Винсент Килпастор

Книга И. Са

Глава 1

Меня, бирманца И. Са и пакистанца Раджу приняли в один день. День, замечу вам, паскуднейший. Ночью прошел дождь, грязный, как растлитель малолетних. С упорством подростка-садиста лупоглазое солнце теперь выжигает мутные лужи. Вчерашний дождь возносится к небесам тяжелыми мутными галлонами. Дышать тяжко и от вязкой мути испарений дышать не хочется вовсе. Кофе не действует, несмотря на количество. Тело переработало кофе в мочу, упустив главное — приподнять настроение. Хочется плакать и ссать. Сделать это, увы, негде, хотя улица перед мусорным днем заставлена муниципальными баками, старой мебелью и матрасами. Тело постигло, что ссать не придется и пот так и полился с меня ниагарскими потоками — почти как вчерашний дождь. Я не выдержал, спрятался за чей-то, вертикально воздвигнутый матрас и избавился о того, что совсем недавно было абиссинским кофием. Мозг лениво зарегистрировал, что оскверняемый матрас совсем еще новехонькой.

Это был год выброшенных матрасов и кроватей — на город навалилась эпидемия клопов. Американские клопы были жирнее и тупее, как я утром и без кофе. В остальном имперские клопы мало отличались от общечеловеческих.

В тот год клопы возникли всюду: в больницах, детских садах и даже в сети комфортных гостиниц Халидей Инн. Не миновала беда и нас. Оккупанты поселились в спальне.

Я отправил жену и детей в аквапарк на пару дней, а сам провел ряд бесчеловечных экспериментов похожих на финальную стадию войны во Вьетнаме — столько химикатов еще надо испытать, а времени-то уже в обрез — отступаем.

Клоп американский живуч, как и русский. Так что пришлось их работать по русски — с паяльной лампой на и индивидуальной основе, как работали сербские снайперы в Сараево.

Американцы они умнее меня — просто выбрасывают матрас и покупают новый. Так устроена здешняя экономика и культура. Это был год бесплатных новеньких матросов и ленивых жирных клопов.

Плейер пыхтел в режиме тыка, стараясь меня удивить, но ничего не вштыривало, как и кофе. Наконец он нашел песенку про зоопарк — из восьмидесятых прошлого века:

Zoo zoo, zoo zoo, zoo zooo

Zoo zoo, zoo zoo, zoo zoooooo

Под незатейливый аккомпанемент пассажиры автобуса в Даун-таун казались еще большими скотами, чем они кажутся обычно.

Предстояла встреча с офицером, призванным судьбой и графством Куйяхога осуществить надо мной административный надзор. Офицеру была дана беспредельная власть надо мной на срок в шесть месяцев.

Гендерная принадлежность офицера числилась «женской», но политически правильное слово «офиссер» в наши дни пола не имеет. Офицера звали Александра Гадс.

Пройдя через затейливый шмон где негр с надписью «помощник шерифа» вынудил меня снять ремень и вывернуть из кармана жалкую мелочь, я вознесся на 24-й этаж дебилдинга правосудия. Записался в журнале, отключил телефон, в соответствии с полугестаповским наставлением на стене: «Телефоны отключить. Девайсы не заряжать. Сидеть. Не выёживаться. Ждать когда назовут вашу фамилию».

Так я остался без плейера. Пришлось вывалить на колени ебук. Ждать пришлось недолго. Александра Гадс оказалась низкорослой еврейкой средних лет. Миловидное лицо поганил нос-крючкотвор и подчеркнуто короткая прическа. Волосы Гадс имели вид ошметков сметенных с пола парикмахерской в день с пятидесятипроцентной скидкой. Неоправдано смелые эксперименты Александры с красками для волос придавали прическе характерный вид «поистратившаяся лярва».

Лярва замахала мне руками, как родному. Потерпев поражение выговорить мою фамилию с первого раза, офицер Гадс улыбнулась стандартной рыбьей улыбкой американского гослужащего. Я провел две головокружительные недели с джипиэсом на ноге и опыт отмечалова у гослярвы уже имел. Сегодня я должен расстаться с джипиэсом, хотя он стал таким родным, что почти начал обрастать мясом.

Джипиэс был говорящий и иной раз не без цинизма, в интимнейший ночной момент мог по-американски без обиняков заявить что нехуево бы подзарядить батарейки. Говорил джипиэс голосом Алека Болдуина. Видимо политкорректная гендерная революция еще не коснулась дивайсов для наблюдения за бандитами.

Предыдущая лярва была черного колеру и фамилию носила шведскую — Педерсен. По опыту общения с офицером Педерсен я уже знал, что Гадс завалит меня сейчас личными вопросами типа принимаю ли я на кишку или нюхаю, а то может втираю в кожу или мажу на хрустящий утренний хлебец. После этой попытки залезть мне в душу, офицерша выдаст мне пластиковый стаканчик, где с двумя ошибками (минимум) будет написана моя простая русская фамилия.

В баночку придется ссать в довольно примечательном месте — это незатейливый мутуализм мужской уборной и кабинета младшего следователя прокуратуры. К стене, в профиль — так что бы хорошо было видно с рабочего стола — прикручен давно немытый писсуар. За столом сидит помощник шерифа, сонный как муравьед. Шерифский подручный обычно просто зевает, но иногда жалуется на низкую заработную плату и намекая на мои очки, сетует, что не пошел в свое время в колледж. Это очень отвлекает, мешает сосредоточиться на главном, и ссаньё в пластиковый стаканчик превращается в мучительную унизительную пытку.

Зная по опыту какую пакость мне готовит женщина Гадс, я сегодня нажуевертелся кофе по самое буль-буль оглы. Немного смущал другой подвох — до селе неведанный. Из предписания Гадс следовало, что на первую встречу я обязан принести минимум два документа подтверждающие мою суетливую личность. Трудно понять с какой целью это требовалось. Подозреваю гигантское количество людей просто жаждало выдать себя за другого, что в полноте насладиться всеми привилегиями столь популярного в США административного надзора.

Именно этой консервированной шуткой я надеялся размягчить чекистское сердце Гадс — остальное после — обычная ловкость рук — у меня целая папка отказов от разных кафкианских министерств — запудривать ментам мозг о о том, что я новый землемер и скоро получу пластиковый аусвайс. К счастью госорганы сильно разделены и обособлены и госпожа Гадс теоретически не должна соображать в иммиграционных вопросах, так же, впрочем, как и наш новый президент.

Сейчас раскидаю пасьянс-косынку из билеберды с грифом статуи свободы и Гадсам снова будет нечем крыть.

Когда мы шли узким коридорчиком в малюсенький пенал, где с 9 до 5 хранилась Александра Гадс, мимо нас протиснулось двое неприметных мужиков. Обычные среднестатистические мериканцы в бейсболках. Высокий, явно Спаньярд в рубашке-поло на выпуск и белый с пробегом «за пятьдесят». Спаньярд был похож на пловца Майкла Фелпса, а сетка лопнувших сосудиков на ноздрях белого подсказывала, что возможно тест на алкоголь он сегодня с хрустом провалит.

Гадюка не среагировала на шутку о том, что я пришел отбывать админ за какого другого. Раскидал пасьянс, приговаривая суетливым полушепотом, как старый наперсточник, что вот вот буду осчастливлен аусвайсом цвета «грин» и буду любить Америку еще больше.

Офиссэр Гадс вытянула из своего дешевого стола счет-фактуру за мой суд и аренду говорящего джипиэса — девятьсот с лифуем баксов и заставила подписать «здесь, здесь и вот тут».

— Значит иммиграция, а?

— Точно так, яволь — белой акации цветы эмиграции как грится, да!

— Ну вот как раз об иммиграции с тобой и хотят поговорить.

Александра Гадс нажала кнопочку под своим хлипким столом, заваленным делюгами отбросов общества. В пенальчик вдруг как-то сразу ввалились Спаньярд с Алколоидом.

Алко трясущимися руками извлек из джинсов лопатник и попытался махнуть им, как машут зажигалкой «зиппо». Лопатник шлепнулся на пол. Спаньярд ловко его поднял и подал Алколоиду — типа «бывает, давай-ка попробуем еще раз».

Алко, вот этот раз уже без излишних телодвижений, двумя руками раскрыл бумажник перед моим резко вспотевшим носом. Большую часть бумажника занимала жестянка с надписью «Айс» на которой сидел орел сбитый еще с рейхстага Егоровым и Кантария.

— Специальный агент Холидей, шестой подотдел зачистки от пришельцев, представился он — Вы арестованы!

— Ноу щит — пробормотал я и подарил Александре Гадс взгляд исполненный такой ядовитой ненавистью, что она поежилась и стала излишне суетливо тасовать бумажонки на столе.

Спаньярд опустил длань мне на плечо.

— Обычная формальность. Не стоит переживать. К вечеру все будем дома.

— Ноу щит — повторился я пребывая в некотором шоке — Джипиэс-то сними, начальник, раз уж наручники под меня мастыришь.

— Обычная формальность. Может мы просто свой джипиэс на тебя прицепим и всё.

Обращаясь уже к Гадс, он попросил оцепить аппаратуру.

Пока офицерша корячилась у моей лодыжки снимая кандалы последнего поколения, я боролся с нехристианским побуждением торкнуть пыром в ее хамско-хамитское лицо.

«Вот почему они не снимали джипиэс целую неделю после суда» — допёр я и восхитился. Лучшей схемы для ареста и придумать нельзя — у входа здание я прошел через железодетектор и был тщательно вышмонан ватагой негров-полицейских.

— Агент Холидей?

— Да, сынок — ответил он доброй совсем неофициальной улыбкой и пахнул на меня вчерашним пивом.

— Агент Холидей, я гарантирую вам полное содействие во всех необходимых процедурах. Проблем со мной не будет.

Тут всегда надо так говорить ментам, а то они автоматически вам сопротивление при аресте впаяют.

Мы бодренько, как лучшие друзья упали вниз на лифте и сбежали по мраморным ступеням парадного. На мои наручники никто не обращал внимания — обычное дело для Центра Правосудия и Справедливости, где в небоскребе с видом на великое озеро разместилась — окружная тюрьма, суд и служба админ надзора за свободными гражданами.

У ментовской парковки стоял форд Искейп. Я ему улыбнулся. Всегда смешно когда ментовский форд называется «Escape» — побег.

— Нам туточки еще одного пассажира принять требуется — извиняющимся тоном сказал Холидей.

Объехали здание центра и вкатились с заднего двора в подвал окружной тюрьмы. Я испытал приятное дежавю — вот въехали в тюрьму, но меня не посадят. Во всяком случае сюда. Я теперь зык федерального уровня.

Искейп втерся между двумя ментовскими крузерами. На одном было написано «Полиция Бичвуда», на другом «Служить и защищать». Похмельный Холидей пошаркал в тюрьму, а мы со Спаньярдом, который поленился даже отключить двигатель, остались в машине.

— А чо аусвайс себе до сих пор не справил — лениво полюбопытсвовал Спаньярд.

— Обстоятельства так сложились. Да и никто не тряс особо.

— Ну ничо-ничо. Сейчас через суд быстренько получишь.

— Через какой суд, ты ж сказал к вечеру дома будем?

Спаньярд завис, внимательно изучая в окно бичвудский крузер.

— А ты давно в федералах? Ну, в Айсе в смысле давно?

Я хотел показать, что не обижаюсь на звиздеж — и так знал что он мне кружево плетет — обычная американская ментовская практика. Расскажут вам любую сказку, лишь бы не дергались, пока они вас под замок не замуруют. А там с них взятки гладки.

— В айсах? В Айсах недавна. Две недели в пятницу. Перевели сюда с аэропорта О'Хара в Чикаго. Таможенник я. Ага.

— Усилуха Трампова?

Он снова завис, напряженный от моей манеры выуживать информацию и держать инициативу в диалоге.

Спаньярд сменил тему:

— И откуда же у тебя значки мастер-сержанта Армии США и Центрального Развед Управления в бумажнике?

У меня и правда вместо аусвайса, без которого я обхожусь лет двенадцать, в кошельке два значка. Один — память о работе на базе американских ВВС в позапрошлой жизни.

Второй — настоящий, не сувенирный, позолоченный цэрэушный значок для лацкана парадки выпал из чьих пожитков, когда я перебивался грузчиком агентства по переезду в Сиэтле. Это уже в прошлой жизни. Я улыбнулся матой хари и свистнул:

— У меня в ДиСи друзья.

— Ну-у тогда самое время с ними связаться — доверительно посоветовал бывший таможенник.

— А можно я плейер послушаю?

— Не можно — ответил Спаньярд и врубил рэдио.

Дверь Искейпа растворилась и возник Холидей. Он втолкнул ко мне на заднее сидение откровенно непропорционального человека индокитайской наружности. Человек походил на богомола-мутанта, который вырос до таких размеров, что не натянуть на него дешевенький костюм из универмага было бы попросту неприлично.

— Познакомьтесь, это Иса. Иса приехал из Бирмы.

Богомол вздохнул и прошуршал:

— Иса — нет. И. Са. Иии — Саа. Английская мала-мала. Совсем мала-мала.

— Иса так Иса — пробормотал Холидей — Нам бы ребятки еще одного кадра отцепить — на углу 117-той и Лорейн, оки-док?

— А что у нас есть варианты? — все еще раздосадованный полной неожиданностью ареста — только с окружной соскочил, понимаешь, и опять попой голой по гравию.

Кофию бы махнуть с горя.

— Там, господа офицеры, в кошельке у меня вроде двадцадка была, нет? Давайте-ка я на всех старбаксу куплю?

И. Са глянул на меня с одобрением. Холидей и Спаньярд переглянулись. Спаньярд развел руками: «А я-то чо? А я — ничо!» Поэтому когда мы уже всей бригадой принимали Раджу у всех в руках было по стаканчику крепкого латте.

Искейп парканули рядом с большегрузным трейлером около небольшого, но добротного дома. Раджу выцепили прямо оттуда. Спаньярд позвонил с мобилы и Раджа выскочил прямо в шлепках, натягивая футболку «Кавалеры Кливленда». Увидев нас с И. Сой попивающих латте в хромированных наручниках, он поник, сбавил обороты и попросился на минутку — сообщать новость жене.

— Да мы в Олд Бруклин только на пару минут нырнем — опять созвиздел Спаньярд — оттуда и отзвонишься. Раджа присел к нам, потом опять встрепенулся:

— Да я ж ее телефон не помню!

— Чей? — резко срывая Искейп с места спросил агент Холидей.

Машина соскочила на фривей и Раджа в полголоса выругался на урду.

— Кофе хапнешь? — спросил я.

Последний пассажир нашего грустного рейса был иорданец Биляль. Мы подрулили к пиццерии «Малыш-Цезарь». Раджа сходу понял, что мы не за пиццей.

— Ну куда еще одного, командир, на башку мою бритую посадишь?

— Да он миниатюрный судя по ориентировке, вон как русский совсем, правда, русский? Потеснимся?

— А то — ответил я польщенный вниманием специального агента — Заносите тело.

Вскоре Спаньярд привел и правда небольшого арабченка, похожего на галантерейщика Бонасье из «Трех мушкетеров». Пицерийщик Бонасье был весь в муке и заляпаном соусом фартуке. Холидей его приветствовал:

— Ассалму Алайкум, Биляль! Обшивку мне соусом не извози. Раджа сам похожий на Спаньярда, только cпаньярда сырогорячего копчения недовольно буркнул в адрес Бонасье:

— Ну а пицца-та, блин, где, Биляль? Пиццу куда профуцанил, фурманюга?

Глава 2

Остров Эллис образовался в основном из грунта, вывезенного при строительстве нью-йоркского метро; остров расположен в километре от южного мыса Манхэттена. Когда-то он представлял собой песчаную косу, где индейцы добывали устриц, а в колониальные времена эта коса была местом казни пиратов. В 1892 году здесь было построено первое здание поста Иммиграционной службы.

Иммигрантов, забракованных по состоянию здоровья, метили мелом прямо на одежде. Большое «Е» означало глазную болезнь, «Л» — хромоту, «Х» — слабоумие, а «Х» в кружке — идиотию. Один тест был на определение умственных способностей: иммигрант должен был из нескольких деревянных кусочков сложить кораблик. В самый разгар иммиграции каждый день до пяти тысяч усталых и встревоженных людей проходили через регистрационный зал.

Двадцать процентов новоприбывших задерживали как нездоровых, «политически нежелательных» или «потенциально обременительных» для общества. Одиноких женщин, которых не встречали родственники или представители общества помощи иммигрантам, задерживали из опасения, что они могут стать жертвами эксплуатации или проститутками.

Многие женщины, списавшись заранее, прибывали в Америку, чтобы выйти замуж. В сентябре 1907 года на борту парохода «Балтик» оказалось свыше тысячи невест.

Иммигрантов, которых считали анархистами, большевиками или преступниками, помещали в общежития и при первой же возможности отправляли обратно, как и некоторых больных. Других больных, нуждавшихся в медицинской помощи, помещали в больницы. Детей, болевших корью, отправляли в дождь и холод паромом на материк. По оценкам историков, около тридцати процентов из них умирало потом от простуды.

* * *

Я не мог и предположить, что новенькое здание гестапо находится недалеко от моего дома. Когда проезжали по родной улице, снова стало обидно, что приняли как последнего лоха — в спланированной облаве. Пятый в моей жизни арест — уже пора бы научиться уклоняться от правосудия с ловкостью Ленина в Разливе.

— Вот и мой дом! Двенадцать лет адрес не менял, неужели трудно повесткой было вызвать?

Агенты, как по-команде втянули головы в плечи и стали изучать окружающий пейзаж.

Еще вчера вечером я катил здесь коляску с дочкой. Дочке вечером стало скучно и она потребовала прогулку. Я вставил в уши наушники и покатил ее в Бургер Кинг — просто так, чтобы у путешествия появилась цель. В Кинге покупал картошку-фри, а продавец совсем не обращал на дочку внимания, как не обращают на детей внимания большинство мужчин. Тогда она подошла к прилавку вплотную — совсем кроха и сказала со взрослой явственностью:

«Хэлоу, хау а ю?» Продавец ответил автоматом: «ОК» и вдруг заметил ее и обалдел. Она маленькая совсем еще для официальных протоколов приветствия. Так что мы бесплатно отхватили вторую порцию горяченькой картошки.

Сидели потом друг против друга и лопали картошку, обжигая небо и радовались. Когда я выходил из Кинга, посадив дочку на плечи, растроганный продавец крикнул мне вслед: «Береги ее, слышишь?»

Вот. Уберег. Хорошо все же успел сводить ее в Бургер на прощанье. И жене машину пылесосом прошел — как чувствовал. Арест — это всегда маленькая смерть. Черная вражья сила вынимает тебя из течения жизни неожиданно и без предупреждения. Ежели меня телепортируют, а быстрее всего так оно и будет, то вернуться официально смогу только через десять лет. Дочка меня просто не узнает. Можно, конечно, через Мексику — как раз сейчас в зиндане наберусь контактов у койтов-проводников. Однако Мексика это гусарская рулетка — там все по теории случайностей.

Машина остановилась у ворот в промзону. Таких навалом по США — офисы и склады в аренду. Холидей набрал на маленькой щитке с козырьком длинный секретный код и произнес заклинание — ворота покатили в бок. Ни тебе вывесок, ни указателей. Четырехэтажка. В окна заметно совсем недавно вставлены зеркальные стекла. Маскировку слегка подмывает одинокий военный хаммер в дальнем конце парковки. Номеров нет. У нашего форда тоже нет знаков различия. Номера лоховские, муниципальные — будто городская служба, а не федералы. Маскируются, чтоб не спугнуть пассажиров.

Внутри здания все абсолютно новенькое, как говорят муха не сношалась. Окна, двери, линолеум, покраска, мебель, компы. Новехоньки и портреты Трампа с его гавённым лозунгом: «Сделаем Америку снова великой». В каком смысле «снова»? Сейчас она что, не великая? Поехал бы ты, сидор, в восточный Тимор или Бишкек и сравнил. Ненасытный народец американцы.

Меня, И. Су, Раджу и пицирийщика Биляля впихнули в новехонькую камеру со всеми удобствами и прицелом ночного видения в середине потолка. Минут через пятнадцать подали жрач, это баландой назвать язык не поворачивается: салисберийский стейк, пюре c подливой и земляничное мороженое. Судя по размаху великолепия — новехоньких зданий, компов, машин, дополнительного набора персонала, чтобы наполнить здания и жратвы такого качества, я заключил что распил по одной только иммиграционной программе Трамп затевает монументальнейший.

Когда Белый дом покидал последний през-республиканец — Джёдж Дабья Буш, весь мир вздрогнул от финансового кризиса 2008. Бензин стоял почти пятерку за галлон. Чего за четыре года успеет накуролесить гордый, энергичный оранжевый бизнесман можно только гадать. Надо бы дергать отсюда пока Америка не стало настолько великой, что будет нечем дышать, как в Каримовой Джамахирии. В нашем штате недавно вышел указ всем ментам даже после работы носить нагрудные видеорегистраторы. Зачем?

«Вот так-то, браза» — Раджа отодвинул пластиковую посудку в сторону. Как и у меня аппетита у пакистанца не было. И. Са набросился на наши порции аки стервятник. Оно и понятно — оголодал в негритянской окружной тюрьме, мы ж его почитай прям с кичи извлекли.

«Вот так-то. В 1995 году был у меня залет с травкой. Отсидел год. Потом каждый год в имигрейшн ходил отмечаться. Двадцать пять лет админ надзора, как один день. В последние полгода не снимая носил на ноге джипиэс — и один хер закрыли.

«А мне отдайте из глубин бездонных

Своих изгоев, люд забитый свой,

Пошлите мне отверженных, бездомных,

Я им свечу у двери золотой!»

— я продекламировал в ответ на историю Раджи, но и он и И. Са посмотрели на меня с пониманием — йобнулся парень, бывает при аресте.

— Да сами вы… — я разгневался — это же надпись на Статуе Свободы. Раджа нахмурился и молча ткнул пальцем в потолок: «микрофоны».

— Обидно, что прямо на Рамадан забрали. И грузовик остался под пломбами, с грузом, во дворе. Надо чтобы жена диспетчеру позвонила. Мне ведь на Питтсбург в ночь выезжать надо. Было. Во-о-о-от непруха! Как и я Раджа понимал, что ментовское: «К вечеру будете дома» — это параша. И. Са впитывал федеральный хавчик, а иорданец Биляль метался по хате иногда приостанавливаясь и удивленно глядя на толчок — «как же это теперь срать-то, при людях что ли?».

Он уже несколько раз спрашивал у нас с Раджей — в тюремной хате все стает по-мастям: кто сидел раньше, а кто нет. «А вы уже бывали в тюрьме? Скажите, нас сильно побьют другие бандиты?» Судя по акценту, на землю свободы прибыл пицерийщик Бонасье совсем недавно. Как и положено блатным, мы с Раджей не обращали на них внимания — сами все узнают, как время придет.

— Знаете, Раджа, я полагаю у вас пасьянс сложился: Рамадан, Пакистан, водитель большегруза. Сейчас же новый вид спорта — въезд в толпу на грузовике.

Раджа опять поморщился и ткнул в сторону возможных уловителей моей речи. Потом он кивнул и ответил взглядом: «Наверное так оно и есть, браза». После того, как И. Са, наконец, покончил с нашими порциями, стали выдергивать по одному — подписывать извещение о телепортации. Домой дали позвонить — безлимитно, не то что районные менты-полуавтоматы. Всеж таки фед.

В моем извещении вся моя американская жизнь — уместилась в две строчки. «Вы приехали по трехмесячной визе четырнадцать лет назад и с тех пор США не покидали. Это неприемлемо и вы будете депортированы» Я выбрал опцию «судебное слушание» хотя, судя по скрытой в тексте угрозе оно могло занять от трех до шести месяцев. В качестве страны происхождения я написал «СССР». Выбрал также «возможность пыток и смертельную опасность в случае возвращения».

Холидей пробежал бумазею взглядом и споткнулся на «СССР».

— Такой страны уже нет.

— Такая страна есть, специальный агент.

— Ну зачем ты время отнимаешь у себя же. По данным аэропорта Кеннеди ты прибыл их Успехистана.

— Такой страны нет. И никогда не было. Я ее не признаю в одностороннем порядке. Они мне платят тем же — мой паспорт аннулировали. Все думаю его публично сжечь, но жалко там визы всякие — из прошлой жизни.

Холидей глянул на меня мутными глазами человека страдающего от нехватки пива и сказал:

— Так! Подписал, позвонил? Давай зови следующего.

— Не-не, не позвонил. Ща.

Жена, наученная опытом моей предыдущей отсидки в округе теперь поднимает трубку даже если номер незнакомый.

— Я знаю, милая, больше не встретимся. Дороги разные нам суждены. Похоже, серьёзные пацаны меня в этот раз прихватили. Тюрьма тоже другая — федеральная, сорок минут езды от нас без пробок если. Как смогу — позвоню. Будьте счастливы.

Дольше всех не подписывал извещение о депорте И. Са. Он сидел на корточках поверх бетонной скамьи, как затаившийся богомол и с буддистским спокойствием твердил:

«Но инглиз. Ноу но инглиз». Агенты метались вокруг него, трясли руками, умоляли и слегка запугивали. К чему отнимать время — подпиши и все поедут в удобную тюрьму, а не в этой бетонной коробке будут париться.

Я сидел рядом и настраивал тело и душу на отсидку, постепенно, тумблер за тумблером отключая воспоминания и ассоциации внешнего мира. Внешнего мира больше нет. Я на межгалактическом корабле. Полет через галактику займет месяцы, может даже годы. Выходить в открытый космос нет никакого смысла. Как долетим — так двери сами и откроются. И выпустят, еще подгонять будут, как обычно в тюрьме. А то что обязательно когда-то куда-нибудь долетим, я не сомневался.

— Слушай — вмешался в мысли Спаньярд — ты ж переводчик, ну переведи ему, а?

— А что в деле указано, что я переводчик? А язык какой там проставлен — бирманский, тайский? Ты бы уточнил, начальник.

Агент Холидей, который, похоже, совсем потерял контроль над своим тремором — будто всю ночь цыплятам бошки откручивал, плюнул и вышел, хлопнув дверью камеры. С пивком опять придется обождать.

Раджа грустно засмеялся и шепнул:

— Раз уж взялись всех депортировать неужели так сложно было нашлепать формы на разных языках.

— В натуре — согласился я — ой чувствую хлебнем мы горюшка как первопроходцы трамповы. Раджа на пальцах стал убеждать И. Су сдаться. «Один хер тебя депортируют» — повторял он. А я грешным делом подумал — «неужели подставной пакистан»? Стукачок?

С другой стороны торчать в камере предварительного заключения из-за какого-то красного кхмера глупо. В тюряге и шконка и душ, и телевизор. Опять же судя по салисберийской котлете насчет жратвы в федеральных тюрьмах не врут — шоколодная постановка. Принялся помогать Радже укатывать непутевого полпота. Переводчика ему, блять. Хорошо еще посла Миянмы вытребовать не догодался.

— Как жеж ты, конь с яйцами, десять лет в штатиках и по английски не бум-бум?

— Бум — радостно согласился И. Са — Биг бум! Потом покачал гривой и потянул на мотив мантры — Лака-така, тум-тум. Чака-чака, бум-бум! Я хотел было сказать, что ему врача, а не переводчика надо требовать, но меня вдруг осенило. Я подскочил к двери и нажал кнопку вызова бортпроводника. Откуда-то с потолка зазвучал недовольный голос Холидея:

— Чего еще?

— Нашли бирманского толмача?

— Эта кнопка чрезвычайных ситуаций. Нажимать будешь если драка или скорую надо вызывать. Нет не нашли.

— Гугл-транслит попробуй, начальник, слыхáл про такой? Секунда делов в онлайне.

— Дык оно — эта — не по-закону ведь.

«Вспомнили про законы, подонки» — подумал я, сто раз ведь на их поганый аусвайс подавал, все равно замели. Еще вспомнил как дочка разламывает соломинку картошки-фри и шепчет на нее: «хат».

Пройдет пара недель, пока смогу полностью блокировать воспоминания. От них нету прока, только боль.

— А ты создай прецедент, агент Холидей. Глядишь повышение дадут за смекалку. Как можно быть натуральным американцем и не верить гуголу?

Гуголу И. Са неожиданно доверился и, поддавшись на давление со стороны международного сообщества, подписал бумаженцию. Окрыленный Холидей вызвал конвой из тюрьмы.

Тюрьма находилась в пригородном Шардоне, Огайо. Роскошный городок — лесные курорты, озера и виноград для вина «Шардонэ». Белые зажиточные люди и одна из самых больших колоний Амишей.

Амиши — это почти что сохранившиеся первопоселенцы-пилигримы — они настолько консервативны, что не стиль одежды ни уклад жизни не меняют вот уже третий век. Электричества, интернета и владения автотранспортом не признают. Свои школы, церкви, фермы и заводы. Амиши считают что пережить конец света и избежать начертания зверя 666 можно только находясь на полном самообеспечении и независимо от общества.

Кроме колонии Амишей здесь находится штаб-квартира и лагерь украинской скаутской организации «Пласт». Возникшая в 1911 году во Львове, организация поставляла кадры в ОУН и поэтому была запрещена сперва немцами, а потом и советской властью и с тех пор переехала в Шардон. Одним словом — живописнейшее местечко чтоб мотать очередной срок.

Этапировать нас приехала дородная баба из той породы, что ремонтировали в советское время ЖД переезды. С улыбкой Матрёна взялась прилаживать нам кандалы.

Современные американские кандалы уже не комплектуются пушечным ядром, прикованном к лодыжке. Теперь это широкий кожанный пояс к которому серебристыми цепями цепляются наручники и «наножники» — типа наручников, только побольше. Застёгивая на нас эту причудливую экипировку бабища в шерифской форме нахваливала родную тюрьму: «У нас тюрьмочка хорошая, уютная. Кормят вкусно. Очень вкусно. Никто не жалуется!»

Пошли в автозак. Ай блин, да какой еще автозак? Выдумали тоже — воронок, он и есть воронок, хоть и американский. Сразу понял почему в кино люди в кандалах передвигаются трусцой. Просто, по-человечьи идти уже невозможно — цепи натягиваются, браслеты так и впиваются в кости. «К вечеру будем дома» — пошутил я и Раджа впервые за день усмехнулся. Усадили в воронок. Это снова был Форд — только теперь фургон с большими шерифскими звездами и надписью: «Департамент вправлений». Окна Форда были затемнены и зарешечены. В полу были кольца для крепления кандалов. Я устроился в удобном кожаном кресле и дал себе слово — если когда вырвусь из их застенков, где так вкусно кормят, в жизни не стану покупать продукции с маркой «Форд». Ментовский бренд.

Кроме меня, И. Сы, Раджи и пребывающем в состоянии глубочайшего шока пицерийщика Бонасье, в салоне уже был прикован еще один пассажир. Вернее, пассажирка.

Настоящая мексиканская дюймовочка-принцесса. Нежнейшее, кисейнейшее существо с кожей японского фарфора. Красота ее обладала такой магической силой, что у меня сразу улучшилось настроение. У меня всегда от любых проявлений красоты настроение улучшается. Весь вид этой хрупкой глазастой малышки закованной в кандалы с тиском «Маде ин УСА», жуткий диссонанс молодой девочки в каторжной экипировке, укрепил меня в мысли, что правы все-таки мы, а не они, и что именно «они» и есть настоящие преступники.

— Хола! — шепнул я ей и нагло подмигнул.

— Холя — голос у нее тоже был особый, нежный.

— Висенте!

— Мучо энкантада, синьёр Висенте — МАРИЯ.

— Ну держись, Мария! — добавил я по-русски от всей души сожалея, что ни хрена не фурычу по-испански, а короткий этап в тюрягу это всё что у нас с Марией есть.

В разговор встрял оголодавший в окружной тюрьме И. Са. Он ткнул заскорузлым бирманским пальцем в сторону дюймовочки и вопросил.

— Мексико?

— Но, синьёр, Хондурас.

Ага, республика Гондурас значиться. Не могу вам рассказать как оно сложилось у просто Марии дальше. Скорее всего пошла по трассе известной в эмигрантской тюрьме как «Аэрео Мехикан».

Мексов и всех выходцев из стран Латинской Америки копят в тюрьме на чартерный рейс.

Чартер летает каждый вторник и субботу. На суд мексиканцев не водят, проездных документов им тоже не требуется. Откатывают пальцы, пугают чтоб не вернулись назад и грузят на борт Аэрео Мехикан.

Рейс Аэрео Мехикан в воображении моём рисуется вагоном-теплушкой сталинских времен. В теплушке деды из Берлина возвращаются домой — в лагеря. У многих мексиканцев, как и у дедов — махровые будёновские усы. Мексы дымят махоркой, звенят орденами, и под гормошку-тальянку, танцуют ламбаду.

Глава 3

Тюрьмочка и в правду, оказалась небольшой, очень современной и частной. Владельцам бизнеса удалось отцепить федеральный контракт на аренду двух бараков — мужского и женского для быстро растущих потребностей программы Айс.

Само словечко «Айс» — Ice довольно новое в обиходе средних чистокровных американцев, поэтому многие под впечатлением от еженощной промывки мозга выпусками новостей величают нас «Айсис» — это так по ихнему «ИГИЛ». На момент трамповой команды «фас» в США приблизительно находилось 14 миллионов нелегалов. Необходимо было депортировать большую часть в ударные сроки.

Контингент иммигрантский не норовист и послушен, забирать всех по списку и без пыли особого труда составить не должно было. А уж рапортовать о таких объемах сам бог велел. Жизнь настоящих американцев становилась безопаснее и комфортнее с каждым часом повальных арестов.

По статусу мы и правда чем-то похожи на игиловцев. Для заключенных в США есть два термина: inmate — зык из тюрьмы, prisoner — зык из лагеря, а нам дали статус detainee (задержанный) — такой же как у имамов с Гвантаномо семнадцатый год загорающим в Кэмп Х-рей без суда и следствия. Только вот задержали нас не на 72 часа, а, возможно, на несколько лет. Сроки тут никто не определяет и что самое поганое — отсиженное время в счет не идет и на решение суда никак не влияет. Что делать, друзья, ведь этого «требует общественная необходимость».

Нас загнали в отстойник и началась стандартная процедура вписки. Первым к великому ужасу ментов пошел И. Са. Его нужно было сфоткать, катнуть пальцы, и прогнать через анкету. Фоткают и снимают отпечатки сейчас скоро — все цифровое.

Суть анкеты определить голубой ли вы, стукач ли, просто прибабахнутый или настоящий диабетик. На этой анкете И. Са вымотал ментам всю душу. После почти сорока минутной пытки ему выдали полосатый костюмчик оранжевого цвета, типа тех что в советское время выдавали приговоренным к вышаку. На смуглую руку И. Сы одели малиновый браслетик с баркодом и, наконец, угнали в барак. Я был следующим номером программы.

— Вы, в очках, — вежливо спросил помощник шерифа Риз — хоть пару слов по-английски понимаете?

— Пару слов понимаю.

Риз радостно пожал мне ладонь двумя ручищами. Интервью прошло на ура. На сегодняшний день я не голубой, не стукач и не диабетик. Возможно — прибабахнутый, но знать Ризу об этом пока не нужно. Помощник шерифа принялся описывать мои пожитки. Нашел сержантскую кокарду и значок ЦРУ в бумажнике.

— Откуда?

— Несокрушимая Свобода — Афган 2001—02.

— Ну ты! Ну! — судя по-возрасту Риз еще ходил в школу, когда я за вашу и нашу свободу уже гонял по степям талибан — Ну, спасибо за службу тогда что ли?

Похоже Риз теперь не был уверен, как со мной обращаться дальше.

— Так ты армейский? Ветеран?

— Не совсем. Переводчик при базе ВВС.

— О! извини — по инструкции должен спросить — ты армейскую спецподгтовку тоже проходил?

— Если ты имеешь в виду могу ли я проходить сквозь стены и убивать козлов одним взглядом, то нет, не могу.

Риз заржал.

— Какого цвета у тебя трусы?

— А что мы переходим на новый уровень интимных отношений?

Снова заржал. Смеющимся ментом всегда легче манипулировать. Думаю, еще минут десять трёпа и я его доведу до истерики.

А потом задушу шнурками.

