, что ему говорить. Таня пришла ему на помощь:

— Только ничего не говори. Просто уходи.

Входная дверь по-женски хлопнула. Гоша лежала на чужой постели, устремив взгляд в потолок. Есть люди, которые всегда сами по себе. Они не одиноки. Они просто одни.

Даже если бы Гоше было чем почистить зубы, ему все равно не удалось бы сделать это достаточно тщательно. Порванная щека воспаленно пульсировал изнутри. Поэтому он стал под душ, подставив под теплые струи воды избитое тело. От теплой воды боль немного утихла. Можно было наполнить ванну горячей водой и полежать в ней с полчасика, но Гоша решил, что это было бы свинством. Он пообещал себе, что первым делом, когда окажется дома, примет горячую ванну.

После душа, приблизив лицо к зеркалу, Гоша отклеил пластырь, приклеенный к брови. Размокшая корка крови отстала от кожи, и теперь из раны сочилась полупрозрачная жидкость. Гоша непроизвольно сморщился и приклеил пластырь обратно.

Хватило одного беглого взгляда на содержимое холодильника, что Гоше расхотелось есть. Небольшой кусочек сыра и такой же кусочек вареной колбасы — съесть их означало бы оставить Таню совсем без еды. Макароны не в счет. Порывшись по карманам, Гоша с радостью заметил, что денег у него предостаточно. Он вернулся в ванную, для того чтобы очистить видимые грязные пятна с одежды.

Кое-как справившись с этим заданием, он пошел в магазин. Гоша не стал захлопывать дверь на нижний замок, как его об этом просили, в надежде, что никто не войдет.

Ближайшие магазины не сильно изобиловали деликатесами, но все-таки там можно было найти хорошие продукты. Такой покупатель как Гоша оказался для них большой ценной редкостью. Сперва, из-за его потрепанного внешнего вида, пухлые сотрудницы провожали Гошу недоверчивыми взглядами из-под очков. Когда они увидели заполненную всевозможными продуктами корзину, женщины в синих передниках приготовились грудью защищать выход из магазина. Но, как это часто бывает, большая пачка денег снимает все вопросы относительно надежности человека. Деньги внушают окружающим почти, что бесконечное доверие к их владельцу. Если у тебя есть деньги — ты заочно становишься душой компании, даже если тебе это не нужно. Тебе начинают боготворить и поклоняться. Неудивительно, что люди перестали верить в бога, потому что почти каждый может сам стать им.

За то время, пока Гоша отсутствовал, в Танину квартиру никто не влез. Не разуваясь, он прошел в кухню и поставил на стол два огромных белых пакета с едой. Он очень надеялся, что это ни коим образом не оскорбит Таню. Он даже подумал написать записку. И даже попробовал ее писать. Перечитал, и, скомкав ее, бросил в урну. Если бы Гоша не повернулся так резко, то он бы обязательно заметил, что не попал куда метил. Смятая записка ударилась о край урны и отскочила в угол.

Посмотрев по сторонам, Гоша мысленно попрощался с квартирой и отсутствующей хозяйкой.

Щелчок нижнего замка показался Гоше слишком громким. Его эхо еще долго отдавалось в потрепанной памяти по дороге домой.

Вечером Таня пришла домой, держа в руках пакетик пельменями, баночку сметаны и половинку белого хлеба. Увидев белые пакеты на кухонном столе, она решила, что Гоша никуда не ушел. Она скорее обрадовалась этому, чем расстроилась.

В квартире стояла тишина, только холодильник жужжал неприлично громко, нарушая гармонию квартиры одинокой девушки.

Таня подняла скомканный лист бумаги и села на стул.

Здравствуй, Таня.

Я благодарен тебе за все, что ты для меня сделала. Хоть я и не понимаю, почему ты так поступила.

Эти продукты — это не плата за твою доброту. Мне просто захотелось сделать, что-нибудь для тебя. Ничего умнее, к сожалению, я не придумал. И уж тем более я никак не хотел бы тебя унизить. Ты гордая, и я боюсь, что можешь воспринять это именно так.

Прости меня, за то, что ворвался в твою жизнь.

Ни даты, ни подписи в конце записки не стояло. Таня так никогда и не узнала имени парня, с которым она прожила целую ночь.

Она открыла коробку конфет, лежащую сверху в одном из пакетов, съела несколько квадратных кусочков шоколада с начинкой, и долго-долго смотрела в окно на окна других домов, с каждым часом гаснущих, как мертвые звезды в разбитом на мелкие осколки небе.

[21]

На кровати лежала черная книжка в мягкой обложке, с нарисованным крестом и надписью «Новый завет». Отец Сергея никогда не верил в бога, по крайней мере, так говорил, поэтому для Сергея было странным увидеть эту книгу на кровати отца.

Он взял ее и стал листать страницы.

— Ты это читаешь? — спросил Сергей у отца.

— Да.

— Хорошие мысли там, да?

— Да, — повторил отец.

— И чему тебя это все учит?

— Жизни.

— Жизни?! — вскипел Сергей. — Ты, старое дерьмо, прожил хер знает сколько, и так не научился жить? Ты никогда не верил в бога, а теперь читаешь библию? Ты думаешь, бог простит тебя?

— Бог всех прощает.

— Никого он не прощает. Его вообще нет! А если есть, то сидит там, наверное, на облаке и семечки лузгает.

— Так нельзя говорить. Иначе ты разгневаешь его, — строго сказал отец.

Сын смотрел на отца, а отец на сына. Наконец, Сергей не выдержал. Он раскрыл книгу и вырвал несколько страниц.

— Я это возьму, — показал он отцу вырванные листы, а затем запихнул в узкие карманы джинсов. — Буду… забивать в них… табак.

Шелестя страницами, книга перелетела всю комнату, ударила в грудь отца и упала на пол. Когда Сергей вышел из комнаты, отец наклонился и поднял книгу. Он бережно расправил помятые страницы, а потом перекрестился.

Тем временем Сергей копался в холодильнике. Он искал, что-нибудь съестное, но ничего приготовленного не нашел. Выругавшись, он вернулся в комнату, где остался отец.

— Слышишь ты, чмо, мамка где?

Отец не ответил.

— Ну, хоть денег дай? — попросил Сергей.

— Уходи, — сказал отец. — Уходи. Тебе же лучше будет. Поверь, у меня хватит сил, чтобы с тобой справиться. Не уйдешь сам — я тебе помогу.

— Ты уверен, что силенок хватит?

— Уверен, — ледяным голосом ответил отец.

Сергей усмехнулся, но решил не испытывать судьбу. Отец всегда был довольно сильным. Когда Сергей был маленьким, они возвращались домой от гостей. Где-то на полпути домой к ним пристали три подонка. Один из них пытался сорвать с мамы Сергея цепочку. Отец смог защитить свою семью. На утро у него под глазом зиял фиолетовый синяк, но Сергей все равно гордился своим отцом и очень хотел быть на него похожим. Если бы он обернулся назад, и спросил себя: когда все сломалось? То вряд ли нашел бы ответ. Наркотики притупляют память.

На улице дул теплый осенний ветерок. Лица людей были не такими суровыми, как зимой. Сергея это бесило. Ему становилось плохо. Приближался выход.

За короткое время Сергей дошел до дома, в котором жил с Даной. Он стал ходить вокруг него. Идти куда-то ему не хотелось, а прогулка вокруг дома была в самый раз.

После неизвестно какого круга, Сергею по настоящему стало плохо. Его трясло, а ноги продолжали шагать. На ходу Сергей порылся в карманах в поисках денег. Отсчитав нужную сумму, он резко развернулся, да так, что чуть не упал. На лбу выступила испарина. Сергей нервничал. Он не мог сориентироваться, чтобы понять, в какой стороне находится аптека. Пространство раскручивалось по спирали. Каждый виток вращался быстрее предыдущего. И вдруг все замерло. Сергей пошел вперед, никуда не сворачивая, глядя прямо перед собой.

Аптечная дверь отозвалась звонком колокольчика. Сергей рванулся вперед, закрыв голову руками. Приятный звон колокольчика прозвучал для него звоном сотни огромных колоколов.

— Дайте мне гликодин, пожалуйста.

Трясущимися руками, Сергей отдал деньги. Сладковатую жидкость он выпил прямо на крыльце аптеки. Организм моментально расцвел, получив новый допинг.

Вопрос, насколько хватит сиропа от простуды? Выход все равно неизбежно наступит. Избежать его совсем невозможно, можно только отсрочить.

Как только дверь открылась, Сергей схватил Дану за лицо и толкнул на пол. От неожиданности девушка вскрикнула. Боли она не успела почувствовать. Только обиду, вызванную непониманием происходящего.

Сергей наклонился, взял Дану чуть повыше локтя и рывком заставил подняться. Посмотрел на нее сверху вниз. Дане начало казаться, что это было всего лишь временное помутнение рассудка. Вспышка ничем не обоснованной злости, как Сергей резко сорвал с нее шелковый халатик, под которым ничего не было кроме белых трусиков. А, может, это он игру такую затеял? Сергей некоторое время рассматривал красивую женскую грудь. Видя это, Дана эротично провела рукой от правой груди к низу живота. Улыбнулась. И… Сергей размахнулся и наотмашь ударил Дану по щеке. От удара девушка опять оказалась на полу.

— За что? — расплакавшись, спросила она.

Вместо ответа Сергей стал расстегивать ремень. Дана даже не пыталась ничего сделать. Она испуганно смотрела на действия Сергея. Когда он резко вытащил ремень из брюк, Дана вся сжалась, приготовившись к удару. Ремень свистнул, рассекая воздух, и опустился на левую грудь девушки. Дана вскрикнула. Посмотрела туда, куда пришелся удар: широкая красная полоса разделяла грудь на две неравные части, оставляя на одной из них светло-коричневую ареолу и сосок.