— У нас просто только белого цвета нижнее белье положено. Без исключения.

— Так вы боитесь, что я в своих синих трусах в цветочек подорву отсюда, что ли? Или чтоб ваш магазин поддержать мне всю оттуда покупать придется?

— Не-не! Я все выдам на первое время. Вода в прачечной очень горячая — шмотье линяет и красит тюремную униформу. Кстати, без обид, я тебе оранжевую форму даю — средний уровень опасности.

— В смысле?

— Ну общий режим у нас зеленый, усиленный оранж, а строгач черный. Пробудешь без запалов 90 дней, напишешь заяву — поменяют на зеленый. Хотя это всё пофиг, вас, айсы все равно в одном бараке держат.

— 90 дней? Ты шутишь?

— Для айсов минимум, но я не судья — ты на меня не ссылайся. А судей всего два на три штата. Сам считай.

— Кисло.

— Ничо, пообвыкнешь. У нас библиотека, спортзал.

Я думал он добавит: «бассейн, дискотека по субботам», но Риз вдруг вышел из-за прилавка и окинул меня оценивающим сканом.

— А на баскетболиста ты совсем не тянешь.

Риз протянул два комплекта полосатых одежд и я дал себе слово свиснуть хотя бы штаны, как соскочу. Кивнул на дверь в белой шлакоблочной стене.

— Там переодевайся. Трусы вольные сдай. Шмонать не буду. Верю!

Я вошел в странное помещение — среднее между душевой для инвалидов и туалетом и тихо, по-русски сказал: «Зря веришь, служивый» и не стал сдавать мои родные, близкие телу трусы и носки, которые надел только сегодня утром, не подозревая, что скоро примут.

В конце-концов, что враги сделают если спалят? Депортируют быстрее? В тюрьму посадят? Свободным становишься, когда нехуй терять. Человек, которому нечего терять гораздо опаснее для общества, чем человек у которого есть семья и ипотека. Неужели оно не понимают, что оставшись без детей, жены, дома и небольшой кучки пожитков я озверею? Не понимают, что учитывая моё крайне не симпатичное отношение к географической опухоли под названием Успехистан я могу бросится в рукопашную на дружелюбного Риза только чтобы схлопотать пару лет отстрочи в американской тюрьме? Все ближе к дому. Придержу-ка эту опцию на крайний случай.

Сдал Ризу вольные шмотки в мешке с уже напечатанной моей фамилией и фоткой. На фотке я выглядел печально как белорусский крестьянин на глазах у которого враги насилуют и убивают родимую кормилицу-корову.

— Прямо по коридору, потом на право и сразу снова направо. Отсек J-100.

— Прям так без конвоя что ли идти?

— Прям так и иди. Постой-постой, я тебе телефон-карту на бесплатный звонок не дал. Он снова выступил из-за прилавка и тиснул мне бумажонок в руку.

— Там три карточки вместо положенной одной — шепнул Риз и уже громче добавил — Спасибо, что удосужились выучить английский, задержанный.

Тюряжка была новехонька — начало века. Совсем не катакомбы Шоушенка — новенькая напичканная электроникой мышеловка. Электрозамки, датчики движения, камеры ночного виденья, интеркомы в стенах и потолках. Вместо отары оглоедов, как в окружной вас охраняет всего пяток шерифов из стеклянной башни типа авиадиспетчерской — федерал стэндард. Поэтом когда я подошел к двери J-100, она сразу приветливо отъехала в сторону, как в питерском метро. Я шагнул в барак и она мягко покатила обратно, отрезая от меня остальной мир.

Все на секунду отлипли от большого плоского телека и глянули на меня. Я ответил злобным волчьим взглядом — «идите нахер со своим тюремным этикетом». В толпе быстро выделил соотечественников. О них мне говорил Риз, когда предлагал выбрать шконку — рядом с русским или с украинцем.

Я выбрал русского, объяснять что псковский спецназ или донецкие шахтеры действуют вне зависимости от моего благословения сегодня не было сил. Еще утром я пил на кухне кофе, а вчера гулял с дочкой. Мне надо пару дней — перестроить организм на отсидку.

Взгляды русского и украинца определил сразу. Тот кто бывал за границей хорошо знает, что взгляд у наших особый. Лучистый как радиация в Семипалатинске.

Подошел к моему шконарю — JB-4 и начал натягивать синюю джинсовую простыню-мешок на тонкое подобие матраса. Ко мне подошел мужичок лет шестидесяти с зелёным браслетом. Мой браслет был малиновым и я не без интереса отметил, что цветовая дифференциация коснулась не только штанов. В одного простыню натягивать крайне сложно и я поблагодарил старче за помощь.

— Вы кто?

— Я? Я — Рэнди!

— А американцы тут тоже сидят или вы из Канады?

— В жопу Канаду.

Ко мне подошли знакомиться живчики — такие есть в каждом бараке и камере — скучно им. Индус Самра, турок Орхан, иранец Мо, украинец Андрий, еще кто-то. Я старался запомнить их имена, но когда потянулась череда мексов, которых в иммиграционной тюрьме никто никогда не считал, я плюнул и стал молить Бога о скорейшем отбое. Денёк выдался длинный и тухлый.

Подошёл И. Са и сунул под нос свой малиновый браслет. В полосатом костюмчике он походил на арестованного морпехами Хо Ши Мина. И. Са требовал, чтобы я растолковал ему значение всех цифр и штрих кодов присвоенных ему местной тюрягой, айсом и прочими гестапами. Я автоматически отметил, что за последние пару часов английский И. Сы неожиданно улучшился, тюрьма явно шла ему на пользу.

Я принялся разжевывать ему значения оцифровок присвоенных ему федеральным молохом и вдруг заржал, совершенно неожиданно для самого себя. И. Са удивленно на меня уставился. Я хотел было ему объяснить, но в туже секунду понял какое это неблагодарное занятие. Я подозвал Рэнди и сунул браслет И. Сы ему под нос. Скоро Рэнди тоже булькал от смеха:

— Кто? Этот Чарли? — я обратил внимание что он называет бирмаца «чарли», как во времена вьетнамской войны.

— Ага-ага, этот чарли, этот грёбанный вьетконговский гук!

— Белый! Б-бе-белый! Это с его мурлом-то?

— Истинный ариец! — добивал я.

Шаловливый Риз причислил И. Су к племени неукротимых белых людей. Сам И. Са смотрел на нас с горькой обидою я пытался перестать смеяться и повторял:

— Не злись, Иса, эт мы не над тобой, эт мы над ними ржем.

Вскоре после этого пригнали Раджу и Бонасье — уже в полосочку. Пересчитал барак — 57 голов.

Менты вырубили свет и по громкой связи пожелали спокойной ночи. Значит камеры точно ночного виденья. Через ряд от меня вслух молилось несколько мусульман. Справа кто-то вслух мечтал, что классно было бы если по вписке в тюрьму всем давали сонную пилюлю и ты бы спал весь срок, а будили минут за десять до освобождения. Молча согласился с невидимым оратором — и правда — классно.

После этого я сразу и уснул.

Свет взвиздячили в пять тридцать, да такой яркий, что не помогла и намотанная на башку оранжевая распошенка. «Эх вида эн эль Норте» — посетовал кто-то по-испански — типа «и какого фига я поперся на этот север?»

В шесть утра в барак фурией ворвалась молоденькая довольно миловидная кобылка в черной гестаповской форме с нашивкой Мак-Кенна на вполне оформившейся сиське.

— Хэдкаунт, джентльмен — возопила Мак-Кенна с нотками истерики, выдававшей неуверенность в себе «вдруг не послушаються и что тогда?» — Хэдкаунт!! Стэндин!! Фул Юниформ!! Было что-то малоподающееся быстрому анализу в том, что мной командовала молодая девчонка лет на двадцать меня младше. Безусловно присутствовал элемент садо-мазо. Все что нужно это натянуть на нее высокие ботфорты и выдать ковбойский кнут. Доминейтрикс Мак-Кенна. Между тем Доминейтрикс начала перекличку то и дело спотыкаясь на сложных фамилиях нелегальных пришельцев.

Все поражаюсь как легко американцы выговаривают «оксиконтин» — лекарство на опиумной основе, но делают по восемь ошибок в моей не особо сложной фамилии. Мне кажется им просто лень напрячься и прочесть — они выше подобных мелочей.

— Благодарю за сотрудничество джентльмены — Макенна отчалила сопровождаемая прощупывающими задницу взглядами.

«Эх-ты вида эн эль норте» — произнес я кутаясь в одеяло с головой.

До завтрака, если они здесь чтут распорядок — еще полчаса.

Можно попробовать уснуть.

Глава 4

Мейфлауэр (так называют в Англии боярышник) — aнглийское торговое судно на котором англичане, основавшие одно из первых британских поселений в Америке, пересекли Атлантический океан.

Утром 6 сентября 1620 года корабль, возглавляемый капитаном Кристофером Джонсом, вышел из английского города Плимут. Сто два переселенца находились на его борту: сорок один взрослый мужчина, девятнадцать женщин и дети, а также как минимум две собаки. Один ребенок родился во время плавания, еще один родился на корабле 20 ноября, до обоснования в Плимуте. Экипаж корабля составлял 25–30 человек. Сами себя они называли «пилигримами». Ни один из пилигримов на тот момент не имел визы или аусвайса за ненадобностью.

Окна в бараке как бойницы древнего Кремля. Ночью, когда через матовые оконца пробивается лунный свет мне кажется, что это не космический Интерстеллар, несущийся сквозь галактики, а старинный поскрипывающий на волнах галеон из Плимута. Мигранты вокруг меня, сплетение надежд и судеб — это искатели потерянного рая, пилигримы сегодняшнего дня.

В первые дни плавания, до моего первого заседания страшного суда, я был полон оптимизма и скрытого торжества. Абсолютная уверенность, что услышав мою трогательную историю судья обольётся слезой и тут же наградит меня и аусвайсом и разрешением на работу в рейхе. Я найду приличную работенку и мы все будем жить счастливо пока не умрем.

Серега сказал что судей двое: женщина-демократ, довольно прогрессивная и относительно справедливая, и мужчина-республиканец, сорвавшийся с хера пидорг, каких свет не видывал.

— Какое странное казино они затеяли из правосудия — заметил я с грустной улыбкой инфантильного романтика.

— Какое там правосудие! Иммиграционные судьи даже не выборная должность, обычные назначенцы, чинуши из минюста. Кроме липового судьи там еще будет обвинитель от Айса и не удивляйся, если тебе через минуту захочется его задушить и залить в бетон. Его джяп как раз чтобы тебя непременно депортировали.

— Шикарно. А адвокат?

— Не положено. Только за баблецо.

— Хм. А на суд присяжных их подгрузить возможно?

— Забудь. Это в уголовном суде тебя процессят по конституции, как американского гражданина.

— А тут что же получается не работает конституция?

— Какой страны конституция, извините? — в разговор вступает панамец Пако. Если Серега мой сосед слева, то Пако — справа. — Вы ведь не американский гражданин, забыли?

— Давай на «ты».

— И кто у тебя судья?

— У меня Браун — баба — говорит Серега.

— И чо?

— Да ничо. Домой еду. Депортировали уже. Жду рейс. Братуха с Нью Йорка какое-никакое шмотье собрал, пятьсот баксов, менты уже получили. Отдадут в порту.

— Когда?

— Да от них разве правды добьешься. Крутят, темнят, врут на каждом шагу. Только по одному признаку можно безошибочно определить — телефоны в бараке вырубят на полдня. Значит — этап.

— Вот те и прогрессивная баба!

— Я сам сдался. Задрали реально. Не выдержал марафона — восемь месяцев трепали в суде. Она мне и эту форму предлагала заполнить и другую — плюнул. Устал от Америки гребаной сил никаких нет.

— Мой судья — мужик — вмешивается Пако.

— И чо?

— Пока ничо. Одно заседание пока было. Он мне постановление о депортации зачитал и спрашивает «будешь защищаться?» Я говорю а то, конечно буду. Он так молотком по столу звезданул у меня аж телевизор выключился.

— Какой телевизор?

— Да суд у них тут такой — рядом с гаражом, помнишь куда вас с этапа разгружали — комнатенка. В ней монитор с вебкамерой типа скайп. Раньше в этой комнатке алкаши перед арестом в трубку хукали. Теперь наш суд.

— Гаражное правосудие.

— От молодца, это ты хорошо ухватил идею.

Мы помолчали. Серега молчал слева, а Пако — справа. Пако — панамец из Пейнсвиля. Прожил в Огайо всю жизнь — с восьми лет. Женат. Жена тоже без аусвайса, но детишки — мериканцы. Жену не тронули, крутят пока только Пако. Думаю, отпустят. Нас всех отпустят. Как только разберутся в этом недоразумении — так и поеду домой. Даже пешком пойду. Погоды вон дивные стоят.

На шконарь ко мне присаживается И. Са. Он не понимает зачем мы здесь и когда от отъйобуться. И. Су уже судили один раз. Зачем еще суд? Он больше ничего плохого сделать не успел — сидел в окружной тюрьме. Десять долгих дней.

Английский у него хоть и улучшается с каждым часом, все равно пока говенный. Да и вообще тупит Иса по бездорожью. Зато аусвайс у него есть. Всегда завидовал таким людям — английского не знают, на Америку насрать, а вот гринка есть, да. Не то что я — изучал корни старинных англосаксонских наречий и наизусть знаю все лозунги бостонского чаепития. Не те приоритеты у меня.

В округ И. Са попал за кухонный бокс. Он работал в компании фрут-пак. Резал фрут-коктейль для дорогих магазинов. Многие люди хорошо зарабатывают, поэтому порезать арбуз, например, или ананас времени у людей не хватает. Люди покупают уже нарезанный. Режет фрукты для людей И. Са. Еще он подрабатывает шофером Убера. У И. Сы четыре дочки. Я понимающе улыбаюсь — дочки это здорово, Иса. Каждый год И. Са с женой получают неплохой возврат с налогов на четырех детей — почти восемь косарей.

Денег в Америке много — тут их делают, если вы не знаете. Как и все мигранты из голодного края, Иса рачительный и экономный хозяин. Они с женой скопили капитальцу на небольшой, но собственный домик, так чтоб без ипотеки — сразу. Большинство мигрантов из третьего мира сразу видят в ипотеке страшную разводку. Возник спор — И. Са хотел купить домик в Акроне. Там дешевле и бирманцев много гнёт спину на заводах «Гудйир».

«Шкура лицо черний будит сапсем. Но зарплят хорош. Очен хорош зарплят. Человек-мьянма много-много. Хорош. Дом Акрон хорош».

Но у прекрасной половины И. Сы было особое мнение. Ее родня обиталась в Индиане. Все настаивали чтобы домик И. Са купил именно там. Нашла коса на камень. И. Са не писался ни в какую. Грозил проиграть все накопления в карты и вообще показать жене превосходство тестостероновой формы жизни перед эстрогеновой в ближнем контактном бою.

Жена тоже была несгибаемой мьянманкой. Когда в Бирме началась заваруха ее заставляли подносить снаряды к минометам и стирать солдатское белье. Девчонка сбежала в соседний Тайланд. Там они с И. Сой и познакомились в лагере беженцев. Невеста была буддисткой, а жених мусульманином. Поженились, приехали по квоте в США — за эту квоту наверняка наша миролюбивая держава впарила одной из сторон кучу старинных кремниевых мушкетов не годных более для белых людей.

Ни Иса ни его благоверная до сих пор не могут писать и читать по-английски. Для таких беженцев внашем штате действует Интернешнл Сервис — и с переводом помогут и детей в школу оформить. Вот этой доброй миловидной женщине из Интерсервиса и пожаловалась жена на угрозы И. Сы. По свойски, по-бабьи так поплакалась. Не знала что такое «социальный работник» в США. Уже вечером у холупы, что снимал И. Са на Трискетт остановился ментовский крузер. И. Са поехал в окружную тюрьму. Там он отбыл десять дней за вербальный абьюз — то есть за неласковые высказывания в адрес жены. Статья подразумевает «violence» — возможность насилия. Это делает Ису плохим hombre в глазах новой администрации. Что было с ним дальше я уже рассказывал.

А да — судья у И. Сы была настоящая американская феминистка — теперь даже если соскочит с айса ему светит три года запрета на встречу с женой и дочерьми. Нет человека — нет проблемы.

Частично словами, частично на пальцах и языком классического балета я объяснил Исе в какую передрягу нас с ним замозговертело.

— А ти депортация зачем?

— Нет аусвайса.

— Как нет? Врешь! А что иесть?

— Нечего нет. Ни карты, ни прав водительских. Ни хера.

— Врешь! Такой не бывал. Грин карт нет? Врешь. Симешной рус. Шютка любишь. И. Са демонически захихикал и пошел выносить мозгу другому своему знакомцу — непальцу Санджаю Бисва. Непалец работал на той же фрукторезке, что и Иса. Он выпил лишнего и погнался за женой с острым режущим или колющим предметом. «Что за фрукты у них» — подумал я — «звереет с них народ». За пику костюмчик у Бисвы в черную полоску — ну особняк ни дать не взять — в СССР за такой костюмчик надо было целую деревню вырезать за ночь.

И. Са и Бисва сели вспоминать боевые будни в фруктовом раю — ланч не надо приносить, жри себе фрукт и овощ. Много доступных женщин, готовых за пятьдесят долларов сделать в обеденный перерыв чака-чака. Рядом с непальцем шконарь молодого девятнадцати летнего индуса по имене Самра.

Самра рассказывает о своем Мейфлауэре турку Орхану:

— Из Индии прилетел в Турцию. Оттуда круизным пароходом в Панаму. Хорошо в Панаме, красиво. Народ добрый-добрый. А в Никарагуа меня ограбили. Два раза. Сперва айфон. А потом всю сумку со шмотьём. Никарагуа — гавно. Не надо в Никарагуа. В общем поднялся автобусами через всю Мексику. Перешел в Аризоне. Ни забора там, ни колючки — вообще шоколад. Пустыня — все красное. Погранцы подъехали грят: «Давай, амиго, обратно дуй». Я им: «Куда обратно? В Никарагуа? Да не в жизнь! Политическое убежище прошу».

Они разозлились, наручники когда одевали в ребра дали воот так. «Полезай в машину, раз такой грамотный» — говорят.

— И чо?

Турок Орхан слушает затаив дыханье. У него длинные ресницы — будто наварные.

— Отболтал шесть месяцев в федеральной в Янгстауне — там целый сектор под эмигрантов отдали, народу! Но тюрьма хорошая — камеры двухместные — кнопку жмешь мент чего изволите говорит — культура. Депортируют меня. Жду рейс.

— Я тоже на политику давил — признается Орхан — Письмо даже из тюрьмы писал самому Фетхулаху Гюлену.

— А это что за кекс?

— Бунт большой был в Турции в прошлом году, не слыхал? Он против президента нашего пошел.

— Краем уха. И что? Гюлен этот что? Не помог?

— Не ответил, сын шакала. Я ему все сердце на подносе подал. Головы ваших врагов говорю к вашим ногам брошу, эфенди! Только помогите аусвайс получить. Не ответил.

— И что после депорта делать будешь?

— Хочу Японию попробовать. Заметил в штаты никто из Японии не просится. Там продвинутая цивилизация, люди будущего. Это только американцы думают они умнее всех. Еслиб наша лира была валютой везде — все бы в Турцию рвались, к кормушке и принтеру. А японцы и корейцы правда умные.

— Интересна. Может я тоже попробую. Главное что меня в Индии по прилету не посадили. Устал сидеть ни за что.

— А за что посадят?

— Да так просто — чтоб денег отец за меня заплатил. Посмотрят по фамилии в аэропорту — я из богатой касты. Коррупция у нас.

Чуть дальше от них кто-то трубит характерным африканским баском:

— Если подашь апелляцию ждать будешь девять-десять месяцев минимум. В этой тюрьме. В этой комнате. Да нет. Какой там. В восьми случаях из десяти отказывают.

Чуть подальше раскинули на полу свои коврики мусульмане. Я заметил, что они уже приняли в свои ряды Раджу. Сквозь напевный, тягучий как расплавленное золото речитатив арабского, сквозь нестройный хор акцентов, я вдруг услышал плеск волны, ударившей в борт Мейфлауэра. Галеон покачнулся на волнах и в иллюминатор нагло вкатилась луна. Я снова уснул ровным спокойным сном, как спят дети и праведники. Я всегда хорошо сплю в тюрьме — ночью и днём. Никто уже не станет меня ловить, арестовывать. Всё. Поймали.

Спокойной вам ночи.

Глава 5

Первого заседания суда ждут не больше двух недель. Казарма, тюрьма, психушка, а в последние годы и средняя школа как атрибуты любого государства имеют много схожих мест.

Основной груз в том, что вы уже не принадлежите себе и программа навязана вам сверху, обычно серыми средними людьми без тени фантазии. С такими людьми, имея выборы, вы бы постарались не встречаться никогда. Честно не могу до сих пор понять каким вывихом психики надо страдать, чтобы пойти работать вертухаем в американской тюрьме. Наверное, проклятые мигранты позанимали остальные медовые места.

Чтобы выдержать казарменный кретинизм, совершенно нездоровый для вашей тонкой организации, следует выработать жесткую рутину, ежедневный почасовой график, так чтобы свободного времени, пустых часов наполненных размышлениями о своей горемычной жизни не было совсем. Иначе кроме тюрьмы внешней, вы еще один гулаг соорудите — в своей собственной башке.

И. Са никогда толком не сидел. Он почти ничего не ест. Толком не спит и все нарезает круги по бараку, обернувшись байковым одеялом. Он регулярно останавливается у моей шконки и спрашивает взглядом: «Что же потом? Что они с нами сделают?»

— Видишь ли, Иса — я принимаю вид даоского монаха — Счастье — это не удачное сочетание внешних обстоятельств. Это просто состояние нашего ума, сечешь? Можно быть счастливым в тюрьме и глубоко несчастным на воле. Сейчас мы не имеем малейшего контроля над тем, что они собираются с нами сделать. На самом деле это уже их проблема, а не наша. Наша проблема — сохранить здоровье и не сойти с ума. Во всяком случае две недели как минимум. Вызовут на суд — там и прощупаем обстановку — боем. Все над чем мы имеем сейчас контроль — это Время. Нельзя дать Им украсть время нашей жизни — это все что у нас есть, Иса. Надо заполнить две недели чем-то полезным для тела и души.

И. Са удовлетворенно кивает и отчаливает на новый круг. Но оставляет он меня не надолго. Через пару кругов останавливается и снова пытает — что же будет с родиной и с нами?

Скрыться от Исы можно только в кабинке туалета или душевой, да и то не на долго. Большинство в бараке гребаные первоходы и им кажется особенно смешным, если кто-то затихает в глухом одиночестве кабинки. Ничего, голубчики вы мои, посидите пару месяцев, начнете дрочить так же, как сейчас чистите зубы.

От помощника шерифа Риза я слышал тут есть библиотека. Ищу ее как янтарную комнату. Боюсь она окажется заполнена бульварщиной и пыльными томами христианских нравоучений и катехизисов, которые тут вместо марксизма-ленинизма — способ регулировки популяции деревьев.

Но мне повезло. Я откопал Правила виноделов, Джона Ирвинга, Дело Артамоновых и Доктора Живаго, хоть и на английском. Горький и Пастернак в переводе похожи на аквариумных рыбок в чернобелой записи. Чтива теперь хватит на месяц, а там увидим.

На прогулку выводят каждый день минут на сорок. Все идут в спортзал — кидать в корзину мячик. В библиотеку сворачиваю один. Некоторые не могут читать по-английски, но большинство просто не хотят. Это подарок судьбы — целых сорок минут в сутки можно никого не видеть и не слышать.

Серега подбросил книг на русском: абсолютную дефективную ересь от Эксма, годную разве что вздрочнуть на фотку авторши, и русский вариант Американской трагедии Драйзера. Русский-изверг переводчик превратил стиль американского писателя немецкого происхождения, в чем-то перекликавшимся с Горьким, в сухой манифест коммунистической партии.

Единственное достойное внимания в книгах предложенных Серегой были заметки на полях некого Анатолия Ярдаменко, который сидел тут под депортацией и писал коменты на полях, как бросают в море бутылки с посланием. Книги для Ярдаменко в тюрьму явно отправляла любимая, потому что на пустых страницах и огромных полях — выдававших в книге типичный продукт издательство Эксмо — дивчина в несвойственных для юной мисс выражениях описывала как она скучает и что предположительно сделает с указанным гр-ном Ярдаменко, как только изверги и фашисты выпустят его на волю.

Как и предсказывал в воронке Раджа, наступил мусульманский месяц Рамадан. В этот месяц к пророку Магомету явился архангел Гавриил и начал надиктовать главную книгу магометан.

Магометан в бараке было человек шесть и по началу они меня раздражали. Их регулярные ритуальные моленья, высокомерная чистоплотность — когда они поссав, каждый раз открыто мыли хрен в туалете, засунув его в стирофомовый стаканчик из под мороженного с надписью: «продукт сделан с элементами генной инженерии». Мне это все ташкентскую тюрьму навеяло.

В соответствии с постом, мусульманину нельзя принимать пищу, пить воду, курить и материться до наступления темноты. Администрация тюрьмы составила список всех рамаданствующих и ужин с завтраком им стали выдавать сухпаём в отдельное от других время. Меня это тоже злило и я думал: «Вот если бы христиане в пакистанской, сомалийской или какой бешкекской тюрьме захотели ритуально нарушать режим содержания — стали бы тамошние тюремщики им так активно в этом содействовать?»

Я мстительно подписал свой для грязного белья — его дважды в неделю можно сдавать в прачечную — оскорбительным Bad Infidel Motherfucker. Такое себе морпехи в Афгане колют.

И. Са вдруг тоже ударился в религию — примкнул к постящимся. Хотя, подозреваю, ему просто пришелся красивый расшитый молитвенный коврик, который тюремный капеллан выдаёт каждому зарегистрированному рамаданщику.

Веры Исе хватило не надолго. Дня через три малограмотный клиент Интернешнл Сервиса подошел ко мне с челобитной.

— Помоги заяву этому, мулле местному.

— Капеллану?

— Ага — чапелану — попроси чтоб он меня из писька выключил, жрать хочу — сил нет.

Голод сделал английский И. Сы почти безупречным. Думаю он ко дню суда Шекспира начнет цитировать.

— Ты правильно решил, Иса. — одобрил я и обернулся к молящимся. Молитву вёл пицирийщик Бонасье — как натуральный араб из Иордании он пел суры лучше других, язык Корана для него родной. Прямо над согнувшимися в поклоне мусульманами висел черный глаз камеры ночного виденья. Я ткнул в нее пальцем и сказал Исе:

— Глупо устраивать шоу на камеру, когда сидишь под депортацией.

— Зачем? — непонимающе заморгал наивный бирманец. Я подхватил со стола газетки — нам каждый день полагалось две: местный Плейн Дилер и федеральный Фёлькишер Беобахтер. Показал ему фотки — вот мусульманы опять кого-то взорвали, а вот, наооборот — кто-то взорвал мусульман. — Невкусный контекст, не находишь, паря?

— Конь-текст — не-вкус-ный — вторил мне Иса и вдруг его раскосые бирманские глаза широко открылись будто от укола кофеина прямо в сердечную мышцу. Иса резко помчался сдавать молитвенный коврик.

Братья-мусульмане глянули на И. Су с презрением. Поступок ренегата сплотил их и постящиеся вернулись к молитве с удвоенной силой.

Постепенно даже я проникся к ним уважением и пониманием. Раджа стал как-то светиться изнутри, а в его глазах загорелась стальная уверенность и сила пулеметчика с тачанки Нестора Махно.

Однажды меня хватанула резкая боль — завозился камень в почке. Обычная тюремная подлость — если у вас что-то может заболеть в каталажке, не сомневайтесь заболит непременно. Может почка, может печень, зубы — это уже само собой. Три раза в день здесь, к счастью, выдают тайленол. Одно досадно — таблетки хватает на пару часов. Промежуток от ужина до завтрака — вся ночь — длинный и мучительный. Чертовы камни в почках это как кавказский кинжал в спину — раз за разом. Непроизвольно слёзы на глаза наворачиваются. Ни одна из возможных поз не приносит ни минуты облегчения.

Раджа смотрит на меня с жалостью.

— Терпи, браза. Человек всю может вытерпеть. Сейчас в два тридцать ночи нам завтрак подадут и сразу следом — таблетки. Я возьму тебе и сам еще одну оцепишь, понял? Так и перекантуешься до восьми утра. Новость о рамаданском завтраке была такой славной, а взгляд у Раджи был как у целителя старца Зосимы — боль вдруг стала утихать задолго до того как я наконец разгрыз долгожданную таблетку, незапивая, к ужасу сонного ночного вертухая.

Когда пожимал Раджи руку вдруг вспомнил о надписи на мешке для грязного белья и сам почувствовал себя грязным бельём.

Между тем новая администрация в Вашингтоне решила, что Рамадан, месяц когда правоверные мусульмане приостанавливают войны и разногласия, является подходящим моментом нанести удар по зловредным игиловцам в Ираке, и зачистить, наконец, нефтеносный Мосул. Утром об этом нам спел сиэнэн, а к вечеру мы эту нешуточную операцию почуствовали на собственной шкуре.

Барак вдруг быстро начал наполняться иракцами. Количество иракцев росло по часам и вскоре в процентном соотношении почти переплюнуло выходцев из стран Латинской Америки. Иракцев мели всех подряд, без разбору, не взирая на статус.

Задерживались на Мейфлауэре иракцы недолго — день два пока их оформляли и процессили. После их гнали в Супермакс — тюрьму особого режима в Янстауне, где по слухам для них сколотили отдельный сектор.

До встречи с иракцами я представлял их несколько иначе — какими-то бабуинами ласкающими в жопу собственных верблюдов. К стыду моему иракцы в большинстве оказались вполне приличными, современными и продвинутыми людьми.

Среди иракцев строем прошедших через наш барак были аптекарь, пилот иракских авиалиний, микробиолог и даже гравёр-реставратор из багдадского музея искусств.

Один из иракцев походил на покойного Романа Трахтенберга. Нео-Трахтенберг страдал диабетом и вертухаи называли его «Щуга гай». Сахарный гай с пяти лет жил в Детройте, штат Мичиган и не слова не знал по-арабски. Новость, что его скорее всего, вышлют в Багдад делала его похожим на Романа Трахтенберга, которого без парашюта вытолкнули из люка десантного ИЛ-76ТД.

Другой был похож на младшего сына Саддама — Кусая Хуссейна.

— Гля, Серёга, вон какие круги Кусай Хуссейн нарезает.

А почти пред самым отбоем привезли и второго сына Хуссейна — Удая. С Удаем пригнали Али — моего первого в жизни кореша-иракца.

Мы сошлись на профессиональной почве. Алишка был переводчиком в армии США до того как его занесло в штатики — прям как я. Только повезло ему чуть меньше.

— У вас в Афгане как придорожные мины щупали? Сурикатами?

По рассказам Али технически продвинутая как внеземная цивилизация американская армия в Ираке использует довольно своеобразный способ зачистки от самодельных взрывных устройств. На обочине дороги открывают клетку с сурикатами и те бегут ровными колонами за вожаком. Даже когда один из сурикатов-комикадзе наступает на мину и сразу десяток бегунов разрывает на куски, интересные зверюшки имеют особенность быстро восстанавливать строй и мчать дальше — за вожаком.

— Они совсем как люди. Своей головой думать не хотят.

Да, повезло Алишке чуть меньше. Мне виза американская досталась без малейших усилий и желаний с моей стороны. А Али перед получением визы получил в башку осколок. У него теперь пластинка под кожей — нерж. Не расспрашивал подробностей. Может и сам совал башку куда не надо, а может его использовали вслепую — когда кончились сурикаты.

Али грамотный. Доктора Живаго у меня взял почитать. Не осилил, правда. Еще он классно поёт по-арабски, когда закрывается в душевой.

Вот и сидим мы все рядком — вечерком, смотрим дорогие каналы платного кабельного, как раз подносы с ужином занесли — для постящихся рамаданцев. Среди них мало было иракцев — кажется партия Саддама называлась партией арабского социалистического возрождения — Баас.

Сидят себе рамаданцы рядком — федеральный харч вкушают. И тут по ЭфЭкс врубают фильм старого маразматика Клинта Иствуда — «Американ снайпер». Красавчик Брэдли Купер играет ковбоя-лузера, который застукал как подружка барахтается под другим дядькой, а тут еще 11 сентября в Нью Йорке показывают — конец света.

Так ковбой едет мстить за свободу — только почему-то в Ирак, хотя все пилоты 11-го были саудиты, а Аль-Каеда вообще в Афгане.

В самом начале сраный ковбой из снайперской винтовки последнего поколения, в удобной форме и бейсболке набекрень, расстреливает женщину с двенадцатилетним сыном, выскочившим из дома навстречу взводу американцев прущему по их родной улице.

Скосил взгляд на рамаданщиков — видно что им неприятно, но глотают, глотают вместе с остывшим ужином американской федеральной тюрьмы. Вспомнил как смотрел эту гадость в первый раз и приговаривал: «ой молодчага Иствуд — не побоялся неполиткорректностей».

Сейчас все виделось иначе — акценты упали на совсем другие места. Шесть раз ездил Брэдли в Ирак — понаделал в иракцах кучу дыр. А пристрелил его такой же робот-ветеран «войны с терроризмом» в родном Техасе. И считать это полотно патриотическим могут только люди-сурикаты.

Сейчас, наблюдая реакцию нецелевой аудитории, хотя отчего же нецелевой — голливуд он на весь мир прицеливается — я вдруг представил как реагировали бы мы, если бы Клинт выставил на Оскар немецкого снайпера, который пришивает белорусскую девушку вскочившую под Тигр с коктейлем Молотова-Риббентропа в руках?

Хотелось извиниться перед иракцами, но я тут же вспомнил, что сам уже не американец — в тот момент вспомнил с облегчением и странной радостью. Каким интересно был бы многополярный мир, если бы русские вписались за Милошевича, Саддама, Каддафи с той же яростью, с какой сейчас вписываются за Башара аль Асада. Или создали исподтишка душняк американцам в Афганистане, а потом сняли об этом фильм типа «Войны Чарли Уилсона» — Гоша Куценко в роли измотанного кокаином сенатора Госдумы, который между перетрахом и перепоем в Крыму, вдруг решает помочь угнетенным инопланетянами афганцам?

История американского снайпера, однако на этом не кончилась. На следующий день, зажав под мышкой казенную Библию, отправился в тюремную часовню — развеяться.

Часовней называлась камера в тюрьме где были столы со стульями и школьная доска. Камера называлась «Многозадачная-1». Там же устраивали свои шабаши анонимные алкоголики, наркоманы-онанисты и члены клуба страдающих раком яичек. Я посещал эти маленькие шоу с регулярностью героя Бойцовского клуба Поланюка.

Похрену какое собрание — лишь бы соскочить с барака на часик.

В воскресенье утром в Многозадачной-1 работала парикмахерская самообслуживания. Когда очередь доходила до нашего барака, желающих закрывали туда, выдав три жужжащие машинки для стрижки овец. Все стриглись как могли — в основном в ноль, но иной раз попадал мекс-мастер экстра класса и делал прически, которые на воле стоят баксов тридцать.

От этих экзерсисов на собраниях церкви, сразу после молитвы, паства подолгу отряхивалась от вездесущих волосков. Из них можно было бы собрать ДНК всей планеты. Впрочем, так же как и с осклизлых стенок нашего душа.

Обслуживать отправления культа всякий раз приходили разные люди. Например, в четверг приходили пожилые католики с картонными глазами. Сегодня парочка совершенно цирковая — расплывшийся по стулу повар с картинки на тесте-полуфабрикате «Доубой» и потомственный алкоголик с одним глазом и в ковбойских сапогах.

«Восславим Иисуса!» — единственный глаз ковбоя сверкнул желтым пламенем вялотекущего цирроза.

Человек-тесто, одетый в форменную рубаху типа тех что носят технари на станциях быстрого обмена масла, взялся подстраивать гитарку. Его поросшая сединой грудь под рубашкой была такого же размера, как у народной артистки СССР Людмилы Зыкиной.

Нашивка на груди гласила: «Тим».