Дана перевела взгляд на Сергея, но почти сразу же схватилась за левую щеку и уставилась в пол. На этот раз ремень ударил ее по лицу. От слез становилось только больнее. Соль впитывалась в больную щеку.

Трудно сказать была ли Дана готова к следующему удару, но его не последовало. Вместо этого, Сергей сжал своей рукой ее шею, надавив на болевые точки, и не разжимая пальцев, повел на кухню. Дана даже не успела толком стать на ноги. До кухонной батареи она добралась на коленях.

Больно выкрутив ее руки назад, Сергей начал привязывать их к батарее. Оказалось, что это не так просто сделать. Ремень был твердым, и завязать его узлом не получалось.

— Лежи здесь, — приказал Сергей Дане. — Сдвинешься с места — пожалеешь, сука.

Дана расплакалась сильнее.

Сергей пошел в другую комнату. Открыл шкаф и вынул большой пакет, в котором хранились остатки ткани, старые пряжки, нашивки. Одним словом весь тот хлам, место которому было на помойке.

Вытряхнув все на пол, Сергей сел на корточки и быстро нашел то, что ему было надо — длинная бельевая веревка.

Он вернулся на кухню, и стал опять привязывать Дану к батарее. На это раз все было гораздо проще. И меньше чем через минуту девушка была привязана. Руки выкручивать он не стал.

Веревка больно резала запястья, а батарея жгла кожу. Дана начала умолять:

— Сереженька, милый! Отвяжи меня. Скажи, что я сделала?

«Сереженька» молчал. Он пошел в ванну и включил холодную воду. Снял вафельное полотенце со змеевика, и начал вымачивать его в холодной воде.

Дана лежала на кухонном полу и прислушивалась к звукам в ванной. Она тихонько всхлипывала, а ее ноги нервно подрагивали. Наконец, вода в ванной перестал литься, и послышались шаги. На кухню вернулся Сергей. В руках он держал полотенце, вода с которого не капала, а лилась на пол.

Он быстро подошел к привязанной Дане, и сходу ударил ее ногой в тяжелом ботинке в живот.

От удара у Даны перехватило дыхание. Она жадно, словно рыба, выброшенная на берег, стала ловить воздух ртом. Ее тело самопроизвольно перевернулось лицом вниз.

Сергей резко, разбрызгивая по всей кухне капли холодной воды, ударил Дану полотенцем по спине — в то место, куда бьют менты, чтобы отбить почки.

На девушку накатилась новая волна слез. Кричать она больше не могла, поэтому она просто, задыхаясь, плакала.

Сергей ударил ее еще раз чуть повыше предыдущего удара. Дана застонала и попробовала перевернуться на бок. Связанные руки больно выгнулись.

Вслед за этим последовали еще два четких для наркомана, пускай еще и не системщика, удара ногой в живот. Это заставило вновь перевернуться лицом вниз.

Удар полотенцем по бедрам. По лопаткам. По бедрам. По почкам. По бедрам. Снова по почкам.

Даже палач относиться к своей жертве гуманнее.

Последний удар пришелся вдоль позвоночника.

Сергей остановился. Отбросил полотенце в сторону.

— Сука… — сплюнул он на Дану.

Плевок приземлился на плечо.

Сергей расстегнул ширинку. Наклонился и поставил Дану на колени. Снял с нее трусики, оголив округлые ягодицы, а сам пристроился сзади. Взял свой член в руку и начал онанировать. Наркотики давали о себе знать. Его детородный отросток не вставал по первому требованию хозяина.

Добившись эрекции, Сергей раздвинул ягодицы Даны, и резко вошел в анус. Данину грудь разорвал крик. Она надеялась, что уже все закончилось. Новая боль заставила смириться с мыслью, что возможно издевательства только начинаются.

Никаких ощущений, кроме стыда и боли она не чувствовала. Потому, как Сергей грубо вошел, Дана прекрасно понимала, что анальное отверстие порвано.

Сергей долго не мог кончить. Около четырех с половиной минут он продолжал свои телодвижения. Потом, наконец, кончил, и Дана упала на пол. Боли она уже не чувствовала. Ни в заднем проходе, ни от ударов. Даже батарея казалась не такой горячей.

Надев брюки и застегнув ширинку, Сергей попытался отвязать измученное тело девушки. Но узлы так сильно были стянуты на запястьях, что развязать их не представлялось возможным. Он взял нож.

«Пусть он меня убьет,» — успела подумать Дана.

Вместо этого он отрезал веревки от батареи, и они так и остались болтаться на бессильно упавших руках. Когда Сергей уходил, Дана лежала на полу.

Ее волосы сбились и слиплись на мокром и распухшем лице от слез. Она закрыла глаза.

Стоя в коридоре, и глядя на свое отражение в зеркале, Сергей схватился за голову. Все поплыло вокруг. Он пронзительно закричал и упал на пол. Вдруг все прошло. Действие лизергина подходило к концу. Сергея отпускало. Он решил выйти на улицу.

Спускаясь по лестнице, у почтовых ящиков он увидел парня раздетого по пояс.

У парня были длинные волосы, а на правом плече непонятная татуировка. Он яростно перетягивал руку жгутом, помогая себе зубами. Не понятно, откуда, в его руке появился шприц, наполненный раствором. Сергей увидел, как наркоман берет кровь на контроль, и решил ему не мешать. Он вышел на улицу и сел на скамейку у подъезда.

Через минуту из подъезда выбежал парень. Именно выбежал, а не вышел. Бешеными глазами он посмотрел по сторонам. Его взгляд остановился на Сергее, и он сел с ним рядом.

— Вот скажи мне, — начал Сергей разговор первым, — бог простит меня когда-нибудь?

Он совсем не ожидал услышать никакого ответа. Но, помолчав не много, наркоман, выбежавший, из подъезда задумчиво сказал:

— Он всех прощает.

Сергей посмотрел на него. Он хотел увериться, действительно ли наркоман что-то сказал, или ему это показалось.

Наркоман посмотрел ему прямо в глаза. Его взгляд излучал такаю любовь и душевную теплоту, какой Сергей никогда не встречал.

— Иди. Я прощаю тебя, — сказал наркоман.

От этого голоса Сергей вздрогнул.

Он встал. Пробормотал что-то нечленораздельное. И пошел куда-то, сам не осознавая куда.

Его нашли через три дня в арке соседнего дома. Окоченевшего. В грязных брюках и рваном свитере. Без обуви. И без одного носка.

Следующим утром после избиения Дана лежала на кровати, в абсолютно пустой квартире. Кроме трусиков, которые были на ней накануне, больше ничего надето не было. Она села на кровати, подобрав под себя ноги, и уставилась в пятно на обоях. Потом легла снова на спину. Развела ноги, и ее правая рука скользнула под трусики.

[22]

В отношениях Саши с Анфисой назойливо замаячила раздражающая напряженность. Целыми днями, не разговаривая и не отвечая на Сашины вопросы, Анфиса лежала на кровати и рассматривала обои. Молчание становилось невыносимым. Саша с большим удовольствием предпочел бы бурные скандалы с битьем посуды, этой раздражающей тишины. Возможно, он не так болезненно реагировал на отсутствие разговоров, если бы не рвущееся из живота чувство вины. Саша понимал, что это глупо, но продолжал верить, что именно он причина молчания Анфисы.

— Анфиса, ты как?

— Плохо, Сашка.

Свой вопрос Саша задал механически, просто потому, что привык каждое утро спрашивать у Анфисы об ее состоянии. Получить ответ он не рассчитывал.

— Мне кажется, что я умираю. Умираю. Умираю. У-м-и-р-а-ю…

Непроизвольно, Саша скривился от Анфисиных слов.

— Ты не умираешь, — сказал он. — Это весенняя депрессия.

— Депрессия бывает только осенняя, — не поворачиваясь, саркастически заметила Анфиса.

— Еще, как бывает! Просто никто не знает. Весна, как и осень, иногда давят на человека.

— ЛСД. И все сразу же пройдет.

В нижнем ящике стола, в деревянной коробке из-под чая Саша и Анфиса хранили свои сбережения. Каждый месяц, в течение года, они откладывали сэкономленные деньги — собирались летом поехать в путешествие по Европе. Анфиса знала, что там уже много денег. Если она возьмет на наркотики, это не сильно отразится на бюджете. Тем более, что это последняя доза. Еще один раз, и она обязательно слезет с наркоты.

— Скоро увидимся, — сказал знакомый дилер, передавая Анфисе марку ЛСД.

— Думаю, вряд ли, — попыталась она улыбнуться и отдала деньги.

Терпеть до дома не было сил. Анфиса зашла в грязный Минский двор, обнесенный вокруг панельными пятиэтажками, словно стенами, возведенными для защиты от врагов. Не обращая внимания на молодых матерей, играющих с детьми на площадке, она подошла к железному теннисному столу, и, как ни в чем не бывало, положил под язык марку. Если бы мамы знали, что именно положила в рот растрепанная девушка с черными кругами под глазами, они накинулись бы на нее и разорвали на части за то, что их маленькие дети только что увидели один из способов самоубийства. Но они не знали, а Анфиса, почувствовав привычную расслабленность и нахлынувшее душевное спокойствие, пошла своей дорогой химической смерти.

Выйдя на улицу, Анфиса сразу даже и не обратила внимания на то, что людей нигде нет. Она наслаждалась огромным небом, встречающимся где-то далеко с коричневой землей. А на горизонте виднелись скалы, похожие на те, что Анфиса видела в учебнике по географии; кажется, это была Америка. До скал было еще очень далеко.

Тишина.