Тим затянул псалом. Голос у него был далеко не зыкинский, но в целом приятный. Несколько сбивало с возвышенного внимания количество откровенно уголовных наколок на его руках-окороках, облепивших инструмент. Музыка всеж делала свое дело, настраивая паству на благодушный лад.

Около ТВ в бараках тюрьмы висела надпись по-гестаповски:

«Просмотр музыкальных каналов строго воспрещен. Поймаем — телевизор будет отключен до конца дня».

Телевизор и телефоны отрубаются с ментовского пульта и служат основой кнуто-пряничной политики. До сих пор не знаю чем мы так согрешали, чтобы лишать наши души музыки — важнейшего элемента духовного пропитания. Не спрашивайте. Бог им всем судья. Просто помните, что даже если в тюрьмах США больше не секут розгами, это не значит, что креативные вертухаи вас оставят в покое.

После музыкальной паузы одноглазый сердечно признался, что в юности был профессиональным боксером, всегда побеждал накаутом, но при этом часто выпивал. Однажды после пьянки и драки в баре — тут я заключил, что боксировал ковбой в основном по-пьяни и в мотоциклетных шалманах Ангелов Ада — владелец скрипучих ковбойских сапог вернулся домой и вдруг увидел в зеркале свою покойную маму.

От этого одноглазый пришел в такой религиозный экстаз, что навсегда бросил и пить, и боксировать. Теперь он служит Сыну Божию — к чему и нас призывает.

Надо бы вам заметить, что все проповедники рассказывали о том как они пили, нюхали, насиловали и убивали до того как их коснулся Христос. Капеллану следовало обновить мессидж — ведь большинство в тюрьме теперь были не бандиты, а мигранты.

Следовало бы позвать стариков мексов, который всю жизнь прыгали через забор в Ларедо, штат Техас, пока Христос не открыл им во сне как следует заполнять форму номер 465 дробь «И», платить налоги и покупать исключительно американские товары.

Очередь засвидетельствовать о чуде спасения дошла до крупного певчего Тима. Я оторвал взгляд от его наколки «FTP». Узнавая в читателе человека-айтишника, спешу уведоминь — ФТП у нас это не файл-трансфер-протокол, это у нас Фак-Та-Полис. Видимо в молодости Тим тоже поблатовал вволю.

Сейчас он заученно рассказывал, о том как господь призвал его с одноглазым мотаться по тюрьмам и возвещать благовест. И довелось им намедни посетить тюрягу усиленного режима в Эри, Пенсильвания.

А за ночь до визита было Тиму во сне видение пророческого типа. Будто где-то мучается, рвётся к Господу потрёпанное сердце солдата. Исполнившись Духа Святага Тим на заключительной молитве призвал всех поднять руки. Если есть побуждение раскаяться во грехе и принять чудесный дар спасения. И что бы вы думали? Один из кающихся оказался бывшим солдатом-снайпером!

— Где-то там в «песочнице» есть ихняя Фалуджа.

«Песочница» — подумал я. Вот тут — в соседней камере как раз сидит без приговора и срока парнишка из этой самой песочницы. Ему пол-черепа снесло, когда он помогал вам демократизировать чужие углеводороды.

Дальше рассказ Тима мог бы продолжить абсолютно любой смотревший вчера телек на канале FX — как и в сценарии Иствуда солдатик наш пережил борьбу между чувством долга по кредитам и гуманизмом. Долг победил — он пристрелил женщину с сыном.

Спас целый взвод или роту. А теперь, в тюрьме у него высвободилась масса времени и вдруг начала мучать совесть. Тим горячо помолился за зольдатика и большой белый бох всё ему простил.

«Халилуя» — подвёл итог одноглазый ковбой.

Мы стали молиться, а мне вдруг до боли в сердце стало жалко всех участников этой комедии положений, в которую меня втянуло против желания. Стало жалко Раджу, Ису, Алишку, рамаданцев, одноглазого мудака в ковбойских сапогах и тестообразного певчего Тима, который проповедуя Добро прибег к примитивному мошенству — процитировать номинированную на Оскар ленту, надеясь, что ее никто не смотрел.

В этот момент, Господь коснулся и моего сердца — чувство липкого стыда, за то что я сам часто являясь глупой, как сурикат жертвой пропагандистской машины глобальной экономики. Экономики зеленых американских денег не обеспеченных ничем, кроме паскудных фильмов маразматика Иствуда, липовых пророчеств механика Тима и краденных в других странах углеводородах.

А жители этих развороченных стран ютяться сейчас в соседней камере перед дешевым китайским телевизором, и внимательно смотрят ролик о том что стоит немедленно бросить курить, ролик снятый теми же людьми, что пару лет назад снимали рекламу сигарет.

Я вернулся в барак с чувством покаяния. Взял свой мешок для грязного белья и долго смывал свою же надпись: «херовый неверный». От чего то в тот момент постящиеся в Рамадан мусульмане, особенно святящийся как Николай-угодник Раджа, казались мне светлее, добрее и величественнее чем одноглазый ковбой и толстый Тим.

Хотя на гитарке он жарил почти как Хендрикс.

Нельзя творить добро грязными руками. Плохо выглядет праведность в униформе для быстрого обмена масла.

Столько мыла драгоценного извел, чтобы смыть надпись ставящую меня в один ряд с Американ снайпером. Как же теперь подписать мешок? Хотел написать строчку из Священного Писания, но подумал это будет перебор.

Тогда решил стать на скользкий путь плагиата, как певчий Тим. Похукал на ручку и вывел классическое:.

Долбитесь в рот. Ваш Удав.

Глава 6

Город Парма, штат Огайо, США, и его украинский поселок хотят учредить «сестринские отношения» со Львовом, сообщил сегодня ресурсу Кливленд, мэр города Тим ДеГитер.

ДеГитер также сообщил, что он уже направил письмо с данным предложением мэру Львова. Он подчеркнул, что письмо является еще одним шагом для усиления украинской составляющей в отношениях между Пармой и ее украинский поселком.

Cерега — Кузнецов, но по-украински шпарит аки Коваленко. Зато по английски до Смита ему пока далековато.

— Не стыдно, Серхио?

— Я двенадцать лет на Парме. И нахрена мне тот английский? Так в тюрьме уже набрался — по необходимости.

Сын советского офицера львовского гарнизона, гонявшего бандеровцев почти до начала шестидесятых, вымахал в крепкого западенца с тяжеловесной рамой. Русский. Или украинец русского происхождения? Бред какой.

В отличии от Сереги, Андрий прекрасно владеет и русским, и английским, но со мной общается исключительно по-английски. Он любит Украину всем сердцем, но воевать за нее не хочет «бо вийна не настоящая».

Мои заверения что я «файно разумию украинську» не спасли. Они выслушали пару фраз на моем суржике с ташкентским акцентом и с тех пор так и общаемся: с Серегой по-русски, с Андрийкой — по английски.

Когда я только-только переехал в Кливленд лет тринадцать назад довелось работать с чехом, поляком и двумя литовцами. Все четверо хорошо понимали и сносно говорили по-русски. Но принципиально это скрывали. Обижался на них тогда страшно. В августе восьмого в категорию понимающих, но говорящий только по-английски добавились и местные грузины.

В четырнадцатом крымская кампания ударила и по Парме, Огайо. Так и беседуем теперь — Серега слева — по-русски, Андрюха справа — отвечает ему по украински, а мне по-английски.

Сегодня вечером в течении двух часов в барак вгоняли по одному свежую партию потомков ацтеков и майя — долго они мучали бедного Риза. Я думал какие сильные гены у индейцев — несмотря на испанских конкистадоров большинство мексикан все же похожи на кецалькоатлей, а не на Мигеля Сервантеса Сааведру.

С другой стороны гасторбайтеры все с мелких деревушек и окраин — отсюда и работоспособность и рабская покорность. Ведь их 14 миллионов тут по статиске двухлетней давности. Собрать надо все какие-нибудь сто тысяч и на Вашингтон, как Мартин Лютер Кинг черных водил. Обосрутся ведь хозяева жизни, а то совсем закусили удила, чувствуют безнаказанность.

Нужно добиться, чтобы Пуэрто Рико признали штатом, тогда они смогут голосовать в сенат и конгресс — понятно за испаноговорящих и тогда вопросы с иммиграцией станут решать гуманно, а не способом откатанном нацистами в варшавском гетто.

Мои мысли перебил Серега, который продолжал рассказывать историю, которую в последние пару лет в Огайо я слышал не один раз, да и что греха таить — мог бы рассказать собственную. Останавливают только микрофоны в стенках и потолке Мейфлауэра.

— Однажды обложили они меня как волка! Всю смену пасли — ни на шаг не отходят, изверги. Воду в моечной машине пойду сливать — менеджер за мной. Ссать в тушак, так кто-то из рабочих тут как тут. А меня кумар уже под утро долбить начинает, думая, как жеж блять рвануть сегодня?

— И чего?

— Рванул. А то. В самом конце смены. Убрал магазин, бафарнул, обход сделал с менеджером, переоделся — и на выход. И тут смотрю — вроде отстали они от меня. Мама дорогая! Я как лошадь скаковая — в кустомер-сервис пряма через барьер — в рукава в куртку блоки Мальбара ультра-лайтс сотки — штатадум. Больше чем обычно поднял со злости. И все одно — профуячил в ноздрю и все дела.

Детективы полиции Пармы и отдел по борьбе с хищениями в сети продуктовых магазинов Гигантский Орел вели Серегу почти полгода. Ждали когда наворует достаточно. Делюгу шили. Тут всегда долго разрабатывают, чтоб не отвертеться потом. Аль-Капона несколько лет выпасали.

— Думаешь я не знал? Я чувствовал. И похуй было. Ломка-то она почувствительней будет.

История Сереги хрестоматийна. Пришел через Мексику. Пахал как проклятый на трех работах. Развел с долгами, отстроил подо Львовом домик, купил там же машину и мебель. Ехать все не хотелось, а гроши уже жгли ляжку. После десятилетнего марафона решил оставить одну работу — ночной Орел-гигант.

Постепенно вошел в высший свет Пармы и стал завсегдатаем Юриных посиделок. Панове по субботам сбегали от жен и разнюхивались коксом до утра — с картишками. Попасть в Юрин клуб любителей прожечь носовую перепонку до гайморитных ноток в голосе было так же сложно как в дорогой загородный гольф-клуб. Владельцы украинских магазинов, аптек и лавчонок, автогрузовых перевозок, ресторанов и стройкомпаний даже плюгавенькой владелец пармской газетенки националистов «Голос Украинознамства».

Сам Юра владел мастерской по сборке мотоциклетов «Урал». Удачно срисованный немецкий Цюндап приходил на Парму в виде частей, чтобы обойти американское таможенное бремя. Потом негры из вновь прибывших украинских гасторбайтеров собирали Уралы на просторном Юрином складе. Русские мотоциклы в стране где создан культовый рынок дорогущих Харлеев и причиндалов к ним, разлетались как водомерки на поверхности пруда.

Очередь желающих была у Юры расписана на пару месяцев вперед. Отсюда и пагубная субботняя традиция.

Покойный комик Робин Уильямс сказал: «Кокс это способ Господа указать, что вы зарабатываете гораздо больше, чем вам на самом деле надо».

Когда пару лет назад наш бедный штат накрыло цунами афганского героина, который как троянец создал базу сбыта для синтетического фентанола, шановные паны, люди с семьями и собственным бизнесом, враз раскусили эту разводку и остались в кокаиновом фарватере. А вот Серега, как герой Ирвина Уэлша, выбрал героин.

Профигачил все сбереженья и пристругался воровать сигареты с магазина, который ему доверили убирать. Брал не блоками, коробками наворачивал. Менты выкатили ему счет в тридцать тысяч долларов. Доллары следовало отдать после шести месяцев заключения в окружной тюрьме.

Новая трампова политика, однако не дала ему такой возможности. Как и И. Су, по окончании срока в округе, его подобрали агенты подотдела по зачистке, и теперь он плыл в трюме Мейфлауэра. Только в противоположную от Америки сторону.

Я сказал ему, что имея дом во Львове и хондяку в масле там же это все что ему нужно, чтобы встретить старость. Дома у себя. Чего расстраиваться? А Серега не особо и горевал. Просто устал. Шесть месяцев в окружной, два с половиной — здесь.

Сидим кофей попеваем — рядком на шконке. Пытаем Андрюху кто ему таку файну Славу Украине и трезуб между лопаток набил.

— А тебе нахрена — у тебя вон уже есть флаг Малороссии на плече.

— Это не Новороссия, это флаг американских конфедератов. Ты, Андрий, жертва плагиата дизайнерского бюро Ад Лебедев или кто-там еще приложился к распилу проекта. У меня с неграми проблем с этой татухой хватает, теперь еще некоторые малограмотные украинцы начнут дойобывать.

В барак вогнали новую партию мексов, которые наверное никогда не слышали, что исходя из американской конституции:

«Американцы исходят из той самоочевидной истины, что все люди созданы равными и наделены их Творцом определёнными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью». Мексов приняли за стремление к счастью. Непозволительная роскошь на перенаселенной планете.

В конце отряда мексикан в барак вошел еще один пойманный бравыми айсами преступник — Максимка. Рослый, широкоплечий, немного курчавый — голливудский материал. Вася Лановой времен фильма «Офицеры». Место жительства — естественно Парма. Место происхождения — Одесса, Юкрейн. Импортирован в США в двухлетнем, нежном возрасте. По украински — ни слова, по-русски пару бульварно-заборных словечек с акцентом как у Майкла Макфола.

Так что теперь воленс-ноленс все четверо из-за него говорим по-английски. Даже Серега. Его вербальная производительсть от этого резко упала и он то и дело спотыкается на российску. «Украинистый еврейчик» — шепчет он: «Или евреистый украинец».

История Максимки тоже типична — фентанол. Новый способ регулировки популяции. Хотя ему только девятнадцать и генофонд приличный вполне. Белый — если судить по браслету. Хотя у них и И. Са — белый. Чертов вплыв вещества привел сюда и меня и Серегу, и Андрюху, и Максика. Правда Андрюха тут уже десятый месяц — отожрался и накачался так, что похож теперь на нынешнего мэра Киева — брата Кличко.

Интересен факт, что штат Огайо считается эдаким среднеамериканским и крупные компании перед запуском продукта — новых овсянных хлопьев или сока, скажем, всегда сперва тестают маркетинг именно в Огайо. Циничность мысли, что фентаноловая эпидемия охватила именно Огайо — меня пугает.

Если продукт идет с Мексики, Китая и местных лабораторий — отчего не приграничный и не портовый штат накрыло? На это фоне рассвет легальный средств для спрыгивания (дороже героина) и гигантские контракты от правительства фармацевтическим компаниям. Теперь каждый мент должен носить с собой противоядие от передозы. Представляю во сколько оно им обходится.

Верность моей теории будет подтверждена если эпидемия накроет всю страну. Представляю сколько баблеца поднимут друзья Трампа по гольф клубу. И сколько лишних ртов-едоков закроется навсегда.

История Максима грустная. Приехали с Украины муж, жена и малыш Максимка — счастья шукать. Пахали как проклятые первое годы, взяли ипотеку на маленький домик в Парме. Ходили в церковь — по воскресеньям.

Потом устал, затосковал по Одессе отец. Славо богу, героина тогда было мало — забухал. Сделал аварию на большегрузном траке. Задавил кого-то в маленьком фольксвагене. За такие выходки депортировали и до Трампа, грин карта, ни грин карта — неибэ. Выслали домой с десятилетнем запретом на въезд. Так и рос Максимка — безотцовщиной.

Под воздействием крепкого кофе, я соскочил со шконки и сделал круг по бараку — в стиле непоседливого Исы. Испытал ужас представив судьбу собственных детей. Захотелось с разбегу вдарить башкой в узкие стальные рамы мейфлауровых иллюминаторов.

Поток черных мыслей удалось заблокировать моей новой мантрой. Мантра работала как брансбойт, вымывая из мозга все ненужное для отсидки и выживания. Мантру я подхватил от И. Сы, который с Непалом, обмотавшись одеялами резал по бараку круг за кругом.

— Там така тум тум. Чака чака бум бум. Ракатака тум тум, чака чака бум бум — бормотал я падая на Серегин шконарь.

Андрюха забрал Макса в подобие качалки, которое молодняк разбил в душевой. Часа в стуки, проведенного в спортзале им явно было мало. Потом еще пару часов хрипели в душевой, не давая людям ни помыться спокойно, ни подрочить.

Костяк качков составляла барачная шпана — украинец Андрюха, Рон Бернард — негр из Табаго, последние двадцать лет проживший в Бронксе Нью Йорк, говорящий исключительно по-французки гаитянин Аруна, и прыгнувший через забор негр из Ганы — Башир. Вид у Башира был такой хулиганский, что каждый раз во время переклички хотелось назвать его деБашир. Судя по легенде дебошир был политическим лидером подпольной партии демократизации Ганы.

Теперь к ним добавился и Максимка.

Мы с Серегой уже стары для качалок — вернулись к злоупотреблению кофе Максвел Хаус. Было что обсудить. Исходя из рассказа Максима, тут где-то рядом в женском бараке томится и его мама. Томится от полной неопределенности. Наверняка — судя по плоду чресел — весьма миловидная мама.

Мама Максима, вместо того чтобы продлить свой и максимкин просроченные аусвайсы, подсела на герыч. Так и они и торчали — с мамой вдвоем, по семейному. А ведь могли получить паспорт настоящий — мериканский, и руки бы были у айсов коротки тогда.

Мама и сын, вдвоем воровали на магазинах сети Мэйси. Потом скидывали краденное по-дешевке, как водится у больных людей, мчались за порохом. Их поймали и мама грузанулась за все тяжкие. Я схватил ручку и начал строчить на обороте какой-то ментовской прокламации. Серега уже привык к моим шизо-выходкам, когда я в середине разговора на полуслове вдруг вскакивал и начинал строчить одному мне понятные закорючки на обороте чьих-то чеков за тюремный онлайн магазин. Серега задумчиво произнес:

— Кажись я его маму знаю. Ага. Точна. Галинка это. Ага. Мужа у ней депортировали. Ага. Она. И подругу ее знаю. Йоб ее как то.

— Кого йоб? Маму? — я спросил с ужасом, в голове обозначилось дурное словечко «мазафака».

— Не. Не маму — подругу ея. — Владку Тубасову.

— Красивая она?

— Хто? Владка?

— Не — я немного смутился — Мама Максима, красивая?

— Хорошенькая. Вон как Макся — кудрявенькая такая, шустрая.

— А Макся хорошенький? — спросил я с подколом.

Серега спохватился, что зашел в опасные в тюрьме гомодебри и поперхнулся кофием.

— Да я всех на Парме знаю. И меня все знают.

Парма, Парма! Вверху в небесной глубине, дрожит жаворонок, и серебряные песни летят по воздушным ступеням на землю, да изредка крик чайки или звонкий голос перепела отдается по хайвею. Лениво и бездумно стоят подоблачные дубы, золоченые маковки церквей и ослепительные удары солнечных лучей зажигают в них. Изумруды, топазы, яхонты насекомых сыплются над пестрыми украинскими огородами, полными подсолнухов.

Серые стога сена и располагаются у гаражей с припаркованными хондами. Нагнулись от тяжести плодов широкие ветви черешен, слив, яблонь, груш. Как полна сладострастия Парма! Молитвенный перезвон православных и католических церквей, магазинчики и колбасные лавки как в старом Львове, пекарни, цырульни, баптисты и пятидесятники, автомастерские и дантисты, тракисты и аптекари — и все всё друг про дружку знают.

Кто-то кого-то обязательно йоб, не учитывая факта что это может чья-то мама или папа. Парма это одновременно и державность и местечковость — как большая Украина.

Поэтому и поселился я в Олд Бруклине, а не в Парме. Рядышком — через шоссе. Малиновый звон колоколов утром слышу, а сплетни уже нет. От того плохо перенес 2014 год. Не знал как реагировать на Крым. Чётко знал, что он наш, но что бы вот так демонстративно отжимать сразу после майдана? Ведь можно было чиста по-мерикански — купить с потрохами.

Не то что мне кто-то угрожал. Просто Парма не поняла бы, не встань я в украинский бок. И только сейчас — уже во второй тюряге за один первый трампов год, злой от беспредела, удивленный как падают за пару месяцев двухсолетние демократии, я признался себе, что весь блеск и прелесть украинской революции, которую я встретил с распростертыми объятиями в результате оказалась обычной американской телевизионной разводкой очередной банановой республики.

С грустью вспомнил, как мечтал в первые дни победы в Киеве, что проект Украина даст миру как минимум новую линию одежды, где вместо набившего оскомину Че Гевары будет красоваться Нестор Махно. А сама Украина станет западным аналогом России — как аксеновский остров Крым.

Так на борту Мейфлауэра я, злой на всех как побитая собака, примирился с Владимиром Владимировичем Путиным. Именно так — с эпатажем и демонстрацией и следовало брать Крым. С помпой. Нос вашингтонцам утереть.

Теперь слово «русский» здесь снова произносят с ужасом, трепетом, отвращением или восхищением — не без эмоций, в отличии от например неокрашенного слова «гаитянин». Портретов Путина в американских газетах столько сколько и в российских. Я вырезаю фотку из сегодняшнего Плейн Дилера.

Товарищ Путин что-то говорит нам на фоне российского триколора. Государь подносит ко рту щепоть из крепких борцовских пальцев, со швейцарскими часами Хубло на запястьи. Владимир Владимирович как бы говорит нашим западным партнерам: «Что, волки, пять пальцев в рот запихать что-ли хотите?»

Андрийко недовольно смотрит на фотку, украсившую мою тумбочку. Я со своей политкорректной мелкотравчатастью говорю:

— Да нет же. Ты неправильно понял. Эта фотка называется «Путин в федеральной тюрьме».

А маму Максима я успел увидеть до того как ее этапировали обратно в окружную. Всплыли новые подробности семейных налётов на Мейсиз. Максимку мама покрывала и грузилась за все сама — как Сонька Золотая Ручка.

Я шел в библиотеку, как обычно, в гордом одиночестве. На прогулку в тот день позвали часов в девять утра — весь барак спал. Что-то сбойнуло в расписании конвоирования у ментов и мы с ней столкнулись в коридоре секционки, полном датчиков движения и камер — такого теоретически случится не должно было.

Узнал ее сразу — копия Максимка. Полосатая пижама ловко скрывала первичные половые признаки. Это подчеркивало сходство. Я поздоровался — по-русски. Она улыбнулась и с южным акцентом: «Посмотрите за сынулей» — обронила на ходу.

Отчего вспомнилась мантра Ларса фон Триера из «Нимфоманки» — Мия вульва. Мия максима вульва!

Она же ребенок совсем еще. Или это я уже такой хрыч старый? Не смог не оглянуться ей вслед, и глянув на задницу в полосатой пижамке, мысленно благословил: «Храни тебя Христос, дивчинко, дай тебе бог отвертеться. Гай-гуй ворам, хер — мусорам!»

А Серегу отправили на той же неделе, только в пятницу. С мексами почему-то.

— Что брат, Аэрео-Мехикан?

— Врешь, сынку, Аэро-Свит! Аэро-Свит. Ну, не поминайте лихом!

Я, Андрюха и Серый присели на дорожку. Макс остался стоять, потому как он уже пендос, одно слово.

У Сереги никогда не было денег на квитке в тюремный магазин, но как и подобает настоящему украинцу, он сколотил тут обширное хозяйство. Кучи бутылочек с шампунем, крем для бритья, зубные пасты, шариковые ручки, несколько застиранных футболок огромного размера и комплект теплого нижнего белья, он завещал мне и Максу, сэкономив нам кучу денег. Долгие два месяца серегины запасы мыла все не кончались и не кончались.

Кондиционер в бараке ночью колошматил так, что было холодно даже под двумя одеялами. Второе одеяло было контрабандным, оставленным мне, конечно же, Серегой. Его одеяло и теплое белье я еще долго буду вспоминать добрым словом.

Одна беда со вторым одеялом. Шмона теперь боюсь. Отметут мусора — буду чувствовать себя полным лохом.

Надо жить так, чтобы нечего было терять на шмоне — нечего, кроме своих цепей. Так нам завещал Нестор Иванович Махно.

Глава 7

Мексиканцев депортировали быстро, без суда и следствия. В трамповы времена поток вырос настолько, что некоторые помощники шерифа просто ленились их оформлять — один хер Аэрео Мехикан. Зачастую мексам просто забывали выдать бирки-браслеты с баркодом, что для любой тюрьмы мира, конечно же полный бардак.

Доходило до шаламовского абсурда — их записывали по двое-трое под копирку — на фамилию человека который уже был в компе. Копи-пастили людей одно слово. Главное чтоб количество голов совпадало в этапной сопроводиловке. Таким манером у нас однажды объявилось сразу трое Хернандесов. И шконки хернандесов очутились в строю прямо перед моей.

Утром на просчет приходит пожилая женщина вертухай. Никак не могу привыкнуть что в мужской половине тюрьмы попадают бабы-вертухаи. Иной раз молодые. Женщина-мент оглядела список и пробормотала с лучезарной прокуренной улыбкой:

— Язык с вашемя иммигрантскими фамилиями сломаешь. Давайте так — я на кого пальцем покажу тот свою фамилию грит вслух, а я, значит со списком разнарядки сверяю, оки доки? Буэно? Lets go!

Тыкает перстом в первого — «Хернандес», во второго — «Хернандес», третьего — и тот Хернандес! Улыбается вижу — тычет в меня — и я тоже рапортую: «Хернандес».

Укоризненно качает головой: «Какой сволочь эту разнарядку составляла» и двигает перст дальше — на Пако. «Сантос» — выдыхает Пако. Она бормочет: «О! Уже теплее» и тыкает в Ису — «И» — говорит он и добавляет с придыхом как питон «Сааа».

Я впарил Пако Габриэля Гарсия Маркеса — нашел в библиотеке оригинал на испанском — Сьен аньос де соледад. Способ Маркеса закольцовывать события во времени так уж сложен для людей изведавших психоделики вроде грибов или ЛСД — когда открывается понимание относительности времени — вот я на выпускном в школе, но одновременно уже в больнице с первенцем на руках, а вот в тюрьме рядом с Пако — а вот и нет меня совсем. А может и не было никогда.

— Есть книги, компаньеро Пако, которые если осилить и даже понять — равнозначны диплому об окончании колледжа.

— Равнозначны? — в голосе Пако слышится сомнение.

— Абсолютно. Ты читай, читай давай.

У меня две книги которыми я тестирую окружающие формы жизни. «Сто лет одиночества» — для испаноговорящих и испанопомалкивающих и «Доктор Живаго» — для носителей венценосного инглиша.

Сволочь я крайне высокомерная и разборчив в контактах своих до педантизма. Чтобы отфильтровать недостойных моего внимания, я их и фаерволю Маркесом и Пастернаком. Не осилили? Так ничего кроме чака-чака, бум бум от меня не ждите — мне лучше чтоб вы меня недоумком считали. Не тратьте мое драгоценное время.

Пастернак сейчас у Рэнди Спрингера — старика который в день моего прибытия на Мэйфлауэр помогал матрас простыней обтянуть.

Рэнди — американ, браслет у него зелёный. В бараке несколько зелёных браслетов. К радости компаньерос я зову зеленых браслетов как и должно их величать — гринго. Гринго уголовники-американцы, которые храпят по ночам, и по предписанью врача вынуждены натягивать на лицо маску машины для подкачки в носоглотку увлажненого воздуха. Еще среди гринго джипиэсники — сегодняшние американские рабы. Утром рабов отпускают по месту работы. Вечером опять перепаковывают в полосатенькое и закрывают в наш барак.

Джипиэсники платят за каждую ночь проведенную в тюрьме, платят за стабильный сигнал джипиэс, за то что утром их выпускают пастись на волю. Платят исходя из заработков — прогрессивно. Из моих наблюдений — минимум баксов триста в неделю. Для сравнения — за гавриков вроде меня — федеральных «задержанных» — госбюджет платит тюрьме по двести баксов в сутки. Масштабы, а? Республиканцы у власти — теперь рулит бизнес. Понятно теперь почему так кормят хорошо — бояться комиссий, как огня.

А гринго держат в нашем бараке из-за их гаджетов — джипиэсов и храпелок. Только в нашем бараке есть открытые розетки для подзарядки. Я рад, что есть хоть немного американцев — из-за многообразия акцентов боюсь подсадить свой инглиш.

Рэнди Спрингер моя тренировочная груша для поддежки английского. Ему 62 года, он — ходячий анекдот — его поговорки и бабайки несут таймстэмп определенного периода американской истории — как цифровые фотографии с датой внизу.

Львиную долю от 62 лет Рэнди Спрингер провел на героиновом пинаке, как Берроуз. Как и Берроуз он унаследовал от родителей недурной капиталец — небольшую строительную компанию, не гнушающуюся дешевым трудом гасторов.

Не смотря на героиновые усилия просадить компанию Рэнди пока не удалось. Удалось в усмерть заебать жену — которая рассматривает его залёт в тюрьму как отпуск — уехала на побережье Южной Каролины.

Особенно заметно, что любовь у них давно прошла, когда в барак приносят подносы с едой. Подносы здесь глубже чем в окружной — пайки большие. Еда для тюрьмы невероятно хороша. При виде каждого подноса Рэнди всплескивает пергаментными руками и старческим дребезгом, похожим на звон осколков в разбитом китайском термосе вопиет: «О Джисис, скажи что же я такого хорошего сделал чтобы заслужить такое великолепие?» Рэнди сминает всю очередь работая острыми локотками, пока не оказывается первым в очереди. Мексы так его и кличут — гринго нумеро уно.

Проглотив харч, Спрингер становится философом:

— Ну скажите, скажите мне пожалуйста, это нормально ваще что в каталажке я питаюсь лучше чем дома?

Наверное, жене стало бы стыдно, услышь она его ежедневный трехразовый перфоманс.

Рэнди Спрингер это история торча, залётов и ломок. Наверное ему Уэлша надо было подсовывать, а не Пастернака. Но Уэлша в тюремной библиотеке я пока не отрыл.

В последний залёт гринго Спрингера дело было так. Он втюхался раствором и поехал по делам фирмы. Ложку и машинку швырнул на пассажирское сидение — спешил. Не успел толком отъехать от дома, как под воздействием концлагерной диеты от сварливой жены, мистер Спрингер до судорог во рту захотел бутербродик с арахисовым маслом. «Чуток на встречу опаздаю» — решил он — «не умрут». Свернул к дому. Бросил машину неряшливо — посреди въезда, дверцу водительскую оставил распахнутой, движок не заглушил. Кинулся на кухню — лепить чудо-бутерброд.

Мимо дома проезжал патрульный помощник шерифа. Брошенная посреди дороги машина с работающим движком встревожила стража законности. Машина была старенькой — ее Рэнди использовал на стройплощадку и к друг-дилеру гонять.

Рухлядь у дома почтенного налогоплательщика мистера Спрингера подсказала менту: «Файв Оу — преступление в стадии совершения» Мент вытянул волыну и подкрался к Бьюику так будто там засел шейх Бен Ладен со своим классическим калашом. Мент и его видеорегистратор — такие с недавних пор мусора тут носят поверх нагрудного кармана — регистрируют ложку и шприц. «Бинго! Как минимум одна статья есть!»

«Сейчас-сейчас» радуется недошериф «прихлопнем воришку-наркота и о нас напишут в местной многотиражке «Шардонская пчела». Пинкертон подкрался к дому и притаился — как раз тут Рэнди со своим бутербродиком и выкатился.

— Ваша машина, сэр?

С полной пастью арахисового масла, которое имеет отвратительную привычку прилипать к нёбу как эпоксидная шпатлёвка, Рэнди Спрингер прошепелявил прямо в камеру:

— А чья же еще-та, дурень!

Вот и сидим мы с Рэнди на шконках Мейфлауэра и ждём суда. Рэнди ждёт своего суда — с положенным бесплатным адвокатом и присяжными, я — своего похожего на чекистскую тройку в гараже тюрьмы.

Мимо нас с Рэнди режут круги вечернего променада пришельцы. Один из пришельцев — старикан одного приблизительно возраста с Рэнди. Его зовут Норман Райли. Не смотря на правильное фолькс-имя и внешность Райли не повезло родиться на Ямайке, где он не бывал с начала семидесятых прошлого века. Я вспоминаю русскую народную песенку, когда он вихрем пролетает мимо:

Я играю на балалайке

Это самый русский инструмент

Я мечтаю жить на Ямайке

На Ямайке балалаек нет

Райли три раза в день принимает кветиапин — атипичный нейролептик, применяемый для лечения хронической шизофрении, биполярного аффективного и депрессивного расстройств. Антипсихотическая активность данного препарата сопоставима с галоперидолом. От этого нарезаемые Райли круги сопоставимы с фильмами в духе Зомби Апокалипсис.

По доброй белой американской привычке злобно над всеми подшучивать Рэнди, как Мак-Мёрфи из Кукушки орет ямайскому негру:

— Эй, шустрый Райли!

Райли под атипичным нейролептиком реагирует на зов Рэнди только через один полный круг. Негр медленно, как Тортила поворачивает голову на черепашьей шее, и еще медленнее, как Брежнев на первомайской трибуне машет нам клешней.

Я бы тоже мог вогнать себя в подобное состояние — ждать суда не просыпаясь и не видя этого абсурда каждый день. Американская фармацевтическая промышленность научила врачей видеть во всем болезни или отклонения, которые необходимо лечить пожизненной бомбардировкой недешевыми препаратами. Тюремный айболит быстро и охотно мне все пропишет — за счет налогоплатил и тюрьмы.

Но я бывал уже в «библиотечке юриста» — это отдельная камера где стоит старенький Делл с пыльнючим вентилятором. Делл гоняет прогу Лексус-Нексус — сборник таких же пыльных кодексов и прецедентов американского права. Право тут построено не на законах, а на судебных прецедентах — так чтобы вместо тонкой книжки кодексов были написаны сотни ветхих томов и окупался платный юридический онлайн поисковик.

Так что если вы думаете, что «умный» — через двадцать минут будете сопоставимы с жертвами галопередола в Кащенко. Без этой штучки армию американских юристов не прокормить. Это у них не прогрессивное правосудие как на Эхо Москвы — это просто бизнис. Мой адвокат, кстати, сходу запросил пятнадцать тысяч. Думаю чете Розенбергов и то дешевле суд обошелся.

Читать оставленные оставленных в вордовской папке цифровые летописи приговоренных пришельцев прикольно. Умиляет казненный до меня литовец с княжеской фамилией Казлаускас.

В тюрьме, ожидая суда, Казлаускас имел глупость закосить дуру.

А тут как гриться — дура лексус, но нексус. Одно дело коротать срок под психотропами в уголовной тюрьме — где ты равноправный американец и как все имеешь права на трехразовый медикейшан, совсем другой в иммиграционном зиндане. Проблема с пришельцами, что если их посадил на медикаментоз, то вы вместо статуса «вид на жительство» получите статус психа. А держать психов за двести-то баксов день они могут вечно, как того же Мак-Мёрфи.

Жалко Нормана Райли. Он отторабанил пятерку в колонии за торговлю коксом, а по звонку переехал сюда — на галеры Мейфлауэра. Вроде как. Во время интервью он часто подвисает. Боюсь, Райли тут застрял по-жизненно.

Хотя под кветиапином его это не особо заботит. Иногда Райли закрывает глаза прямо на ходу, бросая вызов безопасности движенья в бараке и выкликая злобные каменты скучающего по опию Спрингера.

Над Райли трудно не ржать:

— Смотрите-ка Рэнди! Как же он похож на «Хижину дяди Тома» Гарриет Бичер Стоу!

— Да нет же, нет, ты внимательней смотри, Москва, это же кетчуп Анкл Бенс!

Я присмотрелся — точно старый негр удивительно похож на оживший логотип:

— А я то думаю где я его раньше видел? Точна-а — Анкл Бенс. Да. Такие дела. Замуровали его демоны. Он ведь мультимиллионер из Сан Франциска. Детишки собственные его сюда упекли. Накачали кветиапином, набили коксом карманы и бросили в парадном Башни Трампа, отзвонив ментам. Всё из-за наследства. Миллионов хотят душегубы и пидерасты. Несчастный старикан.

Заявляется визгливая бабёнка Маккена. Я уже знаю, что ее папа старый коп, всегда мечтал о мальчике — ну и так далее. Теперь у нее на сиське жестянка шерифская. Где-нибудь в тюменском лагерном бараке она продержалась бы минуты две — распустили бы волосы, обнажили упругие сиськи, спустили шерифские портки с лампасами и «надругались» бы.

Как интересно бы ее визгливый голос звучал тогда?

— Мистер Райли! Мистер Райли! — она вопит пуще обычного стараясь вырвать анкл Бенса из нирваны — Мистер Райли, у вас суд завтра. Слышите меня? Суд!

Райли улыбается как Иисус перед Нагорной проповедью — лучисто и тепло и кивает девке-Маккене. Теперь Маккена недобро смотрит на меня. И силиться выговорить мою фамилию — никогда не подозревал какая она у меня сложная. Машет рукой сдавшись — Короче, у тебя тоже. И добавляет:

— И. Са! И. Са! Ты-с-ни-ми-то-же-на-суд-зааав-тра-понимааешь меня? Иса в ужасе машет гривой.

Маккена начинает прорываться к выходу отлично зная, что все смотрят на ее лампасы. В это время Норман Райли, наконец, разлепляет сушняковый рот и хрипит:

— Спасибо тебе, внученька!

Всю ночь не сплю — какой сон. Ворочаюсь на жестком шконаре. Прокурора в суде Майкла Джексона я сломал довольно легко. Первое впечатление очень важно. В голове рождается грандиозный спич про мою любовь к Америке, как к смело социально-политическому проекту обеспечивающему будущее всем землянам и пришельцам. Мечтаю жить в самой продвинутой и богатой стране мира. Думаю меня выпустят сразу после суда с аплодисментами, наградив напоследок именным пластиковым аусвайсом пожизненного пользования.

Утром первых из барака выволокли нас с Райли. У И. Сы суд через два часа — в стране перебои с бирманскими переводчиками. Идти недалече — по коридору направо и снова направо — в гараж через который вошли когда в день ареста. Сержант-конвоир огромный и совершенно лысый. У него нет даже бровей и белесые глаза немецкой селекционной коровы.

Фамилия на бирке: «Баталия». Еслиб дело было в СССР — Баталия был бы грузином. Тут в Шардоне, скорее всего выцвевший долгими мидвестовыми зимами итальянец-альбинос. Скажите мне одному кажется что большинство американских вертухаев-мужчин похожи на сексуальных маньяков из второразрядного кино?

Маньяк Баталия поволок Райли в гараж, а мне предложил обождать в вестибюльчике где когда-то Риз откатывал мне пальцы. Я взглянул на пальцы и недовольно отметил, что они трясутся.

— Чего вы, пальцы? В первый раз что ли?

Хотя в первый раз, да. Сейчас незнакомые люди будут решать то, что их совершенно не касается — увижу ли я своих детей и маленький домик на Вали роуд. Окружающий мир выглядит обыденно и поразительно безразлично. Наверное, так же все будет выглядеть, когда я умру. Поплачут недельку-другую, после того как зароют — или, скорей, сожгут — так дешевле. Потом будут вспоминать раз в несколько лет. А может и не будут. Беспощадное безразличие жизни. Пусть все сдохнут, но я — разбитый горем, скрепя сердце все равно буду жрать, сношаться и испражнятся по расписанию.

Позади меня барьер с помощником шерифа наподобии советской дежурной части милиции. По рации раздается:

— Везем арестованного из Пепр Пайк.

Дежурная:

— Мужского или женского пола?

В дверях появляется Баталия, машет мне рукой похожей на токарную заготовку:

— Сюда давай, ты, как там тебя? Знаешь, они с Райли сейчас быстренько вопросы порешают. Пойдем, поближе посидишь, тут сейчас нового преступника оформлять будут.

Я пошел смотреть как порешат Райли. Так же, однажды Ангел вознес Дух Иоанна Богослова. Вознес и шепнул ему: «Иди и смотри». Ну я и начал смотреть.

Суд дело интимное, как дефекация, но Баталье было, похоже, похуй. Впрочем как и Анкл Бенсу, который мирно дремает перед установкой инопланетного вида. Хорошо придумали — не надо напрягаться, одевать в кандалы, везти по пробкам в Даун таун. Окрестили наскоро по системе американский народ против Нормана Райли — и обратно — в барак.

На инопланетной установке гордая надпись «Сисько Системз». Перед Сиськой пластиковое кресло с отъехавшим Райли. Креслу не хватает широких кожаных смирительных ремней — думаю доработают в ближайшем будущем.

Непоколебимый до этого сержант Баталия вдруг нервно заметался, наугад тыкая по клавишам вокруг Сисько Системз. Я восхищенно рассматривал Сисько. Ай да американцы. Пусть не врут, что им инопланетяне не помогают. Иначе откуда такой прорыв в последние лет тридцать? Я бывал в Сиэтле рядом с центральным офисом Майкрософт в Редмонде — так там в обеденных перерыв глаза так и рябит от пришельцев — индусов, как в Мум баях каких.

Если дело так пойдет и дальше, то Сисько объединившись с Майкрософт и Тесла еще и для депортации установку смастерят. Шлёп — осудили наскоро по видеосиське. Бабац — депортировали как барона Мюнхгаузена прямо отсюда — из гаража. Тесла Электромагнетик Кондукторз — шагни с нами в пропасть будущего!

Только для обслуги адской установки надо бы конечно индусов-кочегаров пригласить, они по-увереннее по клавишам клоцают — а то вон Баталия всё мечется, прямо Гамлет на Бродвее. Потеет, красный как Омар Шериф. Не хватил бы его апоплексический удар.

Зато удар не грозит Райли — не смотря на комичность торжественного момента казни — Анкл Бенс спит. Баталия рванул трубу воип-телефона.

«Видимо в Индию звонит» — подумал я, устраиваясь в кресле мечтая о ручке с бумагой — ухватить этюд.

— Система зависла — испуганно пожаловался сержант, почти блея — будто в досадном сбое обвинят именно его, Баталию и он вдруг окажется в прокрустовом кресле на месте Анкл Бенса.

— И вчера тоже. И вчера тоже так же глючило. Ага. Ага. Так точно. И ума не приложу что мне ТЕПЕРЬ делать? Где посмотреть, извините? А? Универсальная серийная шина? А? А-а! Извините… Я эта… не особо с компьютерами-та. Куда нажать, извините? Так! Тааак! Ага! Аххха. Написано «64 мгб». Сколько-сколько должно быть?128? Что вы говорите! А как же быть теперь? Да-да, мигает! Сперва зелёненькая, потом красненькая. Да нет. Скорее розовенькая, чем оранжевая.

Вдруг Баталия сам стал сперва розовеньким, а потом сразу же — оранжевым. Характер инструкций на другом конце провода явно приобрел более агрессивный оттенок. Баталия нажал кнопку наплечной рации и закрывая микрофон трубки ручищей молотобойца, передал агрессию дальше по пищевой цепочке.

В этот самый момент ворота гаража распахнулись и к нам присоединилась краунвиктория с надписью Пепр Пайк — «щука с перцем» на дверце. На заднем сидении щуки полулежал запеленатый, как младенец молодой негр-преступник. Баталия замахал на них лопастями.

Ну ё-моё, не видите что ли? Ожидайте!

Краунвика дернулась разок и заглохла. Негр остался неподвижным. Его не могли занести в тюрьму, чтобы не светить перед камерами Сиськи. Сиська между тем висела, а дядя Бенс даже начал посапывать в счастливом умиротворенном сне.

Спектакль продолжался — с другой стороны, через калитку в гараж зашла баба из социальной службы и расположилась в соседнем от Райли отсеке. Заметив, что в комнатенке нет стульев, она заглянула в комнату где дремал Анкл Бенс и увидев, что Баталья стоит навытяжку с телефоном в руке, ловко тиснула из под него стул. Баталия был плохой айтишник, но хороший коп — он заметил беспредел со стулом будто у него глаза на затылке и всем языком своего борцовского тела осудил поведение женщины.

Социальная баба нажала кнопку и в ее комнатенку — которую я наблюдал так же хорошо, как отсек с телом Нормана Райли — втолкнули забулдыгу-гринго в неряшливых портачках.

— Здравствуйте, мистер Холандер! Меня зовут Су, по настоянию судебной коллегии я обязана произвести с вами интервью.

— Интер что? — в голосе Холандера звучал ужас человека котрый понял что похмелятся не придется минимум пятнадцать суток.

— Да, интервью, мистер Холандер. Скажите мне, если вас отпустят на свободу, вы даете слово больше не употреблять алкоголь?

Тут она заметила, что я их наблюдаю с беспристрастным любопытством записывающего устройства и захлопнула дверь у меня перед носом.

К Баталии присоединился второй мент, кудрявый и низкорослый в отличии от высокого и лысого сержанта. Под его черной рубашкой прослеживался броник. Нахер в тюрьме в бронике париться если весь огнестрел на входе отметают, как и положено в любой тюрьме? Броник перехватил трубку и пульт с джойстиком из рук нашего конвоира. Баталия смахнул пот с розового лба.

— Да-да — сказал второй мент — Пытаюсь вызвать наэкранную клавиатуру, одну секунду, пожалуйста…

Пляски бронированного гика с бубном быстро увенчались успехом:

— Есть контакт! 128 мгб в секунду. Канал стабильный. Как поняли меня?

— В сиське вдруг зазвучал голос судьи несущий обычную лабуду которую полчаса зачитывают перед любым судом — дисклеймер, чтобы не подали в суд на самого судью. Иногда заседания чекистских троек занимают меньше времени, чем это стандартное вступление.

Неожиданно судья Браун прервалась:

— Мистер Райли? Мииистер Райли, вы меня слышите?

Анкл Бенс не реагировал. Его лицо — фирменный бренд — застыло посмертной маской из музея. «Вылитый Есенин» — подумалось мне: «Только старый и негор».

— Боже мой! — всполошилась судья Браун — Господа, он же всё пропустил! Он вообще живой у вас ТАМ?

Баталия уставший от перипетий утра, коснулся рукой полосатого плеча Райли. Айтишник в бронежелете рванул в коридор за дефибриллятором.

Неожиданно Райли открыл глаза и глянул на экран с судьей ясным не затуманенным взором.

— Миистер Райли! — в голосе Браун слышалась неподдельная забота американской хоккейной мамы — Вы слышите меня, мистер Райли?

— Слышу — Норман Райли осклабился классическим стилизованным Анкл Бенсом.

— Назовите пожалуйста ваше имя.

Райли снова заулыбался — видимо полностью проснувшись и оценив юмор судьи.

— Норман Кеннет Райли — проговорил он источая дружелюбность генсека ООН.

— Вы меня узнаете, мистер Райли? Я иммиграционный судья Элисон Браун. Вы понимаете что такое «иммиграционный судья», мистер Райли?

— Я больше так не буду — Райли снова улыбнулся добродушной по негритянски жемчужной улыбкой.

— Мистер Райли! — в голосе судьи прозвучала мольба — я обдумываю условия изменения меры пресечения в отношении вас. В нашу прошлую встречу вы упоминали о женщине, Харриет, вы помните? Говорили, что она у вас вызывает раздражение. Скажите, если вас выпустят, у вас могут возникнуть проблемы с Харриет?

— Харриет? — Анкл Бенс встрепенулся — Харриет умерла.

— Оу. Прошу прощения, мистер Райли. — А вы уверены, что она умерла?

— Умерла. Да. В 1986 году, осенью.

— То есть для протокола вы хотите сказать, что проблем с Харриет не будет?

— Не будет.

— А скажите, мистер Райли, если вас освободят, вы обещаете принимать лекарство с предписанной регулярностью?

— У меня уже нет давления — похвастался Райли.

— Я не о давлении. Я о тех таблетках, которые вы называете… Браун глянула на экран айпада — «психованными». Вы обещаете принимать психованные лекарства, мистер Райли?

— Да-да.

— Скажите, вы владеете домом, мистер Райли?

— Нет.

— Автомобилем?

— Нет, Ваша честь.

— А счет в банке у вас есть?

— Не-а.

— Какие-то личные сбережения имеются?

— Не имеются.

— Хорошо. Очень хорошо. Выкуп назначен в сумме пять тысяч долларов — объявила судья Браун и жаханула молотком по столу, как барабанщик эйси-диси.

Телевизор тоже проснулся, мигнул и погас. Вскоре на черном экране возникла надпись «64 мгб». Райли угнали в барак и на подогретое лобное место уселся я.

Сиська системз сразу плотоядно ожила. На волшебном экране пошел отсчет адских циферь от 64 до 128. На экране вдруг материализовалось мутное размытое пятно напомнившее мне произведение русского поэта Владимира Маяковского «Облако в штанах». Это и была судья Элисон Браун. Качество видео было настолько ужасным, что мой расчет сразить судью мужским обаянием сразу провалился.

Браун сделала несколько отчаянных попыток произнести мою фамилию, потом, наконец, сдалась и позволила это сделать мне. Я мило улыбнулся, представился и начал свой монументальный спич. Голос какого-то чекиста за кадром, спрятавшегося от камеры в стороне от судьи Браун злобно порекомендовал мне заткнуться и слушать.

Теперь судья Браун силилась произнести фамилию нанятого мне женой адвоката-грека — Фуендрыноса Пападакиса. Адвокат на экране выглядел таким же амёбообразным пятном как и судья Браун. «Я в плену у галактических пиратов» — грустно подумалось мне. Судья Браун спросила того злого типа за кадром — «Что у нас на него?»

— Проживал без разрешения 14 лет по девяноста дневной визе. Управление автомобилем без водительских прав. Сопротивление при аресте. Вождение без привязного ремня. Перегоревшая фара. А вот еще — хранение опасных наркотических веществ.

Я пришел в бешенство. Во-первых за все указанное меня уже и судили и штрафовали и я даже сидел. Во-вторых обвинение в хранении вполне себе нормальных веществ, если жрать с умом — я давно разнес в пух и прах на справедливом суде Майкла Джексона. Хотя бы потому, что там позволяли иной раз раскрыть рот.

Гневно наехал на невидимку-обвинителя за кадром. Тот даже как-то обрадовался моей реакции и сказал, что у него нет больше вопросов. «А у вас?» — спросила судья Браун у моего Фуендрыноса:

— Извините, меня наняли с опозданием, я не успел подготовится.

— Скажите мистер эээ… у вас есть дом? По какому адресу? Вы меняли адрес в последние десять лет? У вас есть счет в банке? Сбереженья? Нет? Замечательно.

Выкуп назначается в пять тысяч долларов. Телевизор погас и я застыл перед ним с открытым ртом. Хотелось двинуть кулаком в плоскость матового экрана. Опытный Баталия это сразу понял и положил мне на плечо тяжелую руку.

— Давай дуй в барак, скажи Исе чтоб шуровал сюда.

Пять тысяч. Когда меня арестовали в кошельке было 20 баксов на памперсы дочке и 2.50 на автобус обратно.

В бараке я нервно набрал Пападакиса. Тот степенно начал меня учить как следовало говорить с судьей. «Это ты мне ДО суда должен рассказывать, сукин ты кот».

Упал на шконарь. Не знаю сколько времени уйдет сейчас вернуть себе гармонию и дзен. Схватил ручку — бросился записывать пока не забыл. Писанина — моя гармония и дзен. Но и это не дают: минут через 15 явился из суда И. Са:

— Фай саузен долер — Иса горевал: где мой возьми фай саузен?

Он снова забыл английский.

Глава 8

Мне было лет семнадцать, я жил в ташкентских Сергелях. Один из соседей по подъезду был узбек. Не помню даже как его звали — узбек и узбек. Ему за победу на математической олимпиаде дали путевку в США. Тогда времечко такое было — все не в Артек стремились, а в Буффало билять. СССР скомкался и американцы днями высасывали из одной шестой ресурсы и мозги, а ночами ходили и совершали конверсии на заводах оборонного значения.

Узбек уехал в США и понятное дело вместо двух недель провел там полтора года. После его депортировали. Он избил хозяина стройки где работал гоуст-арбайтером. Гоуст это призрак — его не ту как бэ. Но платить все же надо — хоть через раз.

Посадили узбека и «выдворили из страны». Он вернулся в Сергели к ужасу и радости матери-одиночки, воспитывавшей еще пятерых безотцовщин. Это была единственная узбекская семья в нашем откровенно расистском кооперативном подъезде. Остальные были русские, евреи, армяне, украинцы, корейцы и татарцы. Все эти люди любили Узбекистан и недолюбливали узбеков.

На узбека-депортанта смотрели как на лузера и парию. Быть в самих штатиках и не продержаться! Ну и дебила!

Когда в штатики проник я сам — уже отсидев пару раз в новой Успехистанской Джамахирии — мне сразу сказали — не высовывайся, муйней не страдай и никто тебя не тронет. На тринадцатый год я не выдержал и высунулся. Где-то по пояс. Бывает у русских болит душа. Хотя некоторые это называют «страдать муйней» — все фигуры речи, выплеты лексики.

Теперь и меня депортируют. И выглядеть буду еще хуже. Даже хозяевам многочисленным физиономию лица не выправил. Не успел.

А может не отправят? Суд сбил спанталыку. Да — еще в дýше распарился сильно и лёг сразу прям под сопла зверски молотящего промышленного кондиционера. Ломило кости, поднялась температура. Хорошо тайленол давали без предварительных письменных заявлений и проволочки.

Адвокекс давил на жену убеждая взять пять штук в кредит и вытащить меня. Он поёт, что дело крайне усложниться, если меня не вытащить. Я уверен, что он врет и ему просто лень ездить в тюрьму. Сорок минут в один конец, куча процедур и шмонов. Уволить его хочется очень, но пока в суде мне не дают раскрыть рта и я в неволе — гаденыш может еще сгодиться.

Посижу пока в школе у сына каникулы. Чего выходить — жара, документов ноль, за руль категорически нельзя, работы нет — нервотрепка. Да еще долг на семью повешу в пять штук. Вернуть так их вернут при любом раскладе — если в бега не ударю, но сколько будет длится гаражный беспредел никому неведомо. А в бега тоже кисло — я вам честное слово даю в Америке, да еще в гребанном Кливленде я исключительно из-за семьи.

В бегах, без детей рядом вся Америка утратит смысл. Так что в тюрьме пока легче чем на воле — опять же кормят три раза и есть о чем писать. Посидим — после Папского района Наманганской области американская федеральная тюрьмочка это форма туризма.

Агент Холидей нам с И. Сой сказал на прощание извиняющимся тоном — не «ссыте на — месяца через три, на воле будете вспоминать и улыбаться с пивком». Пивко как же — мне Майкл Джексон впаял шесть месяцев надзора — так что пить нельзя, могут тест устроить в любой день. Да еще штрафов почти на штуцер — судебные издержки, джипиэс. Это все что им нужно было — выкатить счет. На этом американское «исправление преступников» заканчивается.

В тюрьме мне сейчас гораздо свободнее дышится чем на воле в свободной стране. Свобода успехистанского типа. Но ключевое слово — три месяца. За 90 дней лета что-то решиться в моей судьбе. Определиться дальнейшая жизнь.

Может это будет новая жизнь, следующая — на другом конце Земли. Я в Америке практически все посмотрел — можно и попутешествовать. Вот только дети… А то и повезет — останусь дома с семьей. Со старыми проблемами — за то, может быть, наконец с аусвайсом. Сейчас я не гражданин ни одного государства в мире — если не считать СССР. Это наполняет меня гордостью, но для главы семейства статус скажем прямо плачевный. Статус хиппи в холодильник не положишь и на хлеб не намажешь.

Так что в американской тюрьме мне сейчас свободнее дышится. Испытав радость одиночества забываешь о необходимости угождать окружающим. В тюрьме можно быть невежливым и все поймут — страдает.

Опять же тут я легализован — мой браслет с баркодом — первый настоящий легальный американский документ — впервые за последние лет десять. И даже в библиотеку могу ходить, не одалживая карточки сына.

Суд наполнил сердце мстительной злобой. Это нехорошо для души. Радует только, что следующее заседание аж через две недели — успею отдохнуть от тройки чекистов.

А вообще, конечно, зря они эту машину запустили. Депортировать людей пачками, разрывать семьи. В одном бараке муж, в другом — жена, в одном мать, в другом — сын. Не все, конечно, злопамятны. Но по логике — смотрите — когда я с детьми и семьей, я полностью подконтролен и безопасен для сытого общества. А ну-ка отбери у меня всё? И что же мне тогда терять, кроме своих цепей? Правильно — нечего.

Значит можно в Сирию, на Донбасс или лучше — в Афганистан. Там я немного ориентируюсь — и дело благое — бить врага. В отличии от Сирии и Донбасса враг в Афгане явный. Там можно как разведчику Николаю Кузнецову или пелевинскому Аль Эфэсби развернуться. Или сдохнуть быстрее прихватив собой десяток зольдатен. Потому как терять нефиг будет. А сдохнуть в Афгане не больно — там сырье для обезболивания растет кругом.

На какого мне злиться? Только не всовывайте мне свою пропаганду, что «на себя». Я не верю в прописки и паспорта, так и живу по своей вере. 21 век — время думать планетарным масштабом. Пачпорта это атрибутика крепостных крестьян. Нет раскаяния абсолютно.

Кого бы мне долбануть с досады? Агента Холидея? Да ведь он и так, похоже спивается — совесть та она у всех одинаковая, не всем видно снаружи, а она ковыряет, точит потихоньку.

Может, как большинство гребцов на Мейфлауэре на нового презика, выбранного по ошибке, злиться? Так он себе и без меня такую карму уже заработал — столько народа только в одном нашем бараке его проклинает ежечасно — что сам загнется и, возможно, скоро.

Думаю, злиться надо на законы. Двадцать первый век, а они предвыборные компании до сих пор на отмене абортов строят. Чипы к паспортам приделывают. Почему только миллионерам из Конгресса и Белого Дома можно законы менять? Хуже нету когда тебе дали поиграть в Бога, а у тебя вся закваска — личный интерес.

Законы должны быть максимально доступны народу и приниматься как статьи в википедии. В википедии все без исключения имеют право писать и править статьи. Модераторы внимательно следят и если надо — подправляют. А модераторов выбирать из бессребреников мировой величины типа математика Перельмана или Матери Терезы. Таким образом законы будут приниматься большинством, а одобряться Мудрыми. Разве не об этом мечтал вечный романтик Нестор Иванович Махно?

Юный нигериец из Лагоса слушает по телику утренние стоны сиэнэн. Это канал проигравших выборы демократов — тут ругают Трампа в зацикленном режиме.

Это выглядит так — против профессионального политического боксера-тяжеловеса — Хиллари выставили забитого дополусмерти дистрофика из психоневралогического интерната и тот вдруг выиграл бокс по очкам. Раз уж демократы умудрились проиграть такому противнику — поделом им. Правда они считают виновным Путина.

Сиэнэн за полгода сделал больше для пиара Путина чем Первый канал РФ за все время его президентств. Кто-то теперь его любит, кто-то не любит, но знают и считаются — все.

Нигериец вырос на улице самого хулиганского и самого большого города в Африке. Столице нигерийских онлайн разводок. Характер у него как у сухой порох.

Вчера в барак перевели очередного храпуна-гринго. С кучей пожитков и чертовой машинкой-нахрапником. Американца зовут Джон Лопарро. Он утверждает свое итальянское происхождение. Хотя рожа и усищи у него как у пачкуна типа Леха Валенсы или Войтеха Ярузельского.

На лбу у него написано: «я — обыкновенный кондом». Его повадки напоминают мне повадки участника великой октябрьской революции — матроса Ивана Кошки. Так его и зову: Джон Кошка.

Кошка местный, голосовал как и большинство жителей белого Шардона — за швондера Трампа. Он не понял сначала куда попал и как-то не особо смешно, по-американски пошутил над акцентом нигерийца, добавив, впрочем, что для джунглей Нигерии сойдет. Житель Шардона, Огайо, назвал Лагос — вроде пятый по населению город мира — деревней. Только я открыл рот ехидно спросить не получал ли Джон Кошка мейлов, будто выиграл миллион в лотерею, но молодой нигер уже завалил кошкодава на пол и сел сверху.

Хорошо быстро успели растащить — до того как менты в камеры наблюдения увидели. Остались бы всем бараком без телевизора и прогулки на сутки.

Сегодня я злой на весь свет и больной вдобавок. В таком духе хорошо пойти в бар переполненный байкерами, залезть на стойку и нассать им в пиво, при этом проклиная Трампа — отмордыхают гарантированно, но пять минут торжества и славы обеспечены.

Проходя мимо нигерийца залипшего в сиэнэн, где показывали комиксы как Путин, почти как злодей Грю со своими миньонами, взламывает почту Клинтонше, которая совсем не умеет почтой пользоваться.

— Фейк ньюз — демонстративно громко сказал я.

Нигериец вошел в США по мосту из Мексики и потребовал политубежища не в самый благоприятный для эмигрантов момент американской истории. Теперь ждет самолёта обратно в Лагос.

Сейчас житель Лагоса сжал кулаки и прёт на меня:

— С фига ли фейковые? Это все вы, русские, виноваты! Сломали людям выборы, а теперь потихоньку на самого Трампа льёте компромат, чтобы скандал не прекращался и толстопузые в своем же нижнем белье запутались.

— Да, льём! Скажу тебе больше — я лично в этой кампании участвовал, а сейчас гашусь тут в деревенской тюрьме, чтобы в фбр не замели. Жду когда Центр отзовёт на Родину.

Нигериец ловко, по-самбистски схватил меня за запястье, вывернул руку и стал изучать моё имя на браслете, выданном Ризом.

— Ага! — лагосец сделал несколько попыток прочесть, потом плюнул и отчего-то решил окрестить меня Ростроповичем. Не знаю откуда эта фамилия выщелкнула в его мозгу, быстром как черная молния.

— Так ты мне честна скажи, Ростропович, ломанули вы мудакам выборы или нет?

— Не знаю насчет выборов, но почту Клинтонше ломанули. Старинная русская забава. Отправили дурной бабе ссылку на срочную смену пароля, она сама ноги-то и раздвинула.

— Классика!

— А то.

— Тебе теперь за эту операцию депортируют? Серьёзна?

— Не депортируют — отзывают. На Родину.

— Агга! — тепло улыбнулся мне нигериец — зачёт вам с Путиным, Ростропович.

И. Су судилище тоже выбило из колеи. Он ходит по бараку кругами и пытается выяснить что такое «выкуп». Затуркал всех, даже доброго турка Орхана. Меня спросил уже раз восемь, наверное.

«Что будет если заплатить пять тысяч и что будет если пяти тысяч нет» Иса уверен что выкуп это американская форма взятки судье. Я пытаюсь объективно объяснить, но с расстройства все время срываюсь на политику.

— Это ценник на свободу, Иса. Freedom is not free — напоминаю ему слоган из рекламного ролика войны в Ираке и Афгане. И. Се не до политики — он пошел консультироваться у Джона Кошки. Потом слышу — тоже самое у Андрийки пытает.

Потом — Макса — те же вопросы. Иса из той категории существ, которые задают один и тот же вопрос всем подряд — пока не услышат то, что именно и хотят услышать. Только что не выдержал и замахал на него руками постящийся Раджа — святого человека и того доконал, маньячило мьянманское.

Наш барак пестрит ментовскими листовками о правилах поведения в тюрьме. Я как раз перечитываю «Правила виноделов» великого Ирвинга. «Some rules are good rules. But some rules are just rules. You just got to break them carefully». Как правило правила составляются людьми для других людей, людей о жизни которых «правильные» люди не имеют малейшего понятия.

Иса не умеет читать. Но этого мало — он и прочитанные вслух правила толком не понимает. А правил и протоколов — хоть отбавляй. Как получить новый рулон туалетной бумаги? Как получить свидание с родными? Как записаться на уроки Anger Management. Только меня одного он заставлял читать эти прокламации раз шесть.

Иса не понимает почему запрещено смотреть по телевизору музыкальные каналы.

— Многие поют не голосом, а голой задницей, понимаешь? Чака-чака — бум-бум. Иной причины не вижу.

Через минуту Иса переспрашивает о том же пицерийщика Бонасье. Еще Иса не понимает почему на баскетбольной площадке написано: «Запрещается играть в соревновательный баскетбол. Можно только кидать в кольцо. Если поймаем за игрой — прогулка будет немедленно прервана».

Ну не сидел чувак ни разу. Как ему, гаду костноязычному, разжевать то что накапливается годами наблюдения за государственной властью? Английский бы сидел учил пока время есть — как отпуск почти. А то недавно хотел заказать себе быструю лапшу Доширак по пятьдесят копеек, а по неграмотности заказал фиников по три доллара за пачку. Йобах — пятнадцать долларов как корова с гуся слизала. И. Са в панике — близок к помешательству. Ему кажется от него отвернулся за Аллах за слабость во время Рамадана.

Отвечаю ему как обычно путём вечного Дао:

— Древняя китайская мудрость, И. Са гласит: «НИ СЫ!», что означает: «Будь безмятежен, словно цветок лотоса у подножия храма истины». Вот ты бы отказался от фиников, взбунтовался против системы, потребовал возврата денег. А ты же убоялся гнева Маккены — вот и мечешься теперь. Ни сы, Иса — нас уже и так посадили — что они еще могут с нами сделать?

Вступает Андрийко:

— В изолятор штрафной отправят?

— Там самая безмятежность и есть. Они меня там точно вставать на просчет в полной выкладке не заставят. Там то чем возьмут? Тут же на Абу Граиб пока.

— Маккена твой судья Браун будет жалюваться!

Иса как ребенок, Дао ему не ведомо. Но добрый — ходит раздает эти дорогущие по тюремным ценам финики горстями, направо — налево. Хотя лукавит — смотрит как жертва поедает финик и пытает где раздобыть фай саузен долер.

— Ты же дом купить хотел — оттуда возьми. Менты вернут после суда, да еще с небольшими процентами.

— Жена забрял бабло уехал Индиана-де. А позвонить нельзям — запирет с жена говорить.

— Вот сука! Наплюй на запрет, Иса, что они тебе сделают? Продлят запрет? В тюрьму посадят? Наплюй. Никто не узнает.

— Не. Маккена зилой — Маккена слюшай телефон.

Все-таки интересно как у него уровень английского скачет из-за дня в день. Его бы на кафедру романо-германской филологии — для опытов.

Если верить федеральной книжке правил внутреннего распорядка, узникам Айса положено работать и получать зарплату. Федеральная зарплата узника айс — доллар в день. На пакет фиников можно собрать за четыре дня. В шардонской тюрьме айсов толком только наш барак — Мейфлауэр. В остальных отсеках сидят уголовные. Нас владельцы тюрьмы берегут как зеницу ока — каждый стоит двести баксов в день.

Джон Кошка, котрый сиживал тут и раньше — он местный — рассказывает будто раньше в Шардонском Замке, как во всех федеральных «центрах» была очень популярна программа тренировки собак поводырей. Времени у зыков много, кроме того доказано что общение с животными оказывает терапевтическое воздействие. Я бы охотно занялся дрессировкой собаки — даже без доллара в день.

Но Кошка разве скажет чего хорошего, чистого? Он утверждает, что программу тут закрыли, когда поймали одного зыка нежно любившим доверенную ему государством суку лабрадудля. Теперь в Шардоне осталась только собачья парикмахерская — куда люди приводят собак с воли. Стригут теперь во избежании эксцессов — два проверенных гомосека, да и то под надзором шерифов.

Прошел еще раз по кругу перечитав объявления и правила. Посмотрел как народ отмахивается от вопросов Исы и решил тряхнуть стариной — написать стэндап шутку. Назвал IСЕ Detainee Idiot Defrost Guide — Правила льда для чайников.

Попробую вам по-русски привести — но уже не так смешно будет. Английский юмор смешной, не потому что они умнее, просто одно слово имеет десяток значений и словами легко играть.

Сразу после отбоя я забрался на стол. Большинство в бараке глянуло на меня с изумлением. Некоторые, ветераны застенков айса — с пониманием — не выдержал парень перегрузок гаражного суда и потёк. Быстрее всех понял мои намерения дружок нигериец. Он выскочил в первый ряд и завопил, хлопая в ладши: «Давай, давай Растропович, жги аццким агнемётом!»

Правила льда для чайников предназначены для задержанных АЙС и состоят из комфортных вопрос-ответов освещающих все аспекты жизни временного задержанного:.

Вопрос: Если задержанный айсом не менял адрес в последние тридцать лет, его можно выпустить до суда под честное слово?

Ответ: Ну типа да, хотя желательно чтоб он всё таки заплатил фай саузен долер, носил джипиэс на всех конечностях и никогда не снимал браслет с баркодом.

Вопрос: А если у айс-зэка нет фай саузен долер?

Ответ: Айс рекомендует такому зыка перед вечерним просчётом засунуть хер под подушку, зубная фея Маккена ему пятаков золотых нарежет.

Вопрос: Что если находящийся под депортацией зэка решит повеситься?

Ответ: Все задержанные айс имеют право на комфорт и удобства. Для удобства в тюремном магазине в вашем распоряжении есть превосходный набор качественных веревок и петель на любой вкус. Обязанностью зэка является известить капеллана тюрьмы по полной форме номер 69 дробь 69 УПС — за неделю до предлагаемого самоустранения.

Во время повешения настоятельно просим убедиться, что вы не заблокируете воздуховоды, приборы освещения, тумбочки сокамерников и камеры наблюдения. Вешаться следует стоя, без нарушения установленной формы одежды. Ваше самоубийство может быть записано из соображений последующих тренировок персонала тюрьмы.

Вопрос: Скажите можно ли как-нибудь отрегулировать матрас и сделать его помягче? А еще — кондиционер как-нибудь можно отрегулировать, чтоб создать зону комфорта?

Ответ: Достижение желаемой мягкости матраса и температуры в помещении производиться употреблением таблеток «Тайленол» внутрь три раза в день. Рецепт на выдачу таблеток не требуется.

Вопрос: Я не являюсь гражданином США. Скажите, у меня остаются хоть какие-нибудь шансы подтираться мягкой белой туалетной бумагой?

Ответ: Качественная изумительно белая и нежно мягкая туалетная бумага будет распространятся каждую среду в вечернее время суток. Мы рекомендуем предъявить картонную катушку от использованного рулона для получения нового.

Внимание, розыгрыш! Соберите максимальное количество катушек и у вас есть шанс выиграть рейс Аэрео Мехикан в один конец в режиме «Всё включено» оплаченный налогоплательщиками США!

Вопрос: Я сижу под депортацией АЙС. Скажите подорвать отсюда можно?

Ответ: Подорвать от АЙС нельзя, однако что угодно можно подорвать от следующих международных организаций:.

Аль Кайеда.

Талибан.

ИГИЛ.

Боко-Харам.

Джебхат ан-Нусра.

Отдел Эболы в Хисболле.

Свидетили Саддама И Гоморры.

Бой Скауты Чресел шейха Усамы.

Формы самоподрыва для всех желающих распространяются помощником шерифа Маккеной.

Нигериец конечно ржал громче всех — можно сказать вытянул мой перфоманс. Он собрал листочки со стэндапам и многозначительно глядя на Ису обклеил ему тумбочку. Забрали лагосца через два дня.

— Ну успехов тебе, Растропович!

Я ему библиотечного доктора Живаго подарил. Нигериец оказался человек кристальной честности и брать Пастернака не хотел. Я настоял.

— Ну а как если спалят меня менты с этой книгой?

— Думаю однохренственно депортируют. Ни Сы.

Имени его я так и не спросил.

Глава 9

Психиатры-суицидологи утверждают, что необходимо прожить 90 дней не убивая себя, а за три месяца в жизни все настолько изменится, что необходимость ее резко обрывать отпадет сама собой.

Все обустроится само по себе — дай только срок. А хочешь умереть быстрее — так гляди-ка, вон жизнь и так на девяносто дней уже короче стала. Может попробуем еще девяносто проглотить?

Магия цифр. Поэтому наверное стандартный депорт-суд длится девяносто дней. Чтобы человек свыкся с мыслью, приготовился к худшему, семья вышвырнула кучу денег на бездарей-адвокатов, а потом все вместе встретили судьбу.

Девяносто дней. Три месяца. Сезон. На моем браслете номер тюремного регистра G170717 — я вижу три семерки и улыбаюсь — хороший знак. Еще у меня три тройки 03-13-73 — сами же видите — сплошное счастье. Последний номер работает на меня уже сейчас в иммиграционной яме — пару дней назад пригнали парнишку с 03-13-93 — Анмара Кумасани.