Только теплый ветер тихо разговаривает сам с собой.

Анфиса шла по выжженной земле, стопами чувствуя приятное тепло. Наконец, она поняла, что идет босиком. «Наверное, когда уходила из дома, в спешке забыла одеть кроссовки,» — подумала Анфиса. Тут она обнаружила, что на ней вообще нет одежды. Сначала она мутилась, и даже попыталась прикрыть грудь и гениталии, но потом поняла всю бессмысленность своих действий кроме ее самой вокруг никого не было. Раскинув руки в стороны и радостно засмеявшись, Анфиса, подпрыгнув на месте, побежала вперед.

Время шло, а горы, к которым торопилась Анфиса, не приблизились ни на йоту. Анфиса замедлила шаг. Нехотя, она стала понимать, что и небо, и далекие скалы из учебника географии — это большая картинка. Та самая картинка из того самого учебника по географии, только увеличенная в невероятное число раз. Такое больше, что верхнего края этой картинки нельзя различить в небе. Анфиса посмотрела по сторонам: со всех сторон было одинаковое небо и точно такие же горы.

— Без паники, девочка — прошептала Анфиса. И дальше начала рассуждать во весь голос: — Если все вокруг картинка, то значит, за этой картинкой будет что-то другое. Вопрос что? Другая картинка? Можно прорваться и через другую картинку. Картинок может быть много. Главное, чтобы они не висели на стене. Иначе выхода нет.

Она вспомнила, как в троллейбусе нашла тетрадный листик в клеточку, на котором было аккуратно выведено два слова: ВЫХОДА НЕТ.

Ветер подул сильнее. По пустыне покатились волны мусора: старые газеты, пивные банки, бычки, бумажные и целлофановые пакеты. Мимо пролетел рыжий парик.

Сверху, над головой послышалось мокрое чавканье, звук которого многократно усилили. Анфиса повернулась и посмотрела. Над ней парил огромный глаз, с ресницами, веком, зеленым зрачком. Чавкающий звук исходил именно от него, когда он хлопал своим единственным веком. Анфиса даже не удивилась. Она вежливо поздоровалась, а глаз в ответ два раза моргнул. Он не пытался причинить Анфисе вреда, по крайней мере, сейчас. Он наблюдал за существом, не похожим на него, и в то же время имеющим в своем организме орган, являющееся уменьшенной копией его самого, при чем в количестве двух штук. Нельзя точно сказать, что больше заинтересовало глаз — Анфиса или ее органы зрения, которые, по странному стечению обстоятельств, тоже были зелеными.

Дальше они шли вместе. Анфиса шла впереди, а глаз парил за ее спиной. Он все время хлопал веком, и звук начал раздражать Анфису. Она стойко держалась, но потом, вдруг, не выдержала:

— Может, хватит? — спросила она, резко обернувшись.

Глаз замер, подлетел ближе, и, как будто издеваясь, хлопнул глазом, издав чавкающий звук громче предыдущих.

— Хватит! — крикнула Анфиса. — Нечего за мной летать. Чего привязался?

Установилась продолжительная пауза, в течение которой глаз и Анфиса смотрели друг на друга, одновременно хлопая веками. И тут Анфиса поняла, что глаз повторяет все за ней. Она подняла камень и швырнула в зеленый зрачок. Стоило камню коснуться влажной поверхности глаза, как что-то кольнуло оба Анфисиных глазах.

Она прижала ладони к своим глазам. Когда неприятная резь стихла, Анфисе стало ясно, что все, что происходит с глазом — происходит и с ее глазами. Он не копирует ее действия. Он является частью ее самой.

«Это, наверное, и есть тот третий глаз, о котором говорят люди,» решила Анфиса.

Дальше шли молча. Лишь изредка Анфиса оборачивалась и смотрела в свой третий глаз.

А там была война. Взрывы. Оторванные руки. Солдаты отрезают уши молоденькой вьетнамке, а потом насилующие ее, разрывая гениталии. Восьмилетний чеченский мальчик залазит в кузов военного грузовика с русскими солдатами и разжимает кулачок. Солдаты видят около десятка металлических колец. Последнее, что они видят в своей жизни. Гранаты, развешанные на мальчике, как елочные игрушки, взрываются в тот момент, когда до солдат доходит, что это за кольца. Русский спецназовец заходит в дом чеченской семьи и убивает мать и четверых детей. Вот этого спецназовца награждают медалью за отвагу.

— Прекрати! — закричала Анфиса.

Она присела на корточки, закрыв голову руками, а когда успокоилась и встала, то увидела, что вокруг не нарисованная пустыня, а обычный Минск с серыми улицами и грязными троллейбусами, пьяными и озлобленными людьми, рассматривающие Анфису размытыми взглядами.

Анфиса посмотрела по сторонам. Глаза нигде не было видно.