Анмарка — настоящий родовитый саудит из Рияда. Родился уже богатым — как Дональд Трамп. Магия цифр. Приехал в штатики по обмену студентов — хотя после 11 сентября саудовским студентам тут не особо рады. Благополучно забросил Бостонский МИТ — отделение инфо-тек.

Зато встретил там будущую жену-мериканку. Анмарка, как и многие иракцы сильно изменил мое представление об арабах — скачущих в песчаную бурю, с галабьёй на башке и соколом на плече. Он светловолос, синеглаз и курчав, как молодой Ульянов.

Массачусетский Технологический институт у него светится в глазах. Добавить сюда семейное бабло и можно смело утверждать, что с девчонками у него проблем было меньше, чем у Бредли Купера или Жоржа Клуни. Он выбрал полугречанку полумолдованку, родившуюся в Кливленде. Родители Анмара, хоть и светские люди, были против свадьбы категорически. Отец — выпускник Кембриджа, английского Кембриджа, а не Кембридж, МА — неожиданно вспомнил, что они из страны где расположены Мекка и Медина. Так что невесте как минимум следует обратится в ислам — иначе сплетням в Эр-Рияде не будет конца.

А тут коса на наткнулась на горную гряду — родители невесты оказались твердолобыми католиками и настаивали, чтобы «бедуин» принял папу римского в качестве спасения души. Как человек с тремя тройками в дате рождения, только модель по-новее.

Анмар Кумасани во многом повторяет мою судьбу и выходки. Он послал в жопу обе пары родительских хромосом и папу римского лично.

Получил через фолькс-жену настоящий мериканский аусвайс и открыл свой бизнес. Ни копейки ни взял у отца. Всё сам.

Через этот бизнес его и депортируют. Грин карту аннулировали. Беловоротничковая преступность — выкрутасы представителей государства, бизнеса, должностных лиц и чиновников.

— Жаль я тебя на воле не встретил, коврик ты мой арабский! Может работу бы мне дал, крутизна!

Анмарка не обижается на «коврик» — он тоже верует в магию цифр и считает меня родственной моделью, раннего поколения. Он называет меня с арабской почтительностью младшего к старшему — Аль Винсент ас Сайд Мухтарам — почтенный господин Винсент.

Не думаю, что у нас был шанс пересечься на воле.

Когда пришло первое письмо от жены Анмара — целая пачка фоток большинство скептиков не верящих в его бизнес-могущество быстро заткнули рты. В тюрьме — все полосатые и бомжи и миллионеры — трудно поверить, что вот этот человек, жрущий такой же рисовый пудинг был совсем недавно круче тебя.

Во-первых у него оказалось четыре глазастых дочки — парень времени даром не терял. Особнячок в таком районе Кливленда в какой я точно в жизни не перееду — дома от трехсот и выше. Неженатых пассажиров мейфлауэра — тех кто еще не знает роскоши своего дома и любимой семьи, восхитила повозка Кумасани. Черная бронированно-тонированная как немецкий тигр Ауди А8 — индивидуальной сборки. Базовая такая стоит как два моих дома. Но у Анмарки была не базовая. «На такой точно ездит канцлер Ангела Меркель! Специально подгонял».

Интернета — проверить на Мейфлауэре не было, но я ему поверил. Барон Карл Фридрих Иероним фон Мюнхаузен тоже был с тремя тройками в дате рождения — и как известно никогда не лгал. У Анмара Кумасани был свой магазинчик. Правда, не такой как у неграмотных палестинцев — при бензоправке. У него был целый маркет в глубоком интернете — на сайте Ганзы.

— Полтора года фэбэровцы строили кейс. Подозреваю они изначально или подкупили или сами раскрутили владельцев Ганзы — собирать инфу.

— Ну после баста на Силк Роуд этого стоило ожидать, дружище.

— Когда силк закрыли я еще в Бостоне учился — Анмар улыбается — Не стали бы они Ганзу хлопать, еслиб некоторые кондомы ртом и жопой рвать биткоины не начали и переключилиcь продавать чертов фентанол.

— А ты только натуральный герыч продавал, органик?

— Нет. Западло. У меня контракт с фермой в Голландии был. Психоделические шампионьоны. Кстати — чистый органик. ДМТ, МДМА — уже из Шарджи слали. Кислоту и метамфетамины — из Ирана.

Услышав про кислоту из Ирана — к нам подтягиваются иранец Мо и Рон Бернард из Табаго. Эти двое — тоже белые воротнички. Пытаются отбить обратно аннулированные аусвайсы.

Бернард изумительный рисовальщик. Правда, тематика творчества в тюрьме изменилась. Он теперь не сертификаты о рождении в США для левых мигрантов рисует. Теперь Бернард рисует певчих птиц. Цветные карандаши нам не положены и он творит чудеса светотени шариковой ручкой.

— Наша беда в лени. Получили бы гражданство вовремя — так сейчас бы Трамп мой хер обрезанный сосал.

У иранца Мо отвращение вызывала сама мысль платить налоги с бизнеса строительной компании. Задолжал им дань за тридцать пять лет. И Бернард, и Мо, и Анмар Кумасани, да и я — неплохо знакомы с эффектами психоделиков. Поэтому как не увлекателен спор о том, стояли ли за Ганзой американские федеральные агентства — законы Галактики куда интересней. Опять же для микрофонов в стенах благоприятней. Обсуждаем теперь высшие сувениры вытащенные из психопутешествий.

— Переключатель сновидений — проповедует Бернард — если ваша реальность превратилась в тюрьму — небо в клеточку, друзья — в полосочку, изо дня в день одно и тоже, можно переключиться и жить внутри снов — теперь настоящая реальность именно там, а здесь сплошной беспросветный кошмар.

Я с ним согласен. Поверено долгой отсидкой в Каримовской Джамахирии. Проблема в том, что когда откинешься — потом долгие годы тюрьма сниться будет.

— Время это главная единица измерения и единственная достойная валюта — вступает Анмарка — время это все что у нас есть. Вы же знаете, что смерти как таковой не существует? Мы, по сути своей есть информация. Изнашивается только носитель, информация же никуда не исчезает — просто на новую флешку перезаписывается. Это я вам как почти дипломированный МИТ айтишник говорю. Лекции старого грибника Наума Хомского наизусть учил, пока сам псиликов не хапнул. И бросил все. Нахрен мне их дипломы если я за шесть часов всю суть — файлик к файлику считал?

— Я по-молодости в Тегеране — жрал кислоту как сейчас салат ем — вступает Мо — у нас еще рок группа своя была. Грибов, кстати, не пробовал.

— Да все с одной оперы.

— Дык вы мне скажите правда, что — нашей планетой инопланетяне управляют?

— Безусловно. При чем есть добрые инопланетяне, а есть недобрые. Недобрые сейчас весь мир подмять хотят, через Америку.

— Вы так полагаете?

— Перечитай Коран, Мо. Или Библию: «И будет дана Зверю власть над каждым коленом, народом, языком и племенем. И возникнет город Вавилон с Блудницей и все цари земные ей поклоняться» Заметил, что творится в городах где встречи двадцатки проходят? Впереди великая битва.

— Это понятно. Молодец все таки ваш Путин — не боится новый Вавилон.

— Путин, конечно, красава. Но не Мессия — это точно. А битве быть духовной — внутри. Внутренняя битва определит успех и победу в наружней. Видение вдруг станет ясным, если вы будете смотреть в своё сердце. Кто смотрит наружу — спит; кто смотрит внутрь — просыпается. Вспомни понятия джихада. Настоящий джихад — это же внутрення борьба со злом внутри собственной души. Битва между тленным плотским началом — навязанным нам носителем и божественной душой, чистой правильной информацией.

Мо смеется:

— Вы русские такие же наглые, как американцы — ты мне теперь Коран проповедовать взялся?

Анмарка тоже ржет:

— Русские на всю башку отмороженные. И ссориться с ними точно большая ошибка.

Я вспоминаю, что «Мо» это производная от «Мухамед» — а Коран я начал читать только на прошлой неделе, сомалийцы дали версию на инглише — тоже эксперт по исламу нашелся.

Увидеть бы инопланетян этих!

— Наша беда что мы ждем кого-то похожего на нас по форме — ну от силы хватает фантазии сделать пришельца зелёным или с большой башкой. Представь, Мо, споры грибные выдерживают космические температуры — абсолютный холод, а при попадании в водную среду отращивают жгутик — как сперматозоид. Все пока в благоприятную среду не попадут — не найдут своего «носителя».

Анмарка перебивает:

— Ага — носитель психоделических шампиньонов — коровий навоз! Зато когда выростает мицелий — в нем соединений типа нейроновых больше чем в человеческом мозгу. Интранет сеть в масштабе глобального интернета может размещаться на одной коровьей лепешке.

— Ну вот — начали про джихад, закончили лепешкой коровьей — Мо разочарован.

Мохамед Кашнаби идеально подошел бы на роль Чичикова, приди иранским киношникам в голову мысль снимать Мертвых Душ. Мо скорее толст, чем тонок и на спине у Мо растут волосы. Волосы на голове — Мо кокетливо подкрашивает хной. Его жена — азербайджанка, поэтому Мо знает по русски два слова: «Сука и скотина».

Голос и мягкие манеры Мо выдают повышенное количество эстрогена в крови, от чего первая мысль, которая возникает при встрече с ним это «старый пидераст».

Характер у Мо скорее хороший, чем плохой. Только сегодня утром я слышал как Мо терпеливо разъясняет Исе для чего нужен выкуп, и что пять штук Исе вернут вне зависимости от исхода суда. Теоретически. Чтобы три года не платить жене алименты и не таскать на конечности джипиэс, легче помириться и купить дом там где этой курве заблагорассудится.

Вспылил Мо только однажды на Грута — худого и длинного выходца из Сьерра-Леоне. Грут настолько долговязый, худой и плоский, что его удобно использовать вместо аршина при нарезке тканей или в качестве закладки в книгу.

На свою голову я научил Грута делать бражку. Кто же мог подозревать, что у африканца откроется талант самогонщика. Грут превратил свою тумбочку в подпольную пивоварню. Он собрал пустые бутылки от шампуня со всего барака и теперь вечно ими там булькает переливая и дегустируя свое зелье.

Упившись шампусика, Грут неловко, в полном соответствии со своими непропорциональными форматами приударяет за непальцем по имени Санджая Бисва.

Бисва девятнадцатилетний остолоп — единственный в бараке носит пижамку в черную полосочку. Бисва выпил беленькой и погнался за женой — непалкой — с разделочным ножом. Отсидел за это тридцать дней. Теперь ждет решения иммиграционной тройки.

Непальца в Санджайке выдает манера наряжаться в одеяло. Так ловко, что одеяло выглядит одновременно как плащ пушкинских времен, дорогое кашне и изящный клобук. Обмотанный одеялом продукт жизнедеятельности непальца и непалки ходит по бараку радуя глаз девичьими чертами.

Все ему улыбаются, шутят и угощают конфектами. Безобразно навязчиво с юным нежным Бисвой вел себя только подвыпивший Грут, всячески навязывая непальцу свои деревянные заигрывания.

Мо-Чичиков тоже явно благоволит Санджае. Именно он и пожаловался на Грута вертухаям. Менты явились вчетвером в робокоповой райот-экипировке и начали теснить Грута в угол барака. Это походило на сафари американских сенаторов, которых на каникулы вывезли поохотиться на жирафа в Кении. Сенаторы пригрозили Груту уголовной ответственностью за сексуальные домогательства. Наверное и на сафари сенаторы вели бы себя точно так же — обстреляли бы жирафа шприцами с транквилизатором и давай селфи щелкать.

Неожиданно, у меня возник план разрядки международной напряженности типа голубых касок ООН. Я встал рядом с Грутом, как Санчо с Дон Кихотом.

— Полюбуйтесь-ка, офицеры — я поднял вверх средний палец Грута в котором вместо трех фаланг нормальное человека была как минимум шесть — полюбуйтесь как нам, пришельцам, удобно «фак ю» показывать.

Менты одобрительно заржали — снова глянули на меня — типа жги дальше.

— Полюбуйтесь-ка, офицеры — я снова встал рядом с Грутом, изображая генетически модифицированного Енота — Мы с Грутом — Стражи Галактики!

Довольные перфомансом менты стали расходиться, но под занавес сержант Бэтчелор — противная рослая гренадероподобная лесбиянка одного роста с Грутом учуяла, что африканец под газком. Грута увели в штрафной изолятор. Он тут называется «туфля» — SHU — special housing unit.

Анмар Кумасани потом с Мо неделю не здоровался. Впрочем так и положено саудитам с иранцами. Или как не общаются в бараке тайванец и китаец-мандарин. Или мы с Андрюхой-хохлом только по-английски говорим. Как охранять Галактику с таким несознательным элементом?

У Анмара наколка на руке на бирманском — Ми-яАн-мар. Иса юмора не понял.

— Хер разбери что у тебя тут написано.

Иса гордо закинул на плечо одьяло и двинул на новый круг.

— Неужели наебали татушники?

— Да он сам бестолочь неграмотная. И что ты теперь, Анмарка? Куда?

— Как это «куда»? Домой — в Рияд. Там точно лучше, чем в Кливленде. А жена? Дочки как?

— Со мной — понятно дело.

— А правда у вас в Аравии женщинам нельзя получать права и ездить за рулем?

— А нахрен им за рулем ездить, если у каждой свой шофер-малаец? И на улице бардака меньше.

— Аль Винсент ас Сайд Мухтаррам, ты думаешь Мо пидор или нет? Приревновал Грута к Санджайке?

— А хоть и пидор. По мне, знаешь, лучше непальцу присунуть, чем собаке-поводырю.

В день отоварки я узнал, что саудит накупил мне жратвы и сластей на шестьдесят баксов. У меня было немного на счету — так я только кофе и пишущие принадлежности покупал. Анмар заметил и накупил мне всякой всячины.

— Да не стоило, друг, я в настоящей тюрьме когда-то сиживал, с правилами внутреннего распорядка еще от Лаврентия Берии. Не загнусь без сникерсов-то.

— С вами, русскими, лучше не ссориться — смеется — Ты же гриб как и я. Так что пайку теперь жрать больше не будешь — пока я здесь. Деньги это песок в Аравийской пустыне. Главное это время проведенное с друзьями. Дружба и любовь.

Напиши-ка еще стендап — будем в расчете.

Глава 10

Оказаться в центре всеобщего внимания для меня все равно, что загорать на крыше саркофага 4-го энергоблока Чернобыльской АЭС. Заряжает на всю катушку, но если против моей воли и долго — я быстро распадаюсь на молекулы.

Почти пятнадцать лет в США мне удавалось обманывать чутких акустиков и скрываться от вражеских радаров. Сейчас к моему величайшему ужасу и дискомфорту я оказался под увеличительным стеклом, сквозь которое бил луч жгучего света.

Все что можно было на меня накопать в чертову компьютерную эру поступило в распоряжение обвинителя. На каждом заседании он выискивал что-нибудь новенькое — например штраф за превышение скорости в 2004 году — когда я убрав ночью магазин летел в четыре утра через совхозные угодья домой — отсыпаться.

Прокуратор тянул эту парашу из рукава — козырь за козырем, ожидая когда я в очередной раз взорвусь, скажу вслух что думаю по поводу всего процесса, он глянет на судью и скажет: «Всё. Вопросов больше не имею».

Совсем не так как в первое заседание — я ждал суда и верил в свои силы. Теперь каждого нового похода в гараж я ждал с ужасом. Суд — это бессонная ночь перед заседанием и пара отравленных дней — после.

Адвоката мало волновала защита — он был занят попытками заставить меня найти пять штук и выкупиться под залог — для его же удобства в основном. Основной аргумент состоял в том, что я сижу в тюрьме. Это уму непостижимо если есть выкуп. Сам факт выкупа, Попадакис преподносил как свою победу. Хотя если бы он сделал, хоть что-то — можно было сбросить цену свободы до двух штук.

— Ну и что? Весь мир большая тюрьма. Наше тело, как носитель души — тюрьма. Сейчас мой мир сжался до размеров барака. Ну и что — мой внутренний мир не претерпел значительных изменений. И потом — ты ведь меня скоро отмажешь, нет? Будем считать я в летнем отпуске. Люди в отпуске прыгают с парашютом, ездят в Афганистан, карабкаются на Эверест.

— Понятно, а ты значит, сидишь в тюрьме. Как я провел лето.

Мне было лень объяснять, что впервые за долгие годы мой статус подпольщика-нелегала — вдруг своеобразно легализовался. Теперь не надо было изображать подобострастия общаясь с «титульной» нацией. Наоборот — американцам можно было хамить — в лицо. Это больше не полубоги и инопланетяне. Это лагерная вохра. Я совсем распоясался.

Доставалось в основном пока только одному — Джону Кошке. Местечковый республиканец — его легко было подловить на противоречиях и вызвать праведный гнев — Кошка багровел на глазах, как бумажный индикатор. Раньше Кошка владел вагончиком на колесах торговал хотдогами, сладкой ватой и чипсами на ярмарках.

Потом бизнес захирел — кому нужны ярмарки если есть Амазон? Предприимчивый Кошка стал подпольным селекционером — марихуановым фермером. Этого делать пока нельзя в нашем полуфашистском республиканском штате.

Святые идиоты будут стоять до последнего. Например казино открыты были в трех соседних штатах и ближайшей Канаде — и все ездили катать туда, а они наконец пару лет назад убедились, что это и деньги, и налоги, и рабочие места. Теперь казино на каждом шагу.

Так же будет и с травкой. Калифорния, как соседний от нее Орегон и Вашингтон в эти выборы травку легализовала — под шумок с Трампом заодно. То есть если поехать туда — траву можно легально купить во внушительных количествах в розничном магазине. А привези домой — в Огайо — схлопочешь срок.

Из-за этой неразберихи — весь травяной бизнес на западе страны — за наличные. Владельцы магазинчиков и ферм не мог сдавать выручку в банк. Банк дело федеральное, а федерально трава пока под запретом. Так что если вы налётчик, а не фармазон и поиздержались в Калифорниях — поднимать надо маленький магазинчик дури. Работает как банкомат.

Кошке впаяли шесть месяцев за то же самое в честь чего в Сиэтле устраивают ежегодный фестиваль.

Во время еды в тюрьме я предпочитаю сидеть за столом в одиночестве. По долгому тюремному опыту знаю, что так лучше для пищеварения. Паскудный Кошка начал нагло подсаживаться. Он считает, что мой английский — тут лучший, хотя и с акцентом, над которым он любит поиздеваться. Даже разрешения не спрашивает — падает напротив и любуйся на его вислоусую рожу — типично польскую, хоть и с итальянской фамилией.

Сегодня кошка хвастается своим рукоделием — он создал календарь, в котором можно зачеркивать дни, приближая звонок. Бумажка с квадратиками дней. Кошка горд будто воссоздал первую модель летательного аппарата Да Винчи.

— А нафига нам календарь, Джон? Мы тут «задержанные» — срока никто не дал и никто не ограничивает. Отсиженное в зачет для суда не идет. «Учитывая отсиженный срок и хорошее поведение, суд постановил..»

Чего считать-то мне? Украденное время? И хорошего поведения суки не ждите от меня. Попади мне теперь какой имперский турист вроде тебя — за границей, будет за все отвечать.

— А чего ты таким широким мазком сразу? Ведь тебе дали выкуп? Выходи!

— Как у вас все с ценником, а? На всем цена проставлена. Только выкладывай маней — «How do you make a LIVING» — это только в вашей культуре означает «чем на жизнь зарабатываешь» — это только у вас LIVING обусловлен исключительно заработком.

У остальных нормальных людей это «чем ты живёшь», понимаешь разницу, робот? Вы гибриды от кровожадных святош-пилигримов, головорезов золотоискателей Дикого Запада и рабовладельцев Юга. Вы создали Деньги с большой буквы и им поклонились. А деньги это средство, не цель.

И ваще — я кушаю.

И не понимаю какая разница между нами, сейчас? Почему я должен язык ломать? Ты сюда приперся, затеял свой пустой разговор — хочешь продолжения — выучи русский, нет — иди вон рэндины байки слушай.

Джон Кошка багровеет. Крыть ему нечем — он просто злится. Чтобы досадить мне — дойобывает он теперь иранца Мо.

У Мо аллергия на молоко. Мне иногда кажется, аллергия, как и большинство болезней изобретена фармацевтическими компаниями.

Молоко нам дают ежеутренне. Жалкое, обезжиренное с трижды снятыми сливками подобие молока. Водянистое белесое вещество, которое никто не покупает на воле.

На пачке с молоком надпись: «Ферма Смитов. Продукт № 69. Разница между молоком полученных от коров, которым назначены антибиотики и молоком от просто коров — совершенно незначительна».

Каждое утро, Мо, проходя мимо моего стола ставит пакетик с молоком — для меня. Андрюха — он ваще не завтракает — ставит целый поднос. Жадного Кошку это возмущает: «Ты что — Падфазер (это у них аналог нашего смотрящего за бараком от «Годфазер» — Крестный отец. «Под» — это название отсека или барака) Ты по што пайку вымогаешь с арестантов?»

Я никогда не обращаю на его подколы внимания — знаю это его бесит. Обращаюсь к Мо — иранцу и недочеловеку в глазах Кошки:

— Мохамед, если в Индию депортируют — тебя там должны сходу канонизировать. Потому как и корова — ты даешь людям молоко.

Иранец не обижается. А кошка пуще прежнего лютует — громко пародируя акцент Мо. Мо толстячок с поросшей ворсом спиной. Кошка надеется его обидеть — и заставить обходить мой стол — который сукин кот снова оккупировал.

* * *

Хотелось жахнуть Джона подносом по усатой роже, приговаривая, что иранец Мо — который в глазах этого кошкодава ничем не отличается от иракца Али — между прочим, бегло говорит на четырех языках, а он Кошка — если я сейчас пойду в библиотеку и выберу пару романов — на его же родном, кошкином английском — будет штудировать их обложившись толковыми словарями до конца срока.

Но я не стану этого делать. Перед едой — если ее выдают точно в определенное время и с предсказуемым ритуалом, наш мозг, как собачка Павлова выделяет премию — допамин. Бесплатный чистый наркотик. И тратить его на полудурков из американского села я не собираюсь.

Наблюдая, как я прячу второй пакет молока в тумбочку — на вечер, антибиотика в молоке столько, что оно не прокиснет за месяц — Кошка едко повторяет изо дня в день:

— А вот мы, в этой стране молочко пьем только с утра и охлажденным. Теплое молоко? Бяка какая! Это только для халдеев и мигрантов.

* * *

Моего соседа — панамца Пако забрали нежданчиком. На суд его вызывали всего раз. Спросили — будешь защищаться, он сказал «обязательно». После этого не вызывали совсем. Пако испереживался весь. Я ему говорю:

— Ни сы, Шпако! Судилище в гараже экспириенс крайне малоприятный, радуйся, что не дойобывают. Мы как раз с Пако в карты ирали, когда сиэнэн — с которым вечно боролся Кошка, объявил, что умер генерал Норьега.

Нелюбовь кошки к сиэнэн — понятна — канал демократов. Хотя гавно еще хуже чем республиканский фокс. Записывают видео с очень простым посылом и крутят циклом целый день — целый день — пока в самом деле не поверишь, что Шардону, штат Огайо больше всего угрожает Пхеньян, а не собственная дурь и жадность.

— Пако, а ты помнишь его, Норьегу? Что это был за кекс?

Вступает Кошка:

— Ну вон говорят же — диктатор и наркоторговец.

Пако смотрит на потолок:

— Авторитетный был человек. Как ваш Путин. Только не парился с выборами — перевыборами — рулит и все. Не было у него должностей официальных. Звание — генерал — заслуженное. А неофициальный титул «Высший лидер национального освобождения Панамы».

— Говорюж — диктатор.

— Только это вас, свободолюбивых, не парило, пока он панамский канал национализировать не придумал, правда?

— Какой-какой канал? Я вообще только местные каналы смотрю. Ты серьезно веришь, что НАМ ваша канализация понадобилась? У нас все и так есть — поэтому ты и подстригал тут газончики наши, так? Так?

— Норьега у них раньше героем был. Помогал ЦРУ коксом дешевым финансировать — им же вечно бюджета не хватает. А вот захотелось ему Канал своим объявить — и все. Пошел по дорожке Чаушеску, Милошевича, быстрая война и очень скорое правосудие.

В 1985 годы правительство Панамы получило рекомендации Международного валютного фонда по проведению экономических реформ. Житуха в стране моментально хуже стала. Но вот просчитались фашисты — народ не на Норьегу, а на США озлобляться начал.

Иногда к Пако на свиданку приходила жена. Как и моя — она теперь тянула двух детей, работая на двух работах и регулярно оставяля денег на квитке Шпако. Сосед угощал меня то арахисом, то рыбными консервами, то чипсами — мои уверения, что после русской тюрьмы мне это просто не нужно, не помогали. Он втюхивал мне хоть что-нибудь — пожевать перед отбоем. Когда выключали свет, Пако потихоньку снимал контактные линзы. Нахер себя мучить в тюрьме? Потом вспомнил себя в его возрасте — как носил линзы первый год в зоне, чтоб выглядеть круче. Шпако, такой шпако.

Кстати, «Сто лет одиночества» он так и не осилил —.

— Не поверишь — Пако извинялся — вот пару абзацев прочту — и назад откатываюсь. Перечитываю и перечитываю. На ровном месте. Не могу сосредоточиться.

Однажды, глубокой ночью, уверенный, что я сплю, Пако рыдал, как рыдают люди потерявшие близких, рыдал накрывшись одеялом с головой и стараясь не особо шуметь. Но выходило это у него плохо. Короткие промежутки тишины и вдруг хлюпающий звук, будто Пако ловит ртом воздух вырвавшись из-под воды. Иной раз он судорожно произносил: «Мадонна, мадонна!» а потом вдруг просто и по-русски, без акцента: «Мама, мама!»

Вот это его «мама» — без тени акцента — меня совершенно доконала. Я тоже натянул одеяло на голову.

Через два дня — в пятницу, когда дёргали на Аэрео-Мехикан — выкрикнули и его фамилию. Пако молча скатал матрас, покидал свои пожитки в сетку для грязного белья — с ней этапируются все американские зыка, пожал мне руку и встал в строй.

Сто лет одиночества и пачку овсяного печенья он положил рядом с моей подушкой и пожал плечами.

Встал в строй с остальными мексами. У них были каменные лица ацтеков. Никто уже не рыдал и не заламывал руки. Они стояли у двери с матрасами и ждали конвой. Они возвращались домой. Кто-то из них прошел пограничный мост с чужим разрешением на приграничные работы, кто-то перемахнул через забор и прошел через ад аризонской пустыни с пластиковой бутылочкой воды, кто-то не успел еще отработать деньги, чтобы рассчитаться с проводником-койотом, связанным невидимыми нитями с всесильным картелем.

С того самого дня я перестал величать их «мексами». Старался запомнить имена и сделать — каждому хоть какое-то добро, пока терпеливо, без лишних слов они ждут здесь свой рейс. И прощал им, если не могли одолеть Маркеса. Ну его — в жопу, Маркеса — ни Пастернаком единым, как говорится.

Может метла у этих людей не так хорошо подвязана, как у меня — но это совсем не значит, что они хуже. Гордость от того что читал «последнего букера» — совершенно не обоснована. Не факт что это делает нас лучше. Чтение Маркеса не может быть использовано как показатель вашей эксклюзивности. Это из той же оперы, что и гордость испытываемая при вождении БМВ. Форма интеллектуального мещанства.

Долготерпение потомков майя напомнило повесть Зазубрина «Щепка» — о красном терроре и расстрельных командах тогдашней ЧК. Люди в камере знают что их ждёт, но до последнего продолжают жить. Каждое утро приходит кожаный человек и зачитывает фамилии на расстрел. Так было нужно — чтобы сделать общество и страну счастливее. Так нужно и сейчас — чтобы снова сделать Америку великой.

Люди встают, прощаются и уходят. Нужно обязательно вставать и жать им всем руку — это важно, понимаете? Важно!

Теперь шконка слева от меня пустовала — ушел Серега. И справа никого не было — ушел Пако.

Я уже прожил положенные девять жизней и хорошо знаю — после чистилища Мейфлауэра начнется новая, следующая жизнь. Может быть меня вышлют. Может быть — отпустят домой с аусвайсом недогражданина. Все одно это будет иная, новая жизнь, жизнь в которой моё отношение к Соединенным Штатам уже никогда не будет прежним.

А через три дня отдельным этапом забирали и Дебошира. Он ждал ответа апелляционного суда почти восемнадцать месяцев и сейчас был рад — куда угодно, лишь бы из этого трюма.

Бернард, Анмар и я пили кофе, когда он подошел прощаться:

— Я в США почти два года прожил — но ничего кроме тюрьмы в Аризоне и здесь — не видел. Какая хоть она, Америка? Вы же пожили там вдосталь.

— Проживешь тут всю жизнь и все равно будешь для них ниггер-эмигрант. А дома в Гане хоть министром сможешь стать — ты шустрый.

Бернард ласково двинул Башира в плечо.

— Ты видел в новостях, как автомобили тут иной раз въезжают в дома и пропарывают их насквозь? Всё — тут фейковое, как и новости. Ненастоящие дома, ненастоящие улыбчивые люди с мертвыми от транквилизаторов глазами.

Я добросил свои пять копеек.

— Не страна, а голливудская декорация — везде обман, все для шоу. Толстые, сытые и деприссованые — думают если купят в этом году скоростной катер — американская мечта состоялась. От жизни тут хочется съебаться в горы и жить тихим индивидуализмом, вне общества сурикатов где все тянут лямочку в строевом забеге по чужому минному полю, чтобы быстрее использовать просроченные мины и апгрейднуться на новые, последней модели.

Анмарка стал развивать тему:

— Охота тебе быть одним из безликих толстяков впаянных в матрицу страны где деньги являются единственной верой и идеологией? Оставаться стоит только в одном случае — чтобы взорвать сытых ублюдков изнутри.

Джон Кошка вздрогнул и глянул на Анмара как Швондер: «Говори, говори, баламут. Товарищам из ГубЧК все-е-е про тебя известно».

К стихийному митингу примкнул сомалиец Майк:

— Милые добрые люди. Всем хотят помочь. Поэтому мочат с дронов джойстиками от XBOX исключительно из чувства гуманизма. Вы заметили как легко внушить зрителям местного восьмого канала, которых только и интересует, что погода, трафик и очередная погоня шерифа за фермером на пикапе, ищущим место зарыть задушенную из-за банкротства жену. Как легко уверить эти формы жизни, что они самые лучшие в мире и только им дано решать судьбы человечества.

Майки разогрелся до нужного уровня, повернул голову вверх к потолочному микрофону и заорал:

— Фак Трамп!

— Фак Трамп — согласились мы — несколько тише.

— Фаааак Америка — заорал сомалиец еще громче.

— Фак Америка! Фак Пилигримз! Фак Конститюшн! — подхватило сразу несколько голосов.

Уязвленный Джон Кошка побагровел и зашипел:

— Не любите Америку — убирайтесь!

Он накрыл голову подушкой, чтобы не слышать нас. Сумма международной негативной энергии предназначенная Трампу и капитализму — досталась целиком ему — Кошке. Три дня после стихийного митинга дебоширов его мучал флюс.

Кошка всем жаловался как большой ребёнок. Отчего-то его не принимает доктор, хотя он, гражданин США Джон Кошка, имеет право. Жрал тайленол — как и все на борту.

— Не нравится в тюрьме, нехер садиться, гринго — сказал ему сомалиец.

На четвертый день щека осужденного Лопаро так раздулась, что его сытое лицо утратило обычную овальную форму. Теперь рожа Кошки напоминала набросок неизвестной картины Сальвадора Дали. Даже вертухаи заметили страшную мутацию и забрали Джона в горбольницу — предварительно заковав в кандалы.

Мне вдруг отчетливо стало ясно, что Джон вовсе не Кошка, а Рыба. Одна из тех тварей, что до безобразия меняют форму, когда им угрожает опасность.

Джон Рыба узнал, что завтра этапом Аэрео Мехикан на тюрьму заедет сам Дон Хуан эль Монтеррей, человек картеля, поразительно похожий на кактус Сан Педро — как внешне, так и по характеру.

Перед тем как замочить очередную жертву Хуан повторяет «It takes Juan to know one» (Ит тейкс Уан ту ноу уан) После этой сигнальной фразы эль Монтеррей выплёвывает на ладонь тонкое, острое как мачете лезвие для бритья и валит жертву.

Вот Джон Кошка закатывает глаза в агонии, а кровь бьет из коцаного сонника ленивым фонтанчиком, Хуан, обняв его за плечи, нежно шепчет в ухо:

«Алоху Акбар, мазафака, Эстрелла дель Мар просила передавать привет»

Глава 11

Ни одно из знаковых событий истории Мейфлауэра не беспокоит Ису. Вся его суть занята поиском решения. Нужно ли платить пять тысяч за иллюзию свободы?

— Ты почему не хочешь плятит?

— Денег нет, Иса.

— Вирешь! Как такой может бить?

— Может-может, поверь мне.

— Пастой, у тебя сичёт банковський есть?

— Счет у меня есть.

— Ну вот!

— Счет есть, денег — нет.

— Такь не бывает.

— Бывает, Иса, еще как бывает— иВирёшь ты псё, русс. Псё время вирёшь.

Иса отлепился от мой шконки и двинул в туалет.

Отсек с душевыми и туалетными кабинками находился в дальнем конце барака. Там никогда не выключали свет. По ночам — когда в бараке светились только знаки с издевательскими вывесками «Выход» — из отсека гигиены исходило сияние. Я называл его «вечное сияние чистого разума» вспоминая Александра Поупа:.

How happy is the blameless vestal’s lot.

The world forgetting, by the world forgot.

Eternal sunshine of the spotless mind.

Each pray’r accepted, and each wish resign’d.

У гаитянца и человека из экзотической Африканской страны с одесским названием «Бенин» была светская привычка подолгу срать, будто они проглотили по фрагменту якорной цепи. Они просиживали так часами — в соседних друг от друга кабинках и дискутировали о чём-то, наверное неземном, на нежном языке Мопассана и Золя. От этих французских диалогов засанный туалет казался мне вечерним Монмартром.

«Расщебетались, членососы» — шипел вечно недовольный Джон Кошка. Он тоже просиживал в туалете ночи напролёт — читал. Если можно назвать чтением многочасовое судорожное перелистывание очередного Джека Ричера, Пинкертона или Тома Клэнси — корма от литературы, что продается в волмарте прямо у касс.

Тут же в туалете был и наш красный уголок — туда кто-то регулярно вывешивал портреты Трампа — из ежедневных газет с незатейливым коментом типа «фак ю» или «фак ми». Упорство с каким портреты обновлялись напоминало деятельность партгрупоргов времен заката СССР.

Иранец Мо умывается и злобно обращаясь в первую очередь к одному из Трамповых избирателей — Джону Кошке на толчке говорит:

— Что же он делает, демон? Как так можно? Обама был лаурет нобелевской премии мира, столько сделал для глобализации, альтернативных источников энергии, а этот что творит?

Ему отвечает поляк Доминик. Поляка пригнали пару дней как. Дома в Чикаго остались дети и страдающая вялотекущей шизофренией жена.

— А что он делает? Негодяю 70 лет. Дядюшки от нефтянки, мутанты автопрома, страхования, и конечно же, фармацевтики заплатили ему за билетик. Сейчас подтянут законы, да так рванут баблеца со всего мира, что ледники растают, а вулканы льдом покроются. Что он делает? А что он всю жизнь делал, то и делает — деньги.

Я это всё слышу каждый день и потому не участвую — скучно.

От скуки и из научного интереса я лично работаю над экспериментом по промыванию мозгов. Если работают компьютерные вирусы в виде строчек кода, значит должны работать и вербальные. Моей фразой-вирусом станет:

«Рака-така-тум-тум, чака-чака — бум-бум» Отдавая должное, если использовать терминологию АЙС — моему порту отгрузки, я подшиваю к фразе-вирусу саундтрек от Андижанской польки — мелодия должна легко запоминаться подопытными.