Около дома на скамейке сидела девочка четырех лет, а рядом священник. В руках он держал садовые ножницы. Девочка послушно протянула ему правую руку. Служитель церкви положил ее мизинец между лезвиями ножниц. Раздался неприятный звук трения металла о металл, хруст неокрепшей детской косточки, но сама девочка не издала ни звука. Напротив, она широко улыбнулась священнику и сказала:

— Спасибо, отец Федор. Теперь у меня нет грехов.

После этого девочка стала голыми коленками на асфальт рядом, продолжая смотреть на священника благодарными глазами. Тот убрал отрезанный мизинец, протянул к ее губам свою большую руку, и она принялась покрывать сухую ладонь поцелуями.

Неожиданно священник ударил девочку по лицу.

— Ты недостаточно старалась, дочь моя, — произнес он торжественно и громко, выделяя букву «о», где это возможно. — Придется отрезать тебе еще один перст.

Девочка радостно закивала головой. Он протянула обезображенную ладошку, а из глаз потекли слезы радости.

Наблюдать за этим Анфиса больше не могла, поэтому поспешила исчезнуть в подъезде.

На первый взгляд подъезд был вроде бы и ее — те же зеленые почтовые ящики, та же лестница с обломанной третей ступенькой, — но что-то все-таки было не так.

Вдоль лестницы и на ступеньках стояли дети. Увидев Анфису, они подняли вверх руки, на каждой из которых не хватало по несколько пальцев. Кровь на фалангах был свежей, у некоторых она продолжала сочиться, стекая по детским ладошкам.

Больше всего Анфисе не хотелось, чтобы дети обступили ее со всех сторон, и, тыча ей в лицо своими руками, не давали пройти. Она замешкалась на мгновение, а потом сделала уверенный шаг, приготовившись к штурму лестницы.

Оказавшись наверху, Анфиса была удивлена тем, что дети даже не пошевелились в ее направлении, когда она шла вверх по ступенькам. Сейчас они развернулись к ней лицом, и молча продолжили показывать свои ладошки, поднятые вверх.

У лифта лежал бомж. Он закатал брюки до колен, и брезгливо отдирал гнойные куски плоти с голеней. Оторвав очередной струп, бомж засунул палец в образовавшуюся рану. Глядя на это, у Анфисы начал просыпаться рвотный рефлекс. Она не стала дожидаться лифта, боясь, что ее стошнит прямо на лестничной клетке, а пошла по лестнице.

На втором этаже, на полу сидели наркоманы. Все трое одновременно повернулись и посмотрели на Анфису. У всех троих глаза были затянуты бельмом.

— Эй, — позвал один из торчков, который держал в руке ложку, — у тебя зажигалки нет? Или спичек.

Анфиса покачала головой.

— Плохо, — ответил наркоман, и отвернулся. Двое остальных последовали его примеру.

На полу третьего этажа лежали трупы собак. Анфиса ступила в липкую жидкость: кровь моментально просочилась через замшевую кожу кроссовок. Засеменив ногами, Анфиса побежала дальше. Она старалась не смотреть на то, что было на других этажах, но не заметить этого было невозможно. На пятом этаже на четвереньках стояла голодная шлюха, а сзади к ней пристроилась очередь мужиков. И каждый держал в руке по заплесневевшей горбушке белого хлеба. Один кончал, бросал в стоящую в углу миску хлеб, а на его место становился следующий. Мужчины кончали быстро, но очередь не уменьшалась. Она тянулась из открытой двери одной из квартир, в которой исчезали те, кто успел кончить.

Замки на двери квартиры, в которой жили Саша и Анфиса оказались не такими, каким были утром. На всякий случай, чтобы проверить, не ошиблась ли, Анфиса посмотрела по сторонам. Все было как прежде: трехколесный велосипед и стиральная машина у дверей соседей, картонные коробки стопки газет у другой двери, вырванный звонок у соседей напротив.

Дверь со скрипом открылась сама. Анфиса прошла внутрь.

Она поскорее сняла обувь, так как при каждом шаге в кроссовках неприятно хлюпало. Она прошла в ванну, оставляя за собой на коридорной плитке абрикосового цвета кровавые следы.

В ванной, выстроившись вряд, было три унитаза, из которых постоянно падали на пол насекомые. Анфиса прикрыла рот рукой. В памяти всплыли события той ночи, когда на потолке появилось лицо с пустыми глазницами.

Ее вырвало. Она съехала по стенке на пол и заплакала.

Наплакавшись, Анфиса собралась с илами. Она встала и пошла в спальную комнату. За время, пока дома никого не было, кто-то вынес мебель, а обои перепачкал кровью. Посредине комнаты стоял железный стул. На нем сидел живой человек с раскрытой черепной коробкой.

— Это я провел ему трепанацию черепа, — раздался знакомый голос за спиной.

Резко обернувшись, Анфиса отпрянула назад.

— Помнишь меня? У меня в тот раз не было тела и глаза. Тело я нашел в морге, а глаза позаимствовал у него.

И в подтверждение своих слов, человек в костюме зашел в комнату и приподнял за подбородок голову человека, сидящего на стуле.

— Знаешь, у него столько всяких мыслей в голове было. Мне стало интересно, откуда они там берутся. И, ты не поверишь, — человек выдержал торжественную паузу: — Они берутся из ниоткуда. Из душной пустоты.

Мелкими шажками вдоль стены Анфиса пробиралась к выходу.

— Ты так ничего и не поняла, — с сожалением сказал человек. — Выхода нет!

Анфиса выбежала из спальни, а оттуда в коридор. Квартиры соседей исчезли. Коридор сузился. Стал не больше метра шириной. С каждой стороны было множество дверей, и на каждой висела одна и та же табличка:

ВЫХОДА НЕТ.

Сквозь окно в дальнем конце коридора пробивался свет. Назад пути не было. Дверь, через которую Анфиса, вышла, закрылась, громко хлопнув, и теперь на ней тоже висела табличка «ВЫХОДА НЕТ». Анфиса сорвалась с места, и побежала по коридору по направлению к окну.

Ей показалось, что она бежит слишком долго. Дыхание стало прерывистым.

Короткий миг столкновения с оконным стеклом, и действие ЛСД закончилось.

Что чувствовала Анфиса, приближаясь к земле с постоянным ускорением равным девять целых восемь десятых метра в секунду в квадрате?

Грусть, от четкого осознания того, что выхода действительно нет.

[23]

— Где я?

— Успокойтесь, вы в больнице скорой помощи.

— Что со мной случилось? Передоза? Почему все так расплывчато? Я умер?

— Успокойтесь. Я же вам сказала, вы в больнице скорой помощи. Вам сделали операцию. И сейчас вы приходите в себя после наркоза, поэтому все так расплывчато…

— Что со мной случилось?

Медсестра вздохнула.

— Вам ампутировали руку. У вас влажная гангрена.

— А у этого пациента влажная гангрена, — Егор слышал голос, но глаза не открывал. Прокуренный голос врача продолжал: — Влажная гангрена, еще ее называют гнилостной, чаще развивается при быстром нарушении кровообращения. Например, у этого пациента она вызвана повреждением сосудов. Тромбоз вен и недостаточность венозных коллатералей при сохранении притока артериальной крови. Ее длительный застой и отек тканей при закупорке вен тромбом вызвал спазм, а затем и паралич капилляров, что привело к гипоксии тканей и их омертвению. В этом случае омертвевшие ткани не успевают высыхать, подвергаются гнилостному распаду, а это, в свою очередь, приводит к обильному всасыванию в организм продуктов распада и тяжелой интоксикации больного. Омертвевшие ткани служат хорошей питательной средой для микробов, которые бурно развиваются, что ведет к быстрому распространению гангрены.

Когда голоса растворились далеко за пределами палаты, Егор открыл глаза. Он посмотрел на забинтованную культю. Наличие руки ощущалось физически, но глаза говорили о другом.

— Ничего, — успокоил себя Егор, потрогав культю. — Еще есть вены на шее и на ногах.

Анфиса не хотела, чтобы ее хоронили в земле. Она всегда говорила Саше:

— Когда я умру, не вздумай меня закапывать. Лучше сожги.

Саша запомнил это.

Почему-то он почти ничего не почувствовал, когда ему сказали, что Анфисы больше нет. Громкий звон в ушах, вспышки воспоминаний — все это было, но потом. Саша пролежал до рассвета в постели, глядя на косые полосы света на потолке, пробившиеся сквозь неплотно задернутые шторы. Он пытался вспомнить, какой она была: красивой, милой, веселой, — но так ничего и не вспомнил.

За окном промчался первый утренний троллейбус.

Саша сел на кровати и обернулся. Вдруг это сон? Вдруг она там лежит?

Он заплакал. Не оттого, что ее там не было. Он заплакал потому, что начал забывать ее.

На столе стояла их общая фотография в рамке. Анфиса обнимала Сашу.

Асфальт у подъезда присыпали песком.

Оставалось одно. Саша сел за стол, взял ручку и лист бумаги и написал:

Жила на свете прекрасная девочка со смешным именем Анфиса.

Писал он не для кого-то. Не для того, чтобы кто-нибудь когда-нибудь заинтересовался его творениями. Просто ради того, чтобы рассказать миру о чем-то прекрасном. Даже если никто никогда не прочтет его произведения.

Будь то стихи или проза.

Острая потребность поговорить возникла у Гоши внезапно. Он достал новенький, только что купленный мобильный телефон и набрал номер Милы, который помнил всегда.

В тот же самый момент Мила заметила Гошу, идя по другой стороне улицы. Она так обрадовалась, увидев его, что побежала через дорогу, забыв посмотреть по сторонам.

— Гоша! — крикнула она.

Он обернулся и увидел, как девушка в до боли знакомой ярко-оранжевой куртке на долю секунды стала одним целым с темно-синей машиной, а потом, пролетев несколько метров вперед, навсегда замерла.

Гоша смотрел на тело Милы.

Все смотрели на ее тело.

А женский голос в трубке мобильного телефона говорил:

— Вызываемый абонент умер, или находится вне зоны приема.

В подъезд ломился бомж. Гоша вспомнил, как прогонял его с утра. Теперь бомж опять пытался попасть в подъезд.

— Ты что делаешь тут?

— Проходи, — грубо ответил бомж.

— Ты что тут делаешь? — повторил Гоша.

— Я тут живу.

— Ты тут не живешь.

— Друг мой живет в пятнадцатой квартире.

— Здесь и пятнадцатой квартиры даже нет. Иди отсюда.

«Интересно, — подумал Гоша, сидя на кухне, — желание сдохнуть — это нормально или нет.»

«Конечно нормально! — тут же ответил внутренний голос. — Вот только не надо всех этих дешевых банальностей: веревка, мыло, пистолет, окно… Это все для прыщавых подростков. Давай сделаем так: ты идешь в аптеку и покупаешь аспирин. Двадцать-тридцать граммов, думаю, хватит. А то ведь если больше возьмешь, то может начаться рвота, а тогда никой смерти не получится. Через десять часов у тебя в ушах начнется странный шум. А если повезет, то могут открыться желудочные и кишечные кровотечения. В „скорою“ не звони. Медицинская помощь обычно эффективна, так что постарайся держаться подальше от больниц. Лучше всего принимай с бикарбонатом натрия… Не знаешь что это? Сода! Раствори ее сначала, чтобы ускорить всасывание и защитить желудок. И не забудь постоянно принимать противорвотные средства. Если не подействует прими еще одну дозу через восемь-двенадцать часов.»

На секунду внутренний голос замолк. Потом продолжил:

«Не нравится аспирин? Не беда. Есть куча других препаратов: анальгин, апидопирин пиразолон, антипирин бутадион, анальфен, веродон, кофальгин, новомигрофен, пентальгин, пиркофен, фенальгин, реопирин, пирабутол. Умрешь через пару суток от обильных внутренних кровотечений.»

«Слушай, заткнись а?» — попросил Гоша.

«Нет! Это ты заткнись и меня послушай! Ты сам этого хотел. Вот и не перебивай. У тебя ведь есть кокаин дома? После смерти ты все равно на нем уже не заработаешь? Двадцать восемь грамм вводишь в кровь… Два… Максимум три часа. Ты ведь не пробовал кокаин? Потому что если пробовал, то смерти придется немного подождать. Но, в принципе, это не важно. Все равно умрешь. А как на счет героина? Триста миллиграмм по вене — и через несколько часов мы добьемся желаемого результата.»

Гоша закрыл лицо руками. Он не знал куда спрятаться от голоса внутри, который, не уставая, продолжал выдавать различные способы самоубийства.

«Амобарбитал. Замечательное средство. Девяносто таблеток. Через шесть минут — потеря сознания. Через двадцать — ты умрешь. Или фенобарбитал. Таблеток придется сожрать побольше. Около ста пятидесяти. Но я бы не рекомендовал. Очень уж ненадежное средство. Плохо в кровь всасывается… Бутабарбитал. Таблеток поменьше. Ста хватит. Эффект такой же, как от амобарбитала. О! Вспомнил! Белый фосфор. Принимаешь натощак пятьдесят миллиграммов. Корчишься на кровати двое суток от боли в печени. Смерть на фоне комы от остановки сердца или отека легких.»

— ЛАДНО! ХВАТИТ! — крикнул Гоша голосу внутри. — Я не хочу умирать.

«Молодец, мой мальчик, — отеческим тоном сказал голос.»

Не раздеваясь, Гоша лег на не заправленную, вот уже вторую неделю кровать, включил телевизор. Экран не показывал никакой картинки. Только бесконечное черно-белое мельтешение.

Гоша закрыл глаза. Сквозь плотно сомкнутые веки потекли горячие слезы.

[ЭПИЛОГ]

Марихуана, гашиш, опиум, лизергиновая кислота, ЛСД, спид, бензедрин, бифетамин, десбутал, дексамил, мефедрин, люминал, амутал, бутизол, нембутал, секонал, либриум, валиум, амилнитрат, наллин, кокаин, героин, первитин.

Наркотики повсюду.

Если человека держит на этом свете, что-то большее, чем надуманные представления о собственном существовании, то он не сядет на иглу.

Наркомания — это неизлечимая болезнь. С наркотиками нельзя завязать.

БЫВШИХ НАРКОМАНОВ НЕ БЫВАЕТ!

Когда ты молод, у тебя ничего нет. Если тебе удастся найти кого-нибудь, кому ты не безразличен — это единственное, что у тебя есть.

Когда ты молод, единственный путь, который у тебя есть — это уйти в себя.

Я вернусь.

октябрь 2003 — апрель 2004, Минск

Content

Кани Джеронимо
ИМЕНА