Теперь необходимо до максимума взвинтить повторяемость — по принципу раскрутки синглов на ФМ-радио- покрутят песенку 60 раз в сутки, и глядишь, через недельку-другую — народный хит. Это способ бесконтактной прошивки. Теперь я твержу фразу вслух — день и ночь: «Штака-така-тум-тум, чака-чака — бум-бум». Пусть думают, что у меня рвануло центр управления полётом. Плевать. Чистота эксперимента важнее.

Особенно хорошо им на подкорку записывать с утреца — как глазенки разлепят. И тут я им разов тридцать чака чака. Или днём — как начнет кто, вроде Исы зайобывать вопросами и душевной простотой, их тем же брандмауэром — «Рака-така-тум-тум, чака-чака — бум-бум».

Недавно я добровольно взял на себя уборку туалета. Наложил епитимью. В бараке много просителей политубежища, люди в зелёную полоску. Многие из них в США еще не бывали — не считая тюрем, поэтому, наверное ссут мимо унитазов или забывают смыть, как дома на побережье моржовой кости.

Я обнаружил сток в полу уборной и теперь добавил в ежедневную рутину еще один экзорцист. С четырех до пяти я набираю сотню ведер воды и ебашу водой о стены, унитазы и пол. Бесконтактный клин — как в коровнике или слоновнике. Интересное наблюдение — даже эта низменная форма деятельности наполняет гордостью мою подлую натуру. Где-то внутри вериться, что я теперь лучше других потому как туалеты чищу.

Но главное ни это. Главное — можно во всю глотку горланить: «Рака-така-тум-тум, чака-чака — бум-бум» — пока убираешь и плюхаешь водой. Иногда телевизор перекрикиваю. Целый час — каждый день.

Дня через три — заработало. Один, другой, третий — начинают подхватывать. Сначала — люди Востока: непалец, пакистанец, иракцы. Потом глядь — и литовец с украинцем, пошло дело. Скоро они сами начнут инициировать исполняемый код — без моего дальнейшего вмешательства. Моя задача сейчас поддержать инфекционную вспышку, раздуть всё дело в эпидемию.

По вечерам перед сном мечтаю о собственном шоу наподобие бродвейского мюзикла — проснулся утром, забрался на шконарь с ногами и запустил чаку-чаку. Волны пошли во все стороны и вскоре уже весь барак синхронно покачивается поверх шконарей и скандирует: «ракатака тум тум», движения отточены как у деревянных солдат Урфина Джюса.

«Вполне возможно, что центр управления массами существует, милостивые государи» — возбужденно пишу в дневнике. «Если поменять мантру с чаки-чаки на директ тиви — бэд, тайм ворнер — гуд» или «Фак Трамп, фак трамп» можно попробовать и поднять бунт против инопланетян. При прочих равных условиях, возможно сработает.

Пока я занят фундаментальными исследованиями, депортации и гаражное правосудие прогрессируют, как бубонная чума. Слово «суд» по-английски court — то же слово, что и монарший двор. Водят на суд шерифы и ощущение будто нас судят наглые сытые лорды, как разбойника из Шервудского леса. Но быть Робин Гудом мне уже не охота. Мне гораздо ближе батька Махно.

Нельзя всё мазать одной краской. Справедливости ради стоит заметить — Макса, человека с аусвайсом и американской ментальностью — он же вырос тут — скоро отпустят. Он приглянулся судье Браун. Максу дали августеший «кэнсел ав римувал» — это вроде помилования. Ежегодная квота таких помиловок на всю страну — четыре тысячи. Негодяи не учитывают, что сейчас Айс метет людей в шесть раз больше.

Маму Максима крутят в уголовной тюрьме. Она взяла на себя все набеги и налёты. Как отбудет — наверняка снова загонят сюда — в иммиграционную.

Немцу Майку тоже дали кэнсел. Он такой же пендос, как и Макс — вырос здесь, просто не повезло родиться в ГДР. Он по-немецки только «Хайль Гитлер» понимает. Таких людей как он и Макс вообще сюда загонять не следовало. А теперь вот на них уже два кэнсела извели. Мне точно не хватит.

Помог Максу заполнить длиннющую форму. Обещал же маме присмотреть. Гоняю его на заседания наркоманов-онанистов, заставляю читать брошюрки о вреде наркотиков, рассказываю о пережитых ужасах.

Все, впрочем впустую — его больше тянет к Джону Кошке. Недавно подслушал как они вдвоем ржут над моим акцентом. Дебилы. Кто бы стал смеяться над моими стендапами если бы не рязанский акцент.

Махнул на него рукой. Хочет торчать дальше — в конце концов это его личное дело. Ему только девятнадцать. Пока сам не решит, что пора — ни какая сила не спасет. Беда в том, что гавно нынче синтетическое, не то что в наши дни. Соскочить можно и не успеть, превратившись по пути в трупа.

По освобождению Максу не куда пойти — мама сидит, дом отобрали за неуплату. Он обрабатывает по телефону девчонку, с которой познакомился в центре реабилитации наркотов. Хорошее место, чтобы обзавестись телефонами драг дилеров, если хотите моё мнение. Их основная забота — получить дотацию государства в соответствии с количеством «голов». Вот и вся реабилитация. Чем больше наркоманов тем крепче уверенность в завтрашнем дне.

Долго ли они с Максом протянут на воле тверезыми? В штате где героин станет таким же большим сегментом экономики, как в Афганистане?

Иракца Али так и не забрали в Супермакс. Отсиделся в больничке — у него из-за пластины в башке часто и нешуточно давление скачет.

— Когда они меня отпустят, рюс? Ну сколько же можно?

У меня не хватает наглости экранировать его запросы чака-чакой.

— Я так думаю, Алишка, еще через пару недель — в моем голосе звучит самоуверенность Бешеного Пса Мэтиса — вот возьмут наши Мосул и всех иракцев выпустят.

— А кто сейчас «наши»? — Али смотрит на меня как пудель Артемон.

— Я б так жил, как знал, кто теперь наши, Али.

Как в воду глядел — через несколько дней, после телефонного разговора с женой Али счастливый:

— Спасиба, Раша тудэй — бараккят ты мне принёс. Удачу! Отпускать начали иракцев по-тихоньку.

Жму ему руку — уверенный, как пророк на полставки. Али счастливый, как ребёнок. Вечером его задремавший сосед — китаец-мандарин, испускает ветры мелодичной китайской жопой. Али — вот что значит исключительный музыкальный слух — в точности копирует звук несколько раз подряд к безграничному счастью всего Мейфлауэра. Много ли надо человеку? Искусство, музыка, вечное сияние чистого разума.

Потом, правда, оказалось выпускают только иракцев-христиан.

— Ну и ты им скажи нашел Христа в федеральной тюрьме. Умер и родился занова.

Али снова мрачный как свинцовый дирижабль.

— Хер им.

Близится четвертое июля. Это значит пошел второй месяц после того как нам обещали — вечером будете дома. Дома только пицерийщик Бонасье — ждет суда под залогом в пять штук. Раджа и Иса — тут же со мной. Каждый год четвертого — последние десять лет мы с женой и сыном едим в Кедровку — Луна-парк Седар-Пойнт. Соседи по улице выставляют палету фейерверков и вдаряют в небо парой сотен залпов. К утру пятого вся улица засыпана окурками ракет, как октябрьским листопадом.

Иса не знает что празднуют четвертого июля. Но он хорошо знает дату.

— Миного лёх можна банбить Убер — четвертый юль. Полтора штукя поднять — можна один ночь. Псе — добрый, псе-бухой, чаевой — дообрый. Баба тожь бухой, в машина — рыгаеть. Коптичькя расстёгнут будет — сиськи. Нильзя баба рукой трогать. Гугль жалуется — потом изнасил. Турма.

Такое вот резюме по поводу день рожденья США у Исы. Убер и Гугл представляются Исе олимпийскими богами — строгими, но справедливыми. Боги живут в его смартфоне и оберегают Ису. Боги убера и гугла, ангелы эпла и майкрософта — цивилизация приложений захватывающая планету, действительно добра к Исе.

Он прошел ровно столько же гаражных заседаний, сколько и я, но ему уже выдали форму на кэнсилейшн. Я точно пролечу в эту рулетку. Странно только одно — судья Браун выдала ему и форму на политубежище. Обычно дают одно из двух. Пытаюсь разгадать ее маневр. И не только я — спорим об этом всем бараком. У Исы завидная способность поднимать общественность на решение его шкурных вопросов.

Меня хватает только кое-как заполнить ему кансел — приступы зубной боли от иммиграционных форм я испытываю невыносимые. Хочется рвать их, топтать ногами и биться головой о стену от безумства их агрессивной тупости. Но это не главная проблема. Тут другое — чем дольше я раскачиваюсь в трюме Мейфлауэра тем меньше мне хочется бороться за сомнительный статус американского полугражданина. Боюсь выдам себя на суде — под присягой и на протокол.

Форму Исы на политубежище отказываюсь заполнять на отрез. Ответственность велика. Будущее Исы на кону. В форме на политику огромные пробелы — туда нужно сочинять историю притеснений Исы полпотовцами или красными кхмерами — не помню без гугла какие там у них мерзавцы орудуют.

Иса нанимает на это дело ушлого Максимку, кто бы мог подумать, что у парня разовьются навыки солиситора.

С нами на флауэре плывёт замечательная форма жизни — таиландец Ту Трэй Тэ. Имя звучит как название студии Никиты Сергеича Михалкова. Джон Кошка любит повторять всуе это имя. «Трэй» — по английски это поднос. Жратву в тюрьме подают именно на подносах с вдавленными вних кратерами разных размеров — вместо тарелок. Поэтом слово трэй в тюрьме наполнено религиозным смыслом. «Эй, эй! Разбудите Трэя — пока он свой поднос не проебал» — Кошка повторяет этот перл по три раза в день и сам же ржет над ним.

Ту Трэй Тэ — буддист и ему все похуй. А еще у него нарколепсия. Хотел было сказать — страдает нарколепсией, но ведь в тюрьме-то это как раз благо. Кошка и это ему простить не может:

— Вот существо — бессовестно спит днём и ночью! Как ты сказал эта болезнь называется — кататония?

— Нарколепсия — человек оказавшись в стрессовой ситуации просто засыпает на ходу и спит гораздо дольше положенного.

Ту Трэй Тэ очень плохо говорит по-английски. Аусвайс у него есть — понятное дело.

Как-то раз Три Тэ отправился на пикничок за город — с друзьями-бирманцами. А тут пикнички где попало устраивать нельзя — только в специально отведенных местах. Если же отдыхать методом тыка — можно очутиться в чьих-то частных владениях и схлопотать за это пулю.

По доброй бирманской традиции за первые полчаса культурного отдыха все упиваются в полужидкое состояние. И тут как в одном из рассказов о бароне Мюнхаузене — на них из рощицы выходит благородный красавец-олень.

Ту Трэй Тэ, недавно, воспользовавшись второй поправкой к конституции США приобрел в спорттоварах ладный дробовичок от Ремингтона. ИТАК Господин барон вскакивает на лошадь — вернее за руль своей Тойота Сквирта и скачет во весь опор за кара-мультуком. По дороге обратно, почти на самом подлёте к месту преступления, Трэя принимает местный шериф, оказывая этим небывалую услугу и самому оленю и его близким.

Допросив Ту на пальцах, шериф подъезжает с ним к месту пикника — как раз вовремя. Там фермер — суровый секач из Западной Вирджинии и два его старших сына вооруженных полуавтоматическим скорострельным оружием уже вяжут и кладут рылом в грязь «распоясывавшихся гуков».

Теперь Ту Трэй Тэ грузится за всю вечеринку. Ему вменяют — вождение в полужидком, незаконное обращение с оружием — дробовик был на пассажирском сидении, снятый с предохранителя, а следовало везти в багажнике, с извлеченными патронами, и конечно же — проникновение на территорию частной собственности.

Сохраняющие инкогнито благодарные участники провалившегося пикника скидываются Трэю на адвоката. Сейчас в трампово средневековье достаточно вождения под мухой, чтобы вылететь из страны. Электорату это по-душе. Не понимают, что в истории нет ничего нового. Сначала НКВД переловит всех эсеров, потом трацкистов, а позже, когда питон подрастет и нагуляет аппетит — и всех остальных. Депортировать не депортируют — а вот джипиэс на лапку обязательно привяжут — чтобы платил.

Адвокат у Три Тэ как БМВ среди эмигрантских лоеров — мадам Вонг. Пикник уже стоит друзьям Трэя пятнаху, а суд еще идет. Мадам Вонг только разминается. Ей надо платить и за чудовищный офис в даунтауне и за агрессивную рекламу. У власти республиканцы — это время когда богатые становятся намного богаче.

Трэй спит в тюрьме как бэйби. Максимка берет его делюгу — маникюрно, как нейрохирургия выполненный помощниками Вонг кейс, и старательно копирует лицензионный продукт для бедового Исы. За пачку печенья.

Все что нужно это поменять имя, год рожденья и другие исходники, хотя даже в этих данных Иса умудряется путаться. Именно такие граждане и нужны Америке — бессловесные, платящие налоги приложения к Уберу от айфона.

От всей пустопорожней кармической деятельности — заполнения форм, диалогов с сонным Тэ, Исой, Али и гребанным Джоном Кошкой — у меня одно спасенье — библиотека тюрьмы. Сорок пять минут счастья в сутки. Заряжает на целый день.

Все идут на баскетбольную площадку, я сворачиваю в библиотеку и остаюсь один. Не передать словами какая это роскошь в тюрьме — побыть одному. На чертовом Мейфлауэре можно спрятаться в кабинку туалета, но сидеть там полночи с книжкой — как Кошка, я не могу.

Моя детская и библиотека отца были в нашем доме одной и той же комнатой. Думаю, именно поэтому в моих близких отношениях с книгами есть что-то фрейдистское. Читатель я ленивый и медленный, но сам поход в библиотеку или книжный сродни паломничеству в Мекку.

Баскетбольная команда нашего Кливленда уже два года выходит в финал НБА. Но разве можно сравнить это и книги? Ради книг и одиночества я жертвую сорока минутами свежего воздуха в день. Это не есть хорошо, но душевный баланс важнее.

Я знаю в бараке всех, кто читает книги. Я знаю какие именно книги предпочитает каждый читающий. По этим данным мне кажется я читаю их самих. Книг набираю на всех и лентяи ждут меня, как ждут вождя племени, забившего мамонта для барбекю.

В библиотеке пол из фальшивого паркета. Потолок высокий, как в домах сталинского времени. Под самым потолком ряд больших окон. Окна так высоко, что на них даже решеток нет — все равно не добраться. В солнечный день через них золотом льёт солнце, оставляя прямоугольники и ромбы на жёлтом паркете. Если прижаться к задней стене библиотеки и привстать на цыпочки в окнах можно разглядеть большой и ленивый американский флаг.

Я мечтаю, чтобы мне в библиотеке поставили кровать и я сидел бы тут совершенно один, как граф Монте-Кристо или доктор Ганнибал Лектор.

Еще в библиотеке я встречаюсь с таинственной незнакомкой. Здесь несколько женских бараков, но все расписания и процедуры выстроены так, чтобы мы с девчонками не пересекались ни в коем случае.

В библиотеке работает портал. Девчонки приходят сюда — только в другое время. И книги они берут те же, если не считать развалов женских сердечных романов, которые я из снобизма даже не беру в руки.

Незнакомка моя обитает на вещицах типа «Корабельных новостей» Энни Пру, «Пигмалиона» Шоу и «Жизни Пи» Яна Мартеля.

Девушка нежна и эмоциональна. Она пишет заметки на полях прямо по ходу чтения. Я радуюсь каждой ее заметке, смайлику или робкому рисунку на форзаце.

Кто же она? Ну, понятное дело — американка. Здесь ли она или надписям пара лет — как и тем, что на стенах баскетбольной площадки. Хотя там как правило «фак ю» или «фак ниггаз». А здесь цветочки, кружево, солнце. За что держат в тюрьме такое тургеневское кисейное создание?

Сижу всего два месяца, а уже прихожу в волнение от девичьих рисунков и округлого, как бедра почерка. Похоже — не только я. Американцы — из уголовных отсеков — пытаются завязать с ней чат. Каждый — в меру испорченности.

Кто-то дает спецификации по размерам и обхвату фуя. Кто-то цитирует поэтов. Кто-то даёт номер мобилы и указывает время созвона. Если на одну и ту же мобилу позвонить одновременно с мужского и женского бараков — владелец мобилы может устроить звонок-конференцию, как цифровой амур.

Иногда я тоже порываюсь ей написать. Но дальше планов дело пока не идёт. Мне уже не шестнадцать и лапать хрустальные замки заурядной физиологией уже совсем не тянет. Любоваться можно и так, правда?

Сегодня в библиотеку со мной прорвался юный Санджайка Бисва. Я не то чтобы расстроен вторжением в мое сакральное библиотечное пространство, больше удивлен — Непал обычно не читает книг ни на одном языке мира.

Наверное приперся на турник — который торчит тут же в углу библиотеки и похож на железную виселицу времен кроважадных пилигримов. Непал действительно подтянулся разок-другой, обнаружив смуглый пупок под задравшейся полосатой распошонкой.

Потом вдруг развалился прямо на полу библиотеки в пятне солнечного света из потолочного окна. Солярий себе устроил — как сытый, упитанный кот. Детская непосредственность.

Я сделал еще пару кругов по библиотеке — в тюрьме вы всё время ходите кругами, да и улегся в соседнее от Бисвы солнечное пятно из другого окна. Солнце и правда недурно прогревало. Просто здорово! От живого тепла хотелось мурлыкать и жмуриться.

Солнце находилось в непрерывном движении — пятно нежно поднималось с ног на грудь, потом на голову, а потом приходилось отползать по полу вслед живому зайчику. Похоже на игру. Солнце у нас над головой. Солнце, а не только мертвый черный глаз камеры наблюдения. Я закрыл глаза, чтобы забыть о камере. Сквозь веки солнце было розовым.

— А хорошо-то как, Непал! Загорим сейчас непадеццки, как Дональтрам в фамильном склепе.

Санджайка приподнял голову на локте и поспешил согласиться:

— Та! Карош! Сонце — карош! Погода там — каррош. Та!

— Карош — закивал я — Просто чудо как карош, чего уж там!

— Ноу ворк — карош. Турма — карош! Ноу проблем.

— Но щит — не стал спорить я — Турма супер карош. Ноу проблем — турма.

Глава 12

Проснулся до подъёма и таращусь в потолок. Мейфлауэр несет потери — вчера забрали Майка-сомалийца и Мандарина — китайца. Мандарин провел в тюрьме чуть больше года, ожидая пока его челобитная пройдет все уровни кафкианских канцелярий. Разъелся и прокачался в тюрьме как Боло Янг. Вчера забрали. Сам дурак — не надо было сдаваться на их милость и пытаться все сделать по-закону. Русские не сдаются.

Я всегда отдавал себе отчет, что это их закон, а не мой — вот и продержался дольше четырнадцати лет. Мандарин выдержит — он взял координаты у Анмарки Кумосани и теперь попробует на прочность канцелярский замок Саудовской Аравии.

Майку — хуже. Всего в нем сомалийского разве что фамилия — Хасан. Он с пяти лет рос в Сиэтле, штат Вашингтон. Был у нас проездом по беловоротничковой движухе. Попал — отгремел девяносто дней — перекинули в трюм Флауэра. У него тоже есть своя речевка-вирус — как у меня. Только у него злободневней — «фак Трамп» и «фак Огайо».

Глядя на Майки-Майка, я вспоминаю фильм «Черный ястреб» — где все действие происходит в столице Сомали — Могадишо. В конце фильма морпехи США получили козырных ****юлей и свинтили оттуда. Каково будет приземлиться в Магадишо — Майку, жителю Сиэтла, одного из самых нежных и либеральных городов США? Из-за Сиэтла и Портленда Бог до сих пор терпит республиканский Содом и Гоморру и не обрушил свой гнев на грешную страну.

Санджайка Бисва тоже проиграл судилище. Не помогла могучая челобитная, что Бисве в Непале грозит нешуточная опасность, сродни той что грозила в ЮАР Нельсону Манделе. Не вопрос — Бисву депортируют в соседний с Непалом Бутан. Эти названия звучат как названия спутников Юпитера.

«Этан-Метан-Пропан-Бутан» — это все что я смог сказать Санджайке в знак поддержки.

Те из нас кто распределился под молоток судьи Браун уже знаем — она даже помочь пытается. Женщина-демократ, явно голосовавшая за Клинтон. Помочь напрямую не может, но старается дать шанс.

Помочь напрямую это против правил, в которые судья свято верит. Она повторяет то, что по ее мнению следует сделать — по нескольку раз повторяет, надеясь, что до мигрантских мозгов дойдет ее мессидж.

Вчера мы впятером — иранец Мо, Бернард, Анмар, я и каким-то образом примазавшийся к высокой конференции Иса — пытались выжать из Бисвы протокол последнего заседания НКВД-шной тройки в гараже.

— Судья Браун спрашивал «есть лёер, у тебя есть лёер? Аппеляция писать лёер есть?» Как попугая повторял.

— Бинго — провозгласил Бернард и оглядел наш консилиум в поисках поддержки.

— Бинго — соглашаемся мы — Найми лоера, Санджая, тебе тут минимум полгода еще киснуть.

Мне судья Браун тоже сигналит — «Заплати пятерку и выходи. Пока погуляешь».

Меня этот мессидж раздражает — пятерки нет, дома полусвобода и отсутствие работы. Еще и на суд их ходить каждые две недели. Не. Лето пересижу, а там может и аусвайс выдадут. Нервы уже не те под судом сидеть.

Бежать из под залога? Давно бы сбежал без суда — в синие штаты, где против Трампа голосовали. Нормальные светлые люди. На выборы пошли больше марихуану легализовать, чем выбирать оператора страны. Моя Америка. Но семья, дети, школы и детсады, дом. Грузить родных на долг в пять штук, чтобы выйти и орать на них по пустякам?

Буду сидеть. По сравнению со свежевымороженными жаверами Мейфлауэра — я вообще вор в законе. Япончик, Тайванчик, ***нчик — как угодно. Из тех кому трудности федеральной тюрьмы США кажутся смешными. Тут охрана с меня пылинки сдувает — за двести баксов день. Экая важная птица. Опять же кондиционер ебашит, сплю под двумя одеялами — а жена у меня теплолюбивая, не дает летом дома сильно гонять — вот и экономия.

Читаю по три книги сразу — переключая их как каналы ТВ. Довожу чистоту дальняка Мейфлауэра до уровня хирургической операционной пироговского центра. Пусть кто скажет, что вору западло лить воду из ведра на стены отхожего места. Вору не гоже ссать в вонючем туалете.

Вечером — час телевидения, когда играют хорошее кино. Знакомые лица известных актеров в тюрьме почти интимны, как встреча с родней.

Как Повествователь в «Бойцовском Клубе», я записан на все группы и кружки. Анонимные алкоголики, Наркоманы-онанисты, анонимные диабетики, Паразиты мозга. Нет здесь только Клуба страдающих раком яичек. Так что Марлу Сингер, я пока не повстречал — девчоночьи собрания отдельно.

Я уверен, что в женском иммиграционном бараке есть русская или украинка — по движению книг в библиотеке вычислил. Когда долго живешь за границей — книги с кириллицей бросаются в глаза как древнегреческая Септуагинта.

К слову сказать — все заседания «анонимных» клубов, церкви и «классов выживаемости» в тюрьме ни фига ни анонимны. В начале каждого собрания заставляют внести имя и фамилию в шерифский свиток. Зверо-ящеры любят создавать психологические профили, чтоб им легче было меня читать. Хер им. Я набил на этом руку объйобывая тесты саентологов в прошлом году. Настоящую фамилию пишу только в списках спасённых — участников церкви. А вот на собраниях алкашей, наркош и прочих адептов двенадцати ступенчатой передачи — шоу которых пропустить просто грех — я пишу разную гадость вроде Rusty Knob Turner или Hairy S. Hole.

Все пришельцы-лидеры групп хотят меня спасти. Будто понимают — каково ждать очередного заседания чекисткой тройки. В одночасье потерять детей, жену, дом и любимый стол с ноутбуком. Потерять речку, где одна из фамильных собак учила сына плавать. Теннисный корт, где сын впервые попал по мячу. Секретный лаз в заборе зоопарка, через который пролезал, привязав к груди дочку — специальным рюкзачком — когда не было двадцатки на билет. Америка закроется на десять лет, а то и навсегда. Конец света в масштабах одной семьи.

Так что обычно церковь начинается с того, что это я успокаиваю церковников:

— Да, Бог есть, можете не сомневаться. Именно в тюрьме, в окружении белых шлакоблочных стен и решеток, ты вдруг начинаешь четко, как счетчик Гейгера, регистрировать Его присутсвие.

Пришедшие с мертвыми глазами церковники уходят от меня просветленными.

Разные приходят святоши. Есть парочка — белый очкарик Чад и его громкий негр. Чад хорошо владеет Библией, но совсем не знает правил родной орфографии. Постоянно спрашивает как пишется то или это. Я сперва думал — он шутит. Английскую орфографию — признаться знаю лучше русской. Инглиш зубрил со второго класса, а русский и так родной — чего еще с правилами париться? Теперь, когда мои компы и проги без встроенной русской орфографии — сразу видно какой я неуч.

Негр Чада — очень хитрый экземпляр. Я его читаю. Он отсидел лет тридцать по каталажкам и чтоб не доживать остаток дней в приюте для бездомных, притерся к богатой белой пригородной церкви. Там его все жалеют за то что он негр. Рассказывает нам как за счет Исуса пристроился в жизни. Типа это форма Велфера такая — прими Его и да не опустеет твой холодильник.

Есть еще Микки из общества наркоманов-онанистов — типичный кожаный Харли Дэвидсон с седыми космами и футболкой «Грейпфрут Дед». Явно не один трип на кислом в молодости. Так и жду, что его накроет флэшбэк прямо во время собрания. Отсюда его кислотно-панибратские отношения со Всевышним. Как и у меня, наверное.

На прошлой неделе Микки двинул по молотку пальцем. За такой подвиг каждому американцу положен рецепт на тридцать пилюль с опием. Микки хорошо знает, что если начнет на тридцати остановится вряд ли и сорвется в штопор. Так что пьет ебупрофен и терпит. Из-за этого часто возводит глаза к небесам и грязно материт создателя — не усмотрел за молотком, падла.

По четвергам всегда приходят католики. Из всех пролетариев над гнездом кукушки — католики самые скверные. Ничего своего, все по бумажкам, катехизисам, все без духа, все с мертвыми холодными глазами.

За то католики приносят маленькие лубочные картинки с Иисусом и Матерью Божьей — такие менты не сдирают со стен во время шмона. Набираю всегда целую кипу — для латиносов. Вот где настоящие католики — молятся утром, вечером, перед едой, читают по очереди единственную в бараке ветхую Санту Библию — на испанском. Вот бы к кому священника пригласить — испаноговорящего.

Хрен им. И так не пропадут.

Католики передвигаются парами — мужчина и женщина. Пары две и всем глубоко за шестьдесят. Одна католичка — сестра Ретчет из Гнезда кукушки. Сухая, злая, мстительная и голодная, как сука. Подкрашивает волосы фиолетовыми чернилами. С ней мужик страдающий Паркинсоном и, возможно, раком яичек. Руки у него всегда ходят ходуном.

«Вы не думайте, пожалуйста, что он вас боится, ребята. Просто у него Паркинсон — он с утра такой, правда, Ник?»

Ник — мелкий тремор левой половины туловища всегда рассказывает анекдот. Как правило один и тот же анекдот. Ник уже рассказывал его нам и на прошлой неделе и на позапрошлой. Думаю, он просто не помнит, а не издевается. Людям, которые по ночам плачут под бумажными индийскими одеялами, Ник Паркинсон приходит рассказать анекдот. Исходя из моего неловкого стилистического анализа, анекдот принадлежит к середине прошлого века — этапу раннего творчества Элвиса Пресли.

— И значит эта — умирает старуха и падре ее спрашивает: «А сколько у тебя, милая, было мужей? Четыре. Первый банкир, второй циркач, третий врач, а четвертый — могильщик

one for the money

two for the show

three get ready

And go go go[1]

На этой падрящей рок-н-рольной ноте мы обычно уходим в барак. Элвис, ты суть царь еудейской.

Вторая католическая пара симпатичнее. Даму зовут Сю, ей под семьдесят, но усилия которые она прилагая для консервации былой привлекательности воистину титанические. Лет сорок назад она явно была хоть куда. Когда я впервые поймал себя на этой мысли — пришел в ужас. Вот что тюрьма с людьми делает — то от взгляда на старушенцию активируются фибры малого таза, то на юного непальца заглядываться начнешь, то в всерьез начнешь анализировать грехопадение зыка приласкавшего собаку-поводыря.

Сю приходит с мужем — глыбообразным молчуном опирающимся на клюку. Бордовый, варенораковый, бурачный цвет его кожных покровов выдает серьезные злоупотребления виагрой. Муж злобно осматривает собравшихся зыков, хорошо понимая, что многие отмечают косметические и парикмахерские успехи старушки Сю.

Проповедует матрона недолго. Ее любимая форма богослужения — призыв духов.

— Ребята! — Сю ласково нас оглядывает — Бездушная тюремная администрация — взгляд Сю замирает на лице двадцатилетнего проходимца из Коста-Рики — запрещает нам молиться с наложением рук. А так бы я… Одним словом — я просто буду стоять позади вас и держать руки над вашими светлыми головками! Призовем же духа!

Жопрей де Бурак ревниво косит на Сю очи. Сю начинает молиться, постепенно входя в экстаз. Вот она возвела руки над головой молодого костариканца, вот перенеслась на юного лазутчика из Сальвадора, потом оцепенела над Бисвой. Ее телодвижения походят на танец Черной Вдовы, обволакивающей жертву в липкий саван. Тайна танца открывается мне, когда Сю доходит до меня. Так как злобные тюремщики не позволяют лапать нас руками, хитрюга Сю прижимается к жертве бедрами. Я ощущаю ее лоно, бедра, до сих пор стройные, хотя и побитые молью варикоза, ноги.

Едва уловимый стрим недешевого французкого парфюма довершает дело — меня наполняет совершенно иной дух, а вовсе не тот которого так усердно призывает опустившая веки Сю.

Когда она впервые проделала свой трюк над Люком Полито — гринго-неплательщиком алиментов из уголовного отсека, Полито звонко и задорно пёрнул. Чтобы не заржать мне пришлось сделать над собой усилие. Муж Сю открыл миру такие темные уровни багровости, что я невольно представил, как на него сейчас будут накладывать руки санитары скорой помощи.

Сама Сю явно испытала прилив глубокого удовлетворения — достучалась хотя бы до одного. Полито тоже плохо скрывал удовольствие. После этого я часто встречала Люка Полито на собраниях всех конфессий, анонимных диабетиков, жертв запретов аборта и даже пенсионеров борющихся за аттестат средней школы.

За все старания и пыхтение Сю, я всегда нахожу ей бодрящий стих из Библии — на посошок, стараясь напомнить для чего они вообще-то сюда пришли. Писания — изумительный инструмент для инженеров человеческих душ. И хотя я не совсем инженер, скорее — механик, мне легко удается достучаться до сердечка Сю. Она, конечно же, любит ушами — а тут я могу дать фору и молоденьким мексиканцам и громовержцу Полито.

К моим набегам на клуб страдающих раком яичек я пытался привлечь и других пассажиров Мейфлауэра. Да как растолкуешь первоходам и мореходам, что в камерной системе тюрьмы, движение — из камеры — в камеру, из камеры — в коридор, из коридора — за забор, любое движение — это жизнь.

С первых дней я пробивался в американскую хозбанду, твердо намереваясь тряхнуть стариной. Когда-то я слыл Пабло Эскабаром Ферганской долины. Не дали. С моим малиновым браслетом, куда там! Федеральный преступник. Только что и осталось — обрастать завязками на собраниях клуба — куда нагоняли народец со всех уголков тюрьмы в Шардоне.

Джон Кошка тоже выбирается на собрания церкви. Он явно не новичок в тюрьме. Хотя ходил, похоже, исключительно поизмываться над простодушными проповедниками. Он садился на самый дальний ряд — как двоечник на Камчатку, закидывал в пасть охапку леденцов и испускал плоские шуточки, звучащие на той же волне, что и исторический пук Люка Полито.

Однажды на собрании каких-то залётных баптистов со мной оказался новенький гринго с прической под Иисуса — Тед. Он отпустил пару грибных шуток, сразу расположив мое обмолоченное психоделью сердце. И бинго — в середине молитвы Тед шепнул, что в прачечной работает парнишка с его улицы и к вечеру прострелит табак. «Супер! Если надо — ребята, я возьму на себя распределение в эмигрантском бараке — так сказать выведу дело на мультинациональный уровень.

— А что еще в меню?

— А чего бы тебе хотелось?

Черт! Это было подозрительно круто. Почуяв неладное, я решил испросить чего-нибудь крайне экзотического, трудно доступного даже в свободном мейнстриме на воле.

— А как насчет ДМТ?

— ДМТ? — Тед с уважением пожал мне руку. — От чего же? Можно и ДМТ. Можно и ДМТ. Будет тебе ДМТ — сегодня вечером.

Я представил, что можно будет с Анмаркой и Бернардом пыхнуть вечером деметилтриптамина и, обратившись в духов на время покинуть флауэр.

Потом Тэд возбужденным шепотом стал мне рассказывать, как работал под прикрытием на агентов ОБН, пытаясь купить кучу кокса на ксерокс-деньги, а его остановила дорожная полиция и нашла несколько крошек кокса. Теперь ему надо сообщить о беде агентами его вытащат из тюряги.

Я почуял неладное. Мечты стали растворяться в воздухе как дымок ДМТ. В конце собрания, когда нас выстроили лицом к стене в коридоре на пост-церковный шмон, Теда забрали в интейк. Там держат самоубийц, психов и местную отрицалу.

* * *

Мои путешествия по собраниям и клубам раздражают Ису.

— Ты суд, суд думай, рус! Все барак свой семья говорит — рассказывай. Ты свой семья не рассказывай. Висех тумбичькя — детский фота: дощька, сына. Твой тумбощка фота — Пу Тин. Зачем павесил Пу Тин? Зачем не рассказай свой корт, что сказал джаст Браун?

Что скажешь ему? Что меня еще в институте завербовали в КГБ? Что если грубо считать с момента первой встречи с офицером ведомства уже лет эдак двадцать пять прошло? Четверть века в нелегальной разведке. Работаю, правда, в основном на самого себя — но ведь настоящему профи так и положено. Где Родина, где флаг? Наверное в Беловежской пуще остались зарыты. Привязанности и стержни это вредная роскошь для профи.

Например, еще вчера я любил Америку, за то что ей было на меня насрать. Сейчас Америке вдруг стало совершенно необходимо поиграться со мной и я тоже готов сделать ей больно при первой же возможности — как и большинство на Мейфлауэре.

Может рассказать Исе о батьке Махно для которого вся Родина это его Гуляй-поле? Почему не треплюсь налево-направо о гаражном суде, о том какие Хиросимы переживает мое сердце?

Отвечаю Исе словами советского разведчика Абеля: «А разве это поможет?» Какой смысл бежать по платформе, если поезд уехал еще вчера?

— Смотри, И, видишь Максю — липового украинца с Пармы? Видишь? Он на корпус тебя опережает, так? По судам? Вот и наблюдай его судьбу — то что случиться с ним завтра, с тобой, скорее всего, произойдет послезавтра. Ты, в свою очередь, меня обошел на пару корпусов в этих тараканьих бегах. Значит я могу делать промеры глубин по тебе. И чего дергаться, спрашивается?

Иса подвис на минутку перерабатывая информацию. Его взгляд потеплел.

— Ти мой самый лучший дрюк, рус! — обнял меня своими вьетконговскими клешнями и пошел резать круги.

Защитным свойством души является синдром раздвоения. Люди раздваиваются, когда становится совсем тяжко или опасно. Например, когда катишь тележку с продуктами в обход кассы — то один ворует, другой караулит. Раньше я верил, что это уникально моё качество, но с годами понял, что синдром практически универсален.

Горевание бренного тела это пустяки. Даже если тело теряет всю семью, ему все одно нужно, дышать, жрать, срать и спать. Этим тело и целиться. Мучит горем нас только мозг. Этого товарища просто необходимо загружать тяжелой работой. Впечатлениями, анализом это для него как отжимания от пола. Мои отжимания — клуб страдающих раком яичек.

В длинном ряду посетителей нашего зоопарка — большая часть которых приходит сюда именно как в зоопарк — полюбоваться на полосатеньких в неволе, мне запомнилась Элизабет.

Элизабет декан кафедры иммиграционного права Акронского университета.

Тонкая как иголка в летнем брючном костюме, Лиз похожа на известную фотку Джекки Кеннеди, когда ее перехватил порыв ветра и папарацци. Ни жопы, ни сисек, ничего выдающегося, ничего особенного в лице, кроме легкого удивления. И все же как и у Джеки — почти незаметная, но притягательная магия. Элизабет полукровка — мигрантка из Мексики во втором, а может и в третьем поколении. Наверное, ее предки были нелегалы, а она, встав на их плечи, выучилась и посвятила жизнь благородной защите таких бандитов, как мы с Исой. Элизабет всегда приводит с собой несколько своих студентов-отличников. Это у нее называется «правовая клиника». Как и студенты-медики в анатомическом театре, так и будущее лоеры рассматривают нас, полосатых, как кадавры для препарирования. Задачка для студентов выбрать трупик покраще и попрактиковаться.

Студенты выбирают простейшие кейсы — когда человек пересекает границу и тут же мчит сдаваться властям, свято веря в законность.

Сегодня для опытов выбрали африкана Аруну из Бенина. Он задирает рубаху и в глаза бросается его отъетое в тюрьме брюхо, поросшее поганенькими африканскими волосками. Он поворачивается спиной и демонстрирует шрам, похожий на след от копыта лошади. «Меня пытали» — со скупой слезой в голосе утверждает Аруна.

Удовлетворив аппетит к науке и бросив Аруну на растерзание любимчикам, Элизабет приступает к лекции. Она вещает о наших правах в суде, возможных лазейках и частых подвохах обвинителя. О многом я уже знаю — стиснув зубы заставляю себя провести два часа в неделю в юрбиблиотеке. Новое сегодня это виза Эйч номер такой-то — которую дают если вас отмудохали американские граждане, пока вы находились в США. Виза бесплатная и пожизненная. Интересно — вполне себе такой План Бэ.

Потом Лиз отвечает на вопросы. Адвокаты на воле за такую консультацию дерут сто-двести у. е. Время истекает и меня бесят люди, которые не умеют толком сформулировать вопрос и рассказывают о своей никчемной жизни, обворовывая других. Некоторым даже и вопрос неважен — главное показать себе же какой я умный. Мои вопросы давно сформулированы и я жду своей очереди. Час проходит незаметно и менты подают нам обед прямо в Многоцелевую-1 — основное помещение клуба страдающих раком яичек и паразитами мозга.

Студенты с любопытством изучают казенный харч.

Сегодня госбох послал нам пару стволов сельдерея на котором испытывали разные формы ГМО, подошвообразную пиццу с фрагментами пеперони и маленький треугольный — типа как в советское время паковали молоко — только малюсенький — пакетик сметаны. Сметана содержит микроэлементы внеземного происхождения и светиться в полнолуние.

Толстый студент-негор начинает возмущаться тыкая в мою пиццу коротким жирным пальчиком:

— Господа, господа! Это же свинина! А как быть с правами мусульман? Это просто оскорбительно.

Он еще слишком молод, чтобы знать, что основное мясо в тюрьме это индейка и чикен. Как раз из-за мусульман и прочих драных кошеров. «Когда толстый негритенок вырастет — будет Мартин Лютый Кинг» — подумал я.

Элизабет вдруг обращается ко мне и начинает расспрашивать о моей запрещенной в Узбекистане книге. Хочет скачать.

— К сожалению она пока только на русском. Но я пишу новую — на английском. Мечтаю чтобы и в США запретили.

Летом кондиционеры в тюрьме молотят так будто им приказали хранить здесь трупы. Я ночью мерзну под двумя одеялами. Элизабет сейчас ежится в тонком сером костюмчике. На мне сейчас теплое нижнее белье Сереги — и то не жарко.

Вдруг я замечаю как кожа Элизабет покрывается пупырышками. Только вот была тонкой, как муслин, нежной — и вдруг подернулся гусиной кожей. На глазах. Сейчас она снова похожа на Жаклин Кеннеди или на слегка постаревшую героиню фильма «Спроси у пыли».

От вполне нормальной реакции женской кожи на холод, у меня вдруг наступает неистовая эрекция, будто Элизабет испытала от меня оргазм.

«Боже» — думаю я — «У меня только что встал на декана Акронского государственного университета!»

Иголку в стоге сена не утаить. Элизабет мне лукаво улыбается и говорит, что многое бы отдала за персональный экземпляр моей ненаписанной пока книги

Глава 13

Утро четвертого июля. Просыпаюсь за несколько минут до того как врубят яркий холодный свет и начнет истерить по громкоговорящей связи девочка-Маккена.

Вчера перед ужином откинулся Макс. Тюрьмочка у нас частная, каждая порция на счету. Ни разу не видел, чтобы кому-то дали добавки. Поэтому и нагнать на волю стараются перед едой — на голодный желудок.

Макс со мной прощаться не стал. В последнее время мы почти не общались. Раньше я заваривал кофе раз в день, крепко по русскому чифирному рецепту, чтоб для рывка. Угощал Макса и полчаса за это выносил ему мозг, делясь жизненным опытом. Мне не хватало бесед с сыном.

Макс пил кофе, слушал мой поток и кивал. Я ловил себя на мысли, что наверное уже созрел, чтобы стать учителем. Только не тут — в школе для негров, и не в дорогой московской гимназии. Скорее как Служкин — географ, что глобус пропил. Наверное мы все доходим до уровня, когда вдруг постигаем, что готовы делиться опытом и наставлять подрастающее поколение. Что-то инстинктивное в этом есть. На гравюре Дюрера «Меланхолия» есть три этапа взросления и совершенствования души: от ремесленника, который создает материальные блага, до нищего художника — на втором уровне, который уже презрел материальное и деньги и спешит творить нематериальное, тонкое, и, наконец — выход в бесконечность — превращение в ангела, духа, слияние с Вечностью и Творцом.

* * *

Несколько дней назад подслушал разговор Джона Кошки с Максом. Я позвал его кофе пить и промывать мозги. Макс резался с Кошкой в пику и тихо, с сожалением сказал:

— Пойду! Бесплатный кофе как никак, хоть и с прицепом мозгоебства.

Сказал он это подделывая мой акцент. У всех старых зыков в тюрьме обостряется слух. Он и не думал, что я услышу. А я услышал.

Обидно было, что он это именно Кошке сказал — человеку, которого я презирал открыто и откровенно. С тех пор перестал звать Макса на кофе. Кофе самый дорогой и ценный продукт в тюремном онлайн-магазине.

Кофе, ручки и бумага, карточку — звонить жене это все что я покупаю. Магазин явно цифровой, только вместо мышки и монитора у нас телефон — сперва заходишь прозвоном на сайт, потом по номерам кодов наполняешь набором циферей тележку.

Кофе и бумага — все что мне надо. В отличии от американов, я могу прожить в тюрьме без пирожных «твинкис». А Макс пусть под санкциями сидит и кошкин кофе теперь лакает. Раз такой американистый. Даст ему пендос кофе бесплатно — держи карман шире.

Макс моментально потерял интерес к моим душеспасительным проповедям. У него еще одна беда — телка, что он снял в центре реабилитации наркоманов, отлучила его от возможности бесплатно ей названивать. Это ему — бесплатно, а ей видимо частная тюрьмочка выкатила счет-убийцу. Или она снова подсела на порошки — свою первую любовь. Вариантов не много. Сердце Макса разбито. Ему бы радоваться надо, а он страдает.

Ушел Макс вчера вместе с немцем. Зачем их держали на Мейфлауэре столько? Где-то кто-то кому-то платил по двести колов в сутки за каждого, вот зачем. Чеченцы с их примитивными ямами мало модернизированными со времен Льва Николаевича Толстого просто дети по сравнению с гринго. Отдавая тюрьму — один из столпов государственности в частные руки ты узакониваешь репрессии и рабство.

В прошлом году на четвертое мы с семьей поехали в Кедровку. Там почти диснейленд, а от дома всего пятьдесят миль. Вышла новая модель камеры гоупро и цены на старую упали до смехотворности. Купил сыну устаревшую модель.

Легко быть волшебником пока дети не вросли. Сын чуть не убился, снимая трюки на велосипеде. Пришлось ехать в парк, чтобы был материал для съемок. Дочка еще ни разу в жизни не бывала в Кедровке. Чем старше становишься, тем радостнее делать счастливыми других.

Выдал сыну десятку на карманные расходы, хотел научить, как пользоваться деньгами. Можно подумать — я сам умею. И как последний свин выносил сыну мозг, когда он пытался деньги потратить. Если меня теперь отправят — каким он меня запомнит?

Вот таким мелочным человечишкой и запомнит. Высшие силы доверяют нам детские души на временное хранение. Эти души вовсе не принадлежат нам — это высокое доверие. Нельзя забывать об этом ни на секунду.

— Headcount, gentlemen! Standing! Full uniform! Male and female officers will do a walk through![2]

Маккена заверещала как на чьем-то хую. Я не особый любитель правил, но просчет в тюрьме это сакральный ритуал. Даже во время бунта в советской колонии усиленного режима, похожей на эту игрушечную тюрьму как Марс на Землю, мы и то давали ментам нас пересчитать — дважды в день — не давая повода ввести войска или ОМОН.

А тут некоторым свежепойманным нигерам кажется суперкрутым оставаться в постельке и злить нервную девчонку Маккену. Все равно заставит подняться — просто дольше придется слушать ее визг всем остальным.

Я наблюдаю психологическую битву новичков с Маккеной и мне противны обе стороны конфликта.

«Отрицала тряпичная. Раз уж поперли против течения — жмите до конца, до полика, разве же можно дать ментам испытать чувство победы? Они же всем потом на голову с ногами заберутся».

Теперь торжествующая Маккена не только исполнена чувства глубокого садистского удовлетворения, шалава еще и телевизор не включит, и телефон, и федеральную газетенку Фёлькишер Беобахтер принести забудет. Не видать сегодня Мо и другим новостизависимым развалинам свежих портретов Трампа и Путина. Печалька.

Когда герои робко попросили включить ящик — уже после завтрака, Маккена сказала: «Только после уборки, джентльмены» Типа — хер вам, полосатенькие.

Уборка в бараке по рядам. Каждый ряд шконок отмечен буквами латинского алфавита A-В-C-D-E-F. Сегодня на очереди ряд А — первый у стенки, где электророзетки. Там в основном гринго томятся: Джон Кошка, Рэнди Спрингер, Брайан и Стив. Из грязных эмигрантишек только иранец Мо Кошнаби. Мо в полной жопе — недавно из его ряда поближе к Исе переехал тайландец Ту Трэй Тэ, и из людей он остался один. Свиньям-гринго убираться не подобает — зачем тогда нам столько мигрантов?

Я пару раз помогал Кошнаби убираться — за 35 лет в штатиках, он позабыл, что швабра главный инструмент натурализации эмигрантов в мериканской Швамбрании.

Обычно Мо отдает мне свой продукт номер 69 — молоко от завтрака. Я сегодня хотел его сохранить и попробовать заквасить — йогурта тут не выдают, а тут что-то захотелось чегось кисломолочного.

А Мо вдруг именно сегодня решил проявить благотворительность — отдал молоко, моё молоко, кстати, гондурасу Билли. У гондураса длинное сложное имя, как у испанского гранда — поэтому все зовут его просто «Билли».

Билли грозит попасть под правило «страйк три». Третий страйк это когда вы незаконно пресекаете границу и палитесь на этом три раз подряд. Вас ловят, депортируют, а вы снова упорно возвращаетесь. На третий раз могут сшить уголовное дело и впаять пару лет.

Билли давно не стригся и похож на льва из Нарнии. Честно говоря я не читал и не смотрел про Нарнию — это Джону Кошке Билли видится львом. У меня Билли ассоциируется с человеком с бульвара Капуцинов: «Билли, заряжай!» или «Где мой бифштекс?» не смотря на пагубное пристрастие к нарушению южных американских рубежей, Билли ни черта не понимает по-английски.

Билли упитан до чрезвычайности, чревоугодие его хобби. Сегодня он чиркнул по мягкому сердцу Мо. Подошел к нему во время завтрака, ткнул обрубком в пакетик мое молока и сказал: «Лече». Мо отдал пакетик ему. Билли официально чокнутый. Он бывал на флауэре задолго до меня и Исы.

Однажды, если верить корабельной легенде, Билли принимал душ и вдруг начал истерически орать и звать на помощь. Пришли менты и зэк-пуэрторикан — в качестве толмача. Билли сказал, будто ему кажется все остальные галерные гребцы Мейфлауэра это скрытые агенты АЙС и ему очень страшно. Билли увезли в тот же день — но не в Нарнию, а на федеральный Остров Проклятых, где несколько месяцев держали на лекарствах типа тех, что дают старику Анкл Бенсу.

Билли вернулся в барак веселый и спокойный. Теперь вопрос о его депортации будет решать медицинский консилиум, а не судья Браун. Уголовное судилище ему теперь тоже не грозит — дешевле его выдворить, чем платить за таблетки несколько лет. Билли сыт и доволен. Билли хорошо. Сегодня еще вон и молоко мое прихватил, симулянт херов.

Мо Кошнаби пыхтит со шваброй, обливаясь конским потом. Несчастный перс халтурно прошелся только по трети барака, а волосы на спине уже дыбом. Мо часто оглядывается на меня, я уже помогал ему пару раз демонстрируя четкую слаженность движений профессионального дворника. Но сегодня меня охватил тюремный дух мелкой бюргерской мстительности:

«Отдал Билли молоко, сволочь чичиковская — пускай тебе гондурас теперь помогает».

И потом опять же — сегодня праздник — День Рождения Америки. Остальные гребцы мейфлауэра, особенно те, которые выбывали из книги живых, если не работал телевизор, сидели как истуканы и тоже не спешили помочь почти загнанному Мо. На полдороги Кошнаби сдулся совсем:

— Не могу! Не могу больше. Все здоровье в этих застенках оставлю. Мне нельзя часто делать это движение — Мо показал как водят по полу шваброй — с позвоночником беда совсем!

Телевизор Маккена не включала до обеда. А через два дня в элитный ряд А добавили гватемальца. Малец был похож на верховного вождя ирокезов — Джеронимо. Ирокез быстро решил проблемы с уборкой.

* * *

Позвонил домой — поздравить своих с праздником. Жена сказала, что абогад прожужал уши о необходимости внести за меня выкуп.

— Ага — ему заплатить за не совсем пока очевидные для меня услуги и еще выкуп выложить ментам. С каких таких сбережений? Может продадим одну почку сына? Ладно, ладно — позвоню сейчас этому Христопидису, прощупаю почву. Пойдете смотреть салют? Дочка боится салюта?

При упоминании о дочке внутри перевернулся мир и я поспешил окончить сеанс коммуникации. Набрал лоера. Сука, еще минуты на него тратить.

— Если ты в тюрьме все усложниться с получением документов. Кроме того судья, если может подумать что ты никому тут в Америке и не нужен. Вот!

Вот. Сегодня я стою пять тысяч. За Джона Диллинджера давали двести штук, а за Беби Фэйс Джоржа — пятьдесят. Кстати, «беби фейс» в американских тюрьмах означает не «похожий на дитя», а гладко выбритый — если в уголовном отсеке американской тюрьмы сбривать и усы и бороду — будут называть «беби фэйс» — полупидор.

Адвокат меня не убедил и я грубо вешаю трубку.

— Я твой понимай! О как я твой понимай!

Иса наблюдал за мной и теперь видите ли — понимает.

— Слушай, Са, ты что с выкупом планируешь делать?

— Йе! Ты сам учил — выкупа не нада. Турма — хорош. Канфорт — турьма. Все бисиплятный. Еда бисиплятный. Морожен — бисиплятный. ТиВи — бисиплятный, прачькя — бисиплятный, туалет-бумагя — тож бисиплятный. Выкупа не нада.

— А судья Браун тебе намекает на выкуп?

— Псё врем намекает. Псё врем говорит Иса — нашёль пай саузен долер, Иса? Деньга инет — Иса. Жина псе деньга сичёт — снималь. Двадцать семь саузен долер. Индиана ушёль он. Псе дочькя забрал, деньга снимал — ушёль. Одын Иса осталься.

Иса добавил пару трудно воспроизводимых слов на бирманском и заплакал. С одной стороны было жаль его — взрослый мужик рыдает как ребенок. С другой — взрослые мужики так одеялами не обматываются — смешно же.

— Ну-ну, не растекайся по паркету, Иса! Нельзя течь в тюрьме — утонешь. Ты слишком много домой звонишь — вот твоя беда. Это и взрослым не всегда под силу. Про волю все время думаешь — зря ты это, Иса. Так не сидят. Читать не умеешь, ящик почти не смотришь, на собрание паразитов мозга не ходишь, в бараке убираться тебе западло. Я ж тебе говорил уже не раз — чтоб и минуты свободной не было. В шахматы играй, в карты, рисуй ангелов. Бумаги дать тебе? А вот же у тебя повесток в суд куча — на обороте рисуй. Надо же зверо-роботы — знают что ты в тюрьме, что суд не дадут менты пропустить — все равно повестки шлют. Чтоб почта не простаивала. Экономика у них блин.

Чтобы подкрепить сказанное примером, я снова позвонил жене.

— А чего еще тебе этот вымогатель древнегреческий поёт?

— Он нашел две фирмы ростовщиков. Одни сразу три штуки хотят, чтоб тебя выпустили, а другие только штуку и документы на дом — в залог. Потом каждый месяц по пятьсот им платить надо пока шесть штук — штука им — не выплатим.

Я вдруг задумался — какая мелочь отделяет меня от детей и подобия свободы. Может достаточно уже изображать великого писателя собирающего материал для грандиозной книги и поехать домой? Разве хоть одна книга сравниться с дочкой и сыном?

— Слушай, этот вариант с тысячей неплох вроде, а? Может попробуем?

— Да я тоже думаю. Две зарплаты сложу вот тебе и тысяча. За дом не буду платить — к концу следующей недели выйдешь.

— Спасибо! Выйду чего-нибудь соображу. Давай! Сэкономим телефонные минуты — чтоб ты больше на меня в тюрьме не тратила.

Я повесил трубку окрыленный. Чудесно знать, что скоро соскочишь. С другой стороны время теперь совсем остановиться. Теперь мне самому рецепт выданный Исе понадобиться — домотать недельку.

Неожиданно дверь в барак раскрылась и в барак ввалилось тридцать гринго из уголовного отсека Д. Это общий режим — гринго как и полагается — в зеленую полоску. Мексиканцев не было с неделю — наверное дали им передышку на праздник и в бараке появилось немало свободных шконок.

Граждане США вели себя грубо, нагло и громко, как и полагается оккупантам. Многие в бараке еще спали, но незваным гостям, похоже, было плевать. Они стали осматриваться, открывать и закрывать душ сливать воду в туалете. Самый громкий из них часто приговаривал: «Вау! Вот оказывается как живут богачи!»

Наши стали просыпаться — многие не в духе. Запахло грозой. Я зарегистрировал потенциальную возможность организации массовых беспорядков.

Среди оккупантов на Мейфлауэр прибыл Люк Полито — знаменитый католик-пердун. Полито поведал, что утром из их отсека освободилось двое сокамерников. За ночь до освобождения, они сломали шариковую ручку, вымазали пастой ладони и облапали ими всю хату. То ли на память, то ли чтоб поскорее вернуться обратно. Скорее — чтобы вернуться — потому как менты теперь решили перекрасить весь блок, а счет за ремонт выставить художественным долбоебам.

Полито сильно изменился с последнего раза, что я его видел. Он поправился, стал регулярно бриться, в глазах появилась жизнь — полная противоположность полуопущенного пердуна, что я встречал когда-то у католиков и кастратов.

— В пятницу ухожу! Домой! В пятницу — Полито твердил это раз за разом будто стараясь убедить себя самого.

Таким образом Полито выступил в роли миротворца и не сообщил мне, о том что гринго тут всего на пару дней — я бы принялся организованно создавать ментам неудобства — чтобы знали, как неудобно сделали нам. Чего им стоило объявить: «В связи с покраской мы временно помещаем к вам этих грызунов. Простите за неудобство». Но ментам было похрен. А вот если рассказать без того обозленным эмигрантам, что визу Эйч номер какой-то там можно получить в бою с гринго? Веселая будет смена у ментов?

Пендосам не обрадовался даже ксенофоб Кошка. «Они свиздили туалетную бумагу у меня и Рэнди» — пожаловался он. Я удивился их ловкости — не успели зайти уже орудуют по уголовной.

Вдруг перед глазами возникла туалетная кабинка — где Кошка обычно читает по ночам свои суррогаты. Унитаз после него покрыт слоями бумаги — ему так мягче сидеть. «Скорее всего ты и свиздил бумагу, дешевка. Пока Рэнди на свиданке».

Полито проявлял чудеса международной дипломатии. Он ходил от мигранта к мигранту и крепко жал всем руку:

— В пятницу ухожу, мужики, в пятницу!

Он это даже тайваньцу объявил — человеку который не знал и слова по-английски и, говорят, жил прямо в подсобке китайского буфета, которые в США принадлежат Триадам.

А дело то выпало как раз на четверг — вечером явились католики. Дива Сю была хороша и Полито забросал ее комплиментами.

— В пятницу ухожу — завтра. После утреннего просчета, Бог даст! — хвастался Полито. Католики пообещали приехать и подбросить Люка на автобусную станцию в пяти милях от тюрьмы. Полито был совершенно счастлив. Его торжествующий голос на молитве звучал громче всех.

Вернулись в барак. Полито сделал несколько нервных судорожных кругов. И сел читать газетенку. Невозможно сосредоточиться за день до освобождения — мне это хорошо знакомо. Я глянул в газетку и искренне удивился — все что читал Полито были страницы с объявлениями о похоронах. На воле Полито работал могильщиком при успешном погребальном бюро.

Уже перед самым вечерним просчетом — в пересменку, явились ночные менты и сказали:

— Полито! На тебя есть ордер от полиции Кливленда. Завтра, когда кончится твой срок здесь — мы передадим тебя в другой округ.

Весь Мейфлауэр — включая технически глухонемого тайваньца — глянули на Полито. Кто с жалостью, кто со злорадством, кто — с полным безразличием. У Люка Полито тряслись руки. Чтобы их унять, он крепко обхватил голову и снова сел читать объявления о похоронах. Из всех моих знакомых — Люк единственный кто читает эти страницы.

Вот так паскудненько развивалось четвертое июля. Оставалась надежда на какое-нибудь подобие праздничного ужина. Люди по всей стране сейчас жарили шашлыки, отбивные и ребрышки и над Америцей стоял аппетитно-терпкий запах барбекю. Понятно, ребрышек ждать глупо — но хоть что-то. В Успехской джамахирии на день независимости готовят плов с мощами президента Каримова и раздают по всем тюрьмам, лагерям и пересылкам.

А тут черта с два — дали по паре размороженных бурито, в крошащейся от времени пергаментной шкурке. Шкурки буритов были настолько белыми, что на них хотелось написать сатанинские стихи.

— Ну что дождался праздничного ужина? — Джон Кошка не мог не плюнуть в душу — Это мексиканский индепенданс какой-то получается! Слишком уж много тут вашего брата набралось — поэтому наверное!

— Ваша брата неудомка-гринго тоже хватает. Вот веришь, Джон, если бы я у себя дома сидел — как вы — то точно не за такой порожняк, как большинство из вас, лохов, понял, да? Лоу риск блять — одно слово. Чмыри. Вождение в нетрезвом, наркоши-первоходы — отбросы, которым внушили что они лучшие в мире. Только одна от вас польза — по английски можно с вами поговорить — иной раз. И то кроме как мазафака и нигга ничего не услышишь.

Неожиданно возникла мысль отметить четвертое стендапом. Были кое-какие наброски, н реально оценить могли только натуральные носители языка. Поставлю-ка опыт на грингах. Если хотя бы половина будет ржать над шутками — проект получит должное финансирование и развитие. Если нет — не стоит тратить время и бумагу.

Кроме самого текста — хотелось провести ряд попутных экспериментов. Например, если в аудитории есть пара хохотунчиков, которые станут гоготать после каждой строчки — это должно стимулировать остальное стадо. В местной библиотеке я не нашел ни Керуака, ни Буковски или Френзена. Зато был Майн Кампф — Адольфа Шикльгрубера.

Ну что вам сказать о креативе молодого фюрера? Не Пелевин, конечно, но пассажи об ораторском мастерстве весьма примечательны.

Рейхсканцлер считал, что толпа слушателей в определенный момент выступления становится одним неделимым целым, что облегчает манипулирование для выступающего.

«Как молодая скромная немецкая девушка, любящая достойный комплимент». Интересны наблюдения Гитлера о природе так называемого «прайм тайма». Лидер арийской нации пишет, что выступал с одной и той же речью в разное время суток, разные времена года и погодные условия перед приблизительно одинаковой по составу аудиторией и всякий раз ответная реакция была разной по уровню интенсивности. Если речь выпадает на правильное время и накладывается на правильный настрой — с толпой можно выделывать чудеса.

Стоя на плечах Адольфа я, для начала, выбрал правильную точку для выступления — туалет и душевые были отдельным помещением внутри барака — двери в этот своеобразный отсек не было — это тюрьма. Тут если не камеры за вами следят, то сокамерники. Если встать в проём с душевыми и толчками позади меня — отсек будет работать как естественный усилитель звука. Так мой голос достигнет самых отдаленных уголков барака без особого напряжения глотки.

Далее я подманил прибабахнтого Билли, дал ему печенья и усадил в первый ряд. Я неуверен чокнутый ли Билли на самом деле или просто блестяще освоил школу Станиславского. Смеятся он начал задолго до того, как я начал выступать. Рядом я посадил несчастного Полито — в надежде его позабавить.

Материальчик был о злосчастном адвокате, который все время проигрывает процессы, хотя вроде и не тупой. Лоер рассказывает о проваленных делах и тут же начинает подбирать новых клиентов из толпы, чтобы подать иск на Шардонскую тюрьму. Тема позволяла ударить мечом сатиры по судебной и полицейской системе в штате Огайо, который быстро превращался в Успехистан. Это тема близка каждому в тюрьме.

Теперь нужно было привлечь большинство к началу речи:

— Друзья мои! Я хочу вам сообщить, что запланировал на сегодня каминг-аут!

Это рисковый способ в мужской тюрьме. Большинство бросилось вперед со свистом и презрительным шуточками, но я полностью завладел их вниманием:

— Да нет же! Вы неправильо поняли! Я не пидор. Я еще хуже — я ваш новый бесплатный адвокат!

Всё. Есть результат. Теперь в бой — без остановки.

Столы и столики в бараке — они как раз между душевыми и шконками — быстро заполнились зрителями. Билли работал как саундтрек в дешевом телешоу — смеялся после каждой фразы. С каждым разом хор смеющихся увеличивался. Стэндап пошел «на ура». Ржал даже Люк Полито, которого утром должны были арестовать — сразу по освобождению.

Под самый занавес, когда взрывы хохота стали слышны по всей тюряге, сержант Бэтчелор — гигантская белая горилла-лесбиянка, с наколками от запястий до по-борцовски мятых ушей включала громковорящую и приказала немедленно разойтись — бо отбой.

Я не мог не закончить стэндапа. Недорассказаный анекдот хуже чем незаконченный секс. В толпе у меня уже были поклонники. Самый громкий гринго, тот самый который матерно восхищался бараком по прибытии — Роланд Кук властно сказал:

— Сидите спокойно, пацаны. Хер им в рыло. Всех не перевешают.

— С нами крестная сила — объявил Полито, как Хома Брут.

Я продолжал. Уровень веселья благодаря адреналиновому вмешательству Бэтчелор удалось вывести в точку кипения.

Когда я закончил грянул шквал аплодисментов — моя первая в жизни овация. Я вспомнил, что идея стендапа в тюрьме возникла от общения с писателем Илюхой и я посвятил овацию ему. Посмертно.

От стеснения я сбежал со сцены на свой шконарь, а отказывающаяся разойтись аудитория цитировала вслух понравившиеся отрывки и продолжала ржать, хотя интенсивность раскатов упала. Тут в барак как раз и ворвалось четверо робокопов. Они стали разгонять моих зрителей. В отличии от робких, культурных в массе иммигрантов, гринго со своей полицией особо не церемонятся — им еще в школе рассказывали о свободе и конституции. В адрес ментов полетели десятки «фак ю» и пластиковые кружки.

Я был на седьмом небе — эксперимент удался. Пара лозунгов после разогрева и пара ребят вроде Кука — и можно смоделировать вполне себе нормальный бунт. Радовали слух отзывы слушателей. Они прочили мне будущее Жоржа Карлина. Но я им не верил. Одно дело развлекать благодушно настроенных людей в уютной дружелюбной тюрьме, другое дело — в мире жестокого чистогана на воле — где все готовы друг другу глотку перервать за бабло.

Неожиданно барак стих. Я разул очи — вырываясь из нирваны.

— Я знаю это твоих рук дело — надо мной возвышалась склочная гестаповка Бэтчелор. — Ты у меня сегодня вылетишь из этой синекуры мексиканской. Слышишь?

Я знал что весь барак ждет моей реакции — так уж устроена тюрьма, как яхту назовешь — так она и поплывет.

— Куда вылечу? На волю? Или в тюрьму меня посадишь?

— Узнаешь. Все узнаешь, сукин ты сын

Глава 14

Мне было лет шесть и я жил в самой лучшей в мире стране — Советском Союзе. Отец занимал весомую должность в партийных структурах — хотя тогда еще не было в обиходе странного слова «аппаратчик». Детство было как и положено при развитом социализме — счастливым. Один только случай вырывается из общей картины тортиков и шариков на день рождения.

Отца отправили на конференцию в ГДР. Германия, даже советская в потребительском отношении — а в те годы, увы, это сытое отношение к жизни становилось у нас основным — ушла далеко вперед. Отцу разрешили взять с собой маму, а меня шестилетнего отчего-то признали невыездным — раскусили наверное мою бродячую сущность.

Было решено сдать меня на три неделе маминой двоюродной сестре. Тетке, с которой мы не особо общались. «Три недели пролетят незаметно успокаивал маму отец. Она разрывалась между шансом пройтись по Берлину, и необходимостью оставить меня «одного». Только совсем недавно узнал, что в комплекте со мной, тетка получила пару банок красной икры, ветчины из спецраспреда и весомую сумму в совдензнаках.

Три недели. Тетка выдержала только одну. Она отвела меня к доброму доктору и сказала, что я писаюсь ночью и вообще — сомнамбула ходячая. Я объяснил доктору, что это неправда. Доктор поверил — он дал мне леденец и путевку в спецсанаторий для умственно отсталых.

Санаторий был расположен при городской психбольнице. Приговор на путевке гласил — двадцать восемь дней. На следующий день я очутился в моем первом заведении с колючей проволокой и сигнализацией поверх высокого глухого забора. В моей первой общей спальне, в моей первой компании идиотов. Завтрак, обед, ужин, прогулка — все по правилам распорядка. Два часа телевизора в день — мы смотрели «Капитана Врунгеля». Мой первый в жизни срок. Ходка.

Не то чтобы меня пытали или ставили надо мной бесчеловечные эксперименты. Просто переход из единственного и неповторимого — в «одно из» шутка довольно болезненная. Я к тому времени считал уже себя ярким и неповторимым — вынужден был ловчить и подстраиваться чтобы слиться с cерой толпой. Высовываться в таких заведениях чревато.

Как и во всех институциях государства — в интернатах, санаториях и школах нас учат — «Мечтайте о великом! Дерзайте!», а потом заставляют спрашивать разрешения каждый раз когда надо выйти в туалет.

Дети с разной степенью психических отклонений, злобные женщины в крахмальных белых халатах, режим — заложили основы того что можно назвать профессиональным заключенным. Хочешь выжить — смотри что делают другие и повторяй. Не высовывайся — сливайся со средой.

План тетки был амнистировать меня за день-два до приезда родителей. Мой отец каким-то образом дознался о моих злоключениях. Через неделю «излечения», когда я уже вполне обвыкся к навязанным мне условиям жизни и обзавелся первыми корешами, вдруг, как из под земли возник мой папа.

Батя схватил меня в охапку, прижал в груди и не обращая внимания на протесты людей в белых халатах — вынес меня на волю — на руках, прижимая к широкой отцовской груди. Это, наверное, одно из самых больших чудес когда-либо случившихся в моей жизни.

Сейчас — много лет спустя, когда отец уже давно покинул нашу перенаселенную планету, в минуты душевной слабости я всегда вспоминаю это великое чудо спасения.

В шардонской тюрьме минуты слабости обычно накрывают когда я только проснусь. Я всегда слаб пока не раскачаюсь и не выпью кофе. В эти минуты меня можно взять голыми руками. Я лежу и мечтаю как вдруг откуда не возьмись, вдруг возникнет мой отец, поднимет меня на руки и вынесет — сквозь колючку, стены, камеры наблюдения, тупо, по-военному обритых ментов — вынесет на чистый свежий воздух. Я молюсь и говорю с небесным отцом, будто с богом. Но он все не приходит и не приходит. Разве что — во сне.

Матрица событий на Мейфлауэре похожа начала сбоить — вчера вечером снова привезли Пако. Того самого, Шпако — которого депортировали дней десять назад. Его высадили в Мексике, он поел там тортиллий, развернулся и юркнул обратно — через тоннель из Нуэво-Ларедо. На автобусах добрался до родного Пейнсвилля. Побыл несколько дней с женой и детьми — пока его кто-то снова айсовцам не слил. Круг замкнулся.

Правда, теперь Пако уже не мой сосед, он через два ряда с Аруной и Андрийкой. Снова всучил ему Маркеса — карма, Пако.

— Чертов Маркес! Не будет мне прухи пока не дочитаю гада!

— У него как раз похоже на твои циклы в пространстве и времени.

Что у нас еще нового? А, да — Джон Кошка скрысил арахисовые вафли Рэнди Спрингера. Мелочность этой фолькс-американской формы жизни не перестает поражать. Рэнди, конечно, же во всем обвинил понаехавших:

— Толька утром лежали здесь! Ссовсем крысы эмигрантские совесть утратили!

После инцидента с пропажей туалетной бумаги, я уверен, что Кошка не чист на руку. Поэтому когда Рэнди спрашивает у меня — не видел ли чего, а интервьюирует он за эти несчастные вафли весь барак, я с чистым горящим взором говорю:

— Вафли скрысил твой сосед — Джон Кошка.

Кошка вымученно ржет стараясь все обратить в шутку. Однако прокол он допускает минут через сорок. Деловито порывшись в тумбочке Рэнди — она соседствует с его собственной, злодей вдруг обнаруживает искомые вафли:

— Да вот жеж они! Ты куда смотрел, старый? Вот жеж они вафли-та, всю дорогу прям сверху лежали! Вот те на — совсем мозги повыжег химикатами Спрингер!

Далее по новостным каналам — Макс, молодой да ранний. Откинулся, а пойти некуда — мама в тюрьме, квартиру забрали, подруга наркомантка пропала из виду. Чертов потомок одесситов пристроился у родителей Исы на Вестсайде. Сказал им, что он адвокат сына — заполнял ему формы и вообще — боролся в суде. Теперь бирманские пенсионеры относятся к нему как к молодому просветленному и успешному лоеру.

Писать заметки нет ни сил, ни желания — моя жизнь однообразна и если я превращаю свое бытие в книгу — пора хоть какие-то перипетии и поворотные пункты вводить иначе читатель бросит на полстрочки. Мертвые заметки из мертвого дома. Пошел в библиотеку — остаться надо одному и подумать о каком-нибудь развитии сюжета. Хорошо бы закончить — но концовка книжки в руках у судьи Браун. Ей решать хэппи енд или нет.

Ни помогла ни роскошь одиночества, ни атмосфера библиотеки. Солнца в тот день не было — в окнах грязных обрывки облаков, как стиранные бинты полевого госпиталя доктора Живаго.

Вернулся в барак. Выпил кофе. Горячая вода в американской тюрьме — из под крана. Кипятильники запальней огнестрельного оружия. Пожара бояться буржуи. Так что кофе левоватый конечно — из под крана-то. Разложил бумаги, пытаясь сосредоточиться в этом круглосуточном гомоне вавилонского столпотворения.

Приперся Иса. Ему видишь ли какого-то гавна надо заказать с магазина, а он после того как заказал фиников вместо супа переживает посттравматический синдром. Уже почти три месяца как мы здесь — неужели трудно собрать квитанции от удачных шопингов и надписать коды по бирмански: «сахар», «мыло», «портативное радиодилдо».

Мягко послал его подальше. Бирманец не услышал. Оттолкнул. Он подумал я игры играю. Снова прет со своим арахисовым маслом. Вдруг наорал на него благим матом — торкнул кофеин видимо. Иса обиделся. Ушел. Теперь чувствую себя гавном. Вот выпустят Ису через пару дней — не успею примириться. И будет Иса обижаться как побитая собака до конца моих дней. Нехорошо вышло.

В башке все смешалось — писанина казалась совершенным абсурдом. Кому она нужна вообще? В последнее время будто навязываюсь людям — ну почитайте меня, ну пожалуйста! Нахер людей.

Позвали в церковь. Пошел с робкой надеждой. Может сбалансирую настройки там?

В церкви тоже маатрица вовсю сбоит — ну нет продолжения у моей книги и все тут — Тим из Теста и его одноглазый друг снова взялись Американ снайпера вместо Библии пересказывать. Халтурщики чертовы, обнаглели совсем. Под занавес запели о необходимости «поучить» Северную Корею. За спасение и демократизацию Кореи никто молиться не хочет. Поступает предложение помолиться о мексиканцах которые задохнулись в большегрузном фургоне пересекая техасскую границу. Негр-водила поленился включить рефрижератор — они попросту спеклись. Выживших и водилу арестовали на парковке Волмарта, когда кто услыхал стон «Агва, агва — воды, пор фавор».

За мигрантов Тим молиться неохотно. Страдания снайпера ему ближе.

— Когда ко мне во двор лезут непрошеные гости — я могу пристрелить, Джон Кошка добавляет свои пять копеек — Бох дал, бох и взял.

Тим с ним соглашается:

— Не пулю так автоматную очередь, как во Вьетнаме.

Вот вам и вся Библия. Разошлись в атмосфере всепрощения и братской любви.

Папа не приедет меня забирать. Папа умер несколько лет назад, а я даже на похороны не смог поехать. Я застрял здесь, в тюрьме без приговора, без преступления, без паспорта — под выкупом как кавказский пленник в яме под саклей.

Хочется стать плечом к плечу к батьке Нестору Махно на тачанку, нежно приложиться к рукоятки максима и слушать, слушать характерный круп этого вечно простывшего пулемёта, до последней ленты.

Попытался вернуться к заметкам — отвлечься. Подсел поляк — Доминик. Он из Чикаго. Бывший краковский экскурсовод, двадцать лет в США. Ни у него, ни у жены документов нет. Оснований их получить ноль. Раньше можно было — с большим скрипом легализоваться через детей-граждан. Сейчас Трамп все заморозил, да еще к самим детям подбирается. А бывший экскурсовод, кандидат искусствоведения — теперь водитель большегрузного трака. Удалась американская мечта. В самом Чикаго живет, не то что Краков вонючий. Дети говорят по-английски без акцента, а польский понимают с трудом. Живи себе и радуйся — ан нет, жена начала проявлять признаки параноидальной шизофрении. Голоса в голове рассказали жене по-секрету, что Доминик задумал ее убить. То он сыплет ночью отраву в корицу, то разбивает унисон гаек на колесах ее Аккорда.

Бодрые предпринятые по-американски энергичным Домиником попытки лечения раз за разом стоят все больше и не дают результатов. Вместо дальнейшей борьбы Доминик начинает обижаться на жену. Когда она обвиняет его во всех тяжких, выглядит она совершенно нормально. Я его не сужу — сам час назад обиделся на жену по пустяку. Начинает пить. Как тут говорят селф-медикат — «самолечение алкоголем». Лечится по-уму, без эксцесса. Но регулярно. Грузовик останавливют за разворот в неположенном — а тут Огайо — полбюджета мелких деревушек с дорожных штрафов — мент улавливает запах.

Десять дней тюрьмы, серьезный штраф. Дома не ищут особо — папа в рейсе. Вышел — сразу за воротами айсовцы — «стоять, казбек!» Такого при ранешних презиках не случалось. «у тебя, братец, виза двадцать лет назад выдохлась».

Доминик не успел заплатить за телефоны — свой, жены, детей, связи с Чикаго у него нет. Хоть бутылки с записками бросай за борт Мейфлауэра. История Доминика ищет бумагу. А у меня сегодня пустота. Ни слов добрых, ни сил — ни смысла писать — ничего. Писать? Бестолковое занятие. Стрелять. Взрывать.

Дурная карма все набирает обороты. В барак врываются менты и погоняют нас на выход — время планового шмона — раз в месяц. У меня куча контрабанды — ножи, топоры, кирки для подкопа, полуавтоматичесое оружие — снять часовых, детальный план тюрьмы, минибар с алкоголем, буфет с наркотой и книга подрывного дела под редакцией Ахмадшаха Масуда.

Но главное — второе одеяло. Что делать со вторым одеялом? Уведут ведь гады. Я и с двумя одеялами регулярно простываю — сопло кондиционера прямо над головой. Сейчас мое преступление — содержание второго одеяла — правила тюрьмы составлены так, чтобы их невозможно было не нарушать. Это важный этап воспитания профессиональных преступников и подпольщиков.

А еще у меня три пары штанов — вместо положенных двух — так легче — все время чистые есть после душа. Еще — темно-синие домашние трусы — родные в тюрьме как кожа — их требовалось сдать, а я не повиновался. Закоренелый, матерый преступник. А вот — вместо положенных трех книг в тумбочке у меня больше десяти. Я боюсь сдавать найденные жемчужины обратно в библиотеку. Формы жизни вроде Исы могут заложить их под матрас — вместо неположенной подушки, и вывести из оборота на веки вечные — до своего освобождения.

Из барака нас выдворяет сержант Бэтчелор. Если поанализировать ее фамилию «batchelor» — получится холостяк, одиночка и летучая мышь. Вот уж порезвился бы любитель вампиризма Пелевин. На время шмона всю команду флауэра сгоняют на баскетбольную площадку.

Через сорок минут возвращаемся в барак, где бесчинствовали и надругались над нами менты. Я даже не спешил проверять убытки — менты хлопнули меня на выходе, когда я пытался вытащить с собой одеяло, и гарантировано попал под профиль «этот что-то прячет». Паскудные ящеры во главе с летучей мышью-одиночкой.

Уперли второе одеяло — кто бы сомневался. Два месяца я его скрывал как иудея от гестапо. Лишний комплект униформы — который я планиловал свиснуть на память при отправке из тюрьмы — нашли и конфисковали. Ну это как грится жуйсним, а вот трусы домашние — мадепаланы мои семейные — трусы жалко. Скоты блин. Книги тоже унесли, негодяи. При чем все книги, на закладки не глянули даже. Наверное в маленьких черепах не умещается, что можно читать несколько книг одновременно. Теперь просто вбросят в библиотеку — на бегу, кучей прямо на пол — зыки-рабочего барака разберут по полкам. Завтра, как прогулку объявят — побегу, может успею чего спасти.

У невезучего Непала вообще единственное одеяло — положняковое и то отмели. Он был по традиции обмотан и, как и я, попытался выскочить в одеяле на прогулочный дворик. Глупыш. Менты же догоняют, что это способ спасти второе одеяло.

В бараке стоит негромкий ропот. Так всегда после шмона — напоминают, что ты в тюрьме, не смотря на удобства. Может созревает революционная ситуация? Грех не воспользоваться — неплохой эксперимент можно поставить. Социально-политический. Хорошая, доступная, зажигательная речь.

Адольф говорит надо поворачиваться из стороны в сторону и плавно дирижировать рукой, передавая простую мелодию, что играет внутри на всю толпу. Рака-така тум тум — чака чака бум бум. Нужно только подбросить дгов в топку миговой геволюции, товагищи. Найти способ обозлить толпу еще больше, разогреть как на рок концерте. Ослепить негодованием и праведным гневом.

Я собрал костяк партизанского подполья — Анмара Кумосани, тринидадца Бернарда и украинца Андрия. Иса — притерся сбоку по своему обыкновению. Информационный паразит.

— Вас хорошо отымели, товарищи? Все поотметали? Осталось что терять?

— Все повынесли, ментозавры.

— Следовательно, камрады, нам уже нечего терять кроме своих цепей.

— У меня не нашли две бутылки хуча — признался везунчик Бернард.

— Доложите готовность хуча, товарищ Бернард.

— Только-только отгулял но еще побулькивает.

— Хуч, товарищи, предлагаю немедленно распить — это шампанское революции.

Мы разлили бражку по казенным стаканам. Андрюха добавил в свой кул-эйд — это коктейль «Ледниковый период» — айс эйдж, по флауэрски. Иса пить отказался.

— Вот теперь абсолютно нехуй терять, друзья! Давайти устроим ментам ночь кошмаров. Хелоиун в отдельно взятом бараке. Сейчас станки для бритья будут раздавать…

— Оу щит — Бернард моментально понял ход моих мыслей и прикрыл рот ладонью от восторга.

Надо бы вам сообщить, что в большинстве тюрем мира лезвия и одноразовые станки считаются смертоносным оружием. От одной мысли о потери станка менты хватаются за сердце. Интересно, что в лагерях станки находятся в свободном употреблении, но не в тюрьме. Здесь в Шардоне некоторые смены даже спрашивают вперед — кто будет бриться, чтобы ко времени раздачи станков — обычно в отбой, чтобы собрать к 12 ночи, к отбою они успевают напечатать трудные эмигрантские фамилии на принтере и приклеить скотчем, сделав станки именными. Но ни эта смена. Эти ленивые животные просто раздадут под счет. Итак притомились от шмона.

— Просто смоем в унитаз все станки нахер!

— Заманчиво, Андрюха, но это не то что я хочу. Надо заставить свиней повторить шмон. Пусть ищут свою трюфели. А солнце уже село, на баскете прохладно — подышим перед сном.

— Пусть рылом землю роют.

— Я сброшу свой станок — включился Че Гевара с Аравийского полуострова.

— В аккурате, чтобы с камер не проследили — оторви режущую часть, а ментам сдай одну ручку.

— Ну, вздрогнули, компаньеррос — мы допили остатки хуча.

Вздрогнули не мы, а менты. Станки и ложки после употребления всегда сдают под счет. Иначе менты начинают лютовать — устраивают показательно-карательный шмон и отметают что не попадя — больше переворачивают вверх дном, чем ищут. Сегодня они в проигрыше — нам уже нечего терять на шмоне. Поэтому и трясли недолго — минут пятнадцать от силы. Просто побросали все на пол и вернули разгоряченный неожиданной прогулкой барак на места, пригрозив проанализировать видео и «преступник получит пожизненный карцер».

Революционная ситуация на мой неопытный взгляд вполне созрела. Пришло время спича — я вскарабкался на разделительный заборчик между кроватями и столовой.

— Фак пилигримз — начал я — Фак конститушн, фак демокраси, фак элекшн, фак грин кардз, фак айс, ФАК ТРАМП! — последние слова были кодовые, толпа выдохнула в ответ: «ФААК ТРАМП».

Мне оставалось только скандировать эту речевку снова и снова. В толпе мне четко вторили подпольщики — не давая сигналу ослабнуть.

По громкоговорящей сержант Бэтчелор призвала к порядку:

— Немедленно прекратить! Всем спать! Слазь с забора — гвологовоало — она попыталась произнести мою фамилию, но плюнула. Я продолжал скандировать мантру, хотя с забора на всякий случай спрыгнул.

Менты врубили в бараке полное освещение — хотя дело было после отбоя. Бэтчелор продолжала вещать:

— Все кто немедленно не вернуться на свою шконку…

— Будут расстреляны — перебил ее я к всеобщему гоготу. Я знал что она меня слышит и, возможно, тоже оценит юмор.

Я вернулся на шконарь и продолжал митинг оттуда:

— Друзья мои! Объявляю следующие сутки днем свободы и независимости. Следующие 24 часы все говорят только на родных языках. Какого хера ломать язык, если нас все равно всех выпрут? Пусть переводчиков нанимают, пидоры.

«Фак инглиш! Фак инглиш! Ффак Америка» — радостно подхватила толпа. Бернард выбился из сценария:

— Постой, постой — а как если инглиш и есть мой родной язык?

— Тогда — ответил я ко всеобщей радости — Фак ю, ту!

«Немедленно ляжь на кровать и заткнись» — шипела с потолка сержант Бэтчелор. Общение через интерком навевало ощущение, что мы говорим с инопланетянами — обращаясь к небесам. Я глянул в потолок и громко сказал по-русски, чтобы не нарушать собственные правила:

— Завали-ка грёбало, тупая звизда! Не понимаю больше по-марсиански.

Бэтчелор будто только этого и ждала:

— Пэк ё щщщит! — со зловещей радостью, как контрольный выстрел.

Начал собирать свое барахло — книг не было, одежды — комплект, матрас, одеяло и рукопись.

— Анмарка, братишка, давай-ка сбацай мне на посошек Азан на арабском — же земляк пророка, как никак!

— Алах-акбар — Аллаааху — акбар! — красиво запел Кумосани.

— Ю! Ю ту! Шат ап эн пэк ё щит!

Анмар запел еще громче. В дверях появились менты. Они ласково манили нас пальцами. Я пошел к дверям с матрасом под мышкой. У выхода бросил всё барахло на пол и поклонился Мейфлауэру в пояс. И вдруг понял, что это вовсе уже не Мэйфлауэр. Блядь и пилигримов и статую свободы. Это же моё Гуляй-поле, а я — Нестор Махно!

Только когда плывешь против течения,

понимаешь чего стоит свободное мнение.

Барак удивленно на меня глянул, замер и уловив поэзию одобрительно затих

Быть другим это значит быть всегда одному.

Выбирай, что тебе: суму или тюрьму?

Никому просто так не дается свобода,

Из неё нет выхода и в неё нет входа.

Чай, папиросы, ответы на вопросы,

Допросы, опять допросы,

Мой приемник — односторонняя связь,

Тире и точки — арабская вязь.

Я не могу сказать, но я слышу.

Я видел как крыса становится мышью.

Это то что не стереть как сильно не три,

Свобода — это то что у меня внутри.

Последние строчки мы с хохлом Андрюхой — который под занавес вдруг решил-таки заговорить по-русски — последние строчки мы просто проорали в потолок. Сатрапы ринулись вовнутрь Гуляй-поля и вытолкнули меня с Анмаром в коридор.

Я был рад, что на кичу мы попадем вместе. Но сучка Бэтчелор распорядилась иначе — нас просто раскидали по разным отсекам — к уголовным. Меня в отсек А, а Кумосани в соседний Бэ. Только тут выяснилось, что самое переполненное место в тюрьме — эмигрантский барак. Тюрьма летом стояла полупустая будто бандиты разъехались по отпускам и гастролям. Я получил в распоряжение целую камеру.

Шагнул в новое индивидуальное узилище, а дверь автоматически закрылась следом за мной — как в ташкентском метро. Вместо наказания я получил то, о чем только мог мечтать — одиночество и стол с лампой — разгрести свои каракули.

Радость о реинкарнации в батьку Махно немного портила мыслишка: «А стал бы ты так себя вести, если бы не был уверен, что тебя может скоро выкупят? Ведь это не Махно, а гапон какой-то получается?»

История моей жизни — вечный внутренний джихад между Гапоном и батькой Махно.

Я оглядел исписанную изнутри автодверь камеры.

Real eyes.

Realize.

Real lies.[3]

Это было единственное, что могло заинтересовать дипломированного филолога. Я тоже добавил надпись от себя, правда на узбекском:

«Илтимос суянмангиз» — просьба не прислоняться.

Выглянул через волчок в отсек — туда выпустят утром, по подъёму. Два этажа по шесть камер на каждом. Похоже на одесский дворик из фильма Ликвидация или декорацию к клипу Элвиса Джейл Хаус Рок. Декорация театра абсурда.

Сваренные воедино круглые столы и табуретки отсека походили сверху на клавиши старинного Ундервуда. Двери закрываются с отбоем и до утра — тишина и блаженство одиночества. Бумаги, ручек и кофе хватит набросать первый черновик. А там будь что будет.

Я разложил заметки на столе стараясь восстановить хронос. Между страниц нашлась и фотка Путина, которую я под занавес сорвал с тумбочки — Путин, как полковое знамя не должен достаться ворогам.

— С новоселицем Вас, Владимир Владимирович — я налепил Государя над шконкой в красном углу камеры.

Неожиданно возникло название книги «Книга Иса».

Нацарапал на столе — посмотреть как выглядит со стороны. Выглядело как должно. «Фак трамп», «СССР» — добавил я и небрежно пририсовав серп и молот — «коси и забивай» — сделал себе чашечку кофе.

Кофе. Белая девственная бумага. Дешевая тюремная ручка. Какое счастье! Я глотнул кофе и написал: «Нас приняли в один день. Меня, пакистанца Раджу и бирманца И. Су»

Глава 15

Только когда меня выперли в сел-блок А, где большинство было местные мелкие уголовники-американцы я смог со стороны оценить мою «морскую прогулку» на борту затонувшего «Мейфлауэра». Экзотические акценты, гражданства типа Саудовской Аравии, Табаго и Тринидад, Гватемала и Гондурас, Непал, Бангладеш — что по английски звучит так же вызывающе как и Bang-cock, Бирма — которая хоть и Мьянма, но для Исы всегда Бирма.

Ты думал о них как о малоинтересных туземцах, а столкнувшись духовно, совершенно неожиданно обнаруживаешь, что отличаются они от тебя разве что только внешне. Это как же получается? Интернет нас уровнял? Гугл? Голливуд? Или родственность душ существовала испокон веков?

Так или иначе, но два месяца в трюме Флауэра меня изменили. Я потерял Америку, но возлюбил весь мир. Депортация из смертельного приговора вдруг превратилась в новую возможность, реинкарнацию в другом теле и другой стране.

Местные уголовнички любви к потерянной Америке совсем не добавляли. Шардон, Оухайоо — это большая деревня поселкового типа. Все поселковые типы друг друга знают — и шпана и менты. Все белые, все с презрительным отношением к акцентам, каждая сволочь за Трампа голосовала — наконец удалось разглядеть его электорат вблизи.

Эта категория граждан США меня совсем не впечатлила. Понятное дело я относился к ним предвзято. Понятно, что в отличии от большинства мигрантов Флауэра это было малообразованное мелкоуголовное поселковое отребье — как и их президент.

В отсеке А кроме меня жил и Грут — вышвырнутый сюда за пьянку и грубости в адрес сержанта Бэтчелор. Еще тут обитался Илия — серб из Боснии, ни слова ни знавший ни по-английски, ни по-русски. В его медленной отрешенной речи можно было легко уловить славянские слова общего пользования и я был уверен — через пару недель общения мы создадим словарь понятных слов и культурный обмен пойдет быстрее.

С другой стороны общаясь с людьми языка которых не знаешь снова убеждаешься на сколько мы похожи на уровне основ, какого-то общего ядра, на которое просто набросили разные оболочки. У нас с Старым Илиёй даже телепатия установилась — я видел что он хочет сказать по его глазам, а он по моим — еще до того как я начинал его бомбардировать своим бессвязным английским, неграмотным русским и несуразным украинским.

Беда была в том, что говорил Илья крайне мало, будто отвешивал электронными весами кокс. С Грутом у меня и раньше ничего общего не было. И дело даже не в Сьерра-Леоне, откуда его импортировали в нежном возрасте. Он был намного младше, любил рэп и не читал книг. Я рэп не любил, а из-за того что читаю книги, мнил себя тогда редким интеллектуалом и эрудитом.

Недостаток общения и одиночество были изумительными условиями привести в порядок бортовой журнал Мейфлауэра. Я просыпался в три часа ночи, отжимался от пола, пил кофе и бросался лопатить обрывочные заметки сделанные в бараке и на бегу. Я скучал по корешам и от этого восстанавливать их портреты было изысканным удовольствием. К шести утра — когда поезд метро подходил к подъёму и дверь «Илтимос Суянмангиз» отъёзжала в сторону — у меня была почти готова следующая глава рукописного черновика «Книги Исы».

Возможность встретить знакомцев с Мэйфлауэра была только во время походов в клуб страдающих раком яичек и на сессии гаражного правосудия. Скорость работы чекистских троек замедлилась, хотя они явно спешили — машина арестов и репорта в газеты работала гораздо быстрее, чем сам процесс депортации. Тюрьмы наполнялись как в лучшие времена президента Каримова — основателя Успехской джамахирии.

Все было как у Трампа — нахватали людей, чтобы показать поселковым республиканцам результат, а как расстреливать быстрее или в унитазы спускать — не продумали, застряли. Ни у Каримова, ни у Сапармурода Туркменбаши Трамп ни учился. Так что хотел как лучше, получилось — как всегда — плати выкуп, выходи без разрешения на работу и жди суда — в ближайшие пару лет.

Сегодня писалось недурно, кофе действовал как по-рецепту и я решил убрать не только камеру, но и весь блок — сделала из меня Америка дворника-профи, модифицировала на уровне генома.

Позавтракал с аппетитом и двинул на очередной суд с сержантом Баталия. Добрым и лысым. Он всегда стоял за моей спиной во время скорых судилищ — охранял от посягательств маленький монитор и вебкамеру размером с кабачок. От этого он невольно знал мою историю — работу с ВВС США в Афгане, семью, детей и, хотя ему это не было положено — явно сочувствовал. Как и всякий зык, антенны которого постоянно прощупывают окружающих охранников на предмет отношения и симпатии, я не мог не воспользоваться добрым расположением сержанта.

Поэтому когда по дороге в гараж мы остановились у Джей 100 — официального названия иммиграционного барака «Мейфлауэр», я запёрся во внутрь вместе с Баталией — хотя это было грубое нарушение правил внутреннего распорядка. Большое Ноу-Ноу. Встав за широкой спиной Баталии, я ловко показал «фак ю» Джону Кошке и поздоровкался с остальными гребцами. Большинство еще подчищало завтрак с подносов и не спало — как принято утром.

Приятно повстречать старых друзей — как на свиданку сходил. И потом наша последняя выходка с Анмаром сделала нас героями флауэра — теперь о нас будут новеньким легенды рассказывать длинными тюремными ночами.

— Птель! Пааатель! — взывал Баталия к новенькому индусу — я такого уже не знаю. Поймали после моего переезда в сектор А.

Патель, очевидно уже крепко спал. Тогда я решил разбудить весь барак и снова очутиться в центре внимания электората. Решил блеснуть своим сербским. Недавно ходили с Ильей на прогулку — старый серб оказался неплохим баскетболистом.

Там, на стене, я обнаружил живехонького комара — редкость в стерильной тюрьме. Мы с Ильей наблюдали комара, даже не помышляя его убивать. В тюрьме ты становишься сентиментально нежным ко всем формам жизни, кроме человеческой. Убить сейчас здесь комара было все равно что пойти в зоопарк и выпустить там обойму в ученого индийского слона.

Я ткнул пальцем в сторону комара и спросил Илью «как это по-сербски?». Илья по-буддистки восхищенно полюбовался кровососом и произнес: «комарец».

Поэтому сейчас я выдвинулся из-за спины Баталии и гаркнул по-русски так, что с мест повскакала вся команда Флауэра:

— ПАТЕЛЬ! Комарец тебя раздери! Оглох чтоль, вставай, сукин кот — суд у тебя! В гараже блять!

Баталия похоже уловил слово «гараж» и сделал вид, что злится на мой неполиткорректный выбор слов. Потом он пробормотал:

— Минуточку, минуточку… — глядя в бумагу застрявшую в его ручищах как простынка между перинами — Минутку, джентльмены, похоже — баба этот Патель! — и дальше уже в рацию на плече: «Поднимите мне мисс Патель из женского барака».

В гараже я уже как дома. Быстренько присел перед инопланетной установкой, смело глянул в камеру и сказал:

— Хэллоу!

Качество видео довольно поганенькое на 128 мгб/с, но даже в этой мути я заметил, что адвокат мой изменился до неузнаваемости. За последние две недели, он сильно располнел и обрил башку — видимо его впечатлил бычий вид Баталии. Заметив меня, адвокат сказал: «Упс», а прокурор сказал голосом гоголевской нечистой силы:

— Где же Патель? Приведите мне господина Пателя.

— Ваще-та Патель это женщина — откомментировал я.

— Спасибо — недовольно буркнул прокурор.

Вышел в коридор ждать своей автоматной очереди. Там уже молился бледный Рон Бернард. Он сжимал маленькое пластиковое распятие — из тех что иногда протаскивают через шмон католики. Надеялся отогнать темные силы. Я уселся рядом и пожал ему руку — неделю не виделись.

Наконец, привели Патель. Она оказалась невысокой миловидной девушкой с косой а-ля Тимошенко. Я не сдержался и глянул на ее жопу в зелёную полоску.

Расчикались с Патель резво — минут за десять и позвали меня. Я глянул мертвому экрану в лицо. В суде никто не обратил на меня внимания. Тройка чекистов обсуждала свои только им понятные бумажные нюансы.

«Графство Жевага, прием!» — раздался четкий голос за кадром — обладатель голоса явно избегал зрачка камеры. Это походило на кривую ютуп трансляцию радио Эхо Москвы — там у них видеоинженер с поломанными пальцами и в резиновых перчатках орудует.

— Жевага, как слышишь меня, приём — повторил настойчивый голос.

— Хьюстон, у нас проблемы — тихо сказал я, но чувствительный микрофон перекинул комент за сорок миль — в небоскреб федерального суда.

Судья Элисон Браун засмеялась.

— Жевага, Жевага — передайте И. Се, что его суд откладывается — у нас нет бирманского переводчика.

— Хорошо передам — ответил я, хотя тюрьму округа Живага официально не представлял.

— Это они со мной вообще-та говорят — пожурил меня Баталия.

Суд в тот день был короткий и радостный — адвокат сказал, что жена моя работает с фирмами ростовщиками насчет выкупа и выйду я — не сегодня-завтра.

Браун отложила суд еще на неделю. Я вернулся в отсек А на крыльях — пытаясь не расплескать по дороге радость. Всем рекомендую отсидеть недельку — пережить потом радость освобождения. На сегодняшний день я отсидел два месяца в округе, два — здесь в Живаге. Четыре месяца. Треть года. Ну и годок выдался.

Пока я был на процессе «Граждане США против Винсента» — в отсек наш поймали негра. Постаралась полиция Бичвуда. Бичвуд — звучит как название бомжатника, но нет же нет! Бичвуд это много дорогих еврейских домов, торговых центров, теннисных кортов, гольф-клубов и соляриев — здесь в основном гнездятся зажиточные евреи из СССР. Поколение выросшее в США от зубных врачей сбежавших из СССР. Теперь это владельцы зубных клиник. Бичвуд богатый, белый и крайне разборчивый со знакомствами.

А этот негрила, уже успевший обмотаться одеялом теперь похож на тарантинового Джанго. Ну с каким что ли рылом в калашный-то ряд? Будет здесь воздух портить. Негры, я вам замечу в силу естественного обмена веществ пахнут иначе чем белые. Назовите меня расистом, но только сперва зайдите в туалет, где ссали или срали черные или хотя бы в распаренный после негра душ. Боже, храни королеву.

Мы потомки животных друзья и запах в нашей жизни играет далеко не последнюю роль. В закрытой среде обитания — где рулят инстинкты выживания — запах может источать угрозу. С другой стороны, в иммиграционном бараке были и африканы и гаитянине — но вот не раздражают они в силу образованности и манер, как раздражает нигер вульгарис американус — обычный американский негр. Гаитянин по сравнению с Джанго — настоящий Вольтер во плоти.

Штаны спустившиеся до половины жопы, давно не мытые волосы — типа тех, что у белых растут исключительно на интимных местах и безграмотная речь с блатным акцентом. Английский язык стал международным потому что люди договорились придерживаться определенного стандарта.

Джанго сход начал дойобывать мой организм с расшатанными в гараже нервами — давай, говорит, в шахматы станем играть. Некоторым людям мерещиться, что меня посадили в тюрьму единственно чтоб скрасить их досуг. О том, что предположение ошибочно я и объяснил указанному Джанго — мягко, раза три сказал с нотками последователя Ганди в голосе — в шахматы я не играю, спасибо.

Джанго слово «нет» понимать отказывался наотрез. Тогда я сказал уже несколько грубее, что хороших шахматистов в тюрьме нет совсем — их практически невозможно поймать. Джанго сначала засмеялся над шуткой, потом понял, насупился, но главное — отъебался от меня. На время.

В тот день меня не выпустили. Звонить домой не стал, зная что точная информация лишит сна и покоя. Не вышел я и на следующий день. Настроение было соответственное. Джанго — рослый крепкий мужик жаловался на все как беременная баба — еда не то, матрас жесткий, просчет слишком часто, церковь фальшива, баскетбольный корт — вообще гавно. Негодяю грозило дней семь максимум, но стонал он будто не уйдет из зала суда, а схлопочет пожизняк. Ментов он тоже заебал своим блатным акцентом типа того, что в Набережных Челнах пользовали. Недолюбливаю я неграмотных и ложно-приблатненых.

Джанго постоянно доебывал мента по фамилии Бериган. Беригану от силы было лет двадцать и было заметно, что Джанго вселяет в него ужас. Бериган — простой белый деревенский парнишка не всегда понимал, что говорит Джанго — настолько поганый у того был акцент. Он невольно краснел в такие моменты и боялся переспросить — не обидеть негра из политкорректности.

— Гляньте на этого ментёныша — пел Джанго — Ребенок совсем! У него только одна рация. Вот в окружной — негр произносил это с гордой тоской, как потерявший родину эмигрант — В окружной *** так погуляешь — там у мента и дубинка, и наручники, и черемуха и шокер, а тут — гля — только рация!

«Рация потому что вас, пидоров, тут мало — прыскать газом не на кого» — пил кофе на эстакаде второго этажа я. Обход делать положенно раз в час — дойти до конца отсека и нажать кнопку на стене — регистрируя для начальства факт обхода. Чтобы нажать кнопку, в ее середину вертухаи вставляют маленький ключик.

Джанго преградил Берегану дорогу и стал орать типичным негритянским фальцетом что больше терпеть такого отношения не намерен. Он требует чтобы ленивый отморозок Бериган немедленно позвонил судье. Джанго — американец, а не какой-то вонючий мигрант. Джанго не потерпит чтоб к нему так относились. Вонючих мигрантов в отсеке было трое — четник Илья, Грут и я.

Я будто ждал этого момента — как по-заказу. Мозг услужливо напомнил лекцию Элизабет: «Если огребёте звиздюлей от американского гражданина — автоматом получите визу».

Другая часть мозга так же услужливо подсчитала, сколько времени Джанго понадобиться, чтобы подняться от входа в отсек на эстакаду к моей камере, которую я уже превратил в шамбр ляртист — уютную мастерскую художника. Плесну ему в рожу теплым кофе, словлю пару ударов в рыло и тогда у Джанго появляться настоящие основания жаловаться на судьбу. Я откашлялся и начал орать сверху — отводя душу за все нервотрёпки последних месяцев:

— Эй Джанго! — он встрепенулся хотя его звали не Джанго, а Дешон. — Джанго! Никого тут не йобет, слышишь, гандон американский — когда у тебя суд, понял, да? Тут у всех своя печалька, ***ндрон черномазый. Имел я и тебя и твоего судью, и Мартин Лютер Кинга и фифти цента и доктора Дре и малколма Экс и даже раннего Майкла Джексона.

Услышав про Майкла Джексона, Джанго рванулся как лось пораженный отравленной стрелой. Не смотря на его гренадерски формат — двухметровый рост, длинные ручищи примата — как лопасти ветряка — взлетел на второй этаж он довольно быстро.

Я аккуратно снял очки и спрятал под матрас. Встал у входа в хату, ожидая вихрем летящего ко мне Джанго. Пусть врежет пару раз на камеру — чтобы видно было что начал он, а микрофоны в уголовных отсеках почти не включают. Потом кофе в морду, присели и серию по яйцам — выгодная тактика с моим ростом. Короткая дистанция сделает его руки лопасти совершенно бесполезными. Попаду пару раз в него вложив всю злость на Америку — хорошее настроение обеспечено на целый день.

Большинство негров замечательные атлеты. Джанго обогнал рассчитанное мной время и расстояние подлета уже не казалось таким длинным. Все дело испортил чертов Бериган. С необычайной ловкостью и профессиональной сноровкой, он обошел негра у самого финиша, втолкнул меня в камеру своим узким плечиком и гаркнул в рацию код.

В следующую секунду дверь моей камеры шумно захлопнулась перед моим носом и я увидел пару фоток из журнала Тайм — которые были видны только когда камера закрыта и мою надпись «Илтимос суянмангиз».

Устроить свалку перед ментом не требовало особого мужества, но постоянные мысли о депортации закалили меня и я был готов к большему. Например, дали бы мне пулемет, я держал бы в хате круговую оборону до последнего патрона — для себя. Хотя опять же во всем сквозил холодный рассчет — виза, возможный выкуп, да и сам факт что тюрьма белая, вот поорал бы я так в черной окружной тюрьме?

Вскоре кармушка раскрылась и возникла веселая рожа Беригана.

— Спасибо конечно, гоноловаганвнов — но в следующий раз позволь мне самому принимать оперативные решения. Дешона Филипса выпустят через два дня. Пока посидишь под замком — я обязан реагировать, согласен?

Честно сказать я был только этому рад. Можно писать сколько хочу не отвлекаясь. Еду мне таскал Илья. С его бородищей четника он напоминал страшного старика из кино один дома. По широте славянской души, он добовлял то печенья, то леденцов от себя.

В день битвы с Джанго он принес газету с фоткой русского истребителя снова опасно сблизившегося с американским крейсером. «Ты» — ткнул он фотку. Я ему хотел сказать, что это не безбашенная отвага, а приём разведки — посмотреть как быстро среагирует противник, но не хватило знаний сербского.

Про Илью я узнал многое из его приговора — он просил растолковать. Он и вправду оказался настоящим четником — отстреливал хорватских усташей и мусульман из СВД бронебойными, трассирующими и обыкновенными пулями. Его левый глаз подёргивается нервным тиком — проф болезнь старых снайперов. Получая гринку, Илья соврал, что не участвовал в югославской войне. Они как-то это раскопали — сейчас, через много лет и теперь его депортируют как «военного преступника».

Илье плевать — семью вывез еще тогда, через Австрию. Дети выросли. Домик есть в Боснии. Пенсия пятьсот баксов. «Радо еду до дому».

Вечером, вернувшись с прогулки Илья принес живого кузнечика. Зелёный раздолбай сам запрыгнул в тюрьму, почти как я.

Илья тихонька коснулся мизинцем усов кузнеца. Вопреки моим ожиданиям, кузнечик не отпрыгнул, а пополз в атаку на грубые пальцы военного преступника Ильи. Четник играл с ним несколько минут, как с дворнягой. «ЗЗЗЗ» — изобразил комара я: «ЗЗЗ это — комарец. А это кто будет?» я тихонько ткнул в сторону ручного кузнечика.

«Скаковец» — почти нежно сказал Илья — «Скаковец»

Примечания

1

Да, первое на деньги,

Второе, чтобы показать себя,

Третье для раскачки,

Теперь, вперед, парнишка, вперед!

Элвис Пресли «Синие бархатные туфли»

One for the money, Two for the show, Three to get ready And four to go. — Можно найди уже в книге 1880 года для детей, в качестве детской присказки, считается, что речь идет о забегах лошадей. Первая лошадь, пересекающая финишную линию, получает денежный приз, второе место тоже почетно, третье для разогрева.

Также в словаре одно из значений show — 17) амер. финишировать третьим или одним из первых трёх (о лошади на скачках); 18) зарегистрировать (лошадь) для участия в соревнованиях.

2

Штаны, господа! Стоя! Полная форма! Мужчины и женщины-офицеры прогуливаются! (англ.)

3

«Реальные глаза осознают реальную ложь». Название песни исполнителя Banned from Arena («Запрещено на Арене») или Machine Head («Головка Машины»)

Content

Винсент Килпастор
Книга И. Са

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания