Юлия Нелидова

Дело о бюловском звере

Глава I. Теория случайностей

«17 июля 1886 года, 10.45 пополудни — 1 сантиграмм вещества, синтезируемого из даурицина, полученного из плодов menispermum dahuricum[1], на 0,5 мл раствора для инъекций.

11.15 пополудни — никаких изменений. Что ж, придется повысить дозу.

11.35 пополудни — еще 1 сантиграмм на 0,25 мл раствора.

18 июля, 0.10 пополуночи — похоже, снова безрезультатно. Плоды menispermum выдали чрезвычайно слабый даурицин, а синтез как будто уменьшил его терапевтический эффект. Решительно никаких изменений, даже кашель не унялся. Я имел надежду использовать свой затянувшийся бронхит для более точных показателей влияния вещества на симптоматику спазмов, к примеру астматического характера. Астму привычно выделяют в один недуг и не относят к нервным, но, по моему разумению, она есть следствие, а не причина. Следствие невротических нарушений.

0.15 пополуночи — но у растения имеются еще корневища!

0.15 пополуночи — ничего не происходит. Сдается мне, последующие опыты с луносемянником будут столь же тщетными. В топку его! Или нет, стоит сменить катализатор. Завтра попробую бромирование.

Вот уже несколько лет я ищу идеальное средство для восстановления утраченного равновесия химических процессов внутри человеческого организма. Простым языком — идеальную пилюлю. Пилюлю от нервных расстройств.

Нервы! (Здесь перо пробуравило в тетрадном листе целую траншею.)

Кто-то сказал, мол, нами правят нервные импульсы. Нами правит материя мозга посредством нервных волокон, подобно тому, как правит кукловод марионеткой — дернет там, дернет здесь, заставит пережить ощущения боли, волнения, страха. Материя эта столь целостна, столь совершенна, что впору ей дать определение более высокое. Философы недаром зовут ее сосредоточием души. Но порой целостность распадается, и совершенная материя ведет себя как сбежавшая от циркачей мартышка, в лапах которой нервные волокна что вожжи несущейся в пропасть колесницы.

Мне нужно большее, чем валерьяна, мята, боярышник, и менее опасное, чем опиаты, кураре и кокаин. Мне нужно то, что могло бы заменить скальпель и огромное разнообразие аптечных изысков. Одна пилюля — и все! Только одна. Средство, способное устранять любые телесно-душевные расстройства, что есть исток и причина многих болезней. Их я наблюдаю такое превеликое множество, что пора задуматься о решительном шаге в психофармакологии.

Этой дисциплины еще не существует в учебниках, но она таит в себе немало значительного для человечества.

Как, скажите, победить повсеместно царящую острую мозжечковую атаксию у детей и заднестолбовую у людей среднего возраста? А всякого рода припадки? Нервную горячку, порой возникающую без видимых причин? Бессонницу, сомнамбулизм, рассеянный склероз и прочие бульбарные синдромы? Да хотя бы мигрень, эту чуму девятнадцатого столетия! (Перо снова рвет бумагу.) Кого ни спроси, у всех мигрень. Порой достаточно устранить нервное напряжение, чтобы избавиться от спазмов сосудов головного мозга и не доводить до поражения мозжечка, таламуса и шишковидного тела. Не доводить до паралича, эпилепсии, деменции…

То, что философы зовут душой, мы зовем химией. Смятение, страх, боль, восторг, отвращение, подавленность, эйфория суть химические реакции. Человек — передвигающаяся в пространстве химия, природный автоматон, ходячая гальваническая батарея. Органические вещества служат для нее топливом. Их можно поставлять извне, извлекая из многообразия природных ресурсов. А если пользоваться синтезированными веществами, тогда мы просто обязаны уйти дальше простых успокоительных капель и создать средство, способное обращать вспять химические процессы живой материи, менять их вектор. И я найду его, это средство. Такое, чтобы могло усовершенствовать работу органов, запустить дремлющие механизмы самоисцеления, вернуть утраченное равновесие и подарить небывалые способности.

Это прорыв в будущее. Человеку будет подвластно все! Он перестанет нуждаться в больницах и врачах, лекарствах и аптеках, богах и религиях, потому как сам станет богом, а религией ему будет служить всесильная наука.

Все полученные вещества я, разумеется, испытываю на себе. Никаких искажений, какие дают опыты с лягушками и крысами, быть не должно.

0.50 — важно: без снотворного эффекта. (Подчеркнуто дважды, перо снова рвет бумагу, кашель.) Иначе я не смогу работать.

0.55 — немного кружится голова и мутит. Два сантиграмма! Но поглядим, что же будет дальше».

Иван Несторович Иноземцев уронил голову на стол. Перо черкануло поверх строк кривую.

На небосклон выполз тонкий серпик старой луны. Город погрузился в предрассветную дрему уходящих белых ночей. Только на Фонтанке за невысокой кирпичной оградой в поперечном двухэтажном флигеле, примыкающем к длинному желтому зданию с треугольным портиком и колоннами, сиротливо горело одно окно.

В свете керосинового язычка поблескивали металлические дверцы шкафов. Стройные ряды стеклянных пузырьков, реторт, колб, тонких трубок, мензурок — ими были уставлены все столы. Где не стояла лабораторная посуда, в беспорядке громоздились кипы справочников, учебных пособий и тетрадей.

Пятые сутки Обуховская больница была единственным пристанищем Иноземцева. Днем он проводил визитации и выписывал рецепты, а ночью погружался в мир открытий и экспериментов. Ночью лаборатория принадлежала только ему.

Еще в академии, начав работу над диссертацией «О применении алкалоидов и фенолов в разного рода хирургических операциях в качестве анестезии», Иноземцев замыслил избавить мир от столь частых в его практике нервных расстройств. По природе своей он был до того впечатлительным, что не только не потерял, как всякий врач, еще к концу последнего курса всякую чувствительность, а, напротив, втайне боялся теперь обнаружить нечто страшное и неизлечимое у себя. Что, если вдруг начнутся какие-нибудь речевые нарушения или он не сможет владеть конечностями, а то и мыслями? Тогда ведь придется сменить белый халат на больничную пижаму!

Нет, нужно найти средство от этого прежде, чем все это случится!

Однако практика и опыты укрепили его. Страх очутиться в доме для умалишенных сменился страстью проникнуть в подсознание человека. Темные пятна в медицине манили, заставляли сердце трепетать от близости великих открытий в сфере психофармакологии — термин, случайно им выдуманный, но весьма заинтересовавший профессоров академии.

Благодаря именитой фамилии и рекомендациям учителей Иноземцев начал карьеру сверхштатным ординатором. Отцу, члену Императорского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, владельцу крупной аптеки в Выборге на Торкельской, не пришлось пускать в ход связи — сына и без протекции приняли в IV хирургическое отделение, пообещав перевести в штатные хирурги по прошествии года.

Это позволило молодому человеку не только присовокупить пару сотен рублей в год к тем пятистам, что высылали отец с матерью, но и заполучить место для проведения опытов, о котором ранее он не смел и мечтать.

Скажем прямо, это удалось не сразу. На громаднейшую больницу приходилось весьма скромное помещение при аптеке, отведенное под лабораторию. Находилось оно довольно далеко от IV отделения — на нижнем этаже главного здания больницы. Заведовал аптекой вредный и скаредный старикашка-провизор. С первого взгляда невзлюбил тот Иноземцева, часто наведывавшегося в аптеку с невообразимыми целями. Оно и понятно почему: то ординатор подожжет что, то кислотой зальет стол. И нос совать любил совсем некстати, мог ненароком раскрыть страшную тайну — аптекарь приворовывал дорогостоящий хинин, мешая его с меловой крошкой.

Но с нового года больницу облагодетельствовало городское общественное управление, и волна перемен накрыла старую добрую Обуховку. Ладно, больных стали кормить не на 10 копеек в сутки, а на целых 17, так ведь и это не все. Библиотекой обзавелись, новыми инструментами, закупили микроскопы иммерсионной системы для бактериологических исследований — шесть штук. Один отрядили в хирургию. Ввиду такого события не жаль было и помещение организовать.

Выбрали то, что располагалось за стеной операционной. В организации будущей лаборатории Иноземцев принял самое горячее участие. На свои кровные скупал необходимый инвентарь, книги, даже раздобыл особого вида горелку — шведскую паяльную лампу. На чудо-лампу, извергающую пламя, будто дракон, поглядеть приходила вся больница. Но заведующий IV отделением доктор Ларионов был лампой-драконом чрезвычайно недоволен, велел ее тотчас из больницы убрать. Да и не упускал случая осадить сверхштатного ординатора.

— Это хирургическое отделение, а не потешные полки, — ворчал он. — У нас и операционной толком нет, закуток какой-то, по которому шныряют то и дело с ведрами и дровами. Хоть бы огородили лестницу! А вы здесь устроили…

Но Иноземцев упорно старался завоевать расположение Ларионова, молил разрешить вернуть горелку, клялся, что о его безобидных опытах не узнает ни одна живая душа, работал рук не покладая, и, пользуясь ночными дежурствами, порой оставался до самого утра. Все это время приходилось перегонять реактивы в собственной комнате, которую он снимал на набережной Мойки у одной вдовы, владевшей несколькими квартирами на предпоследнем этаже. Вдова стойко сносила запахи, невероятный треск, который производил дьявольский аппарат, со слезами оглядывала дыры в обивке, изъеденные кислотой шторы, выслушивала жалобы жильцов — но продолжала позволять все эти бесчинства, тревожась больше за здоровье квартиранта, чем за безнадежно испорченную меблировку.

— Он подожжет дом! Бомбист, революционер! — кричали жильцы. А Иноземцев старался проскочить мимо, когда встречал кого из недовольных на лестнице, и делал вид, что это вовсе не он.

Молодая хозяйка оказалась провидицей: последний опыт Иноземцева закончился пожаром. Драконова горелка перегрелась, и случился взрыв.

К счастью, ординатор отделался парой легких ожогов. Он более волновался, как бы не дошли до Выборга слухи о чудесной лампе: строгость отца не знала границ. Но ничего не ведавший о происшествии в доме на Мойке доктор Ларионов вдруг позволил использовать лабораторию в ночное время. Так, лишившись квартиры и места для проведения опытов, Иноземцев обрел неожиданно и одно, и другое.

Настольная лампа потухла, комната погрузилась в темноту. Один серебристый лучик, тонкой нитью тянувшийся сквозь полумрак белой ночи, рисовал на стеклянных ретортах колдовские узоры.

Пробурчав что-то во сне, Иноземцев с усилием оторвал голову от тетради и неуклюже принялся шарить по столу. Опрокинул чернильницу, следом лампу. Очки канули куда-то за стол.

— Куда же вы подевались?

Голоса своего он почти не услышал — в ушах стоял гул. По-прежнему мутило.

Преодолевая головокружение и проклиная темноту, он наклонился. Каждое движение отдавалось рвотным позывом, слабость сковывала и притупляла мысли. Вторая инъекция была лишней, следовало дождаться действия первой. Да-с, поторопился. Однако с тяжестью желудка в глубинах души Иноземцева воцарилось подозрительное умиротворение, похожее на апатию. Помер бы сейчас и глазом не моргнул.

Внезапно у подоконника сверкнула вспышка и тотчас погасла, словно кто-то посветил фонарем и мгновенно скрылся. Но кто в такой час стал бы лезть в окно второго этажа? Разве из любопытства помощник больничного сторожа на драконову лампу захотел поглядеть. А может, кому из больных беспокойного отделения вздумалось прогуляться по карнизам? На первом этаже помещалось проклятое XIII отделение, которого Иноземцев боялся как огня. Не раз во сне видел, как его, связанного, в смирительных одеждах, тащат в самую дальнюю палату. Брр!

Передернув плечами и близоруко прищурившись, он стал медленно пробираться к окну. Сделал три шага, вдруг вспомнил, что надобно глянуть на хронометр, оставленный на столе. Едва успел повернуть голову, как новая вспышка озарила лабораторию.

— Что это, черт возьми? Нехорошо, Иван Несторович, нехорошо. Снова галлюцинации! В прошлый раз вы изволили видеть индийских слонов, шагающих по набережной. Но откуда в Петербурге взяться слонам? Вы полагаете, Иван Несторович, что слоны на Мойке — явление вполне естественное? Ха-ха-ха!.. Я только что говорил сам с собой? Что-то сверкает с той стороны, надо бы поднять лампу, отыскать керосин… Разумеется, это естественно, индийские слоны…

Он недоговорил и с открытым ртом уставился на темный прямоугольник окна. В кронах деревьев над крышей сарая повисло нечто — светящееся пятно, медленно принимающее очертания овала, следом звезды и вновь овала. Спустя некоторое время до Иноземцева дошло, что фигура напоминает маленького человека размером с ладонь.

— Поразительно, сколь правдоподобно, — прошептал он завороженно.

Нечто надвигалось все ближе. Теперь светящаяся фигура стала больше, контуры отчетливее. Иноземцев заметил покрывало волос, словно сотканных из лунного света. Существо уселось на подоконник, обхватило полупрозрачными руками колени и мечтательно откинулось, глядя на звезды.

— Чудеса! — Иноземцев невольно потянулся к существу рукой.

На голос доктора видение обернулось, сверкнуло огромными кукольными глазами и вдруг оглушительно расхохоталось. Чистый, как звон хрусталя, девичий голосок. Тотчас где-то в соседнем доме заиграл рояль:

Не здесь ли ты легкою тенью,

Мой гений, мой ангел, мой друг…

— Еще ведь даже не рассвело, — пробормотал Иноземцев. — Куда так рано распеваться?

Мелодия романса то рождалась прямо у окна, то отлетала к дому напротив. Вот только откуда в больничном дворе взяться роялю?

Вместе с музыкой существо воспарило под потолок, описало окружность над головой Иноземцева, с хохотом вылетело в окно к повисшему над деревьями полумесяцу, потом вернулось и стало плавно кружиться, все ближе подбираясь к отражающим свет склянкам. Наконец, осмелев, дух повис над одним из столов. Горящие глаза впились в изгибы трубочек и пузатых реторт.

А Иноземцев все смотрел на призрачную красавицу, не в силах пошевелиться, и благодарил провидение, что его в эту минуту никто не видит.

— Беседуешь тихо со мною

И тихо летаешь вокруг, —

напевал он в такт доносившейся мелодии, прекрасно сознавая, что природа этого видения столь же ясна, как и природа слонов из предыдущих кошмаров.

Коварная проказница, едва касаясь пальчиками ног, уже вытанцовывала поверх склянок и легонько подталкивала их. Колбы отскакивали и со звоном разлетались в воздухе.

— Стойте! Что же вы делаете? — с неподдельным возмущением вскричал Иноземцев. В страхе, что драгоценные растворы окажутся на полу, он дернулся было вперед, но не смог ступить и шагу. А видение, подобно восточной танцовщице, кружилось над столами, склонялось и выгибалось, волоча за собой шлейф стеклянных искорок и едких паров. Стекло маленькими разноцветными фонтанчиками разлеталось под ее крохотными пятками.

Закашлявшись, Иноземцев заслонил лицо руками. А когда отнял руки и окинул взглядом лабораторию, пришел в ужас.

Танцующая Шахерезада исчезла. Над столами метались тысячи серебряных полупрозрачных вихрей и громили все, не щадя мебели и книг. Стекло, обрывки бумаг, высушенный луносемянник, разлетевшиеся на части шкафы — все поднялось к потолку в дьявольском коловороте. Пол дребезжал и скулил, как замерзший пес, окно хлопало рамами. Иноземцев почувствовал, что проваливается в пропасть. Обессиленный, он упал на колени и вцепился себе в волосы, стараясь покончить с чудовищным сновидением.

— Довольно! — прохрипел он. — Хватит! Боже мой…

Тотчас все остановилось и рухнуло. Последняя вспышка — и полный мрак.

Ослепленный, он не мог видеть, как его рука вдруг оказалась в чьих-то теплых ладонях. Он встал и безвольно направился вперед. Наткнулся на подоконник, занес колено, потом другое… Вдруг с размаху кто-то залепил ему две оплеухи, и Иноземцев очнулся.

Полуденное солнце брызнуло в лицо. Иноземцев пребывал еще по ту сторону сознания, однако же ни секунды не сомневался, кто перед ним. Пробуждение было мгновенным, словно кто-то дернул таинственный рычаг в голове.

Распластанный на полу, он походил сейчас на рыбу, которую выбросило на берег. Доктор Ларионов склонился над ним. Себе самому Иноземцев казался ватной марионеткой, не способной и руку поднять без воли кукловода.

Он хотел что-то сказать, но слова застыли в районе малого язычка.

— Иван Несторович, вам дурно? Что здесь такое произошло?

Оглушенный ординатор ясно слышал каждое слово. Веки его были по-прежнему смежены, но он видел лицо доктора Ларионова — до того отчетливо работала фантазия, предупреждая каждое событие следующей секунды. Как забавно!

— Вы придете в себя или позвать санитаров, черт меня раздери?

— Да-а, — медленно проговорил Иноземцев, с удивлением слушая свой голос, прорезающий вязкое пространство. Нет, даже не слушая, а наблюдая, как темно-зеленого цвета «да» тяжелой каплей падает в пробирку с синим желе.

— Что «да»? Как это объяснить? Не прошло и пяти дней, как вы разнесли здесь все в пух и прах! Так, значит, выглядят ваши ботанические опыты с травками и камушками? Кем вы себя возомнили? Сен-Жерменом? Калиостро? Напрасно я вам доверял! — Ларионов покачал головой и с глубоким сожалением добавил: — Сейчас же придите в себя и встаньте. Господи боже, что за запах здесь стоит! Что вы жгли? Лукьянов вечно ворчит на вас.

Не чувствуя рук и ног, Иноземцев повиновался. Теперь тело словно раздвоилось: одна половина изнемогала от тяжести, зато другая была подобна птице, порывиста и легка.

Не понимая, как в нем уживаются два человека, больной и здоровый, Иноземцев добрался до своего стола и пришел в удивление, обнаружив, что тот перевернут.

— Кто поступил так с моим рабочим столом? — с наивным видом возмутился он, проигнорировав вопросы заведующего. — Где мои записи и списки? Здесь стояла ваза с луносемянником, он еще нужен!

Ларионов протянул молодому человеку очки, тот живо надел их и, оглядев комнату, ахнул.

— Что же тогда, это был не сон? Лаврентий Михайлович! Кто-то из больных сбежал ночью, верно, из XIII отделения. Я видел, с фонарем!.. Кто это мог быть?

— Ай-ай! Это от вас ваше здравомыслие, Иван Несторович, сбежало. Квартиру госпожи Вольской тоже кто-то из больных спалил?

Иноземцев кашлянул и закусил губу: добрались слухи до заведующего. Нехорошо, погонит из лаборатории теперь.

— Не квартиру, а только одну комнату. Это паяльная лампа проклятая, избыточное давление случилось, я приоткрыл крышку… — стал он оправдываться.

— Уже полдень, друг мой, — прервал рассерженный Ларионов. — Сегодня, едва я ступил на крыльцо больницы, явились чиновники с ордером на арест — из Охранного отделения и двое городовых.

Иноземцев обмер. Достал свой карманный хронометр марки Dent London, с которым никогда не расставался: геликоидная спираль с завитком Бреге, фузея с цепью. Щелкнул крышечкой. Действительно полдень.

— Прямо из Охранного? — пробормотал он, продолжая пялиться на циферблат.

— Именно, голубчик. Справлялись о вас, утверждали, будто вы примкнули к банде бомбистов. Что, доигрались, доэкспериментировались до истории? Соседи ваши подали жалобу. Спровадил я тех из охранки, не волнуйтесь, наплел что-то. Мне-то известно, какой из вас бомбист. Тьфу, вы меня расстроили. Что скажет ваш отец? А мне где прикажете теперь толкового ординатора искать? Никто из докторов в сверхштатные идти не хочет! Снова рисковать и брать студентов, едва кончивших академию? И времени нет с вами возиться. Что я, нянька, что ли? Уже двадцать шестой год. Вбили себе в голову невесть что и балуете. А ведь какие надежды!.. Какие надежды на вас возлагали! Как же, Иноземцев, самого Федора Ивановича правнук! Розги крепкой на вас не хватает. — Заведующий перевел дух. — Ладно, здесь такое дело. Сейчас в докторской сидит дама, прибыла из Т-ской губернии. Могла телеграфировать, но нет, приехала сама. Очень спешит. В одном из уездов пустует больница. Доктора мрут как мухи, последний взял да повесился, остались одни фельдшерицы и сиделки. Даже аптекаря у них нет! Дама знатная, помещица, кроме всего прочего, нуждается в семейном враче для престарелого мужа, который умирает от какой-то африканской болезни. Не заразной, можете на этот счет не тревожиться. Я смотрел историю, что-то с психикой сделалось. По вашей, кстати, части. Поедете? Да что я вас спрашиваю, конечно, поедете! Меж Т-ской губернией и Сибирью не выбирают. Убьем, как говорится, двух зайцев, да и даме поможем. Уже и билеты помещица выхлопотала. Немного поутихнет здесь, выбелят дом госпожи Вольской — и вернетесь обратно. Авось Нестор Егорович и не узнают.

Иноземцев слушал вполуха.

«Так это были не галлюцинации? Или больные взбунтовались? — проносилось в голове. — Да еще кто-то донес на меня! Как есть больные. Нет, не они… Это духи, которых я случайно вызвал. Души тех, кто помер в нашем отделении. Этот, который с апоплексией. Или, может, тот, с правосторонним паротитом. Нет, ведь жив еще же он, господи боже. А нет же, нет! Это тот, что клялся, мол, доберется до меня даже с того света. Говорил, мальчишка, по глазам вижу, что трус… Как бишь его? Крупозный, резать его пришлось. Вот и добрался до меня сегодня ночью. Что я молочу? Я же врач, пусть пока сверхштатный. Какие могут быть духи?.. Что я сотворил с даурицином из луносемянника? Однако меня больше не мучает кашель. Терапевтический эффект был. Был, надо же!»

— Вы снова заснули, Иноземцев?

— Лаврентий Михайлович, у меня кашля нет, — просиял тот невпопад.

Лицо Ларионова вытянулось.

— Собирайте ваши пожитки и на Николаевский вокзал. Свежий деревенский воздух вернет вам рассудок. Заодно разберетесь, отчего доктора не выживают. Послушайте старика, господин Иноземцев, завязывайте с кислотами, концентратами и эссенциями. Вы надышались вредными парами до умопомрачения! Ничего не откроете, только себя погубите.

— Открою, — упрямо буркнул Иноземцев.

К вечеру здоровой половине Иноземцева сделалось худо, и она слилась с больной. Ивана Несторовича скрутило прямо в пролетке по дороге на станцию. «Бронхит усиливается», — констатировал он.

В вагоне разложил на коленях тетрадь и принялся конспектировать печальный опыт впрыскивания странной вытяжки из ягод луносемянника. Все записал: и о прекрасном лунном духе, и о том, как дух сей разбил все его реторты. И насчет романса тоже, который про гения. Но когда подобрался к моменту сотворения чудо-эликсира, вдруг понял, что совершенно не помнит, как синтезировал сию странную тинктуру. А ведь химия — наука наиточнейшая; в любом соединении, если хоть один атом вещества окажется лишним, выйдет совершенно иное соединение, не то, что было прежде, как, к примеру, графит и алмаз. Или еще проще: два атома кислорода мы называем кислородным газом, а три атома — это уже озон.

«18 июля, 19.30», — вывел он и замер, глядя перед собой. Эх, почему сразу было не записать. Пролистал назад — сплошь какой-то бред о страхе обнаружить у себя мозжечковую атаксию. Словно пытался оправдаться перед кем-то за непростительную для хирурга трусость.

— Уже в пятый раз пишу об этом. Или в шестой? — в ужасе прошептал Иноземцев, шелестя тетрадными листками. Пальцы дрожали. Находить и перечитывать одинаковые записи становилось все неприятней. Еще один неудачный эксперимент, и он потеряет власть над собой. — Надо остановиться. Правильно, правильно Ларионов ругал, правильно, что в деревню сослали, — свежий воздух возвратит здравый рассудок.

Вплоть до станции нижегородского вокзала Иван Несторович ерзал на скамье и грыз карандаш, потом переместился в почтовую карету, снова вынул тетрадь, но так ничего и не вспомнил. Витал в мыслях образ ясноглазой феи, а что с чем смешивал, ацетилировал ли или уже бромировал, что в результате использовал в качестве катализатора, как долго коптил — все из головы вон.

— Даурицин, ацетил… Луна, луна, в месяц раз меняющаяся, ей веры нет. Луна, луноверин, — бормотал он. — Что я сделал не так? Какую ошибку допустил, что этакое чудовище получилось? Непременно надо это выяснить, иначе снова топтаться мне на месте.

В тарантасе с ним ехали две девушки с гувернанткой-немкой, отставной чиновник и коммерсант. Стояла жара, мухи назойливо липли к лицу. Молодой врач тотчас вызвал любопытство у всей честной компании: одет по-столичному, в очках, при чемоданчике, держится особняком, бормочет что-то. Стали его расспрашивать — кто, откуда, зачем пожаловал в такую глушь.

— В усадьбу Тимофеевых, личным врачом-с престарелого генерала вызван.

— В Бюловку? — привскочил купец.

Что тут началось! Чиновник и торговец с жаром принялись обсуждать новость, девицы, выпучив глаза, глотали их оживленную болтовню, гувернантка яростно поглядывала на мужчин и иногда вставляла фразу на немецком, после чего осеняла себя крестом — не по-нашему, слева направо. О чем говорили пассажиры, доктор старался не слушать. Под опущенными веками всплыл образ незнакомки — той самой, что явилась к Ларионову с просьбой отпустить кого-нибудь из докторов для больного супруга.

Смелая женщина, эта Натали Жановна, француженка, еще молодая, двадцати пяти лет, с огненной копной волос, с россыпью веснушек и изумрудным взглядом, прекрасно владела русским. Щелчком веера она коснулась плеча Иноземцева и умоляла отправиться с ней в поместье и занять место покойного врача. Сколько их сменилось при ее супруге? Лаврентий Михайлович назвал довольно внушительное число.

Иноземцев вынырнул из воспоминаний и прислушался к спору.

— Видано ли, чтобы человек пропал на полвека, вернулся, нисколько не изменившись, и еще и женился на молоденькой? — горячился чиновник.

— Упырь, поди, — взвизгнула одна из барышень. — Живой мертвец!

— Это вряд ли, — возразил чиновник и хитро прищурился.

— Глаза по-волчьи горят, желтым огнем, — зарядил купец. — Видел я его, когда он еще не был к постели прикован. В город как-то наведывался. Чуть богу душу не отдал, как столкнулись на улице.

Иноземцев бросил короткий взгляд на пассажира, нахмурился.

— А может, авантюрист какой? — предположил чиновник и покосился на Иноземцева, верно, ожидал, что тот скажет. Но Иван Несторович отложил тетрадь, откинулся на стенку экипажа и, скрестив руки на груди, притворился, что спит. Мыслями он уже вернулся к луноверину. Может, это и не ошибка вовсе? Кашель ведь он смог унять. Может, испытать его еще раз?

Неумолкающая болтовня мешала думать.

— Что ни день — покойник, два. Уже и в газете нашей писали. Неведомо, о чем исправник думает.

— Здесь не исправник надобен, а батюшка, чтобы разогнал вурдалаков да упырей и отмолил бюловское поместье.

— Не батюшка, а жандарм крепкий. Он именно что авантюрист и выдает себя за генерала нашего. А авантюрист британский, точно вам говорю.

Какой авантюрист, какие, к лешему, упыри? Хорошо, доктор Ларионов дал свой револьвер. В такую глушь без оружия никак. Туда еще и железную дорогу не проложили, в эту Т-скую губернию.

Глава II. Синяя Борода

«27 июля, 10.10 пополудни — 1 сантиграмм луноверина, синтезированного мной из плодов menispermum, на 1 мл раствора. Луноверин… Пусть будет зваться луноверин.

10.40 пополудни — усталость прошла, утих кашель, спала лихорадка. Луноверин может стать недурным противокашлевым средством, ибо действительно подавляет кашлевой рефлекс, если использовать его в дозировке одного сантиграмма, а не двух.

11.15 пополудни — пытался вспомнить рецепт, но тщетно. Клонит в сон. В следующий раз попробую уменьшить дозу еще вдвое, чтобы избавиться от нежелательных эффектов вовсе».

На уездной почтовой станции Иноземцева встретила пышная карета. О да, он был крайне удивлен, увидев посреди замусоренного двора, где справа был колодец, а слева пустые конюшни, подобный транспорт, каких сейчас уже не делали, — на пружинах, массивный, с резной позолотой и шелковыми занавесями на окнах.

— Смотри-ка, генеральскую прикатили, — буркнул дворник, с видом знатока-каретника разглядывая экипаж. — Поди, барыня сама распорядились. Удивить хочет доктора-то, задобрить.

— Натали Жановна сама, да уж, — отозвался смотритель — тоже вышел на крыльцо, пока Иноземцев помчался собирать саквояж. — Понравился он ей. Гляди, какой франт: проборчик косой, визиточка щегольская, на носу очки. В прошлые разы приказано было держать докторов, пока у них истерика не начнется. А этому велела мою комнату отдать до наступления утра.

— Верно, Прохор Кондратьич, совсем плох хозяин, раз такая спешка.

— А то ты не знаешь этого старого черта? Душу продал африканскому божку за бессмертие, а тот, известное дело, напроказил — взял и проклял. Он сто лет живет и еще сто лет протянет, кровопийца. Племянницу его жалко. Что они там, в новой больнице, делают — одному богу известно. Хорошо еще, до нас эта чума бюловская не докатилась.

Оба страстно перекрестились.

Иноземцев вернулся, сунул смотрителю целковый и чуть ли не вприпрыжку поскакал к экипажу — в одной руке саквояж с книгами и одеждой, в другой — медицинский чемоданчик. Ох, и настрадался он в этих почтовых катафалках.

— Так ведь уплачено сполна, барин, — проворчал вослед Иноземцеву смотритель, пряча рубль в карман. — Вот бедовый! Юнец совсем. Точно, эта хранцуженка им больно заинтересовалась. Да и учен, не то что те толстопузые докторишки. Всю ночь писал что-то, потом порошки смешивал и готовил растворы. Я все видел — они дверь забыли закрыть. Такие все вечно забывают, очень уж занятые своей наукой, — важно заметил Прохор Кондратьич и добавил с горечью: — Жаль мальчишку, погибнет ведь в рассаднике чертовщины этакой.

— А мож, не погибнет? Мож, изгонит нечисть из генераловой усадьбы? Наука сейчас далеко шагнула.

А Иноземцев тем временем беспечно мчался к усадьбе отставного генерала от инфантерии Тимофеева, что лежала за деревней Бюловкой.

Как оказалось, генерал был личностью легендарной. Против воли государя в преклонных летах уехал в Британию, после простым волонтером участвовал в одной из англо-ашантийских войн. Мечтал, наверное, о несметных богатствах Золотого берега, бесцельно лежащих под ногами аборигенов, или хотел добыть колонии для отчизны, а может, золотоискателем заделался — никто достоверно этого не знал. Известно было лишь, что генерал в Африке занедужил, из-за чего вернулся на родину. Сколько лет прошло с тех пор, как он отбыл, никто толком не помнил. Стали допытываться — кто таков, откуда. Когда узнали, что беглый генерал, велено было схватить авантюриста. Но едва исправник и отряд вооруженных урядников ступили за порог, как тут же вылетели из дома генерала многозарядным залпом. Донесение в губернское правление гласило:

«Творится там какая-то чертовщина. Его высокопревосходительство генерал Тимофеев вышел встречать меня весь в крови и с бьющимся сердцем в руках. Зрелище самое отвратительное: держал истекающий кровью орган и поглаживал, точно болонку. «Вы смелый человек, Аркадий Алексеич?» — спросил он меня. Я не смог вымолвить звука, а он рассмеялся дико и вонзил зубы в кровавую плоть. Меня едва наизнанку не вывернуло. Я отвел взгляд, только тогда и заметил белесое тело на столе, привязанное за руки и за ноги, с вырезанными кусками мяса. «Этот, — кивнул он, дожевывая, — вчера один на один с косолапым не побоялся и одолел мишку». И как рявкнет по-медвежьи. Парни мои от звука такого с криками «вурдалак» рванули назад. Как метнулся вслед за ними — не помню, в ушах стоял хохот.

Как выяснилось впоследствии, по африканскому обычаю, обретет бессмертие тот, кто позабудет мирскую пищу и станет есть только дитло — магическое снадобье, приготовленное из сердца врага с добавлением каких-то трав. С каждым съеденным дитло будут пополняться резервы смелости и других добродетелей, вместе с сердцем прежнего хозяина переместившихся в тело нового.

От 15 мая 1877 года».

После сего случая не раз посылали взять и скрутить генерала Тимофеева, но ничего у губернского управления не выходило — то ли ходить туда никто не хотел, то ли вовсе гонцы не возвращались. Об усадьбе Тимофеева, как о дурном месте, решили вовсе забыть. Время от времени только посылали сыщиков — разведать, чем отставной вояка занят.

А дело было дрянь. Люди в Бюловке внезапно стали помирать от какой-то неведомой болезни. Так, по крайней мере, говорили. А кого ни спроси — все живы-здоровы. Как так? Слухи есть — трупов нет. Снова генерал развлекается? Или что, в самом деле ест своих крестьян? Губернатор, предводитель дворянства и вся земская управа знать ничего не желали о бесчинствах старого солдата. Решено было, что недужными крестьянами, если таковые имеются, пусть занимаются доктора из местной больницы. «Положим, запугал он исправника однажды, устроил маскарад, чтоб не отправили к государю на допрос, почему к англичанам служить переметнулся. Вот он и пустил слух, что людоед, — говорил предводитель дворянства, оправдывая свое бездействие. — Врачи-то одни нервные расстройства находят. Стало быть, у страха глаза велики. А генерал молодец: одурачил народ, одурачил государя и живет себе припеваючи с внучатой племянницей, которую взял на воспитание».

О докторах говорили другое. Приезжали многие — кто из губернских городов, кто из-за границы, привлеченные интересным случаем. Были и сельские, и из столиц, но все как один — потрудятся месяц-другой и стреляются, вешаются или топятся в озерце. Одного так и вовсе волк загрыз, но здесь другой случай — нечего было ночью в лес ходить.

Иван Несторович Иноземцев оказался восьмым по счету. По-прежнему байки эти его мало трогали — доктор был занят открытиями и торопился изучить другие свойства луноверина. Однако по мере приближения к Бюловке жалостливые взгляды и перешептывания ему порядком надоели. Слушать россказни он не желал, но против воли краем уха уловил несколько фраз. Уже в который раз ему пророчили погибель.

Пока ехал к усадьбе, старался припомнить обстоятельства, при которых довелось познакомиться с Натали Жановной. Но нет, он был тогда в таком состоянии, что, как назло, ничего не запомнил. Только изумрудные очи француженки — такой свежей и юной, но такой по-царски важной. А, вспомнил! Лаврентий Михайлович говорил, что она из Парижа, пела самому Плон-Плону, Наполеону Третьему. Певица, стало быть, оперная.

Увязнув в воспоминаниях, Иван Несторович откинулся на кожаную подушку, уставился на проплывающее за окошком пшеничное поле и сам не заметил, как задремал.

Разбудил его резкий толчок в спину. Иноземцев с грохотом ухнул на пол и ударился о противоположную скамейку. Обеспокоившись, что совершено нападение, будущий земский врач схватился за саквояж и принялся судорожно искать револьвер.

— Что произошло? — Он распахнул дверцу.

Замечательную карету конца прошлого столетия накренило, и доктор, выбираясь, едва не вывалился на дорогу. Одно из задних колес, видно попавшее в яму, лежало поодаль.

Возница, важный бородач с густыми бровями, копался где-то позади, отстегивая то, что было приторочено к приступку для лакея. На револьвер Иноземцева недобро сверкнул глазами.

— Нет нужды бояться, барин. Сейчас вмиг домчите до усадьбы, дайте только лошадь оседлаю. Вы им там скажите, пускай за вещами вашего благородия телегу пришлют. Говорил я, не выдержит эта колесница хрустальная бюловских грунтовых, не выдержит. Нет, надо было ее тащить. На кой черт коляску новую приобретали?

Наконец он открепил загадочный предмет от облучка. Оказалось — седло.

Домчал Иноземцев за час. Все на свете проклял, пока домчал, поскольку не сидел верхом лет сто. Если не сто, то все десять точно — с гимназических лет. Правда, в гимназии Иван Несторович отучился ровно тридцать девять дней: Нестор Егорович остался недоволен успеваемостью сына и принял решение в пользу домашнего образования.

И вот как в детстве — ветер в лицо и какая красота вокруг! Островерхие красные конусы крыш, шпили и серокаменные стены помещичьего дома тонули под темно-зеленым одеялом парка. Обильно пахло жасмином и спиреей. Дорога шла в гору, лошадь тяжело похрипывала под седоком. Наконец распахнутыми объятиями встретили Ивана Несторовича высокие дубовые ворота с резьбой.

Он ехал, оглядываясь, по аллее приусадебного парка, верно знававшего лучшие времена и более умелых садовников. Не исключено, что когда-то здесь были ступенчатые сады. Дорога то поднималась, и тогда Иноземцев мог видеть, как блестит на солнце изумрудное озерцо и темнеют пристань с лодочками и охотничий домик на берегу, то спускалась — по волнистому ковру проплывали мраморные павильоны, отстроенные в античном стиле, и покрытые мхом скульптуры нимф и фавнов. Потом дорога снова шла в горку — показывались соломенные крыши скотного двора, конюшня, псарни, взметало солнечные искры озеро, и снова лошадь несла вниз, и бело-золотая водная гладь исчезала. Тихо было, безмятежно.

С десяток слуг вдруг высыпало ниоткуда. Гостя окружили.

— Ой, проглядели!

— Ой, виноваты!

Конюх помог слезть с седла.

— Где же Тихон? Где его черти носят, окаянного? Карету ведь специально для вашего благородия отрядили, как барыня велели-с, — горланили слуги, кланяясь Иноземцеву, точно члену имперской семьи.

Да, не ожидал Иван Несторович застать здесь такое оживление. И вовсе не было мрачно обиталище Синей Бороды. Широкий барский двор раскинулся полукругом. Дорожка обнимала шумный фонтан с одноликими нимфами и вела к мраморному крыльцу с галереей под стройным рядом колонн. Такие замки Иноземцеву доводилось видеть разве только на гравюрах итальянских художников. Даже знакомая с детства Выборгская крепость меркла перед величием тимофеевской усадьбы.

Преогромнейшее строение из серого камня, кое-где потемневшего и покрытого мхом, настоящая каменная крепость, но под кокетливой маской флорентийских палаццо. Три этажа, угловые башни, ряд узких стрельчатых окон с цветными витражами, балконы, островерхие пики, увенчанные флюгерами в виде диковинных птиц. Все эти кружевные балясины, капители, гирлянды, львиные головы, грифоны, вот-вот готовые взмыть в небо, стальные флажки, стонущие от малейшего дуновения ветра, — все воскрешало феодальную Европу, совершенно здесь немыслимую. «Жилище Жиля де Ре, — подумал Иноземцев, — поди, красавица Натали все это устроила». Но нет, строению можно было дать пару сотен лет — время наложило на него свой отпечаток.

Доктор оценивающе разглядывал детали. В юности, было дело, он мечтал стать архитектором и подолгу листал журналы с изображениями шедевров зодчества. К мечтам этим никто, понятно, всерьез не относился. Папенька и мысли не мог допустить, что сын не продолжит дело именитого предка. Но того всегда влекло искусство. Было дело, его так поразила на Невском лавка Эйлера, мастера собирать букеты, что он даже заикнулся, мол, рад был бы освоить ремесло цветочника. Нестор Егорович, чтобы обратить единственное чадо к медицине, именно тогда отдал ему свой микроскоп, который хранил раньше под семью замками.

— Не принимай поспешных решений, не заглянув прежде в суть вещей.

Микроскоп был великолепен. Иноземцев забыл об искусстве и вверил сердце фармации.

Однако где же сама барыня? Он стал вертеть головой в надежде, что молодая хозяйка, которая проявила такую предупредительность и выслала ему навстречу свой экипаж, встретит его самолично.

Но Натали нигде: ни на крыльце, ни у фонтана, ни среди слуг — видно не было. Вместо нее гостя встретил почтенного вида лакей в старомодной ливрее. Поприветствовав его благородие профессора и исполнив несколько ритуальных па, Саввич, верный камердинер генерала, пригласил Иноземцева в дом.

— Благодарствую, — отозвался Иноземцев. — Только я покамест не профессор.

— Аристарх Германович велели ваше благородие величать так, — потупился Саввич, всем видом разыгрывая французскую манерность. Трудно было определить, сколько лет дворецкому. Легкость движений и нарочитая бодрость подсказывали, что не более сорока, но белесый венец вокруг лоснящейся макушки, усталый взгляд и эта изъеденная молью ливрея делали его похожим на столетнюю мумию.

Иноземцев как-то сразу сник. Он сам не смог бы объяснить, что с ним. Просто вдруг вспомнились все предостережения попутчиков. За Саввичем он шел, с опаской поглядывая по сторонам, а в голове звенела одна-единственная мысль, что вот он сам шагает сейчас за самым настоящим вурдалаком и с каждым метром приближается к пропасти. «Беги, беги отсюда», — шептал внутренний голос, а ноги неумолимо несли к гибели.

«Абсурд, чушь», — мотнув головой, остановил себя Иноземцев.

Дом Синей Бороды, как он окрестил хозяина, снаружи и изнутри поражал богатством. Должно быть, африканские алмазы перекочевывали в Т-скую губернию, пока мятежный генерал, облачившись в красный мундир, усыпал землю Ашанти трупами. Сколько же он провел там?

— Вы назвали господина Тимофеева Аристархом Германовичем? — вдруг удивленно воскликнул молодой человек. — Но я полагал, что еду пользовать генерала Алексея Алексеевича.

— О нет, ваше благородие! Этих двоих спутать невозможно, — спокойно возразил дворецкий.

— Родственник?

— Нет, ваше благородие, и даже не однофамилец. Мой господин на самом деле немец, из Бюловых будут-с, а матушка их — русская. Но отчего-то по молодости они решили взять фамилию супруги, первой из шести.

Иноземцев удивленно воззрился на слугу. Как есть Синяя Борода. А что же с последующими женами — он их съел?

— Женившись на крепостной Агриппине Тимофеевой пятнадцати лет, — продолжал слуга, — они отправились на службу императору Александру Первому…

— Александру Первому? — Еще более удивленный Иван Несторович остановился. — Вы путаете. Быть может, Александру Второму?

— О, наверное. — Дворецкий густо покраснел, верно, со стыда. — Какому по счету Александру не помню они отправились служить…

— Ежели Александру Первому, то вашему господину не менее ста лет, а это невозможно!

— Отчего же невозможно, ведь они живы-с, и дай им бог еще сто лет прожить, — невозмутимо ответил камердинер. И так глянул, что сердце Иноземцева похолодело.

— Наверное, все же Второму, — с дрожью в голосе сказал он как бы самому себе, словно уговаривая не пугаться и не искать во всем подвох. Но колени подогнулись, шаг стал неровным, по виску стекла тонкая струйка пота.

— Наверное, — пожал плечами слуга, — так оно и есть, ваше благородие правы. Стар я, всего не упомнишь. Только, ваше благородие, больны они очень. На вас одна надежда. Сколько здесь докторов перебывало! Один даже из самого Парижа. Только ни черта, скажу я вам, эти доктора не смыслили в медицине. Даже я кровопускание от клизмы отличаю, а те токмо носом ворочать могли да по-латыни изъясняться.

Здесь Иноземцев покраснел: у него как раз с латынью было плоховато. По-французски говорил, немецкий знал худо-бедно, а латынь никак не давалась, хоть стреляй. Они шли по бесконечной анфиладе, и звук их голосов отскакивал от мраморного пола и уносился куда-то в глубины залов. Иноземцев украдкой рассматривал светильники и высокие рамы, сплошь занавешенные алым бархатом. Только один портрет остался неприкрытым, но его он разглядеть толком не успел, Саввич как будто нарочно заторопил. Зачем было прятать картины под материей? Или это зеркала? А может, что еще?

— Значит, мы прямиком к его высокопревосходительству? — вырвалось как-то само собой.

— Не обессудьте, дорогой гость. Приказ — доставить ваше благородие тотчас по приезде.

Руки снова задрожали. Первым порывом было — возразить. Но ведь за тем и ехал, чтобы лечить старого вояку. Пришлось смириться, хоть встречаться с генералом прямо сейчас, без подготовки ох как не хотелось.

— Много, говорите, докторов п-перебывало. — Он вытер мокрый лоб платком. — А как же вы на Ларионова вышли? Барыня ваша сама в Петербург ездила…

— Так по родственным делам ездила-с. Ведь Ларионов родственником будет Аристарху Германовичу. Брат ее благородие второй супруги, покойной Марии Михайловны.

— Ага, — пробурчал под нос Иноземцев. — Вторая появилась. Так что же он с женами-то делает?

— Простите, не расслышал, ваше благородие.

— Нет, это я о своем… Лаврентий Михайлович не сказал, что направляет меня к вам по просьбе родственницы. Однако для меня большая честь.

Он хотел спросить, правда ли, что Аристарх Германович предпочитает человеческие сердца на завтрак, обед и ужин, но что-то его остановило. Нелепость какая! Не стал бы Ларионов посылать его к людоеду.

Наконец миновали готическую анфиладу, по винтовой лестнице поднялись на самый верх башни и предстали перед дверью, за которой уже лежал прикованный к постели гроза всей Т-ской губернии.

С замиранием сердца Иван Несторович проследовал за камердинером. Тот, не постучав, тихо нажал ручку и на цыпочках скользнул внутрь.

Круглая комната, обитая красным шелком, с мебелью из красного дерева, красными светильниками и огромной кроватью под красным же балдахином, тонула в полумраке. Сердце Иноземцева замерло. Ему вдруг представился страшный хищник, который, тяжело дыша, вжался в угол перед прыжком. Из зловонной оскалившейся пасти между острыми клыками стекала слюна. Когтями он скреб под собой пол…

Молодой человек ощутил острое нежелание быть съеденным и был готов броситься наутек.

Но тотчас устыдился этого. За порог Иноземцев ступил так, словно шагнул в геенну огненную и заранее распрощался с жизнью.

На белых простынях и подушках лежал хозяин в ночном колпаке, до самого подбородка накрытый теплым стеганым одеялом.

Да какой же это немец? Из-под колпака торчали иссиня-черные волосы, овал лица был черен, как у арапа. При приближении Саввича с Иноземцевым спящий вскинул веки, и под ними обнаружились миндалевидные глаза цвета золотисто-охряного, янтарного. Ивану Несторовичу на мгновение показалось, что он уже встречал человека с таким необычным взглядом, но догадка тотчас померкла, затерялась в подсознании, оставила неясный след, как змея, ушедшая в песок. Иноземцев попытался ухватить ее за хвост. Может, в выражении глаз хозяина и слуги имелось сходство? Нет, не то.

— Кого ты привел, болван? — раздалось в двух шагах. — Этот мальчишка и есть врач?

— Да-с, — поспешил с объяснениями камердинер, но договорить не успел.

— От Натали иного и не стоило ждать. — Тимофеев разочарованно вздохнул и отвел взгляд. У Иноземцева отлегло на душе. Услышав голос пациента, он не то что обидеться — он понять не успел, о чем речь: душа ушла в пятки, колени подогнулись. Но этот вздох все вернул на свои места, и Иноземцев, отбросив предательский страх, взял себя в руки.

— Иван Несторович Иноземцев, — представился он. — Ординатор… бывший ординатор хирургического отделения Обуховской больницы.

— Желтого дома, что ль? Вот те на. А что кончили?

— Академию Петербургскую медико-хирургическую… Военно-медицинскую императорскую… Ее давеча переим-меновали.

— Императорскую, надо же! А отчего, доктор, бледный такой? Испужался, что ли?

Иноземцев опустил голову.

— Нечего меня бояться, я докторов не ем. — Генерал причмокнул языком. — Да и что с тебя возьмешь? Погляди, какой костлявый. Ха-ха!

Раскатистый смех хозяина зазвенел в хрустальных светильниках. Легкие здоровы, решил про себя Иноземцев и отважился наконец открыто взглянуть на старика. Да тот и на старика не походил. Лицо молодое, смуглое, черты ровные, не обвисли.

— Ты, я вижу, сударь, пока доехал, таких сказок наслушался — могу представить. Садись. Саввич, будь любезен, кресло профессору.

Иноземцев не заметил, как опустился в ловко поданное камердинером креслице. Пальцы судорожно сжимали ручку медицинского чемоданчика, смешно подпрыгивающего на коленях.

— Ой, бледный-то какой. Да не дрожи уж.

Генерал прикрыл глаза и устало зевнул.

— Ладно, будет. Чтобы хоть как-то облегчить твое будущее существование, надеюсь, недолгое, расскажу свою историю. Я бывал в Ашантии, это в Африке. Истинная правда, что уж греха таить. Вскружила мне голову золотая лихорадка, решил попытать счастья. Пришлось даже пойти волонтером в английские войска, чтобы отыскать лазейку и кусочек золотоносной земли добыть. Все вроде ничего — и шашкой помахал, и копи приобрел близ Обуаси. Старателями обзавелся, фирму запатентовал — «Бюлов Диамондс». Только климат там жаркий, по болезни вынужден был вернуться. А здесь, на родной земле, меня ждала расправа, какая в самом страшном сне не приснится. Такой скандал! Чтобы генерал от инфантерии, кавалер ордена Святого Георгия на алмазный прииск бежал и британское подданство получил — это вам не ночные собрания народовольцев. Но все по порядку. На черном континенте я попал в плен к ашантийцам. Ничего не помню, но, говорят, всю зиму провалялся без памяти. Где — неведомо. Один раз только открыл глаза, вижу: звездное небо надо мной нависло, вокруг костры, тени пляшут и барабаны бьют. Дернулся, а руки-ноги крепко к чему-то приторочены. Рот открыл, чтобы крикнуть, — и снова в забытье провалился. В следующий раз, когда очнулся, надо мной английский доктор колдовал. Стало быть, в нашем, в аглицком лагере я оказался. Сказали, у ставки главнокомандующего нашли. Как? Никто не понял, туземцы к лагерю на десять верст подойти боялись. Голым нашли, с побрякушкой на шее. Саввич, покажи доктору амулет.

Лакей тотчас поднес Иноземцеву клочок рыжей шерсти на бечевке.

— Потом, — продолжал парализованный, — мне один исследователь африканской культуры та-акое порассказал — волосы на голове зашевелились. Будто я стал жертвой древних ритуалов ашанти, будто узрели они во мне кровь далеких предков и решили одарить этаким сюрпризом. Припомнить бы те слова ученые… — Генерал зажмурился. — Словом, сделали они меня бессмертным кровопийцей — боудой, вроде оборотня. Днем — человек, а ночью — гиена. По их преданию, если я кровушку пить не буду, сразу и сгину. Я, разумеется, плюнул, сказки, мол, и стал дальше жить. Но не прошло и недели, как мне до того скверно сделалось, что я, припомнив слова доктора Рида, испугался и снова, как в далеком детстве, в Господа нашего Иисуса Христа верить стал, по утрам и вечерам молился. Утром молюсь, а во время вылазок так и млею, когда в рукопашной руки-ноги с кровавыми фонтанчиками в разные стороны разлетаются. Видите, комнату как велел обставить? Цвет этот хоть как-то усмиряет безумные порывы.

Но понял я тогда, что возвращаться надо, иначе ум за разум зайдет. Уже и память пропадать стала — днем не помнил напрочь, чем ночью занимался. Кто знает, может, и боудой этой самой бегал, подъедая падаль. Спросить стыдился, людей сторониться стал, чтобы ненароком не напугать своим невольным перевоплощением в гиену… Но все это сказки, доктор, конечно, сказки. Дело было именно в разуме. Страхам тщедушное племя человеческое подвержено, и я оказался слабаком, ведь неизвестно, что со мной творили эти бесы африканские все три месяца. Только во сне до сих пор слышу, как над ухом орут: «Хау, хау!»

Пару лет алмазами занимался, а потом понял, что не могу больше, слишком все о недуге напоминает. Сюда приехал, усадьбу свою итальянскую восстановил… Мой далекий предок для итальянской женушки строил, чтобы на чужбине не тосковала. Понравился домишко? Но надо было еще уладить вопрос с губернским правлением. Вот и придумал я такую шутку. Вырядился каннибалом, антропофагом по-научному. Саввич на столе лежал, изображал съеденную жертву. — Генерал залился смехом — коротким, невеселым.

Отсмеявшись, продолжил:

— Теперь вся губерния в страхе дрожит. А я прикован к этой чертовой кровати. Не успел жениться, как недуг дал о себе знать. Я же, когда приехал, словно заново родился, словно пару десятков лет с горба слетело — таким молодцом себя почувствовал. А на второй день после венчания разыгралась мигрень. Я послал Саввича за доктором, а сам отправился в сад — пройтись немного. Там меня и нашли. С тех пор пальцем пошевелить не могу, тела своего не чувствую, точно снова привязан к африканской земле. А глаза закрою, и воют проклятые: «Хау! Хау!»

Иван Несторович был поражен, слушал, открыв рот, точно мальчишка. И не мог не испытывать постыдного облегчения. Налицо нервный паралич, никак не связанный с людоедством. Однако недоумение не покидало: уж слишком молодо выглядел генерал. То ли красное освещение искажало картину, то ли африканское солнце одарило его кожу поразительной свежестью и гладкостью. Невольно вспомнив портрет, висевший в гостиной, которую они с Саввичем спешно пересекли, Иноземцев задумался. На ней, несомненно, был изображен генерал — во весь рост, в мундире ветерана войны 1812 года, с лихо заломленной треуголкой, с внушительной саблей на боку, статный, со свежим загорелым лицом и хитро прищуренными глазами. Когда портрет написан, доктор знать не мог, но Тимофееву на нем было не более сорока — равно как и сейчас. Поразительно!

— Что скажете, эскулап? — вывел его хозяин из глубокой задумчивости. — Так ли я безнадежен?

— Думаю, я знаю, что предложить вам, — заговорил Иноземцев, не осознавая, как это срывается с языка. — Мне известна одна техника лечения нервных болезней — гипноз. Встречается в древних аюрведических трактатах о способах внушения с последующим выздоровлением. Их использовали и древние суфии. В Англии и Шотландии уже давно практикуют магнетизирование больных в медицинских целях. Во Франции гипноз прославил знаменитый клиницист, профессор невропатологии Жан Мартен Шарко. Он открыл кафедру нервных болезней в Сальпетриере и клинику при ней.

— Ни о чем подобном никогда не слыхал, — в задумчивости проронил генерал.

— Может быть, вам доводилось слышать о манчестерском хирурге Брайде? О его знаменитой монографии, посвященной гипнозу? Достаточно погрузить вас в сон и приказать вам подняться — и вы подниметесь.

— Так уж и поднимусь! — не поверил генерал. — Это что же, колдовство?

— Вовсе нет, это наука. Дело в том, что нервная система представляет собой тончайший механизм, который отзывается на изменения окружающей действительности. Если заставить машину нервных волокон работать на пределе, то наступившее впоследствии расслабление будет сопровождаться подавлением воли. Это состояние и называют гипнозом. Под воздействием гипнотического сна открываются сверхспособности человека, поэтому он так эффективен в лечении множества болезней. Скажу больше, и в хирургических операциях гипноз применяется в качестве анестезии. Во время сеанса вы ничего не будете чувствовать и проснетесь уже здоровым.

— А вы раньше делали подобное?

— Пару раз. И готов рискнуть еще, тем более что кроме вашего ко мне доверия и моей репутации, ничто и никто не пострадает.

И обманул — на самом деле Иноземцев никогда не проводил сеансы гипноза. Немного знал о лечении методом Шарко из лекций, что читали на съездах невропатологов и психиатров, и еще о практике доктора Брайда, монографию коего «Причины нервного сна в отношении животного магнетизма», переведенную на немецкий, прочел в одну ночь осенью прошлого года. Труд был чрезвычайно редким, и брал он его всего на сутки у самого приват-доцента Владимира Михайловича Бехтерева. Чрезвычайно объемная книга, проштудировать такую за ночь решительно невозможно. Но вот что Иноземцев запомнил хорошо: такой способ лечения имел опасные последствия, пациент мог вовсе не проснуться после гипнотического сна. Шарко вообще относил природу гипноза к нервным расстройствам и считал, что здоровые люди ему не поддаются.

Зачем он вдруг решил обнадежить генерала? Зачем обманул? Из сострадания? Чтобы выиграть время, произвести впечатление? Или, может, осуществить любопытный эксперимент?

Решительно атмосфера этой комнаты действовала особым образом.

— Никогда прежде я ничего подобного не слышал. — Генерал спустил Иноземцева с небес.

— Полагаю, африканцы тоже воспользовались гипнозом, дабы внушить вам, что вы не проживете без человеческой плоти и крови, — бесстрастно продолжал молодой человек. — Поэтому надобно действовать клин клином. Я не верю во всю эту чушь с вурдалаками и упырями.

— Интересно, интересно… Что же, тогда мы заключим с вами соглашение. Саввич, бювар, — велел генерал.

Лакей метнулся к изящному секретеру с такой поспешностью, словно давно ожидал этого приказа, и подал Иноземцеву две совершенно одинаковые бумаги.

— Что это? — удивился Иван Несторович и из приличия читать не стал.

— Моя духовная, — пояснил генерал. — Все свое состояние я поделил на части между женой, племянницей и несколькими преданными людьми. Одна из частей будет принадлежать тому, кто поднимет меня с кровати. Ежели этого не случится, оная часть перейдет в государственную казну в качестве компенсации за мое беспокойное начало. По этой причине духовных две, и отличаются они условием моего дальнейшего положения — вертикального или же, увы, горизонтального.

Иноземцев покраснел, но не сказал ни слова.

— Ты, сынок, верно, догадываешься, что это немалая часть, если я готов ее отдать государю-батюшке. Да не останется имя Аристарха Германовича Тимофеева опозоренным глупыми россказнями! Я рассчитываю или подняться и отвоевать клочок Африки для России, или тогда уже компенсировать свое бездействие. Саввич, давай дальше.

Камердинер подал Иноземцеву третью бумагу.

— Здесь я клятвенно обещаю отдать принадлежащие мне алмазные копи на юге Ашантии тому, кто поднимет меня с постели. Имя не вписано. Но это не все. Алмазы, которые мне удалось добыть и переслать сюда, уложены в подвалах этой усадьбы, и место известно только мне. Это несколько миллионов рублей.

Иноземцев присвистнул. На лбу снова выступили капельки пота, руки, сжимавшие тонкую бумагу, задрожали. Этакие деньжищи! Не в бреду ли больной? Только сейчас Иноземцев внезапно понял, отчего здешние врачи стрелялись, вешались и топились — им не удавалось излечить генерала, и алмазы ускользали сквозь пальцы, точно песок в африканской пустыне. Не выдержав конфуза, они кончали с жизнью.

Нет уж, дудки, ни деньги, ни призрачные алмазы Ивана Несторовича Иноземцева не интересуют. Прямо сейчас нужно взять и отказаться от губительного предложения. Позвольте, отчего же губительного? А как же гипноз? Судя по тому, как генерала удивила эта идея, прежние доктора не пользовали методом Брайда, и значит… Значит, может произойти чудо! И несколько миллионов в кармане.

— Так что же, Иван Несторович, согласны?

— Да, — само собой вырвалось у него.

Не чувствуя под собой пола, на ватных ногах Иноземцев вышел из комнаты и прислонился к стене. Срочно изучить метод Брайда! С собой есть несколько книг по психиатрии… Надобно написать Ларионову, попросить о консультации. А может, ему удастся достать монографию и переслать сюда? Черт побери, но почему он умолчал о столь странном родственнике? Никакой это не Синяя Борода, а самый что ни на есть алмазный махараджа!

В то мгновение, когда Иноземцев наконец начал приходить в себя, потер глаза под очками, привычным движением провел по волосам, энергично взлохматив затылок, в дверях небольшого холла мелькнуло светлое пятнышко. Насторожившись, он поднял голову и обратил испуганный взор к колыхнувшей шторе. В проеме стояла светлоголовая девица в легком платьице, перехваченном в поясе лентой.

Иноземцев обмер.

Девица эта была вовсе не девицей, а видением из лаборатории. Да-да, именно она! Те же кукольные золотисто-янтарные глазища, подернутые печалью, та же игривая улыбка, только волосы не лунного, а пшеничного цвета и заплетены в косу, переброшенную через плечо.

Видение присело в реверансе и выпорхнуло на лестницу.

— Это их воспитанница, племянница внучатая, — прошептал в самое ухо камердинер, весь порозовев от смущения, — Ульяна Владимировна. Милое дитя, воспитываются сами по себе, сидят в библиотеке часами… Эх! После смерти родителей в пятилетнем возрасте потеряла дар речи. Его высокопревосходительство взяли любимицу на воспитание, своих детей Господь-то не дал. Бедняжка за целый год не проронила ни словечка. А потом заговорила! Знаете, как-с? Пошла в лес и заплутала. Вот, я вам скажу, история была! Все чуть с ума не сошли, когда хватились, что ее нет. Весь уезд обыскали. Если бы не страх перед нашим барином, пришел бы исправник со своими молодцами! Тотчас бы нашли. Отчаялись уже. А через два дня конюх наш видит: у ворот волк, только странный такой, с виду как лисица, но огромный и морда круглая, а в зубах белое что-то. Схватился за ружье — зверя нет как не было. А девочка наша живая и невредимая уже бежит по аллее и кричит радостно: «Дядюшка! Дядя!» Что было-о! — Саввич смахнул набежавшую слезу и шмыгнул. — Но хоть и заговорила Ульянушка, с той поры из нее слова не вытянешь — все молчит и читает. Умными глазками хлопает и дальше читать. Одна радость, поди, в этом. Жаль, пропадает цветок в деревенской глуши. Это из-за нее барин подняться хочет. Нет ведь никого у нее в целом свете, кроме дядьки. Сиротка!

Иноземцев удивленно воззрился, но ничего не сказал. К горлу будто ком подкатил от внезапного прилива жалости.

Комната, которую выделили для почетного гостя — а Ивана Несторовича по-другому и не величали, — обставлена была словно специально для человека науки: большой стол с удобным креслом, высокий шкаф с книгами и стопками журналов.

Увидав ровные столбцы корешков, Иноземцев бросился к шкафу. Нет, все не то! Философия какая-то, история, пара немецких работ по физиологии. Монографии мистера Брайда не было, на такую удачу глупо и надеяться. Зато журналов тьма-тьмущая — не пропадешь. Ровными стопочками громоздились «Московская медицинская газета», основателем которой был его дед, «Медицинский вестник», свежие выпуски недавно открывшегося журнала «Врач». Верно, остались от прежних докторов.

Лихорадочно дыша, Иноземцев схватил потрепанный труд Сеченова «Рефлексы головного мозга», открыл и стал читать. Вернее, пытался. Буквы плясали, расплывались, меркли.

— Очки! — Иноземцев хлопнул себя по нагрудному карману.

В памяти вдруг возникла тоненькая фигурка хозяйской племянницы. Он опустил руки.

Обуял стыд.

Стало гадко при мысли о том, с какой легкостью и каким наивным воодушевлением согласился он на предложение, совершенно не подозревая о незавидном положении девушки. Что сможет он сделать для больного? Поддался юношескому порыву, наговорил о гипнозе, о котором едва знает, пообещал чудесное выздоровление.

Иноземцев обошел стол и устало плюхнулся в кресло. Через минуту уже провалился в сон, уронив голову на руки.

За окном почтового экипажа проплывал темный лес. Только начинало светать, вдоль дороги мелькали молодые сосенки. Так что, все это приснилось: усадьба, больной генерал, златокудрая племянница с печальными глазами?

Молодой человек шмыгнул носом. Грудь сдавило от невесть откуда взявшейся тревоги. Вдоль спины к затылку пробегал озноб — бронхит, едва не сваливший его с ног, снова давал о себе знать. Иван Несторович потянулся за аптечкой. Первое, на что наткнулся, — револьвер. Смехотворно-сладким движением приложил дуло к голове… «Не лучше ли пулю в висок и забыться вечным сном?» — подумалось с наслаждением. Но через минуту Иноземцев отложил револьвер и принялся за изготовление раствора.

— Ваше благородие, ваше бла-го-ро-дие!

«Да какое я ему благородие!» И продолжил методично закатывать рукав, но тотчас, словно осознав, где находится, вскинул голову. С криком взглянул на собственные руки. Только что эти пальцы держали шприц, а за окном проплывали сосны.

— Приснилось, приснилось, — с ужасом зашептал он, махая руками, точно отгонял от себя демона. Было сумеречно, а на носу не сидели привычные застекленные кольца, поэтому он не сразу признал Саввича.

— Доброго вечерочка, ваше благородие, — пропел камердинер, подавая очки. — Вы так с дороги устали, что не дождались своего слуги и прямо здесь, на столе, почивать легли. Барин узнает — велит меня выпороть.

— Я вступлюсь за вас на правах гостя, — ответил сонный Иноземцев. — И приехал я без слуги, я помню.

— Так-то оно так, но барин велели вам в слуги Фомку предоставить. Негоже такому высокому гостю без лакея. Он вам и платье отутюжит, и переодеться к ужину поможет. Золотые руки у парня.

Саввич щелкнул пальцами, и в комнате возник Фомка.

Брови Иноземцева поползли вверх от изумления, до того внушительного роста был его новый лакей — настоящий викинг: белесая копна волос, лицо без бровей и ресниц, на виске синюшный шрам. Канделябр он сжимал в огромной руке, точно спицу. Отутюжит платье, он? Этот мясник, этот Франкештейнов монстр?

«Вы, верно, издеваетесь!» — хотел крикнуть Иноземцев, но инстинкт самосохранения велел закрыть рот.

— Не стоило, право, — пробормотал он только. — Я привык обходиться без сторонней помощи.

Но камердинер не стал возражать — ловко сменил тему, заговорил об ужине и хозяйке, которая уже прибыла и желает ближе познакомиться с гостем.

Не успел Иноземцев привести себя в порядок — умыться и надеть чистую тройку, пригладить волосы, как в коридоре послышался стук каблучков и звонкий чарующий голос с легким акцентом.

— Бонжур! — Рыжеволосая красавица впорхнула в спальню Иноземцева с очаровательным пренебрежением всяческими приличиями. Остановилась и оценивающе оглядела доктора. — О, вы совсем не похож на того горэ-ученый, с каким мне довелось познакомиться в кабинете Лаврентия Михайловича… Шерман!

Иноземцев смущенно покраснел, а Натали сморщила носик, бросив взор на косо повязанный галстук. Тотчас подлетела, поправила ненавистные белые складки под подбородком, подхватила гостя под локоть.

— Фомка, посвети нам, на лестница еще не зажгли свечи, — крикнула повелительно через плечо и, развернувшись, обратилась к Ивану Несторовичу, снова широко и обезоруживающе улыбаясь: — Позвольте мне пр-роводить вас. В этом доме легко заплутать — он такой огр-ромный! А до изумр-рудной залы путь не близок. Прызнаться, я не думала, что человек, которого рэкомендовал сам месье Карпинский, будет выглядеть так молодо.

Иноземцев удивленно приподнял брови. Иван Гаврилович был единственным из его преподавателей, который отказался дать рекомендации по окончании академии. Вместо рекомендаций он объявил молодого человека безумцем, ибо панацеи, какую искал Иноземцев, по его разумению, не существует в природе.

Натали прочла на лице молодого гостя недоумение и поспешила добавить:

— Да-да, месье, он высоко ценил ваши ум и способности. Кстати, именно месье Карпинский поведал, над чем вы работали в студенческие годы и работаете сейчас. Это, право, так благор-родно! Моя тетушка из Марселя недавно скончалась от какого-то нервного расстройства. Доктор прыписал уколы, но они не помогли. Теперь близ Марселя пустует домик, где я так любила проводить летние дни, — печально вздохнула Натали и тут же игриво покосилась на покрасневшего Иноземцева.

— Вы мне льстите, — удалось наконец выдавить на французском, который он недурно знал с детства благодаря домашней учительнице. — Не думаю, что большой ум и способности дали мне возможность благополучно доучиться и поступить к Лаврентию Михайловичу. Если бы не громкая слава моего деда…

— О, вы говорите по-французски? Шерман, шерман, мон ами. Да-да, знаю, «Московская медицинская газета», — оживленно прервала его француженка, продолжая на своем родном языке. — Я большая поклонница вашего дедушки. И Нестора Егоровича, папеньку вашего, знаю. Улица Торкельская, верно? Выходец из семьи врачей, детство прошло среди флаконов, пробирок, порошков и прочих фармацевтических вещиц, потомственный доктор, в жилах которого, уж конечно, найдется пара капель крови рода Авиценны. Не так ли? Знаем, знаем, что ваши предки из Персии, Иван Несторович, и не исключено, что отношение к великому мудрецу вы имеете самое прямое. А может, есть и портретное сходство? Уверена, вы птица высокого полета.

Вместо того чтобы задаться вопросом, кто просветил мадам относительно его скромной биографии, Иноземцев опустил глаза и вспыхнул, как барышня. Сейчас он скорее походил не на Авиценну, а на глупую ворону, готовую выронить сыр из клюва, к радости сладкоречивой лисицы.

— Благодарю, — потупился он. — Вы увлекаетесь медициной? Здесь столько медицинской литературы…

— И да, и нет. Но об этом позже. А что касается Ивана Гавриловича, то с ним я тоже виделась в Петербурге. Он был рад, когда я сказала о своем желании сделать вам предложение переехать к нам и занять должность врача. Земская управа едва поднялась и не очень-то умеет ходить на своих слабых молодых ножках, до больниц и школ ей дела нет. С вами мы сотворим много доброго и благородного. Нас ждут великие преобразования! Месье Карпинский сказал, что вы один из немногих, кто бы мог взять на себя такой труд. Шутка ли, одна больница на целую округу. Да вам самим мое предложение оказалось кстати, — француженка хихикнула. — Расскажите, что вы натворили в Петербурге? Отчего вас ищут жандармы?

— Глупая история, — снова вспыхнул Иноземцев. Тут он некстати с огорчением вспомнил о паяльной лампе — хороший был аппарат. Далее в голове мелькнул вопрос о семи предыдущих земских врачах. Мелькнул и исчез; еще один взгляд очаровательной генеральши, и он позабыл обо всем на свете, вслушиваясь в щебетание красавицы. И о лампе позабыл, и о погубленных коллегах, и о том, что, кажется, ему придется надолго застрять в провинции…

Тем временем они добрались до изумрудной залы — любимого уголка молодой хозяйки.

Иноземцев никак не мог понять, откуда у такой щеголихи страсть к прошлому. Изумрудная зала, где накрыли к ужину, тонула в лепнине, рюшах, светильниках, вазах, лентах и прочей мишуре времен Помпадур.

Здесь Иноземцев бросил взгляд на генеральшу и решил, что легендарная маркиза выглядела именно так. Хороша пара — Жиль де Ре и мадам Помпадур.

Натали весело хохотала, слушая студенческие байки Иноземцева, а тому было что порассказать. Истории с паяльной лампой предшествовало множество ситуаций, в которые юный доктор только и успевал попасть. Он так увлекся, что совершенно не замечал, как бежит время. Не скоро Иван Несторович обнаружил, что в зале кроме него самого, прелестной хозяйки и пары слуг, была и Ульянушка, это молчаливое и печальное создание. Она стояла у окна и даже головы не оборачивала к расположившейся на козетке парочке.

Сели за стол — внушительной длины обеденный стол, покрытый белоснежной скатертью и уставленный сплошь серебром и хрусталем. По обоим его концам уселись мадам Тимофеева и Ульяна Владимировна. Дорогому гостю поставили прибор по правую руку от хозяйки, так что бедняжка Ульяна сидела от них на довольно значительном расстоянии и принимать участия в беседе не могла. Но, похоже, она этого и не особо желала. Странным казалось абсолютное равнодушие блестящей француженки к племяннице. За весь вечер та не удостоила ее ни взглядом, ни словом.

Иноземцев чувствовал неловкость. Он ерзал, вертел головой, а с языка продолжали срываться какие-то слова, рот был растянут в восхищенной улыбке. Мадам Натали отлично владела методом английского гипнотизера, раз ей удавалось захватить все внимание себе одной.

— О месье Иноземцев, — смеялась она. — Или «Шато Марго» вскружил мне голову, или вы большой мастер веселить.

— Простите, мадам, — отвечал Иноземцев, все острее чувствуя неудобство, — но по-французски я плохо изъясняюсь… — Отчаянный взгляд на другой конец стола. — Не пытайте меня, иначе рискуете разочароваться. Я исчерпал весь словарный запас, которым меня в детстве снабдила мадемуазель Софи.

— Вовсе нет! — Генеральша-маркиза наклонилась к уху молодого человека: — По-моему, вы отлично изъясняетесь. Ваша гувернантка сделала из вас настоящего француза.

В эту минуту Ульянушка поднялась, присела в книксене и вышла из залы. Натали покосилась ей вслед, а бедный молодой врач более не смог улыбаться и веселить хозяйку. Все внутри словно оборвалось. Конец ужина был безжалостно скомкан.

С уходом Ульяны и Натали словно подменили.

Она безжизненно откинулась на спинку стула. Тотчас ей поднесли папиросу, заправленную в орехового цвета длинный мундштук. Генеральша с наслаждением затянулась.

— Бедное дитя! — выдохнула она со струйкой дыма и бросила в сторону слуг: — Ступайте!

Два лакея, горничная и грузный Фомка ретировались. А хозяйка продолжила:

— Она сама не своя от всех этих безобразий, которые повлекла за собой ложь Арчи. Как поступили бы вы, будучи племянником людоеда и кровопийцы?

Иноземцев не знал, что сказать.

— Жить взаперти, посреди океана презрения и ненависти! Это слишком для юного, полного жизни существа, созданного для любви и приключений. Арчи на всех нас навлек страшную беду, и Господь наказал его по заслугам, сковав его тело льдом. Он обманул меня! — почти прокричала она. Француженка совсем переменилась: втянула шею, сжалась, точно задул сквозняк. Она лихорадочно курила. С ее лица сошел румянец, под глазами легли темные тени. За несколько секунд из задорной хохотуньи она превратилась в согбенную невзгодами старуху.

Иноземцев не мог объяснить это явление. Как будто внезапно кончилось действие молодильного эликсира.

Не зная, как быть, сидел, вперившись взглядом в рубиновый кружок вина в фужере, и молча продолжал слушать.

— Он жестоко обманул меня, месье Иноземцев. Я выходила замуж за человека чести, достойного имени, которое носит, человека высоких идеалов, от которого была без ума, а оказалась рядом с фокусником, лгуном! О, это ужасно!.. Должно быть, он вам уже наплел, что в подвале дома спрятаны алмазы? Чушь, полнейшая чушь! Не смейте его слушать. Все, что он имеет, — это мое приданое, приданое дочери банкира, оно и позволило ему отреставрировать этот дворец. — Натали с презрением окинула залу. — Оказалось, у него чудовищный вкус. Скульптуры из папье-маше под позолотой, тысячи рам и ни одной картины, сотни пустых заброшенных комнат, все богатство которых — паутина, крысы и его гнусный портрет.

Внезапно она развернулась и схватила Иноземцева за локоть:

— Вам одному под силу спасти нас от этого сатрапа. Убейте его! Вы врач, вы знаете, как это сделать, чтобы не вызвать подозрений.

Иноземцев отпрянул.

— М-мадам, — только и мог пробормотать он.

Заметив, как испугала гостя, Натали отодвинулась, обидчиво повела подбородком.

— Чтобы как-то компенсировать страх, в котором живут ни в чем не повинные жители уезда, я выкупила у земского управления бывшее здание церковно-приходской школы. Восстановила его, наняла за свой счет персонал, превратила никому не нужную хибару в больницу. Я искренне желала помочь бедным селянам, которые умирали от кори, скарлатины и дизентерии только потому, что никто не мог оказать им квалифицированную помощь. Я читала газету вашего дедушки, он яростно сетовал на подобное бездействие. Но кто поверит жене людоеда? Я разъезжала по деревням, заходила в каждый дом, обивала пороги, умоляла поверить, что супруг мой всего лишь душевнобольной и неспособен причинить кому-либо зла. Ему никогда не подняться со своей проклятой постели! Мы все вздохнем спокойнее, когда дьявол приберет его к рукам.

Иноземцев потерял дар речи.

— Помогите, месье Иноземцев! — Натали с мольбой протянула к нему руки. — Сколько вы хотите за это? Я готова отдать все, что имею. Этот дом, земли, — она всхлипнула, — все отпишу на ваше имя. Я просто хочу вернуться домой, к папа! Мне надоело это затянувшееся приключение…

Через минуту вконец разрыдавшаяся хозяйка шмыгала носом в воротник его визитки. Иноземцев неумело пытался ее утешить, уверял, что мадам напрасно тревожится и ее благородные деяния достойны восхищения, а сам мысленно молил, чтобы этот бесконечный день наконец закончился.

Как добрался до комнаты, разделся и лег в постель, он не помнил. И лег ли? И ночь ли сейчас? Шел, засыпая на ходу, не глядя под ноги.

Вроде двигался в спальню, а очнулся в поле. Солнце слепит глаза. Спелые колосья волнуются, и где-то совсем рядом — легкий девичий смех. Видит: Ульяна Владимировна в танце кружит, пальцы едва касаются живых стебельков. Одета в русский сарафан, через плечо переброшена толстая коса, лоб стиснут обручем, щеки раскраснелись, ленты от обода спускаются. Смеется, будто ее щекочут. Вдруг закашлялась, упала на одно колено, руку прижала к груди. Иноземцев — к ней, а она поднимает глаза, злющие-презлющие… Да это и не Ульяна вовсе, а генерал недужный — лицо перекошено, зубы скалит, сквозь кожу шерсть пробивается. Засмеялся — будто демон из преисподней.

Иноземцев с криком вынырнул из сна. Генералов смех стоял в ушах. В груди свербело, к горлу подкатил кашель и стал душить. В окно втекал бледный свет полной луны. Сколько же он проспал? Должно быть, совесть его мучит из-за Ульянушки. Или он просто боится признаться себе, что отравился парами и заработал эту самую мозжечковую атаксию, только не острую, какой малые дети мучаются после ветряной оспы, а уже хроническую, как у последнего выпивохи.

Иноземцев поднялся и провел рукой по влажному лбу, пытаясь понять, что сон, а что явь. Мысли неслись, как беспорядочный комариный рой, пищали, жалили. Кажется, его лихорадило.

Кое-как высек огонь, зажег свечу, вынул из саквояжа тетрадь и сел за стол.

«Не помню, который день. Не знаю, который час».

Оторвал взгляд от бумаги, вздохнул. Вновь склонил голову.

«Итак, что же произошло? Я угодил в сумасшедший дом, не иначе. Хозяин решил, что он несметно богат, и за излечение жалует полцарства. Супруга в бешенстве и жаждет его смерти. А в центре всего оказался я. Все ждут от меня волшебства. Излечить или убить. Любопытно, что метод гипноза предполагает оба исхода. И совершенно никаких условий для работы. Надо уносить отсюда ноги, пока разум окончательно меня не покинул. Что-то нервы совсем сдали. Только инъекции луноверина помогают привести мысли в порядок. Без них я стал рассеянным, тянет ко сну, а сна нет. Не покидает меня тревога. Ах да, Ульянушка. Сколько отрешенной печали в ее глазах…»

В эту минуту где-то совсем рядом завыл волк.

Иноземцев вздрогнул и оторвал взгляд от страницы.

Волк повыл, следом словно закашлялся, застонал, а потом, ей-богу, начал хохотать. Никогда прежде Иноземцев не слышал наяву такого странного звука — зловещего, точно в самой преисподней бесы смеялись. И вспомнил свой сон. По спине пробежал холодок.

По причине жары оба окна были распахнуты. Тонкие прозрачные занавески трепетали от дуновения легкого ветра. Словно заговоренный, Иноземцев поднялся и выглянул в сад. Мягко шелестели утопающие в лунном свете кусты жасмина, с надрывом скрипел сверчок, где-то ухала сова. Внезапно внизу громко хрустнуло, зачмокало, зафыркало, и доктор ясно увидел, как мелькнула приземистая тень — промчалась через тропинку и затерялась во тьме.

Глава III. Богадельня

До самого рассвета он не сомкнул глаз. Только когда верхушку леса озарили первые лучи, повалился на кровать и заснул. Утренняя прохлада подарила два часа спокойного сна. В восемь спать уже было невозможно — солнце взошло и направило лучи-стрелы прямо в комнату будущего земского врача, словно повелевало поторопиться с подъемом. Подняться Иноземцев смог лишь после очередного впрыскивания. Кашель мешал попасть иглой в предплечье.

Спустившись, наткнулся на камердинера, который заговорил только после того, как исполнил перед гостем свой привычный приветственный танец.

— Доброго утречка, ваше благородие. Извольте откушать завтрак — накрыли специально в парке. Сегодняшнее утро особенно свежо. Грех не воспользоваться даром господним.

— Благодарю, но что-то нет аппетита. Когда можно будет отправиться в больницу?

Саввич в удивлении всплеснул руками и приготовился возразить, но Иноземцев глянул на него с такой суровостью, какой сам от себя не ждал. Очень стало досаждать, что все вокруг только и пытались дирижировать его действиями, точно заставляя играть роль в каком-то нелепом спектакле.

— Что ж, — сдался слуга, — как вашему благородию будет угодно. Коляска заложена, и мсье Николя, наш управляющий, уже ожидает ваше благородие.

Мсье Николя легко соскочил на землю поприветствовать доктора. Статный француз одних с Иноземцевым лет, одет строго, но с иголочки, с блестящими от бриллиантина черными локонами до плеч, колючим синим взглядом и изящно-небрежной щетиной. На управляющего он походил мало, больше на парижского щеголя или американского миллионщика. Сверкнув ровным полумесяцем зубов, он сделал приглашающий жест к коляске.

Когда молодые люди уселись и возничий, ворчливый бородач Тихон, уже приготовился стегануть пару в яблоках, Саввич подбежал к коляске со стороны Ивана Несторовича и, смешно подпрыгивая, затараторил:

— Барыня велели передать вашему благородию свое благословление. И велели еще добавить, что все в силе и что ждут-с ответа вашего.

Иноземцев взволнованно закусил губу. Лицо стало белее воротника. Он неуверенно кивнул, а камердинер в ответ шлепнул одну из лошадок по крупу.

— Тихон, трогай.

Покатили по аллее, миновали ворота, выехали на дорогу. Слева простиралось поле, справа — лес.

— Очень рад знакомству, Иван Несторович. Натали Жановна с большой тщательностью отнеслась на этот раз к выбору врача для своей больницы. Я полагал, она отправилась воскрешать Гиппократа или по меньшей мере Галена.

— Авиценну, — сыронизировал Иноземцев.

Он не знал, как следует отнестись к словам управляющего — как к лести или как к издевке, поэтому решил ничего более не говорить. Улыбка, которой он постарался скрасить свое молчание, получилась вымученной и оттого глупой до чрезвычайности.

Иноземцев искоса поглядывал на лощеного спутника. Каково же истинное положение этого красавца? Поди, полюбовника с далекой родины привезла барыня, а здесь сделала управляющим. Стоило красавцу заговорить, как его уже было не остановить. Речь его лилась непринужденно, и никакого, надо же, намека на акцент — чистейший русский язык. Только иногда прорезалось легкое грассирование. А может, напротив, он нарочно так коверкал слова, чтобы казаться большим иностранцем. Черт разберет.

Николя принялся говорить о дорогой хозяйке (надо отметить, с большой нежностью). Поведал, как барыня-подвижница проводила часы на лютом холоде, сама руководила ремонтом богадельни. Как ездила в столицы за утварью и мебелью, за медикаментами и специалистами. Как подолгу уговаривала крестьян ходить к ней лечиться.

Сначала Иноземцев слушал с большим вниманием, отмечал некоторые детали, потом голос рассказчика стал ему надоедать. К концу пути у него окончательно разболелась голова, и теперь он думал только о том, что зря отказался от завтрака.

Наконец послышалось заветное «пр-ру-у», и коляска остановилась.

Уездная больница превзошла все ожидания. Бывшее здание церковно-приходской школы за редким аккуратным забором было заново выбелено и кое-где залатано. Слева и справа роща, сбоку домишко сторожа. Цвел жасмин, распространяя головокружительный аромат лета. В версте отсюда, по ту сторону дороги, — церковка.

Пространство внутри обустроено было с максимальным комфортом для больных и для персонала. Сестринская, докторская, аптека, лаборатория, кухня, надо же, даже операционная — это все на первом этаже, палаты — на втором. Всюду чистота и белизна, стройные ряды кроватей освещают потоки дневного света, льющего в чисто вымытые окна. Пахло свежей едой, не то что в обычных больницах. За домом рос сад — яблоки, сливы, орешины, чуть дальше были коровник и курятник. За больными, верно, хорошо смотрели. Барыня Натали постаралась от души.

После нищеты столичной Обуховки Иноземцев едва не прослезился.

— Вижу, вы не остались равнодушны, — с высокомерным удовольствием произнес управляющий. — Ожидали встретить развалюху, пропахшую смертью?

— О да! Неожиданно весьма, — не стал спорить Иноземцев.

— Теперь о ваших прямых обязанностях. — Голос Николя вдруг переменился. Теперь он звучал резче — из мягкого, бархатного превратился в стальной. Управляющий плотно притворил дверь докторской и развернулся. Иноземцев перестал озираться и поднял на него глаза.

— Прошу присесть.

Заныло в желудке, но отнюдь не от голода. Иноземцев неловко опустился на кушетку. Управляющий теперь нависал над ним.

— Первое. Больница земству не принадлежит, и вы вступаете на должность штатного врача без официальных бумаг. Никакие формальности вам сейчас не нужны. О Петербурге позабудьте, там вас ждет арест. Мадам Тимофеевой вы понравились, потому советую барыню не огорчать. Она спасла вас от больших неприятностей, умейте же быть благодарным.

Николя сделал паузу, видно, чтобы удостовериться, что слова его достигли цели.

— Посвящать вас в дела предыдущих докторов я не стану, сами разберетесь. Вот стол, вот картотека. — Он выпростал кисть, унизанную перстнями, в сторону высоких стеллажей. — Натали Жановна любит порядок, велела завести на каждую душу тетрадку и разложить их под литерами от «А» до «Я». Вам не составит большого труда разбираться, кто есть кто. Ассистентов у вас не будет, это во-вторых. Весь учет и лечение будете производить сами. Однако эта тяжкая участь будет облегчена — в вашем распоряжении пять толковых медсестер и две фельдшерицы. Они всего лишь исполнители, посвящать в тайну лекарского искусства их не следует. Сами они ни о чем никогда не спросят. Свое дело знают.

Иноземцев поспешил удивиться, но Николя предупредил его вопрос голосом еще более строгим:

— И трэтье. Вы заметили, что палаты полны?

— Да, — сорвалось с побледневших губ Иноземцева. Все пациенты спали беспробудным сном — странно для такого позднего часа.

— Лихорадит все деревни в округе. Никто не может понять, что с нашими несчастными больными. На вид они кажутся совэр-ршенно здоровыми, но с каждым днем эти крестьяне бледнеют, худеют, теряют голос, следом силы и умирают. Эпидемия уходит корнями в стародавние времена. Порой она затихала, исчезала вовсе, потом возвращалась. Исследуйте ее, — бесстрастно велел управляющий. — За этим вы здесь. Может, природа здешняя иная, может, вода в водоемах, может, еще что.

И помните: каждая смерть будет лежать на вашей совести.

Иноземцев успел подняться, но на последних словах шлепнулся обратно на кушетку.

— Моя миссия окончена, — не обращая внимания на его потерянный вид, проговорил странный молодой человек с напомаженными волосами и внешностью оперного Онегина. Достал золотые часы, инкрустированные мелкими алмазами, щелкнул крышечкой и нахмурился. — У меня важное свидание в полдень, я опаздываю. Разрешите воспользоваться вашей коляской? Да, забыл предупредить: Тихон, коляска и пара в яблоках теперь ваши. Я пришлю их, как только покончу с делами.

И покинул комнату.

Еще минуту Иноземцев сидел, не шелохнувшись, вцепившись руками в край кушетки и больно закусив губу. К генералу с ашантийскими алмазами, который находился на расстоянии нескольких, а быть может, одного сеанса гипноза, к его супруге, что была еще ближе — на сажень могилы мужа, добавились больница с пациентами, больными неведомой болезнью. А еще несчастная Ульянушка, затворница, мечтающая о свободе. О ней Иноземцев беспокоился больше всего. Бедное дитя живет в окружении таких страстей — сердце кровью обливается при мысли о нежной ее психике.

Однако пора было делать обход больных.

После трех часов, которые Иноземцев потратил на осмотр и беседы с пациентами, он готов был выть от негодования. Все без исключения оказались, как и говорил управляющий, абсолютно здоровы. Ни скарлатины, ни дизентерии, ни катара желудка, ни даже безобидного ларингита — все как на подбор пышущие здоровьем, только вялые, безразличные и сонные. Они не выказывали ни малейшего волнения, их ничто не удивляло, ничто не казалось подозрительным, хотя на прошлой неделе похоронили трех женщин и одного юношу.

Вернувшись в докторскую, Иноземцев бросил отчаянный взгляд на объемистый стеллаж, занимающий две стены. Больше всего он хотел разобраться со всем быстро и меньше всего — читать эти записи. Тряхнул головой, словно желая отбросить усталость, решил про себя, что завтра непременно приступит к изучению карточек, а на сегодня хватит. Скоро солнце начнет клониться к закату. Успеть бы засветло к усадьбе.

В эту минуту, точно шелест крыльев бабочек (верно, предчувствие), раздался шум подъехавшего экипажа. Иноземцев бросился к окну. За ним!

Тихон явился не один. Изящно откинувшись на широкую спинку и уронив на колени сложенную омбрельку, в коляске сидела Ульянушка — ее светлую косу, перекинутую через плечо, и голубой шлейф не узнать было невозможно. От внезапного счастья Иноземцев позабыл сюртук и медицинский чемоданчик и в два прыжка очутился в сенях.

— Не махараджа, а ашантихене, — проговорила Ульяна вполголоса, когда Тихон выкатил коляску на пыльную дорогу. Иноземцев в удивлении уставился на нее. Ульяна глядела куда-то поверх головы доктора, в глазах переливались лучи заходящего солнца, светившего ей прямо в лицо. Вздохнула, улыбнулась печально. Казалось, она думает о чем-то своем, а он невольно подслушал часть ее мыслей.

Но сердце немедленно екнуло при упоминании махараджи. Отчего ей пришло в голову заговорить об этом?

— Что-что вы сказали, Ульяна Владимировна?

— Не махараджа, — повторила Ульяна, по-прежнему глядя в одну точку, и добавила по-немецки: — Mein Onkel war noch nie in Indien[2].

Иноземцева осенило: неужто тогда в башне у недужного генерала он умудрился высказать свои предположения вслух? Долго ли Ульянушка слушала, как он разговаривает сам с собой? Как неловко вышло!..

Иван Несторович бурно покраснел и опустил глаза, а Ульянушка едва коснулась его руки и снова заговорила, но уже по-русски и с теплой улыбкой:

— Простите, я не хотела вас смутить. Лучше поглядите назад, какая красота!

Уездная больница казалась белоснежным зефирным завитком на желто-пшеничном блюде. Дальше дорога пошла вниз, и здание в окружении тополей стало удаляться, повисло между закатным небом и волнующимся золотым океаном, а потом и вовсе исчезло. Иноземцев перевел взгляд и снова залюбовался генераловой племянницей — тяжелыми веками с чуть опущенными уголками, придававшими ее лицу печальную отрешенность, по-детски округлыми щечками и едва уловимой улыбкой, играющей на губах. Закат золотил ее глаза, волосы, кожу. В пальцах она теребила веточку жасмина, дурманящего своим буйным цветом. Пурпурные соцветия падали с колен на пол коляски.

— Очень красиво, — пробормотал он. Но тотчас смущенно отвел глаза, вдруг осознав, что до неприличия долго разглядывает генеральскую воспитанницу.

— Как вы нашли богадельню моей тетушки? — спросила она.

— Я удивлен. Мечта, а не больница, если бы не странности, которые ее окружают.

На мгновение ее лицо омрачилось.

— Должно быть, Миколка вас настращал. Это из ревности.

— Какой Миколка? — опешил Иноземцев. — Вы имеете в виду месье Николя?

— Месье Николя! — Ульянушка не удержалась от хохота, а Иноземцев снова почувствовал себя неловко. — Это он совсем недавно стал месье, а так он Миколка Алексеев, сын Настасьи, кухарки.

Изумленный Иноземцев припомнил, как управляющий отлично грассирует, хоть русские слова произносит весьма неплохо. Но смех красавицы был таким заразительным, что он не удержался и тоже начал смеяться.

— Дело в том, что когда Натали вошла в наш дом в качестве супруги дядюшки, а с тех пор минуло без малого три года, наш Миколка влюбился в новую хозяйку и до того досаждал ей своими чувствами, что тетушке пришлось пойти на хитрость. Она дала ему небольшую сумму и наказала ехать во Францию покорять Париж.

— Покорять Париж? И как же?

— Как он сочтет возможным. Выбрать любое дело и добиться в нем вершин.

— И каких же вершин достиг месье Николя?

— Он стал прима-танцором в одном из наимоднейших кабаре.

— Вот оно как! То-то гляжу, движения у него какие-то павлиньи.

Ульянушка снова прыснула, а вместе с ней и Иван Несторович. Как же он был рад ее смеху! В глубине сердца приятно заворочалось, и Иноземцев решил, что непременно поправит ее дела, вылечит дядьку и разберется с чумой. Ради такой-то улыбки!

Но как?

Он тотчас помрачнел и впал в раздумья. Столько жизней и судеб зависело только от него одного.

— А отчего решил вернуться? — спросил он, хотя думать продолжал совсем о другом.

— Верно, чувства его не смог погасить даже свет огней волшебной столицы. Мадам пришлось обещать ему должность управляющего, иначе он не рискнул бы отбыть столь далеко.

До поместья доехали молча. Ульяна снова отрешенно смотрела в сторону, а он перебирал все детали, напрягал память, припоминал, о чем говорили случайные попутчики. Н-да, головоломка. Надобно было найти место в мозаике истории генерала глазами местных жителей, истории генерала со слов самого генерала, наличию или отсутствию алмазов. Скорее наличию. Иноземцев все же не готов был поверить, что домину и больницу француженка отгрохала на собственное приданое. Да и стала бы дочь банкира прозябать в российской глуши? Любовь? Иноземцев был из того поколения, которое презрительно и с насмешкой морщило нос при этом слове. Суровые мужи оставляют сердце чистым и тщательно оберегают его от жука-точильщика, именуемого любовью, дабы служило оно в полную силу на благо делу. А вздохи и причитания — удел девиц и сочинителей, падких до рифмы.

Однако вчерашний приступ отчаяния Натали казался неподдельным. Она, конечно, прежде рисовалась и жеманничала. Но потом с нее вдруг спала маска.

Далее шла больница, палаты которой полны здоровых крестьян. Чума! — вспомнил Иван Несторович причитания станционного смотрителя.

Но как связать это с мнимым пристрастием генерала к людоедству? Что же, этих несчастных держат на откорм? Иноземцев фыркнул.

Картина вырисовывалась довольно странная, одно непременно противоречило другому. А тут еще закончилось действие луноверина, и Иноземцева снова охватил озноб. Не желая пугать Ульяну, он пытался сдерживаться, но ничего не выходило: глаза наполнялись влагой, по спине пробегала судорога, и он заходился настоящими приступами кашля.

— Все хорошо. Я только приму лекарство.

Ан нет, лекарство-то осталось в чемоданчике с инструментами — в докторской на столе.

Он понял это, только когда ступил за порог спальни. Оставшись один, Иноземцев в гневе принялся рвать на себе волосы. Шприцы, раствор, порошок луноверина — все осталось в проклятой больнице.

Пометавшись с четверть часа, он взмок и сорвал с себя жилет. Взгляд упал на стол, где лежал позабытый с утра дневник. Надо бы сделать пометки. Уселся в кресло. Тяжело дыша и чувствуя, как часто-часто бьется сердце, он принялся очинять перо. Руки дрожали, мысли путались. Задел ножичком палец и выругался.

— Черт возьми, что же это такое происходит? Нет, никакой это не бронхит. Ох, Иван Несторович, негоже так! Ни чувствами своими, ни разумом владеть нет сил.

«29 июля, 8.43 пополудни, — накарябал он, — кашель усилился, а унять нечем».

Кашель и озноб мешали выводить строки. От злости Иноземцев отшвырнул перо в сторону.

В эту минуту дверь содрогнулась от могучего удара. Доктор подскочил и схватился за сердце.

— Кто? — выдохнул он. Понял, что его не слышат, и громко, сколько мог, повторил: — Кто?

— Я, вашество, — пробасил Фомка. — Время ужина.

Но Иноземцев успел догадаться, кто посмел его тревожить, еще до того, как раздался голос слуги — по силе удара в дверь. Тут в него точно черти вселились — в глазах побелело, в ушах зазвенело. Он сорвался с места и, широко распахнув дверь, прокричал:

— Какого черта ты мешаешь мне думать! Пошел вон! Чтобы больше здесь не появлялся.

С грохотом хлопнув дверью перед носом изумленного Фомы, он прислонился спиной к косяку, а через секунду обессиленно сполз на пол и готов был разрыдаться.

Еще через пару минут в голове сверкнула спасительная идея. Иноземцев резво поднялся и выбежал в коридор. Глянул налево, направо — никого. Буйвол Фомка точно в подпол ушел, должно быть, нырнул в какую-нибудь потайную дверь, чтобы скорее скрыться из глаз разгневанного гостя.

— Эх, — он махнул рукой, — придется самому. Только бы не заблудиться.

План был таков — пробраться в башню генерала и посмотреть, какими медикаментами лечили Аристарха Германовича прежние доктора. Может, порошки какие успокоительные имеются.

Сначала шел знакомыми коридорами и анфиладой, потом вдруг свернул не туда. Плутал после по пустынным необитаемым залам, коридорам и лестницам невесть сколько. Ходил кругами, вверх, вниз до тех пор, пока за окнами окончательно не стемнело. Все стало одинаково серым. Теперь только высокие узкие оконные проемы вырисовывались то по левую руку, то по правую, в зависимости от того, с какой стороны заходил Иноземцев. Ни единой живой души он не встретил, даже звуков никаких, кроме шума в собственных ушах, не различал. Наконец, совсем отчаявшись, опустился на скамью у стены против длинного ряда окон. В углах возвышались фигуры в латах, между оконными пролетами виднелись прямоугольники портретов и полоски начищенного оружия: польские сабли, турецкие ятаганы, мечи, рапиры — все в пыли и в паутине.

«Оружейная, — догадался Иван Несторович. — И отчего им вздумалось поселить меня в нежилом крыле, да еще определить в самый дальний угол, куда без сторонней помощи не добраться?»

Он не успел додумать эту неприятную мысль — в противоположном углу раздался шорох, пахнуло гнилью. Неужели придется заночевать здесь? Или все-таки попробовать позвать на помощь? Каким, должно быть, он будет выглядеть идиотом!

Сон и стыд общими усилиями побороли страх. Он улегся на скамью. Снова тишина стала дробиться на болезненное гудение в ушах и шорох в углу. Иноземцев сжал зубы, чтобы хоть на мгновение перестать отбивать дробь и, наконец, расслышать, что здесь. Шорох исходил от противоположной стены. Он привстал, спустил ноги и тотчас уперся подошвами во что-то мягкое. На полу пронзительно пискнуло и шарахнулось в сторону.

— Фу ты! Крыса!

А может, две или три. Слишком большим оказалось это нечто для одной крысы.

Иноземцев брезгливо поежился, с досады выругался, подтянул к подбородку колени и, посидев с минуту, улегся опять. Все ж обычные крысы — это не упыри, не черти и не привидения, из той же плоти, что и он сам. В воздухе повис удушающий аромат — смесь крысиного помета и разлагающейся органики. Так пахло в прозекторской.

Как здесь уснешь?

Шорох усилился. Теперь это больше походило на крысиный концерт с потрескиванием, попискиванием и воинственным фырчаньем, от которого становилось жутко на душе. Не хватало воздуха. Он не выдержал, поднялся и снова утонул в мягком ковре, который зашипел и ушел из-под ног.

— Сколько ж вас?

Яркая вспышка заставила его вздрогнуть и зажмуриться. Но перед этим Иван Несторович успел заметить, что пол весь покрыт серыми шевелящимися комочками. Сейчас эти комочки бросились врассыпную, оставив обнаженным какое-то существо, совершенно обглоданное. Лицо и руки обожгло прикосновение множества иголочек — крысы карабкались по нему, точно лилипуты по Гулливеру, коготки пронзали ткань сорочки, достигали кожи. Он закричал. Вскочил, отчаянно размахивая руками, споткнулся, упал, продолжил извиваться на полу, смахивая с себя облепившую со всех сторон нечисть, пока не наткнулся на чей-то сапог.

Приподнялся на колено, протер глаза и долго не мог сфокусировать взгляд.

Перед ним возвышалась дама в темно-лиловой амазонке и высоких ботфортах. На обтянутую тугим лифом грудь спускались блестящие от влаги черные пряди.

— Господи боже мой, — вырвалось у него. — Что з-за м-маскарад?

Продолжая трястись всем телом, он поднялся и, близоруко прищурившись, заглянул в лицо видения. Черты сливались, точно распухли, кожа была голубовато-серой, как у утопленницы, вместо глаз — пустые глазницы, из перебитого подбородка торчала оголенная челюстная кость.

— Кто вы? Откуда свет?

Только сейчас он заметил, что откуда-то с потолка хлещет яркий свет и бьет прямо в глаза.

— Зачем явился и нарушил мой покой? — хрипло, как после продолжительного молчания, проговорила дама и с неожиданным проворством выпростала правую руку. Что-то сверкнуло, просвистело, и Иноземцев почувствовал, как обожгло грудь, будто хлыстом огрели. Беззвучно ахнул, опустил взгляд. От левого плеча к правому бедру пролегла тонкая красная линия и уже расплывалась пятном.

Он не успел поднять голову, как грудь украсилась второй полосой. Эта легла от правого плеча, образовав крест с предыдущей. Падая на колени, Иноземцев успел подумать, что флеботомия при его нынешнем состоянии весьма кстати. Но лихорадка не прошла. Более того, прикосновение шпаги, которую дама, как оказалось, прятала за широкой юбкой, только на мгновение обожгло тело. Боль отступила, вернулся озноб. Иноземцев собрался расстаться с жизнью, но не тут-то было.

Перед глазами просвистел клинок. «Что ей надо? Она ведь уже убила меня», — пронеслось в голове. Но, видимо, инстинкт самосохранения продолжал действовать. Иноземцев успел отпрянуть, кончик шпаги лишь слегка задел ухо. Перевернувшись, он вскочил и бросился наутек. Вылетел на лестницу, кинулся вниз, но снова оступился, да так неловко, что насчитал виском пять ступенек, а на шестой колдовской свет для него померк.

Глава IV. Мими

— Иван Несторович, Иван Несторович! Ваня, Ванечка, проснитесь, миленький!

Иноземцев продрал глаза. Нет, не показалось: возле него, склонившись, с покрасневшими от слез глазами, стояла на коленях Ульянушка и вытирала подолом платья его расшибленное лицо. Сам он распростерся на ступеньках, неудобно прильнув плечом к перилам.

Открыть-то глаза он открыл, но поначалу не смог шевельнуть и пальцем. К счастью, оцепенение длилось недолго. Стоило ему согнуть локоть и колено, как боль вернулась и заставила его жалобно застонать.

— Иван Несторович, куда вас занесло? Нет, не отвечайте! Вам, должно быть, так больно! Бедненький вы мой…

Ловкими движениями она ощупала спину, руки, ноги, запустила теплые пальчики в волосы — проверяла, нет ли перелома.

— Ушиб довольно сильный, но не опасный. — Она оттерла струйку крови, которая норовила заползти за шиворот сорочки. — Вы можете приподняться и опереться на меня?

Иноземцев улыбался, наслаждаясь ее участием. Как она его назвала? Он все слышал! Ванечкой она его назвала…

Заметив, как он смотрит, Ульяна нахмурилась и провела несколько раз пальчиком перед глазами — проверяла реакцию.

— Вы можете привстать? Или мне позвать Фомку? Он вас как пушинку поднимет и мигом доставит до спальни.

Иноземцев сморщился и замотал головой. Внезапный приступ тошноты подступил к горлу. Он стиснул зубы и жалобно поглядел на спасительницу. Та поняла, просунула руку под плечи и слегка подтолкнула. Благодарение небу, за день во рту маковой росинки не было, иначе содержимое желудка тотчас оказалось бы на ее платье.

Ближайшим местом, где можно было разместиться, оказалась кухня. После нескольких шагов Иноземцев смог идти сам, Ульяна только слегка поддерживала за локоть. Она отвела его к креслу-качалке, укрыла пледом, зажгла свечу. Теплая нега разлилась по телу.

Он тотчас задремал, наблюдая сквозь сон, как Ульянушка омывает рану на виске теплой водой и смазывает ее маслянистым бальзамом. Она улыбалась, склоняла голову то вправо, то влево, иногда тихо мурлыкала: «Мой гений, мой ангел, мой друг».

Иноземцев клевал носом. Веки отяжелели, перед глазами все смазалось в фосфорический сгусток: дорога, паяльная лампа, веснушчатое лицо француженки, красная обивка, снова дорога, грохот тарантаса…

Не здесь ли ты легкою тенью,

Мой гений, мой ангел, мой друг,

Беседуешь тихо со мною

И тихо летаешь вокруг, —

едва слышно напевала Ульянушка. Все бы ничего, но слова показались Иноземцеву знакомыми. Вдруг совсем некстати восстал образ дамы в лиловой амазонке.

Резко вскочив и отбросив плед, он посмотрел на свою рубашку — ни следа. Схватился за ухо в совершенной уверенности, что полмочки безжалостно отсечено, но и ухо оказалось целым.

— Снова галлюцинации. Что же такое происходит? Я сошел с ума… Никаких инъекций уже несколько дней… Или я все же что-то смешивал? Господи, — застонал Иноземцев, — я ведь ничего не помню.

Испуганная Ульяна с секунду стояла в стороне, держа в одной руке бинт, а в другой — темного цвета пузырек, и хлопала ресницами. Затем отставила все в сторону и приблизилась к нему.

— Все возможно, вон вы какую шишку себе набили. — Она легонько надавила ему на плечи. Безвольно поддавшись, Иноземцев сел и нахмурил брови.

— Говорили мне не играть с огнем, — мрачно сказал он. — Теперь я конченый человек, Ульяна Владимировна. Разум играет моим телом, точно кошка с мышью. И вам я оказался мало полезен. Более того, опасен! Вернусь в Петербург, сниму комнату, запрусь и не выйду, пока разум и тело не освободятся от проклятого отравления. Надо будет, и не один месяц просижу. А что? Недурной эксперимент. Если останусь жив, опубликую свои записки. На основе моих наблюдений можно будет развить новую методу лечения помешательств.

Ульяна с печалью в глазах слушала эту речь.

— Что же вы там, в этой проклятой зале, увидели, что говорите такие отчаянные слова?

— Какая разница? Чего только не привидится человеку с воспаленным мозгом, — махнул рукой Иноземцев. — Как сейчас вижу: полоснула мою грудь крест-накрест. Шпагой! От такой раны, будь она настоящей, я скончался бы на месте. Клинок в этом моем видении вошел глубоко, вспорол и легкие, и желудок, печень… Так мне, по крайней мере, показалось. Кровищи было! Но сейчас на мне ни царапины, и рубашка цела. Это очень печально, Ульяна Владимировна, когда иллюзия, порожденная разумом, так похожа на правду.

— Это Мими, — одними губами произнесла она. — Дама была в амазонке и в высоких черных сапогах со шпорами?

— Шпоры, положим, я не разглядел… Что? — Иноземцев подскочил на месте, осененный догадкой. — И вы ее видели?

— Нет, я никогда не видела. Она являлась только дядюшке, остальные же могли слышать, как она бродит по оружейной зале, гремит шпорами, стучит шпагой по латам, подсвечникам…

— Господи! — взмолился Иноземцев и больно ущипнул себя. — Мне опять грезится?

— На сей раз это не сон.

— У вас в доме живет привидение? — Доктор не смог сдержать счастливый улыбки. Подумать только, еще три дня назад он был убежден, что ничего подобного не бывает. — Привидение? Призрак? Какой очаровательный, но избитый сюжет: замок, привидение… Может, и родовое проклятие имеется?

— Сегодня вы лишились ужина, — ответила она своим мыслям, не его вопросу. — Я принесу вам горячего бульона. А потом расскажу о Мими.

Иноземцев подавил волнение, молча повиновался, уселся обратно в кресло, укутался пледом и стал терпеливо ждать.

— Мими, или Эмилия Гонзага, была бы моей прапрабабушкой. — Ульяна села на скамью, сложила изящные ручки на широкой юбке и, дождавшись, когда Иноземцев допьет, начала рассказ. — О да, было бы чем гордиться: мой прапрадед взял в жены дочь мантуанского князя Карла Фердинанда Гонзага-Невер и Сюзанны Лотарингской. Европейские державы рвали на куски испанские владения, герцогство Мантуя было передано Габсбургам, князь одряхлел, а на шее висела единственная дочь. Он решил отдать ее за русского дипломата с немецким именем — Фридриха Бюлова, служившего у царя Петра. Но девушка была влюблена в скромного художника Энцо Морто, который жил в палаццо князя.

Их история заслуживает того, чтобы стать легендой или песней о великой любви. И, увы, не менее великой трагедии.

Завернутого в пеленки Энцо нашли у ограды дворца, когда княгиня Сюзанна носила под сердцем будущую Мими. Детство и юность найденыш и красавица княжна провели вместе. Вместе проказничали, вместе штудировали греческий и латынь, вместе учились держать кисточку. Когда обоим минуло пятнадцать, синьор Карл Фердинанд решил, что негоже принцессе прозябать в обществе безродного. Скрасил детство дочери, и довольно на этом. Юношу отправили в мастерскую именитого скульптора. Но, подобно шекспировским героям, влюбленные не прекращали встреч.

Нельзя и представить их отчаяние, когда спустя год, накануне битвы с австрийцами, князь отдал руку дочери чужестранцу. В день, когда в Мантую со своим войском вошел Виктор Амадей Второй, Эмилия выехала с супругом в восточные ворота, в Россию, а князь Гонзага — в северные, он направлялся в Венецию.

Юный Энцо тем временем сражался с австрийскими солдатами в рядах добровольцев. Единственным, чего искал несчастный влюбленный, была смерть. Но со дня появления на свет, невзирая на прозвище, которое дали ему горничные князя — Морто, иначе говоря, мертвый, — смерть обходила его стороной. Сколько раз Энцо тонул, горел, падал с высокой мансарды — и ни разу ни единой царапины. Ангел смерти хранит его, говорили мантуанцы.

Вот и на этот раз его не задели ни пуля, ни штык. А при сдаче города один из австрийских капитанов отпустил его. Энцо долго шел пешком по той дороге, где накануне пронеслась карета, увезшая его прекрасную Мими. Шел день, два, неделю, месяц. Он исхудал, одежда его превратилась в лохмотья, но он продолжал идти в надежде, что отыщет эту проклятую Россию.

Тем временем Мими, став супругой Фридриха Бюлова, приняла вместе с мужем православную веру: Фридрих назвался Федором, а Эмилия — Ксенией. На чужбине она впала в такую глубокую тоску, что вскоре потеряла дар речи. Бюлов не знал, как быть. Отстроил для супруги усадьбу в итальянском стиле, разбил ступенчатые сады. Прислуживали ей исключительно итальянки, итальянские музыканты играли для нее на лютнях. Он сделал все, чтобы она чувствовала себя как на родине. Но красавица чахла на глазах и вскоре слегла.

В один из чудесных сентябрьских вечеров Мими сидела на террасе, закутавшись в шаль. Вдруг прибежала одна из ее прислужниц и, запыхавшись, выпалила:

— Там у ворот сторожа задержали странника в лохмотьях. Он мантуанец!

Эмилия побледнела и поднялась. Шаль скатилась с ее плеч на спинку кресла.

— Энцо! — впервые за два года произнесла она и бросилась за девушкой к воротам.

Но калитка была уже заперта, а стражники преспокойно играли в кости.

— Отворите замок! — гневно прокричала она по-русски. Отставные солдаты, служившие у дипломата, разом обернулись. Ого, заговорила барыня!

— Да там бродяга, каких каждый день ходит немало, — отозвался один.

— Отворите! — повторила Эмилия.

Пришлось повиноваться: барыня была настроена решительно.

Когда калитка распахнулась, взорам предстал сидящий у ворот монах, небритый, с взлохмаченными черными волосами чуть не до лопаток. С радостными воплями барыня бросилась ему на грудь. Рыдая, она успела помянуть добрую половину католических святых (приняв православную веру, Мими продолжала носить под сорочкой четырехконечное распятие).

На шум слетелась челядь, следом подоспел и сам хозяин. Глаза его расширились от удивления — он никогда не видел, чтобы его супруга была столь счастлива. Лицо ее светилось, она смеялась и плакала, обнимая чужеземца.

Бюлов немедленно дал себе слово, что кем бы этот оборванец ни был, хоть чертом лысым, он станет самым почетным гостем в его доме.

Эмилия бросилась супругу в ноги.

— О мой господин, — заговорила она на родном языке, ибо на русском от волнения не могла связать и двух слов, — этот человек — мой молочный брат. Мы жили неразлучно, пока война не развела нас. Он поклялся найти меня, и вот он здесь.

Как и пообещал мой прапрадед, Энцо Морто был принят как дорогой гость.

Юный художник полностью завоевал доверие хозяина. Бюлов, которому стукнуло полвека, искренне привязался к нему и вскоре уже называл его не иначе как «дитя мое» и «сын мой». Вечерами они беседовали, днем выезжали в охотничьи угодья пострелять зайца. Уже нельзя было сказать, кому больше радости доставлял Морто — хозяину или вновь обретенной молочной сестре.

Однако Эмилия вела себя крайне осторожно. Она сократила встречи с возлюбленным до одного-двух раз в день и, когда выпадала минутка, просила Энцо не предпринимать ничего ради свиданий с ней, а продолжать любезничать с хозяином и писать его портреты. Все они висят ныне под завесой. И сейчас вы узнаете почему.

Энцо ломал руки, изнемогая от тоски по любимой, которая вроде здесь, в нескольких шагах, но припасть губами к тонкой шейке, заключить в объятия невозможно. Какая страшная пытка!

— Терпи, рано или поздно по долгу службы он уедет из поместья, — твердила Мими.

Но Бюлов, как назло, продолжал сидеть дома. Служебный долг никуда его не призывал.

Никогда ранее Эмилия не испытывала столь острой ненависти к супругу. Ждать, когда он наконец пожелает оставить влюбленных наедине, становилось невыносимым.

Пришлось пойти на хитрость.

Время от времени их соседи устраивали званые обеды и балы. В один из апрельских дней (минуло более полугода) предстояла прогулка на вошедший тогда в моду английский манер — верхом.

Эмилия и Энцо заранее условились, что он притворится больным и останется в постели, а Мими вернется через час-другой, поскольку подвернет ногу.

Увы, провести дипломата оказалось не так просто. Эмилия подвернула ногу, но отправить ее назад одну Бюлов не решился и пересадил в карету хозяйки. Пришлось бедняжке Мими до вечера кататься в обществе двух болтуний — госпожи Войновской, которая боялась ездить верхом и предпочитала комфорт экипажа, и ее компаньонки Марии Елисеевой. Эмилия была готова разрыдаться — план провалился.

Молодая итальянка выглядела такой подавленной, что госпожа Войновская не удержалась от вопроса.

— На вас лица нет, душенька. Что-то стряслось?

— Невыносимо ноет лодыжка, — нашлась Мими; но рука театрально легла на живот. — Этой ночью я так дурно спала, что предстоящий ужин кажется мне страшнее Судного дня.

— Бедняжка! — воскликнула хозяйка, растолковав жест юной соседки так, как той было надобно. Она постучала в окошко кареты: — Эй, Митюша! Вези-ка нас домой.

— О, мой супруг будет беспокоиться!..

— Я возьму вашего супруга на себя, — тоном, не терпящим возражений, произнесла почтенная дама. — Разве можно в вашем положении трястись в экипаже по лесным дорогам? Неужто вы Федору Иоанновичу ничего не сказали?

— Нет, — кротко ответила Мими, в голове которой мигом созрел спасительный план взамен того, что провалился.

— Бедное дитя! Скажите ему поскорее, он так страстно желает стать отцом. Сейчас вам подготовят мягкую постель, и вы спокойно отоспитесь. А к вечернему торжеству будете чувствовать себя прекрасно.

Оставшись одна в предоставленной ей комнате, Эмилия кинулась к окну, оглядела стену, отметила, что выступы на ней довольно широкие, можно дотянуться и до плюща, по которому легко будет спуститься. Когда въезжали во двор, Мими зорко оглядывалась, ища крышу конюшни.

Сумерки окутали двор, куда выходило окно. В доме сейчас только слуги, празднество назначено на девять, и в ее распоряжении два с лишним часа, чтобы встретиться с Энцо и вернуться к ужину. Волнение и страх будоражили кровь, азарт придавал силы. Мими была итальянкой, а итальянки недаром слывут самыми бесстрашными из женщин. Ее далекая родственница Джулия сумела вырваться из рук похитителей и среди ночи обнаженной верхом вернулась во дворец отца. Воодушевленная таким примером, Мими легко скользнула вниз по стене, прошмыгнула в конюшню и оседлала кобылицу хозяйки. Удивленным слугам она бросила на ходу, что выспалась и намерена вернуться к остальным гостям.

Энцо весь день проторчал в оружейной зале, где влюбленные условились встретиться. Когда явилась Эмилия, запыхавшаяся, но столь прекрасная в темно-лиловой амазонке, в маленькой, украшенной пером треуголке — прическа не выдержала бешеной скачки, и смоляные локоны рассыпались по спине, — Энцо подхватил ее на руки и стал кружить.

Их счастье длилось несколько минут. Едва Энцо успел сорвать сорочку, а Эмилия треуголку, как грянул выстрел. Оба вздрогнули и обернулись. В дверях стоял Бюлов с двумя двуствольными пистолетами — видно, выследил супругу и основательно подготовился. Об измене он если не знал, то догадывался.

— Я так и знал! Черт подери, так и знал! — Его голос срывался. — Мими! Эмилия! Ты предала меня!.. И ты, Энцо, ты вполз в мой дом, точно змий!

Грянул еще один выстрел. Бюлов отбросил один пистолет и вытянул другой.

— О мадонна! Прошу, убери оружие, — взмолилась Эмилия, пытаясь вырваться из крепких рук любовника и заслонить его собой.

Но оскорбленный муж был настроен решительно. Прогремел третий выстрел. Энцо взвился, оттолкнул возлюбленную и бросился грудью на Бюлова.

Четвертый выстрел уложил итальянца наповал.

Мими с криками и слезами кинулась к убитому, но перевернуть тело не успела — Бюлов схватил ее за волосы и поволок к лестнице.

Слуги видели, как хозяин швырнул окровавленную хозяйку на крыльцо. Эмилия была еще жива. С переломанными ребрами, вывернутым плечом и разбитым лицом, она все же пыталась подняться. Тогда Бюлов стянул ей волосы на затылке и рывком заставил встать. Долго он говорил о своих растоптанных чувствах, о желании иметь супругу, а не холодное молчаливое чучело, о детях, которые могли у них родиться. Затем оба, шатаясь, добрели до фонтана, где Федор Иоаннович утопил неверную — мою несостоявшуюся прапрабабушку.

Три дня он провел, распластавшись на полу спальни, — лечь на ложе, которое делил с Мими, он не решился. Три дня тело Эмилии плавало в фонтане напротив крыльца. Только на четвертый день Бюлов нашел в себе силы и похоронил жену. События той злосчастной ночи дошли до Преображенского приказа и Тайной канцелярии, но Бюлов был в большом почете у царя, и дело не стали предавать огласке. Тем более что убитых было не двое, как предполагалось, а одна — жена, понесшая справедливое наказание за измену. Энцо нашли повесившимся в лесу.

— Немыслимо! — не удержался Иноземцев.

— Но это еще не все, — печально улыбнулась Ульяна. — Пять лет спустя дипломат взял в жены юную сиротку, владелицу земель, соседствующих с его землями. Вторая жена подарила ему двоих сыновей. Младшего, моего прадеда Германа, успели спасти — отправили в столицу к родственникам прапрабабки. Со старшим же приключилось несчастье.

До сих пор никто не может понять, с чего все началось. Сначала странным образом повели себя слуги Бюлова. Ходили три дня белее скатерти, а наутро четвертого не являлись к своим обязанностям — их находили на скотном дворе в полоумном состоянии, с окровавленными устами и руками. Эпидемия переметнулась на соседние деревни и обернулась самым настоящим бедствием — люди сходили с ума и набрасывались на животных и друг на друга, а потом умирали. Вообразите: кругом одни каннибалы. Ни замки крепкие не спасали, ни оружие.

Когда неведомая болезнь унесла младшего сына Бюлова, супруга его тронулась умом. Вжалась в угол огромной постели, стиснула руками уши и сидела, раскачиваясь и подвывая. Ее пытались привести в чувство, но несчастная могла только истошно рыдать. Так она промаялась целую неделю, пока не впала в беспамятство. А в минуту просветления рассудка поведала о лиловой тени, которая являлась к ней каждую ночь и клялась отнять сыновей, а супруга умертвить самой страшной смертью. Стоило ей признаться в этом, как она закрыла глаза и испустила дух.

На похоронах открылось, что могила первой жены хозяина разрыта. Ни гроба, ни тела Эмилии не обнаружили — ни единой щепки, ни косточки.

Теперь все вокруг только и говорили о восставшей из ада итальянской принцессе. Бюлов поспешил отправить Германа с двумя няньками в Петербург, но сам перед отъездом решил собрать ценные вещи. Он расстелил на столе полотняную простыню и без разбора стал вытряхивать содержимое ларцов. Камердинер был с ним.

Мощный вихрь ударил в застекленную раму и с силой распахнул ее. Лиловая тень взвилась в воздухе. Слуга, крестясь, шарахнулся и забился в дальний угол. Пред ним во весь рост стояла Мими — стояла спиной: мокрые черные пряди свисали до бедер, по амазонке и сапогам с золотыми шпорами стекала вода.

— Точно такой я ее и видел, — в страхе прошептал Иноземцев.

— Бюлов с ларцом в руках замер. — Ульяна понизила голос до драматического шепота. Да, рассказчицей она была хоть куда — Иноземцев едва дышал, слушая ее. — В следующую минуту ларец выпал, глухо ударившись об пол, а Мими, точно разъяренная кошка, набросилась на супруга, повалила и стала рвать зубами. Камердинер и пальцем пошевелить не мог. Он стоял на коленях и видел, как она бросила полуобглоданное тело Бюлова. Тот некоторое время еще стонал и шевелился. И, вся в крови, выскочила в окно.

— Страшно подумать, зачем я ей понадобился, этой вашей Мими, — прошептал доктор.

— Вот так Эмилия Гонзага отомстила своему жестокому супругу. Отомстила и исчезла. В округе воцарился покой. Люди долго не хотели возвращаться сюда, и покинутые дома пустовали не один год. Но чудесным образом история забылась. Крестьяне вернулись, сменились поколения, и сегодня вряд ли кто-то вспомнит о том, что произошло в тот зловещий день в усадьбе моего предка.

Помнил лишь камердинер.

Он оправился от пережитого потрясения, воссоединился с моим прадедом и оберегал его от посягательств Лиловой Тени до последнего издыхания. Он понял, что итальянская супруга Бюлова, погибшая не своей смертью, восстала из могилы и стала упырем, кровопийцей, живым мертвецом, питающимся плотью человеческой. Он изучил все методы борьбы с нежитью и благополучно охранял — при помощи чесночных цветков, осиновых веток и серебра — моего прадеда, а после его сыновей Аристарха и Франца, пока те служили императору.

Франц, мой дед, презрел предостережения верного слуги и, едва моему папеньке стукнул год, погиб от родового проклятия — был найден задушенным. А дядюшка бежал сначала в Англию, потом в Ашантию и затерялся среди красных мундиров. Что случилось с моими родителями, вы, верно, знаете от Саввича. Вот не знаю, ожидать ли, когда Мими придет и за мной.

Ульянушка вздохнула и опустила глаза.

— Теперь понятно, почему Аристарху Германовичу пришлось уехать в Африку! — Иноземцев был вне себя от волнения.

— Да, он уехал покорять Африку только потому, что тень Мими всюду преследовала его. Но проклятие настигло моего бедного дядюшку и там. Африканские аборигены сделали его таким же людоедом и кровопийцей, какой является и наша несостоявшаяся родственница. Она живет здесь, в оружейной зале, где застал их с Энцо мой предок. Пожалуй, теперь довольна происходящим. Дядюшка видел ее единственный раз — в тот день, когда им овладел паралич.

— Вот как! — Иван Несторович вскочил и отбросил плед. — Хотите сказать, что он увидел тень Мими, и его тотчас парализовало? Уверен, это произошло от потрясения, а не вследствие участия каких-либо сил. И вообще, я, как человек науки, не могу позволить себе верить в то, о чем вы, Ульяна Владимировна, здесь поведали. Этого быть не может! Мертвое тело не может восстать из могилы.

— Но ведь вы сами встретили ее, — обиделась Ульяна.

— Простите! — испугался Иноземцев. — Я не должен был ставить ваши слова под сомнение. Вы рассказали чудесную историю, настоящую легенду. Но этой легенде должно сыскаться научное объяснение!

— Научное? — Она всплеснула руками. — Есть вещи, которые наукой не объяснить, Иван Несторович.

— Но позвольте мне хотя бы попробовать растолковать, что к чему. Вы девушка умная, образованная. Кому другому я бы и слова не сказал. Вы знакомы с трудами Шопенгауэра?

— Да, разумеется. Он был платонист, зануда и умер от кашля.

— Умер от кашля, — Иноземцев нервно хохотнул. — Но прежде далеко обогнал Платона, несравненная Ульяна Владимировна. Он знал наизусть «Пураны» и «Упанишады» и был близок к познанию божественности бессмертной души. Бесспорно, существует иной мир, мир энергий, невидимых человеческому глазу. Поэтому мы так часто слышим от людей о встречах с привидениями. Вот видите, я вовсе не ставлю ваши слова под сомнение, напротив, считаю их истинными. Но, подозреваю, здесь кроется одна деталь, не ведая о которой люди пускаются в философствование и забывают, что все очевидное можно объяснить законами физики. Сначала разберемся, откуда берутся привидения.

— Известно откуда — из тела, как все души умерших.

— Верно, из тела. Наше тело не просто бренная оболочка — поступай с ней как хочешь, душе от этого худо не будет. Тогда бы не было нас, докторов, способных вернуть телу здоровье, когда оно утрачено. Сами посудите, зачем тогда оно нужно, это тело? Оно является носителем души. Душа сообщает телу положительный заряд, как электричество зажигает лампочку, и даже потом, когда электричество иссякнет, лампочка остается горячей. — Иноземцев схватил руку девушки. — Ваши пальцы горячи, потому что душа греет вас и поддерживает огонь жизни. А душа есть не что иное, как сгусток энергии, вырабатываемой материей мозга.

— Ваша рука тоже горячая, — заметила в ответ Ульяна и обеспокоенно нахмурилась. — И щеки горят, и в глазах блеск нездоровый.

— Ерунда! — отмахнулся Иван Несторович и продолжил: — Когда душа вылетает из тела, греть ей становится нечего. Теперь она ходячий, невидимый источник энергии!

— Присядьте, Иван Несторович, я вам настойки налью успокаивающей. Потом объясните.

— Хорошо, хорошо, вы только слушайте! Я сейчас к самому главному подошел. Итак, получается, что в вашей зале бродит не сама Мими, а энергия ее души. Поскольку энергия в никуда исчезнуть не может, она бродит по дому и пугает вас.

Ульяна налила в кружку какой-то зеленой жидкости из оплетенной лыком бутыли и поднесла Иноземцеву.

— А лиловое платье, а шпоры? Одежда не может перенестись на часть образа Мими, которая, по вашим представлениям, есть всего лишь ходячая энергия?

— Вот потому-то я и говорю, что подобрался к самому главному. — Иноземцев сделал паузу, чтобы глотнуть настойку. Он жадно выпил все до дна и вернул кружку, ощутив еще больший жар от выпитого. — Лиловое платье и шпоры дорисовало воображение тех, к кому приближалась ходячая энергия Мими. Нет ли где-нибудь здесь, в замке, под покровами ее портрета? Не потому ли все картины, что писал Энцо, занавешены? Он писал ее, ведь верно? Обитатели замка видели их, и в голове тотчас всплывал знакомый образ.

— Очень интересная гипотеза, господин доктор, — скрывая улыбку, ответила Ульяна. — Иными словами, вы полагаете, что, если мне завязать глаза и подвести человека, которого я хорошо знаю, я тотчас назову, кто это?

— Уверен! Это называется телепатией, я читал о такого рода экспериментах у немецких психиатров. Давайте попробуем провести его сами? — Рука Иноземцева невольно потянулась к вороту сорочки. — Что это за лекарство вы мне дали? — спросил он невпопад, внезапно почувствовав, как потянуло в сон.

— Успокаивающий настой из шишек хмеля и мяты, мы дядюшку им поим, — донесся голос, словно издалека. — Нехорошо как, измотала вас совсем. Всю ночь рассказами мучила, а ведь вы и не ели ничего, кроме кружки бульона. Бледный какой, кашляете постоянно… Завтра уже будем экспериментировать. А то кончите, как Шопенгауэр.

Глава V. Иноземцев наводит порядок

Утром Иван Несторович проснулся с удивительно ясной головой. Сегодня предстояло навести в богадельне порядок, распустить здоровых пациентов и приступить наконец к работе. О Мими он помнил смутно. Чуть свет был уже в больнице.

— Нельзя отвлекаться на глупости. Привидения, упыри — бред, не стоящий внимания, — внушал он сам себе. — Лиловую тень я мог запросто вообразить, а здешняя легенда совпала с моим, хм, состоянием. Это совпадение! Такое случается. Лихорадило, привиделось. А теперь работать!

Зашел во двор и смело миновал сторожа. Отметил, что вчера тот не попался на глаза, вернулся.

— Иван Несторович Иноземцев. Доктор, — представился он.

Сторож на поклон не ответил, отвернулся, ниже надвинул на бородатое лицо картуз и перекинул из правой руки в левую старый штуцер. Иноземцев покосился на ружье и предпочел поскорее пройти к себе.

В сенях столкнулся с кухаркой, крепко пропахшей вареными овощами и бульоном. Та скупо бросила «здрасти» и исчезла в дверях. В коридорах и служебных помещениях суетились фельдшерицы и несколько молодых сиделок. Все, как один, вашеблагородничали, приветствовали, но тут же воротили носы и спешили удалиться. Никто не лез с расспросами, сплетнями, никто даже чаю не предложил. Женщины в белом ходили туда-сюда, будто машины какие.

Иван Несторович завернул в докторскую и первое, что сделал, — бросился к забытому чемоданчику. Порошок, растворы и шприцы целы.

— А интересно, как взаимодействует луноверин со спиртами? — пробормотал он, потерев висок. — Как алкалоиду и положено, наверное, усиливает действие в несколько раз.

И тут же с мучительным томлением отставил все.

— Нет и нет. В первую очередь разобраться с нечистью. Наконец я выясню наверняка, отчего люди, с виду здоровые, угасают здесь в одночасье.

Надо же было, чтобы он зашел в палату именно в тот момент, когда сиделки разносили лекарства.

Иноземцев сначала не придал этому значения. Присел на краешек постели первого попавшегося больного и попросил оголить живот. Тот послушно выполнил просьбу. Подошла темноволосая девушка и безучастно, точно механическая кукла, наполнила ложку мутноватой жидкостью и сунула в рот больному. Тот столь же безучастно проглотил.

— Что это? — спросил Иноземцев, недовольный тем, что на него совсем не обращают внимания и мешают вести осмотр.

— Лекарство-с, Иван Несторович.

— Вероятно-с, — сыронизировал тот. — Кто велел?

— Так вы и велели, — внезапно смутилась девушка, даже глаза выпучила. — Разве вам не разъяснили всего?

— Разъяснили, — озлился он и поднялся. — Я здесь только второй день и не успел ничего прописать. Что вы мне театр устраиваете?

Оглянулся и обмер. Пациенты спали мирным сном, хотя еще минуту назад копошились и проявляли мало-мальские признаки жизни.

— Вы чем их сейчас опоили? Это снотворное? Это потому они ведут себя как травленые тараканы? Дай сюда.

Он вырвал из рук сиделки пузырек, откупорил его и раздраженно вернул пробку на место, даже не успев поднести к носу, до того запахло в воздухе опиумной настойкой.

— Лауданум. Так я и думал. Зачем?

— Не могу знать, — испугалась сиделка. — Мне велено давать, я и исполняю.

— Кто велел их опаивать?

Тишина. Девица потупила взор и поджала губы, показывая, что говорить не намерена.

— Та-ак, — протянул Иноземцев. — Ведите меня в ваши закрома, в аптеку и показывайте, какими еще лекарствами запаслась барыня Тимофеева.

— Вам не велено знать.

— Как это не велено? Я врач и должен знать.

— Не пойду.

— Пойдете!

Разозлившись, Иноземцев вытряхнул содержимое чемоданчика прямо на пол и достал с самого дна револьвер.

— Пойдете! — вскричал он, потрясая им в воздухе. Схватил бедную девушку за локоть, вытолкал в коридор. Та поначалу упиралась, но Иноземцев так воинственно размахивал оружием и притом так неумело, что того и гляди пальнет, сам того не желая. Пришлось идти.

Попадавшиеся на пути тени в белых вуалях с красным крестом на груди в ужасе шарахались. Иноземцев не заметил, как они бросились во двор к тесной будочке сторожа.

Добрались до самой последней двери в коридоре на первом этаже и оказались в небольшой комнате с полками. Полки были, как ни странно, пусты. Ларионов предупреждал, что в больнице нет аптекаря.

Иноземцев грозно воззрился на девушку, мол, что сие значит, почему нет ни порошков, ни трав, ни ампул с камфарой, ни даже хлороформа. Положим, изобретенные в прошлом году господином Пелем из аптеки на Васильевском ампулы — запаянные стеклянные сосуды — до такой глуши еще не доехали. Но чтобы вообще без медикаментов — такое Иноземцев видел впервые.

Абсолютно пустые полки!

Только в углу, скрытый досками пола, виднелся люк.

— Там, — коротко бросила девушка.

Иноземцев тотчас прильнул к небольшой квадратной дверце, соображая, как она открывается. Дернул за кольцо — доски с визгом разъехались. Внутри было темно, но с собой он всегда носил спички. Чирк, чирк — маленький юркий язычок слабо осветил пространство подвала. Десять ящиков аккуратно громоздились справа. Слева — стол с несколькими свечными огарками.

Недолго думая, а о напуганной сиделке позабыв вовсе, Иноземцев спустился. Пока шел по лесенке, выронил спички. Дрожащими руками долго шарил по полу — все надеялся отыскать коробок. Нашел, снова не без труда высек огонь, зажег свечные пеньки и огляделся. Достать первый ящик и вскрыть его заняло минуты две. Ровные ряды пузырьков с лауданумом поблескивали в неясном свечении.

— Дьявол их всех побери, — процедил он сквозь зубы. — Превратят этих бедняг в опиоманов.

Поразмыслив, взвесив все «за» и «против», Иноземцев решил уничтожить снотворное. И принялся пузырек за пузырьком разбивать дорогое лекарство о край стола: стекло было прочным, просто так его не одолеть. Вот опустел первый ящик — пол покрылся влагой, блестят осколки, в воздухе повис дурманящий аромат. Иван Несторович снял сюртук и, отбросив его в угол подальше, принялся за второй.

— Все уничтожу, — бормотал он в ярости, — ничегошеньки не оставлю. Посмотрим потом, захотят ли больные остаться здесь по собственной воле. Сами признаются, что здоровы, удерут — только пятки сверкать будут.

Оставался последний ящик, стало жарко и душно. Иноземцев сбросил жилет, засучил рукава и притянул короб к себе.

— Сколько же здесь этой гадости. И ведь ни аспирину, ни йоду не прикупили. Только лауданум, — неистовствовал он.

От дурманящих паров закружилась голова, тошнота подступила к горлу. Он снова зашелся сухим кашлем. Из рук выпали еще два пузырька — последние, слава богу. Иноземцев застыл, глядя, как оба брякнулись об пол. Тут его осенило: ведь он взял с собой точно такой же пузырек с даурицином, который собирался подвергнуть бромированию. И позабыл о нем. А сейчас вот вспомнил!

— Болван! — вскричал он, со всего размаху шлепнув себя кулаком по лбу. В кулаке был зажат осколок горлышка, тонкое стекло рассекло бровь. Иноземцев подскочил и, ухватившись за рассеченное место, зашипел от боли.

Оттер кровь рукавом, кое-как нацепил жилет (получилось наизнанку). Сюртук надевать не стал, просто скомкал, сунул под мышку и поспешно стал подниматься. Но сегодня все было не слава богу — на пятой ступеньке нога соскользнула, и он едва не рухнул. Большой ржавый гвоздь разодрал рукав сорочки.

Весь в пыли, в изодранной одежде, с расшибленным лбом, он помчался в палату, где давеча вытряс на пол содержимое медицинского чемоданчика. Нашел драгоценный даурицин, стал заталкивать инструменты обратно, но те не желали помещаться. Тогда он завернул часть в сюртук, схватил все в охапку и уже было направился к двери, как на пороге появилась фельдшерица — немолодая особа с темной косой, спускающейся из-под белой косынки.

— Где у вас здесь лаборатория? — выдохнул доктор.

— Напротив аптеки-с, — учтиво ответила та, нисколько не смутившись, не удивившись и не испугавшись. — Идемте, я покажу.

Лицо ее было до того спокойным, словно ей каждый день приходилось видеть, как доктора, между прочим окончившие академию, и не бог весть какую, а Императорскую военно-медицинскую, носятся, будто полоумные, в перепачканном жилете наизнанку, с рассеченной бровью, с чем-то бесценным, завернутым в пыльный сюртук. Она ни о чем не спросила, а Иноземцев и рад был.

Лаборатория оказалась чистенькой, опрятной, с необходимым инвентарем. Были здесь и инструменты: несколько видов скальпелей, зонд, трубка для интубации, крючки и два пинцета в небольшом стеклянном шкафу. Все лежало на своих местах. Казалось, ни к чему здесь никто никогда не прикасался, только изо дня в день смахивают пыль отовсюду сердобольные сиделки.

Вывалив свои инструменты на стол, Иноземцев с досадой обнаружил, что потерял очки.

— Поищите… — Он потер переносицу. — Поищите мои очки.

Фельдшерица склонила голову и вышла.

Итак, теперь надобно вспомнить, как он сотворил луноверин. Что сделал в самом начале?

— Так-с, нужны треножник и горелка, — бормотал он под нос. — Ангидрид, кажется, еще оставался, а хлорид аммония найдется и здесь, ведь должен быть! Как без нашатырки-то?

Треножник отыскался, в качестве горелки Иноземцев воспользовался низенькой керосиновой лампой. Водный раствор аммиака невозмутимая фельдшерица подала вместе с очками — решила, видимо, вопреки призрачному уставу больницы забыть о своих обязанностях и поассистировать Иноземцеву. Уж очень он, верно, забавно смотрелся, суетясь вокруг стола. На самом же деле фельдшерица обязана была всего лишь присматривать за доктором и не дать ему наделать новых глупостей.

До самого вечера даурицин коптился с уксусным ангидридом на язычке лампы. Уже начали гореть стенки чаши для выпаривания, но на деликатные замечания фельдшерицы Иноземцев все отмахивался. Пока есть время, он решил занести все произошедшее в дневник. Взъерошив волосы, лихорадочно пыхтя и шевеля губами, он чиркал, чиркал, пока в нос не ударил запах гари.

— Черт! Лейте раствор аммиака! Что вы смотрите на меня? Давайте же, смелее. Чувствую, выйдет у нас луноверин. В тот день я точно так же едва не получил вместо нового вещества пепел и угольки. О, да здравствует наука! Получилось! Кристаллики идеального розового цвета. Вы видите? Они начинают проявляться сверху…

Иноземцев собрал несколько и принялся готовить раствор.

— К чертям предрассудки и страх, — бубнил он. — Как вас зовут?

— Акулиной Ивановной, — чуть улыбнулась фельдшерица. Но улыбка быстро сошла с ее лица, когда доктор втянул раствор в шприц.

— Ну, Акулина Ивановна, вы присутствуете при историческом событии! — И всадил укол в предплечье. — Подохну, но выясню, что это за тинктура, — процедил он. Швырнул шприц в раковину и устало рухнул на стул. Одной рукой он уперся о столешницу, другую прижал к сердцу — оно, казалось, готово было вырваться из груди.

Несколько минут стояла тревожная тишина. Иноземцев слышал только собственное сердцебиение, китайским гонгом отдававшееся в висках. Потом вдруг вскочил и принялся носиться по лаборатории, не в силах собраться с мыслями. Далее ощутил небывалый прилив сил. Сейчас он чувствовал себя Самсоном или Ахиллом, способным одним мизинцем поднять экипаж. Легкие, точно новенькие мехи, наполнялись воздухом, кровь носилась по венам, как скоростной лондонский поезд, в голове была полная ясность.

— Я вывел вещество, доселе не известное науке! — воодушевленно вскричал Иноземцев. — Наконец и с дозировкой определился — сантиграмм на миллилитр. Универсальное лекарство. Вы заметили: я кашлял? А теперь кашля нет! Меня уже месяц мучает бронхит. Но я его остановил одной инъекцией луноверина. Только что остановил. Хотите взбодриться? Вернуть силы? Собраться с мыслями? Все он!.. Разумеется, еще предстоит исследовать, вызывает ли он привыкание и не имеет ли каких-либо нежелательных эффектов. Если нет, слава мне обеспечена. Вы знаете, что это значит? Нет прозябанию, нищете, скитаниям, ссылкам. Я вернусь в Петербург. Все, кто называл меня бомбистом, будут прославлять… Мне нужен человек для эксперимента. Дело в том, что я, увы, уже не подхожу, слишком многое на себе испытал, верно, заработал отравление. Результаты будут искажены. Вы не хотите быть моей э-э-э… помощницей? Ах, мне обо всем нужно немедля поведать Ульяне Владимировне! Каким же идиотом я выглядел в ее глазах! Но теперь она все поймет.

И под перепуганным взором фельдшерицы, которая вжалась в стенку и истово крестилась, дернулся к двери. Но сделал пару шагов и остановился.

— Больных всех распустить, — добавил он, посерьезнев. — Лауданума не давать.

— Куда же вы, доктор? Как же? — внезапно забеспокоилась она. — Как же, ваше благородие? Никак нельзя не давать лауданум. Они превратятся в настоящих чудищ и перегрызут нас всех.

— Хотите сказать, что уже успели подсадить больных на снотворное?

— Так это еще при докторе Терещенко пришлось прибегнуть к снотворному, ваше благородие. Это не простые больные, это укушенные нечистью. Вас, вероятно, не успели предупредить. Натали Жановна специально отстроила эту больницу, потому как не могла смотреть, как от таких больных отмахиваются в земской, в пятнадцати верстах отсюда.

Иноземцев приблизился к фельдшерице. В глазах ее застыла тревога.

— Какой нечистью? — Он изо всех сил старался удержаться от грубости. — Что вы несете?

На что фельдшерица вдруг заверещала и стала горячо возражать, что-то втолковывать, говорить о страшном недуге и повторять легенду, слышанную вчера от Ульяны.

— Нет, ваше благородие, это самые настоящие укушенные. И после смерти они ходят вокруг больницы в поисках того, кем бы поживиться. Только тех не трогают, кто носит в кармане вот это.

И вынула из-под белоснежного фартука пригоршню чищеного чеснока.

— Фу-у, — отмахнулся Иноземцев.

— Что это вы так отпрянули? — подбоченилась она. — Неужто вы тож из этих?

Иноземцев хлопнул себя по лбу и усталым движением провел ладонью по лицу. Затем выхватил из рук фельдшерицы зернышко чеснока и принялся яростно грызть.

— Видели? — Он шмыгнул носом и причмокнул. — Фокус, да?

Акулина попятилась.

— Где вы проходили обучение? — грозно наступал Иноземцев.

— В Т-ской фельдшерской школе.

— Где прежде работали?

— В цирюльне.

— Где? В цирюльне?

Развернувшись, он отправился в докторскую. Бранясь под нос на жуткий запах, который теперь издает по меньшей мере на версту, и на проклятую цирюльню, встал у стеллажа с карточками. Вынул первую, прочел:

— «Афанасий Кузьмин, 19 лет. Пойман на болоте в попытке напасть на товарища. Вцепился зубами в шею санитара. Лечение: лауданум для успокоения нервов». Дальше шли пустые страницы.

Вторая тетрадь содержала историю Марфы Афиногеновой, которая убила свой рогатый скот, состоявший из двух буренок и козы, и неделю насыщала чрево кровью и сырой плотью животных, после чего съела мужа Степана Афиногенова. И опять: лечение — лауданум для успокоения нервной системы.

Пятая, шестая, десятая тетради с историями в том же духе. Что, может, в самом деле это неизученная нервная болезнь какая? Нехватка в организме каких-нибудь важных строительных материалов для стволов нервных клеток или в составе крови. Нет, но неужели они действительно падки до свежей крови и плоти?

Охватил взглядом полки, быстро подсчитал: тетрадей здесь в десятки раз больше, чем больных в палатах. Неужели за два года померло столько «укушенных»?

Иноземцев поморщился и добавил про себя, что чесноком здесь точно не поможешь. Опустился, устало уронил локти на столешницу, пристроил голову на ладонях и замер. Надо же, в какой вихрь невозможных событий он угодил! Ни секунды, чтобы опомниться. Он втянут в чудовищный водоворот и несется по кругу, вот-вот волны сомкнутся над головой… А вдали маячит недостижимая звезда — его луноверин, который перевернет современную медицину! Но между ним и славой стояли генерал-людоед, ожидающий от него чуда, племянница, вот уж действительно луч света в темном царстве, уставшая воевать с упырями барыня-француженка и толпа погибающего народу, которую должен спасти он. Он и никто другой.

Сжал зубы, вскочил, сделал круг по докторской, прихватил чемоданчик и снова отправился осматривать пациентов. Сердце стучало, как паровоз, мозг готов был разорваться, жажда немедленно, прямо сейчас найти решение туманила голову. Нет, он все-таки выяснит, куда эти укушенные укушены!

Битых четыре часа сосредоточенно, дюйм за дюймом он исследовал пациентов, но не нашел ни намека на укус, хоть отдаленно напоминающий человеческий. Как вели себя больные во время приступа, он не видел, а верить фельдшерицам, таскающим чеснок под фартуком, не хотел — против этого восставала вся его ученая сущность.

Третий обход лишний раз убедил, что здешние больные зря проводят время на койках, поедая обеды и ужины (все это время, пока он находился в палатах, со двора доносились ароматы кухни) и усмиряя нервную систему ежедневными порциями снотворного.

Сердце его похолодело.

Они откармливают этих несчастных на убой генералу!

Мысль эта, между прочим, уже приходившая в голову Иноземцеву, хоть и в виде комического предположения, парализовала его. Он застыл с открытым ртом и круглыми от ужаса глазами.

Картинки, мелькавшие прежде в бешеном калейдоскопе, вдруг соединились. Больной генерал — вовсе не больной, он притворщик. Жена его, чтобы прокормить супруга-людоеда, вынуждена была построить самую настоящую бойню под видом богадельни, а Ульянушка, верно, и не знает, что творится вокруг, верит во всякие легенды, бедняжечка. Вот почему Натали Жановна просила его убить и рыдала при этом так, что волосы дыбом.

Нет, это не может быть правдой!

Может! И к нечисти происходящее здесь не имеет никакого отношения. Если человек внушил себе, что не видит жизни без человечины, значит, пока не внушишь ему обратное, бесовские безобразия не закончатся никогда. Вот где гипноз — единственный выход.

— Ваше благородие, — знакомый голос заставил доктора очнуться. — Ваше благородие.

Пред ним стояла та девица, что раздавала больным лауданум. На подносе она держала бутылочку с карболовой кислотой и пушистый комок ваты.

— Разрешите, я вам пластырь наложу? Акулина Ивановна велела.

— Пластырь? — удивился Иноземцев.

— Вы ведь бровь рассекли. Поглядите, как рукав запачкали. Неужто так в барский дом поедете? Перепугаете господ.

Безучастно глянул на оторванный и перепачканный кровью рукав, пожал плечами. Сиделка оставила поднос на столе. Через локоть ее был перекинут сюртук Иноземцева.

Закатное солнце клонилось к лесу. Теплый свет наполнял белую палату и ласкал стены. Пациенты, не получившие дневную порцию «лечения», стали приходить в себя, что-то бубнили, ерзали на матрасах, кое-кто даже поднялся. Когда сиделка ушла, Иноземцев попытался расспросить, как кого зовут и отчего оказались здесь. Имена называли, а вот день, когда попали сюда, не мог вспомнить ни один. Что тому предшествовало — тоже.

— Неведома чума поразила наш уезд, — поделился сухонький старичок с близоруким прищуром. — Не спрашивайте нас ни о чем, ибо в минуту болезни пропадает память. Никто ничего потом не помнит. Проснешься утром после сна, а тебе: «Ты убил соседа, горло ему перерезал и руку евонную отъел». «Да ты что, — воскликнешь в ответ, — быть такого не может, как так отъел?». «Вот так и отъел», — отвечают.

— Кто отвечает? — сурово спросил Иноземцев.

— Кто-кто! Господа благородные из земской управы.

— А имен не помните?

— Какие имена! Достаточно поглядеть на ихнюю наружность — господин благородный, значит, правду говорит, слушайся и делай, что велят.

— Бывшие крепостные?

— Известное дело.

— И все, кто здесь лежит, тоже из бывших крепостных?

— О всех не могу знать. Кто в этой палате — да. А в других помещениях, тем более на женской части никогда не бывал.

— И что же, вам здесь нравится?

— А отчего бы не нравилось? Кормят как на убой, — Иноземцев вздрогнул, — ухаживают любезно, лечат, смотрят, а ты знай себе пей лекарство, на солнышке грейся, ешь да спи.

Прикрыв рот рукой, Иноземцев подавил рвотный позыв, выскочил за дверь, метнулся к лестнице, вихрем слетел с нее и понесся через рощицу. У самой ограды его вывернуло наизнанку. Что и говорить, никогда не приходилось беседовать с тем, кого завтра, быть может, съедят на ужин.

Шатаясь, он добрел до коляски. Тихон ни о чем не спросил, стеганул лошадок, и они покатили.

Ехали долго. Свернули через лес, потом кладбищем, дальше через поля. Вчера, когда рядом сидела Ульянушка, дорога показалась втрое короче. Тихон все что-то ворчал, но Иноземцев не слушал и от усталости клевал носом. Прибыли затемно.

У крыльца усадьбы стояла казенная карета, рядом двое верховых в белых кителях, юфтевых сапогах, при шашках — полицейские урядники, стало быть. Из земской управы, догадался Иноземцев, представители местной власти. Может, им все рассказать? А как же Ульяна? Что будет с ней, когда бедная узнает, что ее дядюшка откармливает бывших крепостных, точно боровов, на съедение? Умрет же с горя!..

Только поднялся по ступеням и вошел в залу, как тотчас к нему подлетел человек в вицмундире с желтыми пуговицами и петличками коллежского секретаря. Лет около сорока — сорока пяти, светлые усы, нахмуренный лоб.

— Иноземцев Иван Несторович? Распоряжением губернатора вы арестованы за убийство.

И проворно щелкнул наручниками на запястьях.

— За какое убийство? — пролепетал Иноземцев. — Я никого не убивал.

— Это ваше? — Исправник подцепил двумя пальцами револьвер, в котором Иноземцев с ужасом узнал подарок Ларионова. — Найдено рядом с убитой.

— Как же… — начал он и запнулся. Он прекрасно помнил, как оставил оружие у входа в подвал и потом и не подумал его хватиться.

— Вы были сегодня в тимофеевской богадельне?

— Только что оттуда.

— И мы прямиком оттуда, странно, что разминулись. Явились сиделки в управление, плакались, что вы вели под дулом покойницу Катерину Ильиничну. Это так?

— Так.

— Уже лучше. Похоже, мы найдем общий язык. Вернемся на место преступления, дальнейшие вопросы там.

Иноземцев поплелся за чиновником. Внезапно обоих остановил встревоженный голос Натали Жановны:

— Как, вы просто так забираете наш гость? Неужели ничего нельзя делать? А где же Пантелеймон Палыч? Обычно он прыезжал, когда была нужда.

Доктор с надеждой обернулся. Рыжеволосая француженка в легком бирюзовом платье, с каскадом страусиных перьев, взволнованно обмахивалась веером и кусала губы в кровь. Но блеск ее мерк — у противоположной стены на лестнице стояла Ульяна Владимировна, щеки ее были залиты слезами. А как горели янтарные глаза! Да уж, она плакала куда искреннее, чем француженка изображала беспокойство.

— А вы разве не знаете: Пантелеймон Палыч в отставке с июля этого года. Теперь я вместо него, — отчеканил исправник. И, развернувшись, жестом предложил Иноземцеву пройти вперед.

— Пантелеймон Палыч, Пантелеймон Палыч, — бормотал он, грузно вышагивая по гравию дорожки перед фонтаном. — Всем им только Пантелеймон Палыч надобен. Эти две сиделки ваши тоже непременно его требовали. А с чего бы это, а?

Несчастный Иноземцев пожал плечами. Он надеялся сегодня хоть на малую передышку. Хотел увидеть Ульянушку, сообщить о своем открытии. А вместо этого в который раз должен оказаться в злосчастном месте, всеми называемом богадельней. Ночью! И в какой роли — в роли убийцы.

Вернулись быстро. Вокруг темнота. Доктор безучастно следовал за человеком в темно-зеленом вицмундире. Тот, пока казенный экипаж не остановился, сверлил его изучающим взглядом, но ни слова не сказал, ни единого вопроса не задал. Припечатал взглядом, и от этого сделалось совсем не по себе. А тут еще эта глухая рощица и возвышающееся здание без единого огонька навевали такой ужас, что он даже не успел порядком испугаться из-за ложного обвинения и возможного заключения в кутузку.

Когда оба ступили на крыльцо, навстречу вышла Акулина Ивановна со свечой. Но даже свет теперь не мог рассеять страха. Из окон доносились протяжные жутковатые звуки, похожие одновременно и на многоголосое пение, и на возню, скрежет, и на вой с плачем. Иноземцев не мог унять дрожи. К горлу подкатил ком. Сейчас без лауданума больным, верно, совсем худо. Не дай господь, неведомая хворь взыграет…

Слава богу, идти было недолго — первый этаж, по коридору направо. Через несколько минут троица благополучно спустилась в подвал, где давеча Иноземцев расколотил весь лауданум.

Посреди осколков, распластавшись в нелепой позе, в перепачканной кровью сестринской одежде, лежала та самая девица, что наклеила Иноземцеву пластырь на лоб. Лицо ее он сразу узнал. Разум озарило спасительное воспоминание.

— Так ведь после того, как я ее револьвером напугал, она заходила ко мне, разговаривала. И не обиделась вовсе. Напротив, я бровь рассек, а она пластырь приложила и сюртук мне принесла, — выпалил он.

Чиновник, ни слова не говоря, принялся снимать с него наручники.

— Из вашего револьвера, — улыбнулся он, — не стреляли по меньшей мере год.

— Да? — изумился Иноземцев. — Я и не знал.

На лице исправника нарисовалось что-то похожее на снисхождение.

— Прошу простить за спектакль, но пришлось прибегнуть к уловке для вашего же блага. Успел, сказать по чести, вытащить вас из могилы. Коллежский секретарь Кирилл Маркович Делин, новый исправник Т-ского уезда, к вашим услугам. Я давно уже пытаюсь понять, что за дела происходят вокруг усадьбы Тимофеевых. Аристарх Германович, обвиненный в государственной измене, парализован. Власти касательно престарелого генерала приняли решение оставить того в покое — пусть доживает остаток дней в постели. Но к его супруге вопросов много. Подозреваю, что под видом благотворительности она обделывает какие-то делишки, да-с, и дела эти неубедительно маскирует легендами о людоедах и упырях. Самоубийства приглашенных ею докторов расследовал, увы, подкупленный Натали Жановной Пантелеймон Павлович Гладун, прежде мой начальник. Сам я десять лет служил помощником земского исправника. Вы на чин мой не смотрите. Кто еще возьмет этот гиблый Т-ский уезд?

Делин махнул рукой.

Вот оно, спасение! Иноземцев просиял. Довериться этому человеку, и все закончится: преступники будут наказаны, горемычные крестьяне — отпущены на волю, и он, счастливый, свободный, отправится в Петербург. А как же слезы Натали Жановны? А как же Ульянушка? А миллионы и алмазы?

— Что молчите-то? — буркнул Делин. — Сейчас требуются ваша помощь и горячее участие. Для начала составим протокол. Дадите свои показания, к делу прикрепим ваш револьвер, все равно пользоваться не умеете. Возили с собой для устрашения?

— Для устрашения, — механически подтвердил Иноземцев.

— Могу я вас попросить осмотреть тело погибшей? Хотелось бы услышать вашу оценку. Последнее время судебный врач Иннокентий Петрович не слишком смышлен. Да и везти его сюда не хотелось.

Прежде молча слушавшая Акулина Ивановна подалась вперед:

— Поглядите, доктор, нет ли укусов.

Исправник так на нее глянул, что бедная тотчас подалась назад, опустила голову.

— Почему ваши больные шумят среди ночи? — укоризненно поинтересовался он.

Иноземцев поглядел на чиновника и вдруг осердился на самого себя. Надо же, все это время носился, суетился и ни разу не выказал подобную сосредоточенность.

— Так ведь без лекарства они не уснут, — виновато ответила фельдшерица.

— Да, — тотчас нашелся Иван Несторович, — я разбил весь здешний лауданум, потому как рискнул предположить, что больных опаивают снотворным зря.

— Вот как? — заинтересовался уездный исправник. — Отчего вы рискнули так предположить?

— Оттого, что все как один здоровы, более того, о приписываемой им болезни не помнят. Но в больнице больным нравится. Я не могу судить, о какой болезни, пока не увижу ее истинного проявления.

— Вот точно так же рассуждал и Фогель — здешний уездный врач, которого нашли задранным волком. Он приступил к обязанностям доктора в богадельне, соблазнившись деревенским уединением. Не в себе был доктор, со странностями.

С этими словами исправник оценивающе оглядел Иноземцева. Вид доктора, очевидно, не внушил ему доверия.

— Вот как? — оживился Иноземцев.

— Может, вы осмотрите тело не затягивая? — Исправник достал из кармана носовой платок. — Здесь нечем дышать.

Иноземцев закатал рукава, уложил бедную Екатерину Ильиничну на спину и принялся снимать с нее одежду. Под сестринским халатом он с удивлением обнаружил дорожное платье.

— Смерть мгновенная, наступила часа три-четыре назад. — Он поморщился и вытер руки о полотенце, которое подала фельдшерица. — Причина смерти — сквозное пулевое ранение в голову. Лобная доля… Пуля прошла через мозжечок, верно, задела мозолистое тело, свод мозга и вышла через затылок. Стреляли в упор — ожог на коже, порох. Еще, рискну предположить, убийца был выше ростом.

— Хм, верно, — буркнул исправник.

— Укусов на теле нет, извольте видеть, Акулина Ивановна, как нет и других следов насилия. Крови потеряно довольно, — продолжал Иноземцев, — но здесь ее нигде нет, не считая пары пятен на вуали. Очевидно, ее убили не в этом подвале.

— Очевидно, — сквозь зубы процедил Делин. Не было понятно, то ли он недоволен, то ли это его всегдашнее угрюмство.

— И пуля… — с осторожностью добавил Иноземцев.

— Не найдена, — отрезал исправник. — Все, довольно. Все наверх. Вы, Акулина Ивановна, усмирите наконец ваших подопечных. А мы с вами, — он ткнул Иноземцева в надетый по-прежнему наизнанку жилет, — едемте в город.

По дороге Иноземцев пытался изложить, что с ним происходило в проклятой Бюловке с момента приезда, но обстоятельный Делин потребовал прежде рассказа о петербургском прошлом. Добрый час, пока оба не переступили порог городской управы, пришлось отвечать на вопросы о учебе и работе в больнице. Может, побаивался ушей урядников, потому и тянул? Видно было, что исправник не доверяет никому. Да и не удивительно, к столь странной истории мог быть причастен каждый.

— А теперь, Иван Несторович, рассказывайте, как оказались в Бюловке. — Делин уселся в потертое кресло за казенным столом, а Иноземцеву кивнул на стул.

Уездное полицейское управление находилось на окраине Т-ска в здании бывшего земского суда, упраздненного лет пятнадцать назад по причине полицейской реформы. Напротив располагалась пожарная охрана — обветшалый особняк екатерининских времен, освещенный тусклым светом единственного фонаря.

Стояла глубокая ночь. Керосиновая лампа выхватывала из тьмы лица — усталое Иноземцева и сосредоточенное Делина.

— Понимаю, вам случилось провести не лучшие дни и вы порядком вымотаны — вижу это по вашим тяжелым векам и покрасневшим глазам. Но дело, Иван Несторович, не терпит отлагательств. Убийство! Не приведи господь, за ним последует другое, третье. Этим пахло! Я не хочу, чтобы на моем участке ходили слухи о людоедах, а богатая иностранка наживалась или тешила свою нездоровую фантазию.

Иноземцев выпрямился, сложил, точно гимназист, руки на коленях и приступил к рассказу. Начал с того, как впервые увидел Натали Жановну в докторской Обуховке, рядом с Ларионовым, как отправился по его рекомендации в Т-скую губернию служить в уездной больнице, которая на самом деле оказалась приватной богадельней. Не забыл о сплетнях и перешептываниях, что слышал в пути. Немного призадумавшись, решил все же не утаивать встречу с Мими. Пересказал легенду — все, что услышал от Ульяны. Когда заметил, с каким вниманием слушает исправник, стал усердствовать в деталях, но вовремя остановился. Не хотелось признаваться, что он немного не в себе, что надышался, проводя опыты. О разговоре с барыней Тимофеевой о сатрапии генерала умолчал. Прежде чем он самолично не убедится, что Натали Жановна виновна, выдавать ее он не имеет права. Напротив, Иван Несторович особо подчеркнул, что нашел в ней особу самоотверженную и великодушную, и слово в слово передал историю приказчика о строительстве богадельни и мольбах помещицы принять помощь.

— Итак, что мы имеем. — Делин бросил взгляд на Иноземцева, который в очередной раз подавил зевок, утер глаза и, надев очки, приготовился внимать. — Имеем парализованного генерала, которого вы, кстати сказать, не осмотрели толком, потому и судить о его параличе мы не можем. Далее его супруга, по вашим словам, сама добродетель. Мадам с головой погрузилась в дела этой самой больницы для укушенных. Наконец, сами укушенные, которые вовсе не укушенные, а здоровые бывшие крепостные. Зачем-то их держат взаперти и опаивают снотворным. Да, еще щеголь управляющий, старый камердинер и воспитанница. И многочисленная прислуга.

— Вы позабыли о Мими, — осторожно напомнил Иван Несторович.

— Вы совершенно точно ее видели?

— Несомненно, как вас сейчас!

— Вы не совсем здорово выглядите, — нахмурился исправник. — Часто ли прибегаете к уколам?

Иноземцев замер. Догадался, мундирная душа, об экспериментах.

— Нечасто, — пробормотал он, опустив глаза и сцепив пальцы. — Я говорил, что занят научными исследованиями. Иногда приходится испытывать получившиеся вещества на себе.

— Вот оно как. И над чем вы изволите трудиться?

— Алкалоиды, фенолы. Пытался отыскать успокоительное, синтезировал даурицин, но вышло любопытное вещество. Исследование не окончено, делать выводы рано.

— Успели пристраститься, Иван Несторович, — вздохнул Делин.

— К чему? — Иноземцев побагровел, вдруг осознав, что исправник подозревает его в морфинизме. — Вовсе нет, вы меня неверно поняли!

— В нашем деле, господин доктор, необходимо отличать бредовые видения от яви. Кроме вашей, мне ни на чью помощь не приходится рассчитывать. А подозреваем мы с этой минуты всех — от генерала и племянницы до последнего слуги в доме и сиделки в чертовой богадельне. С вас я тоже теперь глаз не спущу, не сомневайтесь.

Иноземцев был багровым, но тотчас краска сошла с его лица.

— Итак, — Делин поднялся с кресла и потянулся, — имея сии скромные данные, вернемся к убийству фельдшерицы Екатерины Ильиничны Коноваловой. Она показала вам, где хранятся запасы лауданума. Стало быть, ее убили за то, что не оправдала доверия. По ее вине вы узнали, что больных давно опаивают снотворным, подавляя их волю.

— Тот, кто это сделал, вероятно, наивно полагал, что я, кончивший Императорскую военно-медицинскую академию, работавший под началом самого Ларионова, не замечу, что больные под дурманом.

— Вам же объяснили, зачем понадобилось снотворное, — подозрительно сузил глаза Делин.

— Да, но… — Иноземцев запнулся, бросил на исправника изумленный взгляд. — И вы считаете это правильным?

— За все время существования богадельни персонал привык к таковому лечению и не находил в нем ничего дурного. Они ведь «укушенные». Однако далее: Коновалова пытается удрать, но ей этого не позволяют и приканчивают, как собаку, а труп подбрасывают вместе с вашим револьвером в подвал. Да-с, эта особа была не из тех, кто верит в «укушенных», как прямодушная Акулина, к примеру. Но ведь и доктора, которых Натали Жановна приглашала, не имели ничего против снотворного, не то бы все эти сиделки с фельдшерицами это заметили. Не так ли, Иван Несторович? Вам ясен ход моих мыслей?

— Стало быть, такие доктора, — обиженно заметил Иноземцев. — Я полагаюсь на свой рассудок и на лекарский опыт и заявляю категорически, что больные здесь вовсе не больны. Это бывшие крепостные, превращенные в безвольные создания. И другие доктора, не будь они шарлатанами, обязаны были это подтвердить.

— Фельдшерица верит, что они опасны, — парировал Делин. — Вы так-таки отрицаете наотрез, что они могут быть действительно больны?

— Отрицаю решительно! Я потратил два дня, чтобы это понять. Возможно, их держат с какой-нибудь иной целью. — Иноземцев умолк, потому что с языка чуть не сорвалось об откорме для людоеда, но в голову тотчас пришла мысль, прекрасно объяснявшая все странности: — Держат, чтобы после тайно продать в рабство!

Делин хмыкнул.

— Очень интересное предположение. Но как вы объясните существование кладбища? Люди ведь умирают, и их хоронят. Я сопоставил умерших и похороненных — число совпадает.

— А я, изволите знать, ни разу пока не видел, как они умирают и что потом делают с покойниками.

— Надо выяснить, — поднял палец исправник. — Ваша идея касательно продажи в рабство мне нравится. А почему нет, собственно? Под сенью легенды о всякой нечисти можно творить безнаказанно, что заблагорассудится.

Делин приблизился к книжному шкафу, заваленному бумагами. Прошелся пальцем по корешкам, вынул семь тоненьких бюваров. Открывая поочередно каждый, стал читать:

— Первый страдал от пьянства, второй тоже, третий был замкнут и страдал нервным истощением, четвертый — морфинист. Доктор Фогель, знаете ли, имел отличительную особенность — все с альбомом под мышкой ходил, рисованием увлекался. Тоже, надобно заметить, был чрезвычайно замкнут. За сумасшедшего считали даже.

И покосился на Иноземцева.

— А не его ли нашли задранным волком? — воскликнул доктор.

Вот же она, связь: единственный хоть что-то соображающий человек среди всех этих пьяниц и морфинистов и трагический конец, тоже отличный от прочих. Все остальные доктора, кроме Фогеля, были самоубийцами.

— Да, так оно и есть. — Делин скривился, что, верно, означало у него улыбку. — Мы говорили о нем в подвале.

Иноземцев покраснел: правда.

— Но Натали Жановна, — невозмутимо продолжал исправник, — выбирала докторов не по числу лет практики, не по диплому, а по наличию отклонений в психике. Ей явно были нужны те, кто не стал бы вдаваться в вопросы по поводу лечения, выбранного предыдущим доктором. — Здесь Иноземцев покраснел еще больше и даже опустил голову — вспомнил, при каких обстоятельствах и в каком виде он предстал пред француженкой: его шатало, он нес чепуху, а за окном ошивались полицейские, готовые немедля его арестовать.

— Остается загадкой, — вел дальше Делин, — почему они так быстро погибали? Все самоубийцы, кроме одного. Для чего ей это было нужно?

— Вы Натали Жановну считаете главной подозреваемой? — чуть не жалобно спросил Иноземцев.

— Да. Пока да. Ведь подкупала же она исправника, чтобы тот ноги не казал в ее поместье. Неизвестно, может, и кого из губернского правления тоже заставила молчать посредством взятки. Я столько раз Пантелеймону Палычу говорил, давайте, мол, разберусь, съезжу. Он — нет, я сам.

— Может, напротив, помощи просила. — Иноземцев опустил руки в карманы в поиске платка, но там оказался совершенно посторонний предмет. Доктор замер, потом медленно вынул то, на что наткнулись пальцы, — тетрадный лист, вырванный из анкеты, коих сотни лежали на стеллажах в докторской.

— Скорее, их бесцеремонно устраняли, когда те начинали о чем-то догадываться. — Делин послал Иноземцеву один из своих уничтожающих взглядов, давая понять, что последняя версия не имеет права на существование. При виде находки лицо его резко вытянулось. Даже не дал доктору дочитать, тотчас вырвал из рук.

— Верно, когда подала сюртук, подложила, — прошептал Иноземцев и безвольно отдал бумагу. — «Е» — значит Екатерина.

— «Вы разорили осиное гнездо, выпустили демона на волю. Спасайтесь. Е.», — прочел Делин вслух. Со вздохом добавил в развитие собственной мысли: — Устраняли, как вот Екатерину Коновалову. Смышленая девица была, жалко. Она бы свет на это дело пролила.

Исправник сделал круг по кабинету. Записку швырнул на стол.

— Какого демона? — Доктор побледнел, как стена. — Генерала?

— Вот что, Иноземцев, — наконец остановился Делин, — нам необходимо прощупать каждого. Ваша первая задача — выяснить — и прямо завтра, слышите, — выясните, парализован ли он.

Глава VI. Иноземцев лезет в петлю

Чтобы попасть в покои генерала, пришлось прибегнуть еще к одной уловке. На удивленный вопрос Иноземцева, зачем, дескать, это, Делин заговорщицки подмигнул:

— Пускай истинный преступник гуляет на свободе и пребывает в уверенности, что вместо него осуждены вы. Только настоятельно прошу: без шума.

Пришлось Иноземцеву дожидаться вечерних сумерек, лезть через зеленую ограду парка и чуть не ползком пробираться по заднему двору к окнам в покои генерала. И все это не просто в одиночку, а с довольно тяжелым медицинским чемоданчиком.

Иноземцев, точно вор, скользил вдоль каменной стены, то задирая голову, чтобы не потерять из виду алые шторы, то опуская глаза, потому как налететь на крапиву или камень было более чем вероятно.

Когда, наконец, проклиная все на свете: и Т-скую губернию, и уездного исправника, и садовника, совершенно запустившего растительность в этой части усадьбы, — увидел пламенеющий свет на втором этаже восточной башни, от радости едва не закричал.

Но радость оказалась недолгой. Позади вдруг послышались приглушенный рык и сопение.

Иноземцев даже не обернулся. Он уже знал: тот самый зверь, рыскающий здесь по ночам, стонущий и хохочущий хохотом бесов, дышит в спину. Тот самый, что загрыз доктора Фогеля, может статься, за излишнюю склонность совать нос в чужие дела. Оценив высоту стены и расстояние до окна, Иноземцев понял, что ему не взобраться, и бросился наутек обратно. Но и пары саженей не пробежал — серая тень метнулась следом и у высоких кустов повалила доктора на землю. Он попытался перевернуться на спину, оттолкнуть скалящуюся морду. Острые клыки мелькали прямо перед лицом, с них капала зловонная слюна…

Вдруг зверь отскочил, принялся трясти мордой, завертелся волчком, затрясся от смеха и юркнул в кусты. Иноземцев только успел заметить, что волк был каким-то ненастоящим — с бурой вздыбленной шерстью, покрытой темными, как у гепарда, пятнами, спина изогнута, как у кошки, тело массивное, а голова маленькая, круглая, и уши точно блюдца.

Бог мой, что за нечисть такая?

Иноземцев лежал на спине, раскинув руки и ноги, и не мог пошевелиться. Его чуть не растерзало странное существо — оборотень, не иначе! Но вот листва рядом снова зашуршала. Он закричал, вскочил на колени — еще надеялся спастись бегством. Однако вместо бурой тени из кустов показалась фигура в платье.

— Иван Несторович? — удивилась Ульяна. — Что вы здесь делаете?

Он не мог унять дрожь. Пробовал было подняться, но снова бухнулся в траву.

В эту минуту на втором этаже распахнулось одно из алых окон. Послышался голос Саввича:

— Кто здесь? Митрошка, ты?

— Все в порядке, Саввушка! — в ответ закричала Ульяна. — Это я. Тени напугалась.

— Поздно уже, ночь на дворе. Шли бы в дом, Ульяна Владимировна. Что я дядюшке вашему скажу? Он велел поглядеть, кто кричал.

— Иду, иду.

Ульяна присела подле Иноземцева и принялась очищать его сюртук и голову от сухих листьев.

— Что с вами снова стряслось? — шепотом запричитала она. — Почему вас так неприятности любят, в толк не возьму. Вот откуда вы здесь взялись?

Иноземцев замотал головой — не знал, что сказать, да и не мог говорить от пережитого, страх не давал расцепить зубы.

— Верно, с луны свалились, — пошутила Ульяна. — Она нынче вон какая большая. Исправник отпустил? Али сбежали?

— Да, — наконец выдохнул Иноземцев, — то есть вовсе нет… Я не сбежал, напротив. Я ведь слово дал вашему дядюшке, что вылечу его. Методом мистера Брайда, который англичанин… Он придумал, как с помощью сна можно будет заставить человека встать.

— Что, прямо как Иисус, Господь наш? — восхитилась Ульяна.

Иноземцев не сразу понял, к чему здесь Иисус, но кивнул:

— Да, пускай будет как Лазарево воскрешение. Я как раз шел к вашему дядюшке, да вот… А, ладно, ерунда.

— Мими видели? Или Энцо?

— Кого? Нет, не Мими, — пролепетал Иноземцев, озираясь. — А что, Энцо тоже здесь появляется?

— Появляется. — Она со вздохом подхватила его за локоть. — Идемте, отведу вас к дядюшке, он будет рад. Слава богу, ему еще не успели рассказать о смерти сиделки и вашем револьвере.

— Я не убивал ту барышню! — вспыхнул Иноземцев. — Неужто вы могли подумать на меня?

— Да что вы, — улыбнулась Ульяна. — Я видела ваш револьвер, он был неисправен. Из него невозможно никого убить. Да вы ведь и не стали бы, верно?

— Разумеется. И исправник меня тотчас освободил. Более того, я теперь играю первейшую роль в расследовании. И первое, что должен сделать, — оживить Аристарха Германовича, тогда все встанет на свои места. Он разберется, а виновников накажет.

— Виновников накажет? — глухо усмехнулась Ульяна. — Но как накажешь Мими и Энцо, они ведь духи бестелесные?

— А почему вы ранее не говорили, что Энцо тоже ходит здесь?

— Не хотела пугать. Вон без того дрожите, как осиновый лист.

— Пугать? — тоже усмехнулся он. — Полагаю, после всего, что я пережил, меня трудно чем-либо напугать.

— Вы намерены лечить дядюшку. А Энцо безжалостно убивает всех, кто пытается сделать это, — всхлипнула Ульяна и прикрыла лицо. — Хватает за руку, жертва цепенеет, он тянет ее в оружейную — и в петлю. На моих глазах трое повесились. Все говорят: самоубийство. А я видела, что никакое это не самоубийство, а Энцо. Но он не специально, он Мими услужить хочет. Уж будьте, пожалуйста, осторожны.

— Какие г-глупости! — вырвалось у Иноземцева, но сердце, однако, защемило от страха. Вы подумайте, какие нынче напористые привидения пошли!

Они добрались до небольшой дверцы, что вела в кладовые. Та скрипнула и отворилась, вышел Митрошка. Теперь он зачем-то шаркал позади, и Иноземцев больше не осмелился ни о чем спросить.

Перед тем как зайти к генералу, пришлось умыться, переодеться и дождаться, когда Фомка принесет утерянные инструменты.

Перед Аристархом Германовичем лекарь предстал вечером, когда тот уже собрался почивать, но узнав, что доктор изъявил желание его посетить, тотчас велел пустить.

Иноземцев коротко поприветствовал больного, осведомился о состоянии здоровья, придвинул табурет к кровати. Вооружившись тонким деревянным шпателем, велел генералу открыть рот. Тот послушно раздвинул челюсти.

— Скажите «а», — попросил Иноземцев.

— А-а-а, — протянул тот.

— Так. Теперь «э».

— Э-э-э. Помилуйте, но зачем все это нужно? У меня нет ангины.

— Я проверяю речевые рефлексы.

— Неужели не ясно, что я все еще владею своей речью?

Иноземцев нахмурился и вместо ответа снова попросил попеременно произносить то «а», то «э».

— Итак, — протянул он на манер Делина, — небный и глотательный рефлексы в норме.

— Я только что вам это сказал, — возмутился Тимофеев.

Иноземцев и здесь промолчал. Вооружился стетоскопом, щелкнул крышечкой часов и принялся слушать сердечные ритмы и считать дыхательные движения. Надо же, с этим тоже все обстояло замечательно. Медицина на сей счет имеет массу оговорок: не всегда нормальное сердцебиение и небно-глотательные рефлексы отвергают периферическое поражение нервов. Но легкие-то генераловы давно должны были утратить способность действовать от постоянного пребывания в горизонтальном положении. Сколько прошло? Третий год минул?

— Уберите одеяло, — велел доктор Саввичу.

Тот поглядел на хозяина, получил молчаливое согласие и стянул одеяло, открыв облаченного в ночной костюм генерала.

— Снимите всю одежду!

Кое-как приподняв нелегкое тело хозяина, пыхтя и пришептывая, камердинер исполнил и эту просьбу.

Н-да, на изумление крепкий торс, руки и ноги.

— А теперь будьте любезны, — Иноземцев старался, чтобы голос не дрожал предательски, — поверните голову направо.

— Но я не могу, — возмутился генерал. — Вы, милостивый государь, смеетесь?

Иноземцев резко выбросил руку в сторону и щелкнул пальцами у виска Тимофеева. По телу больного волной пробежала судорога, но он не дернулся, только скосил глаза.

— Пожмите плечами.

— Не могу.

Склонившись, Иноземцев тщательно ощупал грудино-ключичную и трапециевидную мышцы, а также ременную мышцу шеи. Никакого намека на атрофию. Живот, кишечник, печень, селезенка — все работало исправно. Иноземцев принялся раздражать локтевой нерв, ожидая реакции мизинца, безымянного и большого пальцев, сгибать ноги генерала в коленях и тазобедренных суставах. Ничего!

Колени, стопы, пятки, пальцы. Сколько он их ни пытал щекоткой, иглой, молоточком, сгибал, разгибал, приподнимал, отпускал — никаких признаков сокращения мышц.

— Итак, что мы имеем. — Он уже и сам утомился: осмотр не дал никаких видимых результатов. — Отсутствуют все кожные, сухожильные и многие патологические рефлексы. Однако же усилием мысли вы можете вызвать некоторые подергивания в мышцах. Как я и предполагал, это некий род плегии, вызванный острым неврозом, не исключено даже, что истерическим припадком.

— Каким? Истерическим? — грозно свел брови генерал. Ему совсем не понравился диагноз, больше подходящий какой-нибудь нервной дамочке, а вовсе не ветерану англо-ашантийской войны. Но Иноземцев не обратил внимания на генераловы брови. Он вел дальше:

— Странно, что у вас нет пролежней и мышечной атрофии, а длительное пребывание в горизонтальном положении не сказалось на работе внутренних органов.

— Говорите яснее, доктор, — раздраженно бросил генерал. — Для меня эти медицинские словечки что абракадабра.

— От долгой жизни без движения вы бы выглядели иначе, — попытался растолковать Иноземцев. — Даже при истерическом параличе ваше тело одряхлело бы за три года.

Он обвел взглядом кровать. Смуглая грудь генерала ярко выделялась на белых простынях, на столе рядом колыхалась вода в графине. Он решил, что лучше умрет сегодня, но узнает, каковы границы актерства этого африканского мистификатора. Приблизившись к столику, Иноземцев налил в стакан, сделал вид, что подносит его к губам, и окатил пациента.

Ослепленный собственной выходкой, он на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, обнаружил, что генерал лежит, как прежде, не сдвинулся ни на дюйм, только лицо его густо покраснело и стало почти черным от красноватого освещения.

— Черт знает что! — взревел он, тяжело дыша. — Что это вы себе позволяете?

Саввич бросился к барину и принялся вытирать его краем одеяла.

— Ой, что же вы наделали, — причитал старик, — я ведь только простыни сменил! Ай, как нехорошо! Ай, что же вы за доктор!

— Это часть осмотра, — пролепетал Иноземцев. — Я должен был проверить сочетательные рефлексы.

— Парализованы они, — накинулся на него Саввич чуть не с кулаками, — парализованы, Христом клянусь! Просто африканские боги даровали им такое здоровье. Ничто их не берет.

— Приношу глубочайшие извинения, — пятясь, продолжал бормотать Иноземцев. — Я пойду. Мне надобно подумать.

И, обогнув кровать, бросился к двери.

Он дернул дверную ручку и оказался в темном коридоре с одной свечой, оставленной сиротливо гореть на подоконнике. В отчаянии впился пальцами в волосы и заметался по кругу, точно пес, гоняющийся за собственным хвостом.

Что здесь происходит? К чему этот фарс? Для кого спектакль? Не болен генерал! Напротив, точно молодеет с годами. И ясно отчего: антропофаг он. Читал Иноземцев о чудотворной силе свежей крови и мяса. На других континентах существовали целые племена, практиковавшие каннибализм с целью возвысить мощь тела, продлить молодость и обрести бессмертие. Но неужели на пороге XX столетия, когда человечество изобрело электричество, самодвижущиеся экипажи и вот-вот покорит небо, а медицина встала на путь великих открытий Востока и призывает трезвомыслящих отказаться от пагубного мясоедения, здесь, в далекой глубинке, процветает чудовищный синдикат, поставивший на промышленные рельсы разведение человека?

Иноземцев сам не заметил, как попал на лестницу и спустился на несколько ступеней. Свет единственной свечи из коридора сюда не доходил. Ноги несли сами, а в голове лихорадочно возникали предположения, одно нелепее другого. А что, если это прорыв в медицине? Может так случиться, что эта горстка безумцев нашла эликсир молодости и таким странным способом пытается это скрыть?

Внезапно Иноземцев был схвачен — двумя руками за плечи, двумя за ноги. Он попытался крикнуть, но во рту оказался кляп. В темноте он не мог разглядеть даже теней злоумышленников. Не слышно было ни их дыхания, ни шагов. Приподняли и поволокли вниз, потом в дверь, дальше снова по лестнице, но уже куда-то наверх. Держали его так крепко, что пошевелиться, тем более вырваться Иноземцев не мог. Он перестал сопротивляться после нескольких попыток.

Потом вдруг осознал, что лишился воли не потому, что захватившие его невидимки были силачами. Просто кляп, который затолкали ему в рот, оказался пропитан эфиром.

Наконец тьма перед глазами рассеялась, показались очертания стрельчатых окон. Вспыхнуло воспоминание: множество крыс и Мими в лиловой амазонке.

Оружейная зала.

Эфир не только лишил его способности сопротивляться, но и избавил от страха. Иноземцев чуть не рухнул, когда руки, которые его держали, внезапно ослабли. Как мешок, его водрузили на некое подобие табурета. Он покачнулся, но упасть ему не дали.

Иноземцев почувствовал, как через голову ему перекинули петлю. Сердце остановилось. Его хотят вздернуть?

Только он успел удивиться, как внезапная вспышка света озарила зал. Он дернулся, табурет тотчас повалился. Боль пронзила шею. Он услышал хруст собственных позвонков. Сознание и свет померкли.

После смерти все вокруг снова светилось. Радужные блики били в лицо. Веяло прохладой, ароматом небесных цветов — почему-то в сочетании с уксусом. Светящаяся даль манила покоем.

Он шел, раздвигая облака. Он на небесах, это очевидно.

Легко и свободно. За спиной крылья. Махнуть ими и взмыть в просторы рая.

Только глотать больно. Отчего это? Ах, конечно, душа помнит обиды, причиненные телу. Что-то ведь произошло, что-то стряслось, иначе почему он здесь?

Вдруг облака разверзлись, свет померк. Иноземцев стал падать. Стремительно несся вниз, прохлада сменилась жаром. В нос бил невыносимый запах уксуса. Темно, как в могиле. То ли в ад провалился, то ли еще куда. И не человек он теперь, а сгусток свободно парящей энергии. Вот и все, что осталось от настоящего Иноземцева.

Сердце стеснилось. Надо же, а ведь он все еще надеется, что жив и бредит. Он собрался с силами и попытался разглядеть, где находится. Белый потолок, белая занавеска, окно, через которое пробиваются лучи солнца. Он поднялся, вышел в коридор, добрался до спальни больного генерала, увидел и воспитанницу, роняющую горькие слезы, и отчаявшуюся Натали Жановну, и печального Саввича. Сновала прислуга, все были заняты какими-то спешными приготовлениями. Иноземцев вырвался к фонтану.

Усадебный двор был полон урядников, людей в мундирах и в штатском. Были здесь и сиделки из богадельни. Потом вдруг пронесли длинный черный ящик, Ульяна пробежала за ним в слезах. Толпа ринулась следом. Кто-то успел преставиться?

Все кругом говорили, ели, спали, доставали газеты, гуляли по саду — один доктор ни в чем не принимал участия. Никто не обращал на него внимания, даже Ульяна. Она целый день проплакала, спрятав лицо в ладонях. День сменился ночью, ночь — рассветом. Перед глазами доктора хлопали дверьми, его отталкивали, когда он пытался дать о себе знать, кое-кто даже проходил сквозь его тело. И снова они ели, спали, вставали, ходили. Иноземцев видел их, а они его нет. Ощущение это становилось все невыносимее. Неужели он умер? Стеснение в груди сменилось удушьем. Неужели целую вечность неприкаянной душе маяться? Иноземцев стал задыхаться.

И вдруг проснулся.

Минуту он переживал острейшее счастье, что это всего лишь сон. Наконец поднял руку и прикоснулся к губам.

— Улыбаюсь. Живой.

— Конечно, живой, слава тебе, царица небесная, — отозвался голос Саввича. Старик подскочил к кровати и, всплеснув руками, стал тараторить благодарственную всем святым, каких знал. Иноземцев насилу поднялся, с острой болью в горле ощутив головокружение и тяжесть в затылке. Ощупал череп, охнул — шишка с голубиное яйцо выдавалась и ныла невыносимо.

— Что произошло? Нет, погодите, я сам вспомню. Треснулся, видимо, где-то, но где? Постой, Саввчич, мне надобно самому вспомнить, иначе быть беде — память не восстановится. Итак, — протянул он и вдруг вспомнил, кого это «итак» ему напоминает. — Конечно, я был у исправника. У Делина.

— Да-с, задержали ваше благородие, — с видимым огорчением подтвердил камердинер. — Уж точно по ошибке, никак не иначе.

— По ошибке, — согласился Иноземцев, смутно припоминая, что были, кажется, убитая сиделка, револьвер Ларионова и долгая беседа с исправником в здании уездного управления. С трудом припомнил, что там же получил задание. Скривился: задание требовалось выполнить как можно незаметнее, так сказать, конспиративно. — Я, помню, заходил к его превосходительству. Осмотр проводил…

— Заходили-с, — еще энергичнее закивал Саввич. — Опыты проводили, даже водой облили. Потом вышли. Я простыни его высокопревосходительству сменил — и за вашим благородием. Уж очень ваше благородие были бледны и беспокойны. Хотел спросить, что осмотр показал, узнали ли что о неведомой болезни его высокопревосходительства аль нет. Спустился по лестнице, слышу — крик, шум. Неужто из оружейной залы опять, думаю. Призрак там, говорят, поселился, я вам не сказывал? Была у предка его высокопревосходительства жена заморская, из Италии. Убил он ее, демоном ревности обуянный. Вот, говорят, призрак теперь покоя не знает. Да странно как-то — сколько здесь живу, а тот появился только как барин женился на Натали Жановне. Невзлюбило ее почтенное привидение, так надо понимать. Хотя мне и не знать, что было до того, как я сюда с Ульянушкой прибыл. Я ведь ранее ее папеньке служил, Владимиру Францевичу, сыну брата младшего его высокопревосходительства, упокой господь его душу святую. Но ходит слух, — здесь Саввич перешел на шепот и склонился к самому уху Иноземцева, — будто барин наш в паралич впал, когда увидал это самое привидение.

Выпрямившись, он как-то странно сверкнул глазами и улыбнулся. А не служил ли Саввич камердинером у самого Бюлова, убившего итальянку? Не может быть!

— Но сам барин, — продолжал тот как ни в чем не бывало, — при мне об этом не заговаривали. Их высокопревосходительство беспокоит первым делом африканское проклятие. Именно в нем он видит зерно зла-с. Но что это я отвлекся? Да, последовал я, значит, за вашим благородием. Слышу шум из оружейной, будто что-то тяжелое обрушилось. Захожу, свечу — а посреди залы люстра чугунная лежит и вы рядом. Поднимаю глаза — у вашего благородия веревка на шее, глаза выпучены, язык на боку, словом, все как у повешенного. Удавку я освободил. Ясное дело, повеситься решили, а люстра старая, не выдержала веса и рухнула…

Рука Иноземцева скользнула к подбородку. Вот почему так горло саднит.

Встал, подошел к зеркалу — черный обод шириною в два пальца шел от уха к уху. Повеситься решил? Сам? Да зачем же?

Известно зачем.

Разом вспомнил обо всех своих приключениях: об алмазах, о привидениях, о хохочущем пятнистом волке, который его едва не разодрал под окнами. Эх, не выполнил он задание исправника. Весь дом на уши поставил, пытаясь незаметно пробраться в покои пациента. Да ведь и осмотр не дал никаких результатов, только все запутал и заставил утвердиться в подозрении, что его здесь обманывают, держат за дурачка. Генерал-то здоровехонек.

Иноземцев понурился, краска стыда залила лицо. Слабак, как есть слабак. Столкнулся с трудностями — и сразу в петлю.

— Вам бы еще отдохнуть денек, — не унимался Саввич. — Не беспокойтесь, его высокопревосходительство подождут, пока вы определитесь. А Натали Жановна за больницей присмотрит. Ей не впервой, прежние доктора тоже были слабы здоровьем. Сапожники без сапог, ей-богу! Ложитесь. — Саввич попробовал увести Иноземцева к постели. — Ложитесь, Иван Несторович, я вам компресс уксусный на шишку поставлю и завтрак принесу.

На словах «Натали Жановна за больницей присмотрит» Иноземцев почувствовал, как к лицу прилила краска и пальцы сами собой сжались в кулаки. Вот и отлично, пусть думают, что он лечит шишку компрессами, пускай считают, что он помер. А он как раз сейчас выполнит задание. И узнает, наконец, каким образом барыня Тимофеева заправляет больницей.

Не сказав ни слова, Иноземцев принялся одеваться.

Саввич удивленно воззрился:

— Что вы, ваше благородие, делаете? Вам нельзя никуда идти!

— Я в больницу.

— Да куда, какая больница! Вы гляньте: горизонт чернеет, через пару часов гроза начнется — вас в дороге застанет.

— Ничего, — отмахнулся Иноземцев, застегивая жилет. — Будьте любезны визитку почистить. Неловко мне с Натали Жановной беседовать в грязном платье.

Воодушевленный предстоящей поездкой, он выскочил во двор и тотчас отправился искать Тихона с коляской.

Коляска стояла запряженной, точно ждала его. Возницы на козлах не было. Иноземцев решил, что это судьба, и взобрался на облучок.

— Но-о-о, — крикнул он, и пара в яблоках зацокала по гравию, миновала ворота и понеслась по грунтовой. Ими и управлять не надо было — сами шли.

Дорогу, видно, лошадки знали назубок. Иноземцев не зря доверился их бодрому ходу, домчали быстро. Он даже не успел толком разглядеть, как сгущаются над лесом тучи. Было часа четыре пополудни.

Подкатив к забору, он натянул вожжи.

У крыльца была какая-то суматоха. При приближении Иноземцев заметил деревянный гроб, прислоненный к стене.

Сердце застучало в предчувствии тайны, под покров сейчас удастся заглянуть. Гроб, значит, покойник, а покойник — значит, смерть. Наконец он сможет определить, отчего здесь умирают вполне себе здоровые «больные».

Домчал до крыльца, взбежал по ступеням, поймал за руку первую попавшуюся сиделку:

— Кто?

— Марья Анисьевна Копытина, — пробормотала та.

— Когда?

— Вчера вечером. Вот дьякона ждем из соседнего прихода. Хоронить будем.

— А тело кто анатомировать будет? — гневно вскричал Иноземцев.

— Так ведь Натали Жановна осмотрела и сказала не вскрывать, и без того все ясно.

— Что ясно? Ну-ка быстро тело на стол. И Акулину Ивановну пригласите. Ясно или не ясно — я буду решать.

Никакой, однако, Марьи Анисьевны Копытиной Иноземцев не помнил и лицо покойницы видел впервые. Больных было всего-то четыре десятка, запомнить каждого труда не составляло. Но может ли он себе доверять? Наверняка память после неудавшегося самоубийства отшибло.

Раздосадованный, он присел на стул у тела покойницы. Бесполезная потеря времени. Его могли надуть, подменить труп, но ведь разве докажешь такое.

Пришлось сжать зубы, натянуть перчатки и приступить к осмотру и анатомированию в надежде обнаружить хоть какую-нибудь, хоть самую малую зацепку.

После двадцати минут работы он торжествующе воскликнул:

— Ага, нет никаких укушенных. Это разрыв сердца. У Копытиной была грудная жаба! Вот, поглядите, Акулина Ивановна, какие обширные очажки омертвления. — Иноземцев ткнул скальпелем в кроваво-красный рисунок внутренних органов. — Здесь и бляшка имеется. Ого, какой кровяной сгусток! А вот и следствие спазмов налицо, поглядите, поглядите!

Акулина Ивановна удивленно приподняла брови.

— Чего ж удивительного. Сердце не выдержало.

— Конечно, могло не выдержать. Но давеча я всех осмотрел, и не было среди женщин-пациенток никого с сердечными отклонениями. Уж слабое сердце я бы заметил. Тем паче грудную жабу.

Фельдшерица промолчала. Иноземцев даже спорить с ней не стал — заметил, как недовольно она поджала губы. Решено было похоронить пациентку, чтобы злоумышленники не смогли избавиться от тела. И в город! Есть что рассказать Делину.

Солнце село быстро, тучи заволокли небо. К счастью, предать земле несчастную Марью Анисьевну успели до того, как стемнело. Дьякон наскоро прочел заупокойную и, дрожа всем телом и отчаянно крестясь, поспешил к своей лошаденке, которую оставил на самой дороге, прямо возле коляски Иноземцева.

Но сам Иноземцев имел твердое намерение дождаться, пока уйдут все. Очень уж не хотелось, чтобы прямое доказательство уплыло из-под носа.

Перестукивая зубами, он ждал. Ждал, пока стихнет стук копыт дьяконовой лошадки, перестанет громыхать телега, на которой сторож привез гроб, умолкнут шаги двух фельдшериц, которые вызвались присутствовать на похоронах: родственники укушенных к больничному кладбищу на версту не приближались. С виду самый обыкновенный погост при церквушке. Но слишком часто гулял здесь ангел смерти, вот она и опустела вместе со школой.

Жуткое место.

Иноземцев мужественно кутался в сюртучок, старательно вычищенный Саввичем.

— Раз, два, три, — начал считать он, чтобы хоть как-то унять страх. — Двадцать пять, двадцать шесть… сто десять, сто одиннадцать… тысяча пятьдесят один, тысяча пятьдесят два… Все, не могу. Совсем темно стало. Едем!

Понесся к дороге. Сделал несколько шагов и со всего маху столкнулся с чем-то, а может, и с кем-то — мягким и живым.

Темно было хоть глаз вырви. Иноземцев поднялся и хотел шагнуть вперед, наивно полагая, что задел пушистую ель. Но нет, перед ним выросла темная тень. Тень подняла руку и сделала фантастическое движение вроде тех, что исполняют фокусники. Вдруг загорелось лицо. От него исходило светло-голубое сияние. Глаза и рот, напротив, оставались черными.

От неожиданности Иноземцев повалился на землю. Даже кричать не мог. Да неужели и это обман зрения? Как такое возможно?

Лицо приблизилось. Иноземцев почувствовал, что его тянут за рукав.

Наконец он обрел дар речи, заорал во все горло, вскочил и рванул, не разбирая, что перед ним. Бежал, спотыкался о холмики могил, слышал, как трещат рукава, стоило ему зацепить крест, пытался схватиться за кусты, пока не рухнул. Стал подниматься, но светящееся лицо догоняло. Нет, уже не одно, а два! До двоения в глазах дошло… И не два их, а три! Обступили, кружат, хватают за руки, за ноги. Иноземцев извивался, пытался отползти, подняться. Но они точно с мячиком играли: только он поднимется — один призрак его на другого толкнет, только поймает равновесие — новый удар в грудь или в спину. В конце концов — у-ух! — земля разверзлась. Иноземцев успел потерять сознание от удара и тут же пришел в себя.

Тьма тем временем рассеялась. Пляшущие отсветы, точно от гигантских костров, озаряли небо. Светящиеся тени приняли человеческий облик. Нет, это не гигантские костры, это молнии. Темные длинные фигуры смотрели на Иноземцева откуда-то сверху и казались великанами.

Он не мог понять, где он.

Пока вдруг на лицо не посыпалась земля. Пальцы нащупали поверхность земляной стены, глаза задержались на прямоугольной раме, в которую было видно небо. Три темные фигуры работали лопатами. Монотонно, как механические куклы.

Он собрался с духом и из последних сил рванул вверх. Яма была глубокой, и все-таки ухватиться за край получилось.

— Помогите! — вопил Иноземцев.

Тень отложила лопату, присела и молча принялась толкать его обратно. Сопротивляться не было сил, и он рухнул на спину.

Слезы катились из глаз.

— Кто? — кричал он. — Что вы делаете? Кто вы?

К ногам упало что-то тяжелое. Иноземцев узнал свой револьвер.

Боже, да что происходит?

— Теперь он отлажен, — раздался рядом шепот. — Застрелись, если не хочешь быть погребенным заживо.

С воплем он выскочил из могилы, вытянул руку с револьвером, зажмурился и выстрелил. Ему показалось, что он палит из пушки, но это только потому, что выстрел совпал с новым раскатом грома. Локоть дернулся, дыхание перехватило. Тени испарились, как под землю ушли.

Иноземцев даже смотреть не стал, куда они подевались. Бросил револьвер, выкарабкался из ямы и помчался прочь.

Поплутал, натерпелся страху, набил пару шишек и наконец оказался у дороги.

Новая вспышка молнии озарила его коляску. Кое-как доковылял, взобрался на козлы. Только схватился за вожжи, как хлынул дождь.

— Не убежишь от смерти собственной, — раздалось за спиной.

Иноземцев дернулся. Хотел спрыгнуть, уже ступил на землю. Но тот, другой, тянул сзади — сильной рукой ухватил его за полу сюртука и заставил сесть.

— Кто ты? Кто? — выдохнул доктор.

— Энцо.

Прогремел гром, вспыхнула молния. Иноземцев увидел сидящего на задней скамейке молодого человека. Смоляные волосы до плеч, лицо белое, как мелом нарисованное, на щеках синие прожилки. Глаза неестественно черные, как будто их и вовсе нет — пустые глазницы, как у Мими. Одет в какое-то перепачканное тряпье, на шее веревка.

Призрак Энцо протянул руку, коснулся его виска и ткнул ею под нос. Рука, такая же белая, как лицо, с такими же синими прожилками и длинными острыми ногтями, была в крови. Иноземцев вздрогнул и провел пальцами по лицу. Только теперь он почувствовал, как что-то течет по волосам, щеке, шее.

— Стрелялся ты, — прошипел Энцо. — Похоронили мы тебя. Буду ждать, душа заблудшая. Приходи, когда поймешь, что для мира людей ты больше не существуешь.

Сказал, вздохнул, сполз с коляски и поплыл в сторону погоста, покачиваясь, как в танце.

Иноземцев потер висок. Боли он не чувствовал. Ныл затылок, по-прежнему было трудно глотать, еще он, кажется, подвернул ногу. Но там, где должна была пройти пуля, раны не было.

Трясущимися руками он нашарил вожжи и погнал фырчащих лошадок вперед — скорее, скорее в город.

Глава VII. Сеанс гипноза

Как оказался на пороге у Делина, он вряд ли смог бы объяснить. Пришел в себя от того, что кто-то хлестал по щекам. Зубы стучали, тело колотило. В окне серело раннее утро. Пахло дождем, шумел ветер. Где-то одиноко выл пес, предвещая недоброе.

— Да что ж такое! — возмущался исправник. — Как угораздило-то? В такую рань! Разбудили, говорят, вы весь в грязи, мокрый. Я сразу сюда. Откуда вас леший принес? Вы генерала-то осмотрели, милостивый государь? Хоть слово скажите!

Почувствовав на губах что-то обжигающее, Иноземцев закашлялся и пришел в себя.

— Да сядьте уже, — продолжал Делин и тоже хлебнул из фляги коньяка. — Иль вас заговорил кто? Так и будете стоять? Ива-ан Не-есторови-ич! Господин Иноземцев!

— Я мертв, застрелился. Я самоубийца. Сошел с ума и покончил с жизнью.

— А ну-ка сядьте, кому велено, — рявкнул Делин и несильно толкнул в грудь. Иноземцев рухнул на стул.

— Мертв, самоубийца…

Все вокруг было как в тумане. Он не мог вспомнить даже собственного имени. Тело стало чужим, не его, голос исправника звучал откуда-то издалека. Он чувствовал себя сгустком свободно парящей энергии. Перед глазами мелькали люди, среди них — темная фигура Энцо, протягивающего руки. Ульяна плакала, спрятав лицо в ладонях. Она его больше не увидит — теперь он мертв и должен отправиться с Энцо.

Пара крепких пощечин вернула Иноземцева в кабинет уездного исправника.

— Говори, что произошло, дурень! — прорычал взбешенный Делин прямо на ухо.

Иноземцев вздрогнул и потер щеки. Лицо горело как от ожога.

— Простите, простите, — залепетал он. — Но я в самом деле не понимаю, что происходит. Я осмотрел генерала, как вы велели. Что болен, не верю. Мускулы крепкие, хотя рефлексы умело скрывает…

— Хорошо, а это у вас что такое? — Исправник приподнял Иноземцеву подбородок.

— Не знаю, не помню… Я с жизнью покончить хотел.

— Как так?

— Не могу знать.

— Черт возьми, вспомните! Это важно.

— Я другое помню. Приехал часам к четырем пополудни в больницу, а там пациентка преставилась. Вскрытие сделал, оказалось, что разрыв сердца. Грудной жабой страдала. Но ведь я осматривал всех, и не было ни у кого больного сердца. И покойницу не помню — ни лица ее, ни имени. Подменили. Точно вам говорю, подменили, а тело истинной Копытиной генералу на съедение отправили. Он ведь людоед, понимаете? Антропофаг! И супруга его не виновата, она несчастная женщина… Ни в чем не виновата. Да, просила меня найти способ, как извести вампира. Я ей не поверил! А на кладбище на меня целая армия упырей напала. Хотели заживо закопать, да только я убежал. Они мне револьвер отдали мой, нет, Лаврентия Михайловича, и требовали, чтобы я застрелился. Я стрелял в них, только потом обнаружилось, что череп себе прострелил. Живой я теперь или мертвый — не пойму. Как к вам добрался? Ничего не помню…

Делин с минуту смотрел на него, ничего не говоря.

— Да-а, — наконец выдавил он. — А ведь просил я вас не употреблять морфия.

— Помилуйте, я не употребляю морфий!

— Да уж, оно и видно. Совсем рассудок, батенька, помрачился.

— Вы полагаете? — пролепетал Иноземцев с несчастнейшим видом. — Полагаете, у меня галлюцинации?

— Очень хочется в это верить. Откуда кровь на лице? Точнее сказать, откуда ее столько? На вас же ни единой раны, пара ссадин разве что.

— Ничего не знаю. Надо полагать, все это мне приснилось. — Иноземцев вскочил и сделал круг по кабинету. — Боже, какой стыд! Лучше бы я повесился тогда в оружейной зале!..

— В оружейной зале? Та-ак. Если принять во внимание, что другие доктора, которых нанимала барыня Тимофеева, тоже были подвержены галлюцинациям и как следствие стремились покончить с собой, стало быть, здесь имеется некоторая закономерность. Мне не надо было отпускать вас одного.

— Бросьте, господин исправник, — печально прошептал Иноземцев, — все ведь ясно. Я сошел с ума. Мне нужно в смирительный дом.

— Не делайте поспешных выводов. И знаете что? Советую вам остаться в городе. Я сейчас отправлюсь на кладбище, а потом загляну в поместье. Если то, что вы рассказываете, правда, хоть какие-нибудь следы ваших приключений непременно сыщутся, поверьте мне. Ежели на вас напали вампиры… — Здесь Делин призадумался, лицо из озабоченного стало хмурым. — Черт возьми, абсурд какой-то! С бесами всякими прежде дела не имел. Но чутье подсказывает, что дурят нас, голубчик Иван Несторович. Дурят как пить дать. Пользуются, что вы натура утонченная, наукой озабоченная да к тому же морфинист.

«Не морфинист я!» — в сотый раз хотел возразить доктор, но опустил голову. Хуже, хуже морфиниста, ей-богу. Совсем рассудком не владеет. Какая помощь от него может быть следствию? Никудышный человек, ни на что не годный.

— Никуда не ходите. Я скоро.

Делин на ходу натянул темно-зеленый вицмундир и вышел. Шаги его заглохли в коридоре и на лестнице, потом прогремели по булыжной мостовой. Еще через пару минут раздалось лошадиное ржание и звонкое «н-но». Уехал.

Иноземцев еще с минуту безучастно смотрел в одну точку, потом поднялся и тоже пошел к выходу. Урядник внизу попытался его остановить, но доктор отмахнулся. Он волен идти, куда заблагорассудится.

По пути вспомнил, что приехал сюда на коляске. Куда, интересно, она подевалась? Ноги сами несли его, перед глазами вставали обрывки кладбищенских приключений: то представала лиловоцветная Мими, то Ульяна, то призрак Энцо. Вдруг он осознал, что дошел уже до окраины и бредет по проселочной дороге. Так, верно, и Энцо плелся к своей возлюбленной.

А дальше, как в сказке, появляется его потерянная коляска. На облучке — Тихон, на скамеечке — Ульяна. Легкая, воздушная, она соскакивает на землю, приподнимает белые оборки и бежит. Волосы развеваются, на глазах счастливые слезы. Она бросается ему на грудь, обдает запахом жасмина. Как сквозь стену он слышит ее голос. Она просит прощения, мол, требовала от него невозможного, умоляет ехать назад, в Петербург, пока проклятые призраки его не убили. Только куда же он поедет — без нее?

— Я исцелю вашего дядю. Я знаю как, — шепчет он.

— Они убьют вас. Бегите, пока не поздно! Сейчас!

— Пусть убьют! Но я все равно попробую. И не уеду, пока не добьюсь правды.

Иноземцев взял Ульяну за руку, помог взобраться в коляску, сел сам. Покатили обратно.

Пока ехали, он пытался в деталях припомнить методу Джеймса Брайда, Шарко и Бехтерева. За время пути не проронил ни слова, так ушел в себя. Труд, в котором англичанин подробно описывает глубины и возможности гипнотического транса и предлагает разные техники погружения, словно был заново прочитан страница за страницей. Магнетизирование пассами, магнетизирование через голову, концентрация внимания на металлическом шаре — все это не годилось, поскольку больного нельзя было усадить с опорой на спину. Оставалась магнетизация голосом, она же словесное воздействие, некогда продемонстрированное известным на весь мир шарлатаном аббатом Фариа.

Иноземцев уже пришел в себя и был настроен решительно. Сил придавала злость на себя самого, а тут еще Ульяна не сводила с него умоляющих глаз. Да ради такого взгляда хоть в ад! Пускай дядька поднимется, Иноземцев тотчас попросит ее руки и увезет к родителям в Выборг. Не место барышне среди упырей, довольно испытывать судьбу.

Покинули коляску, промчались по крыльцу, по залам, по коридорам и лестницам. Ульяна все шла за ним, вцепившись в рукав, и ни за что не хотела отпускать.

— Вам бы умыться, Иван Несторович, — запыхавшись, выдохнула она.

Иноземцев закивал. Невольно залюбовался нежным разрумянившимся лицом девушки. У двери остановилась, пробормотала извинения, сказала, что сейчас принесет воды, и исчезла. Иноземцев проводил ее влюбленным взглядом, вошел в комнату и от радости чуть на колени не повалился: чемоданчик с инструментами, принесенный, верно, заботливой рукой Саввича, лежал на столе.

Дрожа и задыхаясь, он нашел чистый шприц, открыл коробочку с серо-розовыми кристаллами, достал ампулу с раствором из аптеки господина Пеля. Опустился прямо на пол, закатал рукава и принялся готовить смесь. Все его существо сейчас было заключено в крупицах луноверина, каждый стук сердца, каждый вздох.

— Иван Несторович, что это вы делаете? — Ульянушка подошла неслышно, склонилась за спиной.

— Я измотан, — виновато улыбнулся доктор. — Мне требуются силы.

— Так, может быть, отложим лечение? Вы выспитесь, отдохнете, наберетесь сил. — Она поставила на стол чан с водой и вынула из кармана кусочек мыла.

— Сейчас или никогда, — решительно проговорил он. Набрал в шприц мутноватой жидкости, помял пальцами кожу на предплечье и уже собрался вогнать иглу.

— Иван Несторович, — не отступала она, — но как же так? Поглядите на ваши руки. Вы же доктор!

Иноземцев помедлил, с изумлением оглядел ладони. Карболовая кислота, которой он пытался обработать пальцы, только размазала грязь. Вид неприглядный до того, что и говорить неловко: одежда изодрана, вся сплошь в глине, в кровавых разводах — точно, из могилы выполз. Ах, как нехорошо и как все некстати! Что он делает? Зачем? Не время сейчас для химических экспериментов. Но точно демон у уха шепчет, толкает в бездну. Да как он вообще мог показаться барышне на глаза в таком виде!

Отложил наполненный шприц. Спешно стал расстегивать пуговицы. И густо покраснев от стыда, бросился к чану с водой. Ульяна протянула мыло, повесила полотенце на резную спинку стула, отошла на несколько шагов и смущенно отвернулась.

— А что это за розовые блестящие крупинки? — не удержалась она и присела у чемоданчика.

Стыд действовал не хуже луноверина. Иноземцев с яростью тер щеки и лоб и мысленно бранил себя. За все: за поспешность, трусость, за этакую неопрятность.

— Производная от даурицина. Я вывел его из ягод луносемянника, — он продолжал мылить щеки, — полагая, что из разных растений смогу получить лекарство, исцеляющее нервные и психические расстройства. Получилось вещество, способное поставить человека — вот хоть меня — мгновенно на ноги. Я назвал его луноверином.

— А почему так?

— Потому что он еще не изучен и, стало быть, коварен. Верить в него — все равно что присягать луне. Помните ведь из Шекспира: «Не клянися ты луною, изменчивой луною, каждый месяц меняющею лик свой…»

— Да вы настоящий изобретатель! — восхитилась Ульяна. — А как он действует, этот луноверин?

— Он дарует невиданные силы! — страстно воскликнул Иноземцев и добавил уже тише: — И одновременно дает полный покой. Сердце бьется как тысяча сердец, человек готов свернуть горы. Чувствуешь себя по меньшей мере Гераклом. Или Ахиллом.

— Но потом, верно, наступает бессилие?

— Увы, не успел пока изучить. Чтобы понять, как он действует, мне надобно вернуться в Петербург.

— О да, конечно, — вздохнула она. Вытянула шею, чтобы увидеть, покончил ли он с водными процедурами. Иноземцев наскоро вытерся и нырнул за ширму переодеваться.

— Одно я знаю наверняка, — прокричал уже оттуда. — Более пяти крупинок — смертельная доза. От двух сантиграммов я однажды чуть богу душу не отдал.

— Страсти какие! — Она всплеснула руками. — Смотрите, какие маленькие и до чего ядовитые.

— Все есть яд, все есть лекарство, — назидательно процитировал он Парацельса. — Одна доза определяет, станет вещество ядом или лекарством.

— Какие правдивые слова. А от него сразу умирают?

— Толком не знаю пока. Возможно медленное угасание дыхательной функции. Сразу, наверное, только если водки стакан выпить. Наука давно установила, что спирты усиливают действие алкалоидов.

— А вы уже решили, как будете лечить дядюшку?

— Сейчас все увидите сами, Ульяна Владимировна.

— Значит, все-таки гипноз, да?

— Однажды я был на лекции молодого психиатра, который лишь на четыре года старше меня, а уже приват-доцент, — воодушевленно начал Иноземцев, натягивая брюки. — Некто Бехтерев, член Петербургского общества психиатров. Лекция о массовых психозах и внушении. Вот он показывал настоящие чудеса гипноза. Вызвал из залы студента, которого давно хотели исключить из академии, и спросил: «А хотите, я внушу вам примерное поведение и отличную успеваемость?» Тот, разумеется, согласился. И что бы вы думали! Сейчас этот хулиган защитил диссертацию и стал старшим врачом Петропавловской больницы.

— А это не опасно? Вдруг дядюшка не проснется?

Иноземцев почувствовал, как сердце уколол страх.

— Проснется, конечно, проснется. Сложнее погрузить пациента в сон. А разбудить… Есть множество способов разбудить.

— Тревожно мне. Дядюшка стар, что, если не вынесет эксперимента. А как можно привести в чувство?

— Похлопать по щекам, громко позвать, дать хлебнуть чего-нибудь крепкого. Не торопите события, Ульяна Владимировна. Верьте мне. Но потребуется помощь, ваша и Саввича.

— Он не откажет. Так я побегу предупредить дядюшку, что вы придете.

Обогнула стол, приблизилась к ширме. Иноземцев видел, как легко скользнула удлиненная тень. Он едва успел застегнуть верхнюю пуговицу жилета, как очаровательная светлая головка вынырнула справа. Ульяна молча улыбалась, в янтарных глазах плясали огоньки. Иноземцев тоже молчал, и как при такой близости произнести хоть слово? Внезапно она коснулась пальчиками его плеча, чуть приблизилась, как будто хотела поцеловать, и прошептала:

— Я в вас верю.

Взмахнула ресницами и исчезла.

Секунду спустя раздался щелчок дверной ручки — полетела к дядюшке. До чего же она прелестна!

Генерал выглядел оживленным и на редкость добродушным. О вылитом на постель графине и не вспомнил. Иноземцев только ступил на порог, как тот радостно воскликнул:

— Доктор! Наконец порадовали визитом. Племянница рассказала, вы готовы лечить меня.

Издевается? Уверенность хочет поколебать, посмеяться? Не выйдет! Иноземцев решительно приблизился к больному, поприветствовал легким наклоном головы, осведомился о самочувствии.

— Прекрасно! Я весь нетерпение и ожидание.

Глаза его странно горели, и зубы он скалил, точно хищник. Иноземцев проверил, нет ли жара. Удивительно, но руки и лоб генерала оставались ледяными.

— Что вы сегодня ели? — быстро спросил Иноземцев.

— Не завтракали еще, только чай откушали с четверть часу назад, — поспешил вставить камердинер.

— Это важно? — бросил пренебрежительно генерал. — Хотя вас, ученых мужей, не понять. Так что же, когда начнем?

— Сейчас и начнем, — отчеканил Иноземцев. Повернулся к застывшим у двери Ульяне и Саввичу, выразительно кивнул в сторону больного — что это, мол, с ним.

Ульяна покраснела, опустила голову. Саввич развел руками: бывает, дескать, такое. Скучно хозяину, вот и забавляется.

— Итак, — Иноземцев уставился на генерала, потер ладони, — вам, верно, известно, как будет проходить подобный сеанс?

— Откуда же мне знать? — насупился генерал. — Жду, когда изволите просветить.

— Вы хотите подняться с постели. — Доктор сделал вид, что не замечает попыток сбить его с толку. — Уверен, что нет никакой иной причины для паралича, кроме вашего собственного желания пребывать без движения.

— Так-так. Очень интересно.

— Подозреваю также, что вы склонны проваливаться сознанием в беспамятство. В такие минуты вы владеете так же хорошо телом, как и речью.

— Что же, я, по-вашему, лгу? Разыгрываю спектакль пред всеми?

— А почему бы и нет? Паралич спасает вас от заключения. — Сказав это, Иноземцев в страхе поглядел на Ульяну: не задели ли столь резкие слова ее чувств? Понять ничего было нельзя, она продолжала стоять потупившись, с видом обреченного.

— Паралич спасает мне жизнь, — не стал отпираться генерал, — но такая жизнь мне не нужна. Я обещал вам целое состояние вовсе не напрасно. Поднимите меня с постели и получите свои алмазы.

— Меня трудно обмануть, поскольку я вижу то, что человеку, не имеющему сведений о физиологии, обнаружить непросто. Если вы действительно хотите встать, а не морочите нам головы, вы встанете. Для этого нужно слушать меня и делать, что я скажу. Полностью довериться и быть предельно послушным. Вера, вера в исцеление — наиглавнейший союзник в любом лечении.

— Будь по-вашему. Командуйте.

— Закройте глаза.

— Закрыл.

— Сосредоточьте взгляд на точке между бровями.

— Это как, простите?

— Под закрытыми веками глядите на воображаемую точку на переносице так, чтобы глазные яблоки ощущали легкое косоглазие.

— Мудрено, доктор. Хорошо, гляжу.

— Удерживайте это положение глаз до полного погружения в сон. А теперь расслабьтесь. — Голос Иноземцева звучал спокойно и уверенно. — Полностью расслабьтесь от пяток до кончиков волос. Каждый мускул точно кисель. Вы растекаетесь по постели.

— Я этого не могу. — Генерал открыл один глаз. — Как это — кисель?

— Для этого существует воображение. Закройте глаза. Слушайте мой голос. Только мой голос. Нет никаких звуков. Есть только мой голос. Верните взгляд к межбровью. Если продолжаете слышать, как за окном поют птицы и шумят деревья, значит, вы еще не готовы. Сосредоточьтесь только на том, что говорю я. Взгляд к межбровью. Помните, вы обещали слушаться. Вы слушаетесь. И слышите только меня. Пространство комнаты сужается до точки в межбровье. Пустота. В пустоте живет мой голос. Это единственное, чему вы должны внимать. Я знаю, вы не испытываете никаких ощущений, какие испытывает здоровый человек. Но попробуйте вызвать в памяти чувство тяжести тела. Теперь ваше тело точно свинец. Оно налито тяжестью. Оно давит на кровать, сейчас проломит перекладины, пол и провалится в бездну. А теперь дышите — вдох-выдох, вдох-выдох. Считайте: на вдохе — раз, два, три, на выдохе — раз, два, три. Вы спокойны, ваши мысли заняты дыханием. Вы наблюдаете, как поток воздуха медленно проникает в легкие, наполняет грудную клетку и так же медленно вытекает. Вдох, выдох, вдох, выдох. — Теперь Иноземцев говорил тихо, почти шептал.

Генерал на удивление быстро пришел в состояние покоя. Сейчас он послушно дышал, выдерживая нужный интервал между вдохами и выдохами — начал с нескольких секунд и дошел под контролем Иноземцева почти до минуты. Доктор заглянул ему в лицо: мускулы неподвижны, веки чуть подрагивают, как у глубоко спящего.

Неужели уснул?

Он пощелкал пальцами — генерал действительно погрузился в сон. Что и говорить, не ожидал Иноземцев такого результата. Подозрение, что его водят за нос, не оставляло.

— Вдох-выдох, вдох-выдох. Быстрее, еще быстрее! Вам не хватает воздуха. Нечем дышать. Вы задыхаетесь.

Резкий переход от шепота к крику заставил Ульяну и Саввича вздрогнуть. Оба стояли бледные, испуганные. Генерал внезапно засопел, как паровоз, побледнел, дальше стал синеть, пока Иноземцев не выкрикнул:

— Поток свежего воздуха ударил в лицо. Вы дышите глубоко. Дыхание восстанавливается. Вдох-выдох, вдох-выдох. Медленно, медленно.

Дыхание генерала снова выровнялось. Иноземцев зашел на новый круг:

— Вы не чувствуете стоп. Представьте, что они есть. — Доктор заложил руки за спину и мягко ступал вокруг кровати. — Горячие, они ноют в бездействии, затекли. Столько дней в них не бурлила кровь! Хочется пошевелить пальцами, хочется подвигать пятками. Так пошевелите! Пошевелите пальцами мысленно. Двигайте ими, двигайте, двигайте же! — Он сорвался на крик.

Ульяна зажала уши ладонями.

Генерал лежал с закрытыми глазами. На лице его отразились переживаемые усилия. Лоб покрылся испариной.

— От стоп исходит тепло. Приятное, согревающее тепло. На ноги легла кошка, свернулась клубком. Шерсть теплая, даже горячая, как жестяная грелка. В грелке тлеющие угли. Они рассыпались по постели, они касаются кожи, угольки воспламеняются, стопы пылают. Это настоящий пожар! Больно, вы не в силах терпеть эту боль. Огонь поднимается выше, он охватил голени. Смахните пламя, сейчас же смахните! Надобно затоптать пламя, иначе этот жар спалит вас до костей. Ведь больно же! Боже, какая невыносимая боль! Чудовищная. — Иноземцев уже не просто кричал, но в возбуждении кружил по комнате. — Пламя поднимается, оно занялось не на шутку. Пылают колени! Вы чувствуете? Пылают колени, так согните их, — требовал он.

По телу больного пробежала судорога. Иноземцев обрадовался: его слышат, пациент в его власти. Но требовалось убедиться в этом наверняка, прежде чем переходить к кульминации всего сеанса. Он продолжал живописать пожар и напоминать о боли, причиняемой огнем. Снова и снова он поднимался до крика, тело генерала дергалось в судорогах, ноги и руки подскакивали. Вот-вот вскочит и завопит: «Довольно! Нет больше сил!..»

Иноземцев и сам весь трясся. По лицу текли ручьи пота, пальцы дрожали. Еще немного, и он охрипнет и не сможет закончить. Надо держаться. Что, если пациент играет?

Не отдавая себе отчет, он вдруг подбежал к двери, распахнул ее и со всей силы хлопнул. Стена дрогнула от удара, упала и разбилась ваза с этажерки.

— Боже! — всхлипнула Ульяна, присела и сжалась в комочек.

Иноземцев бросился обратно к кровати. Больной никак не отреагировал на грохот — нет, не играет.

— Все вокруг объято пламенем, — завывал Иноземцев. — Костры, костры! Кругом костры! Перед вашими глазами — звездное небо, справа, слева — пляшущие в огнях тени. Они кружат в дьявольском наваждении, они пьяны от свежей крови. Хау! Хау!

Генерал задрожал всем телом и резко поднялся, точно его толкнула в спину неведомая сила. Глаза по-прежнему закрыты, лицо искажено ужасом. Призыв племени каннибалов воскресил в нем жизнь.

— Бегите! — подойдя совсем близко, прокричал Иноземцев прямо в лицо испытуемого. — Бегите, черт вас возьми! Бегите, они вас съедят!..

Генерал отбросил одеяло, спрыгнул с постели и понесся, не разбирая ничего перед глазами. Иноземцев возликовал.

— Хватайте его, Саввич! — Он уже сам обхватил больного за плечи и налег на него всем телом, пытаясь повалить на пол. Но генерал был силен как медведь, во всяком случае, оттолкнуть тщедушного лекаря для него не составило труда. В суматохе как-то вылетело из головы, что проснуться пациент может только после того, как услышит приказ.

— Вы оторвались, — крикнул доктор, — вас больше никто не преследует. Вы оторвались от них!

Руки генерала опустились, и сам он повалился на пол.

— Ваше дыхание успокаивается. Вы спокойны. Вы дома. Раз, два, три — откройте глаза.

Открыл ли генерал глаза, никто не увидел, поскольку он полулежал спиной ко всем троим. Слышно было только тяжелое сопящее дыхание. Саввич бросился к барину с серебряной флягой.

— Ваше высокопревосходительство, глотните, — пролепетал он. Генерал вяло принял флягу и принялся опустошать ее жадными глотками.

Саввич и Иноземцев, встав по обе стороны, приподняли его и донесли до кровати. Больной был без сил. Больше того, он как-то странно откинулся на подушки и замер.

Минуты две вся троица с замиранием глядела на него.

— Мне к-кажется, — первым заговорил лакей, насмерть перепуганный, — или его высокопревосходительство не дышат? Уж б-больно… бледны.

Ошарашенный Иноземцев схватил руку генерала, проверил пульс — сердце билось с явной неохотой. Взглянул на зрачки — маленькие черные точки, на белках — паутина лопнувших сосудов.

— Почему он без сознания? — громким шепотом вскричала Ульяна. — Дядя, дядюшка, проснитесь! Не умирайте.

— Возможно, он устал, — с неуверенностью предположил Иноземцев. — Шутка ли, он только что пережил все африканские ужасы и бежал от них.

Он снова коснулся холодного запястья больного и принялся считать пульс. Сорок. Через пять минут уже не более тридцати. Губы генерала посинели, дыхание стало трудноуловимым.

Твердо уверенный, что сейчас могут помочь только сон и покой, Иноземцев попытался оттянуть плачущую Ульяну. Саввич, не скрывая слез, всхлипывал в углу.

Но увести Ульяну не вышло. Она оттолкнула руку доктора и продолжала трясти умирающего за плечи, шепча: «Дядя, дядя…»

— Он очнется, — робко вставил Иноземцев. — Дайте ему немного времени.

— Убирайтесь прочь! Вы убили его! — Она порывисто поднялась и отвесила доктору пощечину. — Вон отсюда! Видеть вас не могу. Довели его своими безумными спектаклями, вот он и не выдержал.

— Он выдержит. Он крепкий.

— С чего вы взяли? Да какой же вы доктор! Уйдите, прошу, дайте мне хотя бы проститься с ним.

Куда подевалось тихое и скромное создание, которым он привык любоваться? Сейчас она была похожа на волчицу, и Иноземцев против воли отступил. Может, он слеп? Может, в самом деле убил старика, перегнул палку с этими треклятыми Брайдом и Шарко? Будто в тумане он видел, как она склонила голову генералу на грудь, слышал тихий шепот, причитание, плач. Она не оставляла попыток воскресить его, снова принималась трясти. На мгновение Тимофеев шевельнулся, приоткрыл глаза и что-то сказал.

В следующую секунду голова безжизненно откинулась набок. Иноземцев снова был рядом, уже мял запястье, тщетно пытаясь отыскать пульс.

— Нет, — проронил одними губами, — нет пульса…

— Убийца! — взвизгнула Ульяна и выскочила за дверь.

«Убийца, — повторил он про себя. — У-бий-ца!»

Вдруг стало нечем дышать.

Он подошел к окну и распахнул створки. Тренькнуло стекло. Ветер ворвался в спальню с потоком солнечных лучей.

— Что вы делаете? — раздался позади голос Саввича.

Иноземцев обнаружил себя на подоконнике. Пошатнулся, глянул вниз. Желто-зеленый ковер качался под ним, как качели. «Ха! Вот так же я оказался в петле в той зале, — пронеслось в голове. — Так же, должно быть, пытался застрелиться из неисправного револьвера. А сейчас, я это знаю, шагну вниз. Шагну, потому что я убийца и нет мне места на земле».

И шагнул.

Глава VIII. Разрушители легенд

Он не разбился. Ухнул в кусты, ободрал лицо, тяжело стукнулся левым боком, но, похоже, остался жив.

«Морто означает «мертвый». Смерть не брала его, обходила стороной, боялась. Сколько раз Энцо тонул, горел, падал с высокой мансарды — и всегда выходил без единой царапины. Ангел смерти хранил его», — стучало в голове.

Попробовал приподняться и упал — боль пронзила левую руку. Иноземцев скосил глаза, и от ужаса пересохло во рту: кожа и рукав сорочки превратились в кровавое месиво, и что-то острое торчало из предплечья, как стрела. Он не сразу понял, что это. Ухватился правой рукой, дернул — думал, что ветка. Собственный вой, полный боли и отчаянного неверия, застыл в ушах. Никакая не ветка, а лучевая кость. Надо же так сломать руку!

Через какое-то время в нем проснулся врач. Собрался с силами, приподнялся, сел. Сжав зубы, попробовал надавить на осколок, чтобы вправить, но снова взвыл и от боли сложился пополам. Надо было идти — самому не справиться. Придерживая израненную руку, он кое-как встал и, шатаясь, побрел вдоль стены.

В ушах звенело, перед глазами плыло. Куда идет, к кому — ничего не соображал.

У клумб с цветами кто-то схватил Иноземцева за плечи и проорал в самое ухо:

— Иван Несторович, что с вами?

Он видел одни силуэты — темно-зеленое вперемежку с белым. Голоса не признал.

— Господи боже, да как же вас угораздило?

Одна из темно-зеленых теней подвела его к скамье, надавила на плечи, усадила.

— Сейчас Иннокентий Петрович вас посмотрит, а уже после покойным генералом займется. Хорошо, мы вовремя прибыли. Шину скорее надо, кровь теряете. Н-да, плохи дела.

Иноземцев глянул сквозь туман.

— Это я убил генерала, — прошептал он.

— Что?

— Я убил генерала! Кругом виноват.

— Вы бредите, доктор. Совсем замучила вас эта змея подколодная.

— Я убил, говорю вам. Он гипноза не выдержал, сердце остановилось. Но генерал встал! Понимаете, встал! Впервые я попробовал применить гипноз, и получилось. Слаб только оказался пациент.

Тень поцокала языком, покачала головой. Явилась вторая, послышался старческий хрипловатый голос:

— Эк его угораздило-то. Вправить вправлю, а зашивает пускай Богомолов, везите его в земскую. У меня здесь дел по горло.

Больше ничего не услышал, видно, Иннокентий Петрович вправил-таки кость.

Очнулся в казенной карете, той самой, что два дня назад привезла его в Т-ск, к зданию управы. Рядом никого не было. На плечи Иноземцева был заботливо наброшен старый плед. Болело так, будто он не одну руку, а все кости переломал. Перед глазами плавали разноцветные круги. Он приподнял край пледа — покалеченная рука, аккуратно перевязанная, покоилась на ремне. Под бинтами нащупал небольшие дощечки. Эту временную повязку придется, понятно, сменить на пластинки. Дай бог, чтобы хоть пластинки оказались, на гипсовую перевязку нечего и надеяться в такой глуши.

Доктор Богомолов оказался таким же стариком, как его коллега из полицейского управления. Ни слова не сказав, быстро зашил рану, перевязал и проводил Иноземцева в пустую палату на три койки. Даже лечь помог.

— Могу сделать укол, — сказал участливо.

Иноземцев вздрогнул. Никаких уколов, никаких более экспериментов с инъекциями.

— Нет, лучше умру от боли.

— Тяжко, поди, терпеть-то.

— Знаю, — буркнул он и отвернулся.

Доктор вздохнул и поплелся к двери. На пороге остановился:

— В рубашке родился. Никто прежде не возвращался оттуда.

Промучился Иван Несторович полночи и уснул только к утру. Но едва под окнами загорланили петухи, кто-то не слишком деликатно стал трясти колено. Еще не открыв глаза, понял: за ним, в кутузку. За смерть пациента он заплатит свободой.

— Да зачем же вы его будите, Кирилл Маркович, — донесся голос Богомолова. — Всю ночь глаз не сомкнул, стонал так, что и я сна не знал. Только ведь уснул, а вы!

— Не мог знать, простите, не мог знать, — где-то рядом оправдывался Делин. — Но следствие не ждет. Сожалею.

Иноземцев открыл глаза.

— Вы за мной? — прошептал он. — Самому мне не подняться. Помогите.

— Да не беспокойтесь, Иван Несторович, лежите. Я поговорить приехал. Соберитесь с силами и изложите, что произошло в комнате покойного. До того, как вы… словом, сами знаете. — Делин взял табурет, сел у кровати. — Все по порядку. Не торопитесь. Рука сильно болит?

— Уже нет.

— Врете вы все! Одна попытка самоубийства за другой. Ладно, рассказывайте. Мне тоже есть чем вас порадовать.

— Порадовать? Вы что же, смеетесь?

— Смеяться после. Говорите же.

— Но мне нечего добавить, я вам все сказал. Генерал не выдержал гипноза и умер на руках у племянницы, Ульяны Владимировны.

— Именно у нее на руках?

— Да.

— Он что-нибудь говорил перед смертью?

— Не помню. Да, кажется.

— Что именно?

— Я не мог слышать. Я был в отчаянии.

— Попытайтесь вспомнить.

— Не помню, что-то пробубнил. Я расслышал одно слово: «слева». Верно, о сердце.

— А вот и нет, — заулыбался исправник. — Это он кое о чем другом изволил говорить.

Иноземцеву было не до смеха. Да и какая ему, в самом деле, разница, о чем там толковал покойный.

— А что делала в этот момент Ульяна Владимировна?

— Пыталась в чувство привести, — пробормотал он и отвернулся.

— Тоже, может быть, что-то говорила?

— Да. Все время твердила: «Где, где?»

— И вы не поняли, о чем она?

— Конечно, сударь, понял! — разозлился Иноземцев. — Она спрашивала, где болит. Дядюшка ей отвечал, что слева. Стало быть, сердце.

Делин покраснел, а потом зашелся таким хохотом, что Иноземцеву стало не по себе.

— Ну вы, Иван Несторович, и аналитик! Чудак, одним словом.

Иноземцев промолчал. По всему было видно, что в который раз выставил себя полным дураком. Оттого, может, и с кутузкой не спешат — определят к умалишенным. И в Петербург ведь не повезут, в Обуховскую, где Ларионов за него словечко замолвит. Упрячут где-нибудь неподалеку от Т-ска, и поминай как звали.

— Ладно. — Делин вытянул из кармана платок и принялся утирать слезы. — Расскажите теперь, как прошел сеанс.

Иван Несторович говорил терпеливо, долго, старался не упустить ни единой детали. Слушал Делин очень внимательно и с каждой минутой становился все серьезнее.

— Я полагал, он притворяется, — разоткровенничался Иноземцев напоследок. — Но все реакции были совершенно естественными. До сих пор перед глазами это искаженное от ужаса лицо. Признаться, я не ждал такого стремительного эффекта. Возможно, он человек легко внушаемый, и болезнь была внушена ему так же легко, как мой гипноз.

— Чем-нибудь поили, кололи, прежде чем начать?

— Да нет же! Не подумайте, что он был под действием лекарства. Гипноз дает положительный результат исключительно при безоговорочном доверии гипнотизеру, иначе может произойти непоправимое. Хотя в нашем случае как раз непоправимого избежать не удалось.

— Да-а, — протянул Делин. — Но ваш эксперимент, голубчик, действительно еще раз доказывает, что бывший генерал жил во власти инспираций. Что таить, не он один, весь уезд, вся губерния поверили выдумке.

— Но как? — разволновался Иноземцев.

— Да так. Ловко выдуманная и не менее ловко разыгранная легенда держала в страхе всю округу. Прямо Жеводанский зверь, — исправник усмехнулся в усы. — Только наш будет Бюловский. Для начала утешьтесь: генерал был отравлен, так что дело не в гипнозе. Иннокентий Петрович нашел след укола на плече. В крови обнаружены следы коньяка и еще весьма любопытного вещества. То же вещество отыскалось в богадельне — в лаборатории в жестяном сосуде. Акулина Ивановна сказала, ваших рук дело.

— Это луноверин. — Иноземцев был потрясен. — Но как, позвольте, он попал в кровь генерала? Да еще вместе с коньяком…

— А дальше еще любопытнее. — Исправник достал из кармана тряпицу, развернул, показал шприц со следами розовато-серого раствора.

— Это мой.

Вспомнил вдруг, как наполнил его и отложил, когда Ульянушка его пристыдила.

— Мы изъяли его у Ульяны Владимировны.

— Как?.. У Ульяны Владимировны?

— Увы, Иван Несторович. Пробудитесь, наконец. Девчонка отравила дядьку — вколола ему вещество перед тем, как вы вошли. Он ведь не чувствовал ничего. Нагнулась обнять и всадила незаметно иглу. А потом перед смертью выведала, где он спрятал африканские алмазы, и собралась бежать. Вы вчера утром исчезли. Я побывал в богадельне, на кладбище, вернулся в управу, вас не обнаружил и почуял неладное. Единственное место, где вас стоило искать, — усадьба. Видите, я не ошибся. Мы прибыли вовремя. Почти вовремя. Не знаю, кто склонил вас к такому странному поступку — броситься из окна башни. Ох, и прежалкий вы имели вид! Пришлось карету с вами отправить, чтобы, не дай господь, не окочурились там. Дознание шло всю ночь. Можете не сомневаться: гаденыши во всем признались.

— Что вы такое говорите! — вскричал Иноземцев. — Ульянушка не могла этого сделать! Она сущий ангел!

— Такой уж и ангел, — усмехнулся Делин. — Вы простите, что поневоле приходится ранить вам сердце, но правда есть правда.

— Не может этого быть, я уверен. — Иноземцев вскочил и принялся метаться по комнате. Слезы застилали глаза — из-за больной руки или сердце так ныло?

— Она же вас и не повесила едва, она же на кладбище чуть живым не закопала. Нашел я там маску, вымазанную фосфором, рядом разрытую могилу — и сразу все понял. То, что с вами приключилось, было жестокой игрой. Вы, как и остальные незадачливые доктора, оказались статистами в этом спектакле. С вашей помощью раздували эту историю про упырей.

— Зачем?

— Чтобы извести генерала слухами, в крайнем случае убить, а вину свалить на лекаря. Алмазы. — Исправник многозначительно поднял палец.

— Неужто для этого нужно было возводить целую богадельню и столько народу извести?

— Ах, до чего вы, Иван Несторович, наивны! За своими исследованиями жизни не знаете. — Исправник махнул рукой, горбатого, дескать, могила исправит, и продолжил: — Самое удивительное, что никто из бывших крепостных не был убит. Управляющий под видом предводителя дворянства разъезжал по уезду, собирал покойников, мол, эпидемия, так надо, и тайно привозил тела в богадельню. Там покойника хоронили вместо преставившегося пациента. Диагноз всем ставили один: «укушенный».

— Значит, Николя?

— Он самый. И это его настоящее имя. Николя Сонер — шулер, авантюрист, нанятый вместе с Натали Жановной, такой же авантюристкой. Наняла обоих скромница наша Ульянушка. Сделал я запрос в Петербург: оба бежали из Парижа, где ограбили самого Плон-Плона. Натали изображала оперную диву, неделю даже выступала в тамошней Гранд-опера самым натуральным образом. В Бюловке оба засели переждать.

— Как же так? Неужели генерал женился на авантюристке?

— Да уж, окрутила старика.

— Но когда же Ульянушке было нанять авантюристов, если она из поместья не выезжала?

— С чего вы взяли? Выезжала. — Делин покопался в карманах, нацепил на кончик носа пенсне и развернул бумагу. — В 1882-м, в конце зимы. И двумя годами позже летом ездила в Петербург. Оба раза вместе с дядюшкой ездили. Предположительно именно тогда она и познакомилась с этими проходимцами. Соблазнила их сокровищами, обрисовала свой коварный план. Тем как раз требовалось скрыться на время, вот они и согласились.

— Николя на самом деле не француз, — выпалил Иноземцев — он готов был ухватиться за любое несоответствие. — Его зовут Миколкой Алексеевым, он сын кухарки.

— Это вам Ульянушка вместе с легендой о Мими наплела? Никакой кухарки Алексеевой у них в помине нет. И не было, — вздохнул исправник. — Этот Николя сторожа больничного изображал и Энцо. И Мими тоже.

— В лиловой амазонке?

— В лиловой амазонке, — подтвердил Делин. — Усадьба огромная, обшаривали ее всю ночь. Начали, конечно, с оружейной залы. В мансардной комнатушке обнаружили настоящую гримерную — с лиловой амазонкой, ботфортами, красками для грима, мазями, париками и прочими костюмами. В соседнем узком помещении — несколько ящиков с крысами. Кто-то из этих троих был настоящим крысоловом, с помощью дудки, не иначе, собирал их в одном месте. Французишки на Ульянку, а Ульянка на французов спихивают сие умение.

Что говорить, помнил Иноземцев тот день, когда пришлось ступать по живому ковру из этих тварей, помнил и обглоданную приманку, которую они пожирали. И все-таки не мог поверить, все-таки не терял надежду оправдать бедняжку, на которую — так ему казалось — возводили напраслину.

— В самой зале, под потолком, — вел дальше исправник, — где обзорная площадка, огражденная балюстрадой, были установлены лампа накаливания с угольным волокном и электромашина вроде диска Фарадея, только уж очень затейливо собранная. Отсюда яркий свет и эффектное появление призрака. Ваша впечатлительность довершила дело. Вы, кажется, сказывали, что Мими полоснула вас шпагой крест-накрест? Да, нашли мы среди прочих костюмов и шпагу из полой трубки с рычажком на эфесе. Рычажок дергаешь — клапан открывается, и через другой конец льется краска. Вы, надо сказать, весьма вовремя потеряли сознание. Пока были в беспамятстве, Ульянушка успела вас переодеть и краску смыла. Держу пари: недосчитались после той ночи одной сорочки. Далее о повешении вашем. Уверен, они все так подстроили, что вздернули вас в полоумном состоянии, а вы на себя подумали. С того момента, как я стал исправником, им пришлось срочно заметать следы. Первым делом требовалось убить вас. Кладбищенское приключение свое помните? Вы стреляли тогда, кстати, вовсе не из собственного оружия, а из револьвера марки Ле Ма, принадлежащего Николя Сонеру. Верно, и не поняли, что попали в него. Да-да, это его кровь была на вас. Он бросил вам заряженный револьвер в надежде, что вы застрелитесь, — скажите, какой благородный. Но безумие с людьми странные вещи творит. В вас воскрес отважный человек, результат — дырка в теле злоумышленника. Он рисковал жизнью, чтобы завершить спектакль, насилу потом успел в усадьбу. Натали Жановна вынимала пулю и штопала рану. Если бы не рана, тоже успели бы дать деру. Темные пятна, конечно, остаются в этой истории. Слуги, хм, так и не сознались, что пособляли господам в коварных замыслах. Персонал богадельни тоже на этот счет отпирается — все смотрят на тебя как на китайского мандарина. Но ничего, это дело времени.

Пораженный, Иноземцев с минуту стоял не в силах вымолвить ни слова.

— Как же им удалось? — наконец выдохнул он. — И что же, Мими никакой не было? А замок этот итальянский, откуда ему было взяться?

— Замок настоящий. Мими и Энцо тоже существовали. Хотя я уже тогда почуял неладное, когда вы историю Мими со слов Ульянки стали пересказывать. Что я узнал: Бюлов действительно отстроил этот дворец для жены, но строил он его двадцать лет, а когда Энцо добрался до Т-ской губернии, обоим было по пятьдесят. Сам же Бюлов скончался годом ранее. Видите, все намного прозаичнее, да-с. Что он убил жену из ревности — нелепый слух. А в документах по делу генерала все путаница с датами. Сколько же ему лет было, если он до ашантийских приключений служил императору Александру Павловичу? Ведь в документах значится, что он ветераном был 1812 года, кавалером ордена Святого Георгия. Никак не уразумею, где подвох.

Иноземцев поник. В душе была пустота. Опустил голову, сел на край кровати.

— Стало быть, она все это время насмехалась надо мной, — горестно вздохнул он. — И когда рассказывала о влюбленных мантуанцах, и когда на кладбище пугала, и в оружейной тоже… И когда так искренне пыталась привести в чувство. Что с нею теперь будет?

— С кем?

— С Ульяной Владимировной.

Пришла очередь Делина вздыхать и охать.

— Не знаю, — проворчал наконец. — Удалось мерзавке все-таки сбежать. Натали и Николя под охраной, а зачинщица сбежала. И ладно бы просто сбежала, а то ведь труп дядюшки прихватила. Как? — Он возвел руки к потолку. — Как и зачем? Полон дом урядников, а она словно сквозь землю провалилась. В трубу, что ли, вылетела, ведьма?

Иноземцев просиял. Делин глянул на него с укором.

— Пусть, — взмолился доктор, — пускай бежит. Не гонитесь за ней. Я прощаю ее.

— А я — нет, — нервно передернул плечами исправник. — Только разве за чертовщиной угонишься?

Через неделю Иноземцев добрался на почтовых до железнодорожной станции. На полученную от губернатора премию «За отличие в деле по розыску государственного преступника» приобрел билет до Петербурга в купе вагона первого класса.

Он медленно шагал по коридору, отыскивая номер. Нашел. Открыл дверь. Внутри уже сидела пассажирка, которой предстояло делить с ним пространство в три аршина ближайшие два дня. Иноземцев бросил косой взгляд на даму. Одета в черное, на лице вуаль. Видно, вдова, и отчего-то одна, без сопровождающих. Поздоровался, сел напротив. Через несколько минут поезд тронулся.

От неловкого молчания, повисшего в пространстве купе, Иноземцев не знал, куда девать глаза и руки. Схватил со стола первую попавшуюся газету, принялся читать. Как назло, на первой полосе огромными буквами было выведено:

«РАСТЕРЗАННОЕ ТЕЛО БЮЛОВСКОГО ЛЮДОЕДА НАЙДЕНО НА КРЫЛЬЦЕ БОГАДЕЛЬНИ Т-ского УЕЗДА Т-ской ГУБЕРНИИ».

Внизу подробнейше описывались история с упырями и героические деяния петербургского доктора. Аналитическим способностям уездного исправника тоже было отдано должное.

Иноземцев скомкал газету и в гневе отбросил. Тут же спохватился, нагнулся, чтобы поднять.

Дама повернулась, медленно подняла вуаль и одарила его чарующей улыбкой. Иноземцев обмер. Ульяна!

— Да, мой друг, вы правы, статейка дрянь. Кстати, рада познакомиться — Элен Бюлов.

Пальчики, затянутые в черную атласную перчатку, повисли в воздухе. Он так и не мог ничего сказать. Дернулся было от неожиданности, но немедленно скривился: рука на перевязи запульсировала болью.

Тут у ног что-то зашевелилось, зафырчало, зачмокало. Коленями он ощутил шерстяное прикосновение. Ульяна нахмурилась и глянула под стол.

— Дядюшка, как вам не стыдно. — Она погрозила пальчиком и снова послала Иноземцеву обворожительную улыбку. В эту минуту на краю стола показались две черные лапы, за ним черная морда, уши-блюдца и бурая холка, усыпанная пятнами.

Да это же самая настоящая африканская гиена!

Глава IX. Укушенный

Иноземцев вскочил. Ульяна сделала театральное движение рукой — острая боль пронзила роговицу, не иначе метнула мелкой солью, не спасли и очки.

Когда опомнился, когда наконец разлепил веки и смог оглядеться, не было уже ни ее, ни зверя. Выбрался в коридор, схватил за руку кого-то из поездной бригады, стал расспрашивать, мол, с ним ехала дама в траурном наряде с огромной животиной на поводке. А может, и без поводка, кто ее знает. Железнодорожный служащий только шарахнулся и глаза выпучил: какая такая животина? В состав с животными никого не пускают. Так и ходил в отчаянии по вагону, в каждое купе заглядывал. Но только пассажиров сердил, а Ульянушку свою и не обнаружил.

Пришлось вернуться. Если ее пустили в поезд с этаким псом, верно, за все было хорошо заплачено.

До столицы добрался в состоянии потерянном.

Лаврентий Михайлович, предупрежденный письмом, лично встретил на вокзале. Растроганно обнял, оглядел лицо, сплошь в ссадинах, поохал и повез в родную Обуховку — накладывать гипсовую повязку.

В двух словах, бессвязно Иноземцев пересказал свое страшное приключение, а под конец и вовсе отдал дневник: живописать подробности не было сил. Ларионов, добрая душа, тотчас принялся хлопотать о приличном жилье. При больнице Ивана Несторовича поселить не удалось, все квартиры были заняты. Зато отыскалась старая немка, которая сдавала комнаты с пансионом на набережной Введенского канала в доме под номером 13, за казармами Егерского полка. У Розины Александровны Шуберт как раз пустовали три комнаты. Иноземцев занял лучшую, с чудесным бюро и окном на канал. С одной стороны за стенкой комната пустовала, с другой соседом оказался отставной канцелярист, тишайший старик.

Пока осматривал будущее жилье, успел разглядеть свое отражение в оконной раме. Ссутулился, исхудал, через плечо черная косынка, и рука временами все еще пульсирует болью. Как теперь работать в больнице? И какой отчет отправить в Выборг отцу?

— Писем от Нестора Егоровича не было, дай бог, и не узнает ничего. А если узнает — только гордиться станет. — Ларионов словно прочел его мысли. — И пока не снимут повязку, можете быть свободны.

— Помилуйте, — взмолился Иноземцев, — если позволите, я хотел бы завтра же выйти на службу. Оперировать не смогу, но осмотры проводить — сколько угодно.

— Что вы, голубчик, занятий себе здесь не найдете? — отмахнулся Ларионов. — Сидите уж. Только дом не спалите. Не хотелось бы расстраивать почтенную старушку.

Иноземцев слабо улыбнулся.

— Бросил я это гиблое дело, Лаврентий Михайлович. Для диссертации придется искать другую тему. Вы оказались правы. Теперь хочу как все. Словом, приду завтра. Не прогоните?

Это был его последний разговор с заведующим.

Спал он из рук вон плохо и, едва рассвело, был уже в отделении. Поначалу вроде и не обратил внимания на печальные лица подлекарей и сиделок, но те уж как-то неестественно были тихи. Потоптался в докторской, заглянул в палаты, пробежал глазами по дощечкам у кроватей. Сходил в операционную: фельдшер Лукьянов обрабатывал ножевую рану в плечевом сплетении. Иноземцев только глянул на них и сразу вышел, едва не выбежал: ком подкатил к горлу. Теперь он ни вида крови, ни плоти растерзанной не мог вынести — сразу вспоминал бюловских антропофагов. Слонялся по пустому коридору, пытаясь отогнать видения. Потом, обессиленный, оперся о стену и долго так стоял с закрытыми глазами.

— Ведь это все неправда, неправда, — бормотал он. — Все было неправдой.

— Что неправда, Иван Несторович? — Тонкий девичий голос вывел его из забытья. Он и не заметил, как хлопнула дверь операционной и оттуда вынырнула сиделка с охапкой чистого белья. Иноземцев отшатнулся, встретив вдруг лицо Ульяны. Но нет, марево рассеялось — сиделка оказалась совершенно незнакомой.

— Ничего, — огрызнулся доктор и двинулся было обратно в докторскую, но остановился: — Лаврентия Михайловича не видели?

— Ох, вы и не знаете, поди, — заохала та. — Его вчера в одиннадцатом часу в полицию повели. И не в простую, а в охранное отделение, на Гороховую. Явились синие мундиры, я сама видела. Еще не вернулся. Никто ничего понять не может.

Иноземцев был потрясен.

— Так сразу в охранку? Да за что?

Вспомнилось тотчас, как отдал вчера Ларионову свой дневник. Так и есть, не иначе, дело в бюловском приключении. Заведующий доктор сам отправил ординатора в это треклятое место. Теперь чиновники будут трясти. Ай, как нехорошо! И ведь коварная француженка назвалась его родственницей, не поверят, что это не так.

Напрасно Иноземцев прождал до вечера — никаких вестей от Ларионова не было. А на следующий день прислали нового заведующего. Некто Алексей Алексеевич Троянов, по распоряжению самого главы больничного дела Санкт-Петербурга.

Подавленный, Иноземцев принял решение самолично отправиться в охранное отделение на Гороховой. Попасть туда оказалось возможным только через парадное крыльцо — через приемную управления градоначальства. Народу битком: просители, арестанты, ожидающие допроса, служащие — всю лестницу заняли, оба пролета, в кабинет градоначальника и в противоположное крыло. Иноземцев потолкался, поозирался, оглядел переполненный бельэтаж — приемную не разглядеть, где уж до нее добраться. Одного чиновника дернул за рукав, чтобы узнать о Ларионове, другого, третьего.

— Это вам к начальству, к Петру Васильевичу Секеринскому, — ответил один.

Отворилась боковая дверь, выскочил чиновник с квадратными глазами, перепуганным взглядом стал водить по головам, пока не выловил в толпе Иноземцева. Заставил себя улыбнуться и принялся спускаться, расталкивая толпу.

— Вы по какому вопросу? По поводу Лаврентия Михайловича? — Приобнял он Иноземцева за плечи и отвел за колонну. — Так все уже кончено с ним — отправили-с на добровольных началах докторствовать во Владимирскую губернию. Градоначальника распоряжение, самого Петра Аполлоновича Гессера.

— Как? За что?

— Ш-ш. Вы не волнуйтесь, а то рука разболится. Идите домой.

— А почему вы и меня тогда не арестуете? — рассерженно прикрикнул Иноземцев. — Это ведь из-за Бюловки все, да?

— Тиш-ше, — болезненно скривился чиновник и стал озираться. — Идите, прошу вас. Господин Делин нам о вас все написал, и записи ваши мы читали — все знаем. Идите, бога ради, только хуже сделаете. У нас здесь и без вас по этому делу такая чехарда. Если надо будет, обязательно позовем-с.

И вытолкал Иноземцева за дверь. Пришлось не солоно хлебавши возвращаться в больницу.

Новый заведующий, Троянов этот, и без того уже косо на Ивана Несторовича поглядывал, предложил даже удалиться на вакацию до полного восстановления руки. Но оставаться одному не хотелось, идти было некуда и делать, по правде говоря, нечего. Прогуляется он час-другой по набережным и проспектам, на острова съездит, а дальше что? Домой, в пансион фрау Шуберт? Стоило ему уединиться в комнате, как в памяти вставали картины чудовищного приключения: то генерал держит в руках бьющееся сердце, то лиловое привидение подмигивает с портрета, то светящиеся упыри или укушенные с окровавленными ртами спешат к нему, а то и гиена африканская с Ульянушкой смотрят из кустов и усмехаются.

Самым неприятным было вспоминать ее. Терзала обида. Не мог он вместить в голове, как же можно было вести себя столь искренним и нежным манером, при этом лгать безбожно. Хоть Делин и разъяснил ему все, но поверить до конца Иноземцев так и не сумел. Куда легче было думать, что есть здесь что-то мистическое, неземное. Внутренний голос нашептывал, что Ульянушка, должно быть, фея или чародейка. Ведь зачем-то она явилась к нему накануне, танцевала на ретортах и мензурках. Это, несомненно, была она. Она! Ее голос, ее янтарного блеска глаза.

Когда мечты уводили слишком далеко, Иноземцев вспоминал о дипломе Военно-медицинской академии и ругал себя за глупые грезы. Но грезы решительно не желали оставлять его. Теперь он мог задуматься прямо на визитации — присесть на край постели больного и унестись мыслями в проклятую Бюловку. Или улыбался, вспоминая Ульянушку, потом бледнел и покрывался липким потом, когда к лицу тянулась рука Энцо или представал образ Мими со шпагой. И никак он не мог внушить себе, что все это фарс. Уж так правдоподобно сыграть или быть таким дремучим болваном, чтобы все так близко к сердцу принять, — как такое возможно!

С каждым днем Иноземцев становился все молчаливее, все угрюмее, все беспокойнее. Ходил как тень. Чуть не падал иногда к ногам заведующего, ординаторов и многочисленных студентов и экстернов с карандашиками, вечно толпившихся в операционной вокруг стола. Едва держась на ногах и ничего не объясняя, выбирался в коридор. А его никто и не упрекал за многочисленные промахи. Напротив, жалели, перестали звать на операции, не утруждали обходами и дежурствами, отпаивали микстурами и порошками, приводили в чувство, а если совсем становилось худо — отпускали фельдшера Лукьянова, чтобы отвел домой страдальца.

На улице та же история — одному ходить стало невыносимо. Всюду мерещились лица, которые он мечтал никогда больше не вспоминать.

Было дело: плелся из больницы по набережной Введенки, и вдруг окликнули — до невозможности знакомый голосок.

— Ванечка!

Иноземцева передернуло, он стал озираться. Было сумеречно, по-осеннему туманно, все сливалось с серостью подступающей ночи. И набережная почти безлюдна — нет-нет экипаж пронесется, да у Александровского моста сидит старичок, опершись о палку. По другой стороне шествовала дама в темно-сером, узком по нынешней моде платье и вела на поводке пса с круглой спиной. Странно: вечер, сумерки, а у дамы омбрелька того же цвета, что и платье, а лица не разглядеть. Да и его ли она звала? Вся такая серая, неземная, она почти слилась с туманом. Тут вдруг опустила зонтик и… Но снова загромыхал экипаж, остановился возле нее, а когда отъехал — не было никого на той стороне. Иноземцев бросился к ограде канала, перевесился, едва не свалился в воду — нет, словно и не было. В том самом экипаже, верно, уехала. А может, испарилась, она как-никак фея, чародейка…

С тех пор во всех барышнях, будь то в больнице, на улице, в проезжающих пролетках, Иноземцев видел Ульянушку. Да что там, теперь он зашел так далеко, что все чаще слышал ее голос, а порой и разговаривал с ней. Точно взрезала скальпелем грудную клетку, вынула сердце и сжала. А сама смотрит, улыбается и еще больнее жмет.

Сам не заметил, как заработал неврастению.

— Иван Несторович, нельзя же так, батенька, — говорил ему Лукьянов. — Вы же доктор, диплом имеете. Эк вас развезло. Надо что-то делать, а не то погонит Троянов из больницы. Или, того хуже, в XIII отделении запрет.

Он снова очнулся. Долго сидел, пытался понять, как быть. Глянул на прикроватный столик, заваленный пустыми пакетиками из-под порошка, вздохнул. Потом налил холодного травяного чаю и залпом осушил чашку.

От настоявшегося горького напитка стало вдруг странно хорошо.

Сердце застучало, захотелось выбежать и непременно что-то сделать — комнатная духота давила, оказалась вдруг тесной. Сколько можно страдать! Ей-богу, как девица какая.

В окне светлел город: громада Царскосельского вокзала, дома, железнодорожные пути на том берегу канала приобретали все более ясные очертания. Иноземцев вскочил, потянулся к форточке и замер. Нет, он смотрел не на дома, а на свое отражение. До чего безобразный вид! Исхудал, волосы отросли и торчат в разные стороны. Заросшие щеки и подбородок делали его как никогда похожим на далекого восточного предка — чалму надень, и готов Авиценна собственной персоной.

Нет, так нельзя. Немедленно попросить согреть воды. Где-то были бритвы. Вынул из шкафа белье, визитку, собрал все в охапку, открыл решительно дверь и отправился к хозяйке — просить, чтобы служанка Варя отпарила одежду. И чтобы освободила прикроватный столик от чайника и лекарств и в комнате убрала.

К завтраку явился одетый, обутый, причесанный — Розина Александровна только руками всплеснула. Хотел даже узнать у хозяйки, что за травяной настой она заваривает, что ему удалось наконец воскреснуть из мертвых.

— Вы, Розина Александровна, настоящий фармацевт, — разулыбался он. Рядом, словно соглашаясь, громко хлюпнул чаем постоялец, которого Иноземцев видел впервые.

Тут распахнулась и хлопнула наверху дверь, за ней исчезла темная тень в высоком картузе. Столько времени прошло, что и в пустующую комнату за стенкой справа успели найти постояльца. Студент, определил Иноземцев.

— Так оно и езть, — кивнула хозяйка, усердно начищая кастрюлю. — Милий мальтчик. С фами мечтает познакомиться. Кафорит, злышан о фаш изключительный изопретательнозт.

— Какая уж там изобретательность, — отмахнулся он. — Ваши настои — вот истинные изобретения! Дайте поглядеть, что у вас там хранится?

Отставил чашку, глянул на аккуратный по-немецки рядок банок и мешочков с травами. Потянул носом, прикрыл глаза, замер. И позабыл, что же его так заинтересовало.

— Пора, пора, — выдохнул он. — Надо спешить, а не то действие вашего волшебного снадобья закончится, а я не успею произвести на нового заведующего должного впечатления. Пора.

На улице было по-осеннему пасмурно, небо затянули низкие тучи, но Иноземцеву казалось, что улицы светятся, сквозь плотную плеву облаков проникают лучи солнца и даже греют. Он торопливо шагал, то сжимая, то разжимая кулак в кармане. Может, сегодня снять повязку? Да спрашивать никого не нужно: сам себе доктор — вели, и снимут.

В больнице было непривычно шумно и оживленно, в поперечном флигеле на втором этаже и того пуще. Сиделки, сестры милосердия, фельдшерицы носились туда-сюда. Студенты ходили толпами, хохоча и нисколько не заботясь о больничном порядке.

Сослуживцы встречали Иноземцева изумленными возгласами, жали руку — искренне радовались выздоровлению.

Поулыбался направо и налево, забежал в докторскую. Нырнул в халат под щебетание совсем юной сестры милосердия Танюши, водрузил на макушку белую шапочку и устремился на осмотр.

— А к Алексею Алексеичу в V отделение не заглянете прежде? — догнала его Таня. — Вот он обрадуется! Нынче столько больных — все койки в обоих отделениях заняты. А еще эти студенты и курсисты повсюду. Алексей Алексеич операции проводит, учит всех. Сейчас Сергей Осипыч операционную готовить пойдет — будут новый нос Вишняковой приделывать, представляете? Каково, а! Новый нос!

— Это ринопластика называется, Татьяна. Пора бы уже знать, полгода у нас работаете, — бросил через плечо Иноземцев. И тут же остановился: — Вы липкую ленту взяли? — Глянул на поднос, который она держала, снова зашагал вперед. — А что Лукьянов… ему поручили операционную готовить?

— Сергею Осиповичу? Да, он на хорошем счету у заведующего доктора. А давайте мы сейчас пару палат оббежим и к ним пойдем?

— Вы же сами сказали: палаты переполнены. Вон штатные ординаторы зашиваются. Константин Павлович меня взглядом едва насквозь не просверлил. Да, и сегодня хочу гипсовую повязку снять. Надоела, мочи нет таскать гипсовую глыбу. И плечо ноет. Словом, недосуг.

И вошел в палату. Внезапно ощутив небывалый прилив энергии, стал проводить осмотры с таким самозабвением, что сам себе дивился. Усердно обрабатывал раны, штопал, Таню оставил совершенно без дела. Та топталась у него за спиной, поглядывая то за правое его плечо, то за левое.

— Дайте же я перевяжу, — бормотала она. — Дайте мне инъекцию самой сделать.

— Не мешай, — отмахивался он. — Лучше подай зонд. И сбегай за полукруглой иглой.

Оперировал прямо на койках, само собой, к неудовольствию сестер милосердия, которым приходилось ходить во двор в кладовые за свежими матрасами, относить перепачканное белье в прачечную, перестилать постели и отмывать полы. Иноземцев принимался горячо с ними спорить, втолковывая, что за больными убирать — их обязанность, и ничего с этим не поделаешь, а операционная занята, абсцесс требовал прокола.

— Разве ж я виноват, что больные после операций не желают выздоравливать, — бормотал он, осматривая пациента с extirpatio patellae. — Поглядите, начинается гангрена. Его бы в гангренозное перевести, но будет ли от того прок, если там так же сыро и воздух такой же спертый, как здесь? А вы не хотите полы мыть, а?

Помял пальцем почерневшее колено пациента, задумался. Как же нехорошо, что больница стоит на воде! От Фонтанки и Введенки несет сыростью, а от плесени у больных гниют раны. Неужто в самом деле нет средства избавиться от грибка, который здесь всюду: на стенах палат, в лаборатории, даже в операционной? Хоть топи круглый год. Но от печек дымно, а из-за гари зимой нечем дышать. И окна не открыть — рамы замерзают.

Вдруг он вскочил, приставил табурет к стене и под изумленными взглядами больных и сестер стал рассматривать почерневший угол.

— Татьяна Степановна, будьте любезны подать шпатель и тряпицу.

Соскоблил лопаточкой плесень в отрез бинта, аккуратно сложил несколько раз, сунул в карман халата. Спрыгнул на пол, поправил очки и вернул шпатель на поднос к использованным инструментам.

Тут в коридоре возбужденно загалдели.

— Студенты, — встрепенулась Татьяна. — Идемте скорее, хоть одним глазком глянем. Пожалуйста, голубчик Иван Несторович!

Он вымученно улыбнулся: не расслышал. А ведь палатная плесень, которая утяжеляет процесс заживления хирургических ран и способствует развитию гангрены, может быть использована для регенерации клеток. Если есть организмы, способствующие образованию гнили, значит, есть и те, что стимулируют сопротивление гниению. Бактерии! Возбудители чумы, сибирской язвы. Брожение с дрожжами прекращается при стерилизации… Но стерилизация убивает патогенные бактерии, а значит, убивает и микробы, которые отвечают за выздоровление. Карболовая кислота, хлорная известь, камфарный спирт и нитрат серебра — мертвые антисептики. Как было бы чудесно, если бы антисептиком стала живая клетка.

— Omne vivum ex vivo, — пробормотал Иноземцев, указывая на гангренозного. — Все живое от живого. Возьмите кровь на анализ больного Стеклянникова. А потом можно и на нос госпожи Вишняковой поглядеть.

Глубоко озабоченный мыслью о плесени и возможностях сопротивления организма, он дал Татьяне вывести себя в коридор.

Операция уже началась. К стеклам снаружи прильнуло с десяток студентов: внутри все переполнено. Иноземцеву с Татьяной пришлось изрядно потолкаться, чтобы протиснуться к столу. Колдовал сам Троянов — насупленный господин лет сорока, с бородой-лопатой, торчащей из-под белой шапочки. Ассистировал незнакомый Иноземцеву молодой человек, тоже невообразимо серьезный. Оба склонились над изрезанным лицом юной барышни. На лбу уже был выкроен треугольный кусок кожи, причем верхний угол уходил под волосы чуть не к самой макушке. На месте носа зияла кровавая дыра. Иноземцев отвернулся: некстати вспомнились бюловский людоед и его воспитанница. К горлу подкатила дурнота.

Татьяна, приподнявшись на цыпочки, с любопытством наблюдала.

— Поглядите, поглядите, Иван Несторович! — шептала она.

— Ничего хорошего не вижу, — буркнул он. — К чему было напрочь удалять остатки ее собственного носа, хотя можно было воспользоваться уцелевшими частями хряща?

Кое-кто из студентов с недоумением глянул на него, самый бойкий осмелился даже указать на перепачканный халат, но Иноземцев не удостоил наглеца ответом.

— Кожа щеки имеет менее напряженную клетчатку, богата жиром и более подвижна, чем кожа лба, а потому более пригодна для пересадки, это еще индусы установили. Шрам можно подтянуть к скулам, его и видно не так будет. Что сказать, — ворчал Иноземцев себе под нос, но вполне слышно для окружающих, — индусы в вопросах пластических операций ушли далеко вперед. Эти попытки изобрести что-то новое, увы, тщетны. Помилуйте, как же можно столь бесцеремонно воровать кожу с лица, калечить лоб или щеки, чтобы починить нос? Шило на мыло получается. Лучше бы занялись разработкой новых технологий ледников, чтобы использовать для вживления кожу тех, кому она больше не пригодится.

— Иван Несторович, — Таня от ужаса даже прикрыла рот ладонью, — это ведь кощунство!

— Кожа с черепа будет вечно нуждаться в бритве, — не унимался он. — Останется ли довольна эта некогда миловидная барышня, когда проснется после хлороформа и увидит, что на лбу у нее зияет рубец, части волос нет, зато изрядное их количество красуется на кончике носа?

Пара студентов прыснула, что заставило операторов[3] оторвать головы от стола и отыскать в толпе возмутителя спокойствия. Сам Троянов, как оказалось, обладал прекрасным слухом.

— Ваша критика, доктор, вполне уместна, — спокойно ответствовал он, и Иноземцев тут же покраснел от смущения. — Пока коллега орудует лигатурой, попробую объяснить, почему для госпожи Вишняковой был выбран этот способ, а не какой-либо иной. Для начала о ледниках. Увы, пока нет технологий, позволяющих осуществить мгновенную заморозку кожных покровов. Сохранение органической жизни в отпоротом лоскуте возможно при двух условиях: мгновенность заморозки и вакуум, иначе полное отсутствие воздуха. Потому-то самым распространенным видом трансплантации пока остается пересадка лоскута на ножке. Чем кожа щеки проигрывает коже со лба? Именно эластичностью. На щеке кожа тонка и подвижна, а ведь нам необходимо сконструировать перегородку, не так ли? Здесь может оказаться полезна и надкостная плева, чего нет в районе щек.

— Вместо надкостницы я бы использовал серебряную проволоку. — Иноземцев выступил из толпы и сделал шаг к столу. — Однако надобно работать над ледниками и возможностями консервирования лоскутов кожи. Равно как и над средствами, ускоряющими регенерацию. Иначе мы никогда не уйдем дальше пластики на ножке. А это, согласитесь, коллеги, негуманно и не слишком эстетично.

— Согласен, Иван Несторович. Когда вы откроете удобный способ хранения частей тела и откроете средство, ускоряющее регенерацию, я первым пожму вам руку и поблагодарю за новшество и принесенную пользу человечеству.

Троянов стоял и улыбался нахмуренному, погрязшему в размышлениях Иноземцеву. В операционной воцарилась странная тишина — спустя мгновение все глядели только на него. Но Иван Несторович не сразу это заметил, а когда огляделся и осознал, что натворил, каким тоном позволил себе говорить с заведующим врачом, открыто раскритиковав его при студентах, побледнел и хотел развернуться, уйти, но сдержался. Хотел извиниться, объяснить, что вовсе не желал быть грубым, что его интересовал лишь сам процесс операции, а вовсе не желание выставиться этаким умником. Но вместо слов извинений он ограничился коротким: «Я подумаю над этим». Студенты шарахнулись в стороны, когда он двинулся к дверям. Пораженная Таня не посмела пойти следом, хотя понимала, что с ординатором сегодня не все в порядке, какой-то он чересчур деятельный, болезненно возбужденный, точно принял каких-то пилюль.

Расстроенный Иноземцев до самого вечера промаялся, будто сам не свой. Разумеется, после этой невообразимой выходки в операционной из больницы его попросят…

Пробрался в лабораторию, уже давно принадлежащую не ему одному, уселся на подоконник, вздохнул, сунул руки в карманы. Пальцы наткнулись на нечто — ах, сложенная тряпица и соскобленная со стены плесень! Тотчас просияв, как ребенок, и позабыв о горе, Иноземцев взялся за микроскоп, давно без него пылящийся в углу.

После произведенной операции во флигеле сразу стало тихо. Студенты ушли, ушел и заведующий, оставив отделение на попечение штатных докторов, Лукьянова и двух сестер милосердия. В лабораторию порой заглядывали, но, увидев занятого у прибора Иноземцева, тихо покидали ее. Раз заглянул старший ординатор — попросить Ивана Несторовича остаться сегодня на ночь вместо него. Тот кивнул, внутренне обрадовавшись, что не придется плестись домой на Введенку.

Являлась и Таня, звала на ужин в буфетную. Но Иноземцев и головы не поднял, пробубнив: «Занят я, занят!»

И не сразу заметил, как наступила ночь.

Вдруг тишину больничного двора прорезал жалобный стон, крики и девчачий визг. Потом затопали и захлопали уже в коридоре. Дверь распахнулась, влетела Таня.

— Ой, Иван Несторович, там такой случай. Вы из хирургов один остались на всю больницу. Его сюда несут.

— Какой случай?

— Укушенный, Иван Несторович… да нет, просто растерзанный, — задыхалась Таня. — Его в справочной конторе не принимали. Дежурный доктор говорит, без толку — от такого не выживают. Некое чудище весь бок оттяпало. А потом еще и чуть с носилок не уронили, пока через двор несли. Я так напугалась!

Иноземцеву показалось, что он ослышался. Укушенный? Уже второй месяц эти укушенные, повешенные, полусъеденные всюду мерещатся.

— С ним был кто?

— Никого не было. Извозчик привез, говорит, какой-то паренек обнаружил на обочине, помог в дрожки перенести, денег на дорогу дал и ушел.

— Пойдемте, поглядим, — поднялся Иноземцев, стараясь не выдать дрожи в руках и голосе.

Тем временем в операционную внесли не то мещанина, не то чернорабочего. Изодранная домотканая чуйка, коленкоровая рубаха свисали клочьями, будто огромная, чуть не львиная лапа прошлась не раз, оставив ровные борозды от когтей. Но самое страшное — оголенный кусок мяса и свисавшие с правого бока петли кишок. Несчастный стонал, хрипел, вскрикивал, рана пульсировала кровью.

Иноземцев встал точно вкопанный. Перед глазами возникли картинки из прошлого, в ушах вдруг совершенно отчетливо зазвенел тот неповторимый дьявольский хохот, что издавал пятнистый круглоухий зверь. Чмокающая, лязгающая пасть сомкнулась и разомкнулась у лица ординатора, мохнатые лапы уперлись в грудь.

— Что скажете, Иван Несторович? — вывел из туманного кошмара голос фельдшера — тот всем телом налегал на плечи больного, метавшегося на операционном столе, как на жертвеннике. Таня удерживала лодыжки. Оба с ожиданием глядели на Иноземцева. — Пациент в возрасте, может долго и не протянуть.

— Несите хлороформ, — проронил доктор.

Тут сознание Иноземцева внезапно очнулось. Этого несчастного надо непременно воскресить! Ведь он только что повстречался с гиеной генераловой воспитанницы. Сестра милосердия кинулась в аптеку. А Иноземцев вдруг принялся хлестать раненого по щекам.

— Прошу вас, ответьте, кто на вас напал? Это важно. Был ли кто рядом с этим зверем? Как он выглядел? — Фельдшер недоуменно глядел, как пытал больного ординатор — мечущегося и бессвязно стонущего.

Иноземцев выругался, распотрошил одежду вокруг раны.

— Раздеть, закрепить ремнями. — И метнулся к умывальнику.

Когда анестезия была произведена, перетянул лигатурой сосуды, вернул на место петли кишечника и попробовал соединить рваные края кожи корнцангом. Похожая на неправильную звезду рана сошлась лишь отчасти, в центре осталась зияющая дыра. Очевидно, животное вонзило зубы в бок и принялось терзать из стороны в сторону. Благодаря одежде и сальнику в дюйм толщиной, зубы не коснулись кишок и других органов.

В памяти ординатора вдруг всплыл нос Вишняковой. А не прибегнуть ли к трансплантации кожи?

— Татьяна Степановна, будьте любезны ножницы и горячую воду. Снимем гипсовую повязку. — Иноземцев уверенно расправил плечи.

Разрезанная пополам полая трубка из гипса глухо ударилась об пол. Ординатор стал растирать онемевшую руку, то и дело замирая и рассматривая ее с внимательностью ювелира. Кожа иссохла, посинела, даже сосудистыми сеточками покрылась, чуть ниже локтя вился шрам зигзагом — эх, Богомолов зашил тяп-ляп.

— А ну и так сойдет, — вынес вердикт Иноземцев. — Выбирать не приходится.

И взялся натирать ее карболовой кислотой.

— Зачем вы, батенька, это делаете? — не сдержал удивленного восклицания фельдшер.

— Вам придется помочь, Сергей Осипович. Только сразу предупреждаю, без возражений. И без криков, Татьяна, — добавил ординатор, глянув на девушку исподлобья. — Можете называть следующее как хотите. Но для меня это и возможность спасти жизнь пациенту, что есть мой врачебный долг, и любопытный эксперимент. Итак, лезвием я обозначу необходимый участок кожи. А вам, Сергей Осипович, потребуется отпороть его от плоти со слоем сосудов и клетчатки.

— Вы в своем уме, батенька? — глаза фельдшера расширились от недоумения. — Рисковать, жертвовать собственной конечностью ради неизвестного, каких сюда тысячами приносят? Вы в своем уме? Вы хорошо подумали?

— Подумал.

— Иван Несторович, не могу я, батенька! Не просите, нет и нет!

— Можете. Без рассуждений. Быстро. Вы должны действовать очень быстро, — проговорил скороговоркой Иноземцев, схватил скальпель и рассек кожу, обозначив четыре ровных надреза на левом предплечье. — Иначе я сейчас напрасно вспорол себе руку. Действуйте же, черт возьми. Уже становится невыносимо больно. Татьяна, потом наложите повязку. Ничего страшного, поди, не со лба кожу взял. Чай, не цинготный, заживет.

Застигнутому врасплох Лукьянову пришлось взяться за второй скальпель.

Это оказалось самым невероятным, что приходилось делать фельдшеру за двадцать лет службы в больнице. Он относился с усердием к своим обязанностям — сопровождал докторов во время обхода, записывал рецепты, вел палатный журнал, выписывал требования по кухне, иногда ставил пиявок, пускал кровь. Но чтобы иссекать кожу для трансплантаций — это впервые! К тому же приходилось одновременно выслушивать замечания и наставления доктора, ибо иссечение лоскута требовало особых навыков.

— Вы сумасшедший, — от усилий и нервного напряжения Лукьянов отчаянно покраснел и покрылся мелкой испариной. — Какой ужас! Принудить к участию в таком безобразии! Да меня вместе с вами завтра же рассчитают.

— Не отвлекайтесь, не теряйте градуса, — обрывал его Иноземцев. — Нам нужна и подкожная фасция.

Операция была завершена только к утру. Иван Несторович отполз от стола, предоставив бинтовать пациента Тане.

— Пойду посплю. — Снял халат. — Зови, как очнется.

Отправился в лабораторию, плюхнулся за стол, голова упала на руки.

Не прошло и четверти часа, дверь отворилась, кто-то скользнул на середину комнаты. Иноземцев так сильно устал и был столь во власти сна, что и слышал, как вошли, но поднять головы не смог, та точно мраморной сделалась, как при катаплексии.

— Прости меня, — донеслось знакомое. — Прости, я не хотела.

Ах, да это ж вновь во сне Ульянушка явилась. И перестал предпринимать попытки вырваться из власти царства морфея. Давно привык к этой странной голосовой галлюцинации, являющейся к нему всякий раз, как смыкались глаза. И сюда, в больницу, явилась, неугомонная. Говорит что-то, говорит, слов не разобрать, рукой не коснуться. Остается только смириться и не слушать.

А потом громко хлопнула дверь. Иноземцев, вздрогнув, вскочил со стула — всего лишь ворвался сквозняк в открытую форточку. Стало светло, часы показывали полдень, в коридоре привычно шумели.

Потерев глаза, вздохнув, поплелся проведать укушенного.

От хлороформа больной отошел, но тотчас же, обессиленный обильной кровопотерей, провалился в небытие, давал отчет Лукьянов. Благо показатели были не столь плохи, и ординатор обрел надежду, что руку свою обезобразил, быть может, не зря.

— К нему посетительница являлась, — шепнула тихо Татьяна.

— Кто? — встрепенулся Иноземцев.

— Не знаю, — пожала плечами сестра милосердия. — Дама в сером платье и шляпке с перьями.

— Что сказала? Кто она ему?

— Ничего не сказала. Я зашла в палату, гляжу: над нашим укушенным дама склонилась. Я смешалась, отвернулась к одному из пациентов. Пока возилась, одеяло поправляла, та ушла.

— Это она, — Иноземцев сжал спинку кровати; его покачнуло.

— Кто «она»?

— Лица не видела? Молода, стара?

Девушка опять лишь плечами пожала.

— В справочной конторе всех посетителей записывают поименно, — прошептал невпопад Иноземцев. И ни слова более не добавив, бросился к двери. Тане и Лукьянову осталось лишь в недоумении переглянуться.

Но в конторе, где и без Иноземцева было полно народу: посетители галдели, спрашивали, толкались, дежурные доктора сбивались с ног, — о ночной гостье никто ничего не слышал.

— Да и кому было бы это надобно, — огрызнулся делопроизводитель. — Бродяга, с перепоя будучи, заглянул, верно, на чужой двор, его и покусали собаки! Зверь! Прямо уж зверь, — ворчал он. — Ага, гиена или тигр из зоосада нарочно удрал по его душу.

Иноземцев поплелся обратно во флигель. А в отделение уже явился главный хирург. Как увидел грозную, деловито вышагивающую навстречу фигуру Троянова, Иноземцев понял: не миновать урагана. Нет, не урагана — лавины негодования. Сжался, голову опустил.

— Сегодня можете быть свободны, — со снисходительной холодностью проронил заведующий. — Жду вас к завтрашнему утру.

И прошагал дальше.

Иноземцев как остановился, глядя ему вслед, так и простоял бы вечность, если б сиделка, проходящая мимо, не дернула за рукав.

— Чего это вы, Иван Несторович, опять-с замечтались?

Иноземцев перевел на нее уставший невидящий взгляд.

— Эх, Марья Андревна. — Устало потер переносицу под очками. — Пойти, что ли, вновь в охранку, заявить обо всем?

— Зачем это в охранку? — перекрестилась сиделка.

Иван Несторович лишь махнул рукой.

Глава X. Бюловский зверь

Наутро, глотнув холодного чая и тотчас поморщившись, Иван Несторович отправился в кухню за водой и… сахаром. Мята, отвратительно напоминающая хинин, облепила язык и небо, нужно было срочно нейтрализовать катастрофу во рту. Что ж за питье варит фрау Шуберт?

В кухне хозяйки не оказалось — обычно в это время она ходила за молоком. Вари тоже не было. А постояльцы спали в такой ранний час. Кашляя и чертыхаясь, Иноземцев решил самолично исследовать содержимое полок. Он вскрывал баночки, расшнуровывал узелки с засушенными шелестящими листьями и кореньями, пробовал все подряд на язык, но странной мяты, которую уже дважды хозяйка добавляла в чай, не нашел. Не то чтобы Иноземцев был неженкой и ему не нравился этот горький привкус. Не потому.

Иноземцев сел, призадумался.

Вкус этот будто знаком, даже не вкус, а запах. И то ли от воспоминания сего туманного, то ли воистину мята работала умиротворяюще-бодряще, но действие ее было уж слишком стремительным. Точно живой воды глотнул. Прошло сонное оцепенение, забурлила кровь, застучало сердце. Надо непременно спросить госпожу Шуберт, что за чудеса она творит с травами и не обманули ли бедную старушку в аптеке, подсунув нечто вроде листьев коки или индийского гашиша.

Хлопнула дверь, вернулась Варя. Охая-ахая, свалила бревнышки у печи. Через минуту вновь хлопок, и поплыл в окне знакомый картуз. А-а, сосед, стало быть.

— Опаздывает, — пояснила Варя, распрямилась и стала стряхивать щепки с фартука. — Проспал, видно. Его помощником аптекаря обещали взять, в вашу Обуховскую больницу.

— Да ну! — удивился Иноземцев, вспомнив скверный характер сослуживца. — Тяжко придется студенту.

А студент сей был каким-то суетливым, неуловимым, вечно спешил куда-то, опаздывал. Иноземцев глянул на часы, тоже засобирался.

Вот уж мята так мята — не шел, а летел Иван Несторович по Введенке, мимо Царскосельского вокзала и Александровского моста. Но и не по себе было ординатору, потому как мысль о странности чая не давала покоя. Может, сделать анализ? Капнуть азотной кислоты и поглядеть, не покраснеет ли, как с опиатами происходит.

— Завтра этот травяной мате возьму на опыты!

Но тут же нахмурился, озлившись. Все, решил Иноземцев, так жить нет сил — всюду мерещатся какие-то странности, даже в чае, прости господи, который всего-то настоялся за ночь до препротивной горечи и бодрит оттого.

Иноземцев ступил в приемный покой, а сердце сжалось от новой тревоги — с заведующим он так ведь не объяснился. Трансплантацию без разрешения главного хирурга и родственников могут расценить как медицинское преступление.

Торопливо Иноземцев нырнул в халат. Таня возилась с завязками. Вполуха Иван Несторович слушал ее сбивчивый рассказ. Прооперированный приходил в себя, говорил о какой-то собаке, о светящихся тенях над головой — никто ничего не понял. А потом начал задыхаться, хватался за сердце. Лукьянову пришлось вколоть камфару.

А не терзает ли, часом, Иван Несторович себе нервы напрасно? Ну ведь обычная собака, обычная жертва ее нападения.

— Иван Несторович, я все же вас предупрежу насчет Алексей Алексеича… — было начала девушка, но Иноземцев нахлобучил шапочку и устремился к двери.

До самого полудня он шнырял из палаты в палату, на пару с Лукьяновым осуществляя обход. Фельдшеру, как и давеча Татьяне, оставалось только дивиться таковой неуемной энергии доктора. Притихнув, он искоса за ним наблюдал, Иноземцев в конце концов заметил и машинально спросил: чего это вы, Сергей Осипович, как-то странно на меня смотрите? Но тот лишь покачал головой.

Наработавшись, притомившись, Иноземцев перестал бояться встречи с Трояновым. Столько пациентов осмотрел! С десяток выписал, провел одну операцию по удалению верхней доли легкого у чахоточного. Как такого доктора ругать-отчитывать? Иноземцев, никогда не брезговавший часами практики, обзавелся козырем прежде, чем Троянов потребовал бы отчет о вчерашней выходке.

Час настал. Героя вызвали в докторскую.

— Ну что, Иван Несторович, — поднялся Алексей Алексеевич из-за стола, — я поглядел на вашего больного-с. Должен признать, не придраться — аккуратно сработали.

Иноземцев подавил улыбку.

— Благодарю.

— Болит? — Троянов бросил колючий взгляд на перебинтованную руку ординатора.

Иноземцев вдруг с удивлением посмотрел на выглядывающие из-под рукава халата бинты.

— Нет… нет, я как будто и позабыл о ней вовсе.

Алексей Алексеевич покачал головой и вздохнул.

— Ясное дело. Значит, так, дорогой мой, Иван Несторович, вы, смотрю, усердничаете — в штатные доктора метите. Это похвально-с. Но имейте в виду, не место в нашем отделении тем, кто одновременно метит на этаж ниже.

— На этаж ниже? — переспросил Иноземцев, не сразу сообразив, что Троянов тонко намекал на беспокойное XIII отделение.

— Я не потерплю безрассудства в больнице. С одной стороны, вы будто подвиг совершили. И всего бы ничего, если бы не ваши пристрастия к алкалоидам, так вами называемым.

— Я больше не занимаюсь алкалоидами, — возразил Иноземцев. — Вам докладывали, наверное, чем все это закончилось.

— Вот именно, Иван Несторович, вот именно. Посему предупреждаю-с. А то сегодня себя зарезали, завтра вам покажется кожа наших сестер милосердия или фельдшера Лукьянова, которого вы до полусмерти напугали, более пригодной для трансплантаций. Врач должен владеть ясным рассудком.

Приблизившись, Троянов заглянул в глаза ординатора.

— Вы меня хорошо поняли? Завтра же не явитесь в больницу в должном виде, лучше не приходите вовсе.

И с невообразимой суровостью развернулся к Иноземцеву спиной, демонстративно принявшись заниматься своими делами: опустился на стул, зашелестел справками и рецептами. Иван Несторович постоял с минуту ошарашенный, хотел спросить, что с его видом не так, но не смог вымолвить и слова, развернулся и тихо вышел в коридор. Из-за двери операционной выглянула Таня. Поди, слышала все, раз здесь крутится.

— Я предупредить хотела, а вы слушать не стали, — с укоризной шепнула девушка.

— Ну предупреждай, — вздохнул ординатор. — Потому как я ничегошеньки не понял.

— Тут по отделению слух ходит… — Таня повисла на его локте. — Вы к уколам своим вернулись, да? Лукьянов сегодня говорил, что у вас глаза красные и зрачки узкие, как у морфиниста.

— Ложь несусветная, — сморщился Иноземцев. — Глаза у меня от недосыпания красные — бессонница. Кто-то из зависти слух пустил, а Троянов поверил, потому что… потому что он меня не переносит. Не нравлюсь я ему и все. Эх, вот Лаврентий Михайлович хоть и ворчал, но гнать не гнал, даже жалел, когда мне в Бюловку пришлось уехать.

— А расскажите про Бюловку, Иван Несторович, — попросила девушка. — Ну пожалуйста! Вы такой оттуда вернулись… совсем другой, хмурый, сердитый всегда, потерянный. Раньше тоже потерянным ходили, но сейчас грустите. А правда, что эта деревня проклята и что там жил русский Синяя Борода? И что его африканские духи прокляли, превратив в оборотня?

Иноземцев поморщился, отвел глаза. К горлу опять ком подступил.

— Идемте, Иван Несторович, в буфетную, за чаем я вас разговорю.

Безвольно ординатор поплелся в буфетную. Таня засыпала вопросами, он неохотно отвечал. В конце концов, осознав, что опять поддался власти вредных размышлений, попытался перенести внимание на еду. Аппетита не было. Скучающе Иноземцев стал разглядывать заплесневелую корочку булки, приблизил ее к самому кончику носа, даже снял очки, превратив один из окуляров в подобие лупы.

— Хм, любопытно, однако. — Встал бесцеремонно из-за стола и вышел, оставив девушку в недоуменном одиночестве.

Таня было потянулась рукой, но лишь вздохнула, а потом и вовсе поникла.

— Ну что, опять сбежал твой чудной доктор? — хохотнула буфетчица, выглянув из-за горы посуды и большого замызганного больничного самовара.

Иван Несторович вернулся домой поздно, уставший и несчастный, с одним-единственным желанием — спать. Прошел мимо кухни, поклоном ответил на радостные приветствия Розины Александровны, поднялся на второй этаж, вставил ключ в замочную скважину, открыл дверь.

И обмер.

Первое, что заметил, — зев окна и освещенную уличным фонарем меблировку, показавшуюся какой-то не такой. Вроде и ничего особенного, все как всегда — кровать на месте, бюро на месте, вещи аккуратно Варей разложены, табурет, прикроватный столик, одежда на вешалке у шкафа. Но в самом центре, нахохлив пятнистую шерсть и нагловато ощерив пасть, стояло оно — зверюга из снов и галлюцинаций, гиена африканская, которую водила на поводке Ульянушка.

Иноземцев отпрянул назад, судорожно стал закрывать дверь. Руки дрожали, не слушались. Плюнул — оставил ключ в замочной скважине и бросился по ступеням вниз. Влетел в кухню, замер под изумленными взорами постояльцев, собравшихся к ужину.

— Что стряслось, Иван Несторович? Кого увидели али позабыли что в больнице? — Варя застыла с супницей в руках.

Иноземцев не ответил, переведя взгляд с лиц соседей на высокий поставец — рядом висели разнокалиберные ножи. Он взял самый увесистый и по-прежнему молча дернулся обратно, к двери своей комнаты. С силой распахнул ее, ворвался ветром — надо не дать опомниться зверю, ударить прямо по холке. Но зверя не было.

Иноземцев покрутился на месте, заглянул под бюро, под кровать — никого. Поглядел в окно — за перекрестием рамы темнота и желтым шаром повис фонарь.

Что это было? Галлюцинация?

Скрежетнув зубами, Иноземцев вернулся в кухню. Думал отчитать хозяйку, попенять на халатность — что за шуточки: в его комнате зверь, гиена. Но переступил порог кухни и прикусил язык, глядючи на недоуменные лица Розины Александровны, ее служанки и соседей. Ну как он скажет сейчас им про гиену?

Повесил нож обратно, сконфуженно извинился и вышел.

«Бездействовать, закрыть глаза, молчать, позабыть, не обращать внимания, уверив самого себя — это же показалось? — бормотал он, а ноги несли обратно в больницу. — Показалось! Но ведь так нельзя! Не показалось, ибо зверь существует. Он есть. Я видел его только что собственными глазами. Допрошу укушенного, а потом — прямо в околоток, а лучше сразу в охранку, к самому… этому, Секеринскому, начальнику, и все расскажу. И не жалко мне будет Ульянушку нисколько».

Решительным шагом Иноземцев вошел в приемный покой, проскочил мимо дежурного ординатора, задремавшего на деревянном диване, и устремился в отделение.

— Будьте любезны палатный журнал, — выпалил он в спину Лукьянова, низко склонившего голову над ворохом бумажек: рецепты, отчеты, ведомости покрывали письменный стол весь целиком так, что даже лампу пришлось отставить на подоконник к горшку с примулой.

Фельдшер подскочил на стуле, тотчас схватившись за сердце.

— Что вы! что вы, Иван Несторович, вы же вроде домой ушли… часа с два как назад.

— Бессонница-с, — процедил сквозь зубы Иноземцев, склонился к лицу фельдшера и добавил: — Измучила совсем, окаянная. Видели, какие глаза? Как у морфиниста.

Сконфуженный какой-то неистовой напористостью горе-ординатора, Лукьянов принялся искать на столе палатный журнал и, откопав его из-под груды бумаг, подал Иноземцеву.

— Вот, батенька, извольте-с, — промямлил он.

Тот едва не вырвал журнал из рук фельдшера, гипнотизируя взглядом василиска. У-у, знает, змий, за что на него зол втуне оклеветанный Иван Несторович Иноземцев, знает и, поди, корит себя за язык длинный и необузданный. Всем вам тут лишь бы сболтнуть чего.

Бедный подлекарь съежился, скоробился над бумажками и нервно заскрипел пером.

Переведя взгляд с фельдшера к журналу, ординатор быстро отыскал пресловутого укушенного по длинному анамнезу, состоявшему в основном из кропотливо описанного процесса «операции по трансплантации лоскута кожи с предплечья И. Н. Иноземцева на поверхность левой подвздошной области Ф. З. Безбородкова». И с таким старанием было сие произведено! Иван Несторович ощутил укол совести — зря позволил грубость по отношению к трепетному трудяге. Не поленился Лукьянов подобрать восторженных эпитетов, живописуя подвиг сверхштатного ординатора (с жалованьем, между прочим, вдвое меньше фельдшерского). Прямо сентиментальный роман получился, а не история болезни. Верно, предчувствовал ярость заведующего, оттого и постарался заранее, дабы меньше вопросов после возникло — ситуация, мол, критическая, спасать надо было человека. Зато с больным все было замечательно: шел на поправку, пищу принимал и даже пробовал самостоятельно передвигаться.

— Исправьте, Сергей Осипович, — вернул он журнал фельдшеру, — не сочтите за труд: не на левой подвздошной области, а на правой.

«Ф. З. Безбородков, — мысленно произнес Иноземцев, шагая в третью палату и вертя в руках пузырек с нашатырем, — Ф. З., ты-то мне сейчас и расскажешь все».

Тихо приоткрыв дверь, ординатор обвел палату взглядом. Та тонула в ночной тишине и полумраке, у окна за небольшим столиком, в ореоле керосинового света полулежала, уронив голову на руки, одна из сиделок. Спит, поди. Иноземцев прокрался, глянул за плечо: спит, вон как смешно посапывает. Укушенный лежал на четвертой кровати слева — мирно почивал, укутанный под самый подбородок одеялом, и тоже сопел. Здоровый сон — это хорошо. Иноземцев, придвинул табурет, сел подле и поднес к носу пациента нашатырь. Ф. З. Безбородков застонал.

— Что, что такое? — тот вынул из-под одеяла руку и махнул, словно отгоняя назойливую муху. Только сейчас доктор разглядел лицо своего пациента, а то как-то недосуг было, все с эвентрированным кишечником общался, а в глаза и не взглянул по-человечески ни разу. Ну разве что когда зрачки проверял после хлороформа. Бородат, взъерошен, нос картошкой, глазенки-бусинки, лет пятидесяти пяти, выражение лица кротовье. Иноземцев засомневался, стоит ли от такого подмоги ждать.

Больной очнулся, побурчал и — дальше храпеть. Пришлось повторить с нашатырем.

— Безбородков, — затормошил его легонько за плечо ординатор, — больной, очнитесь.

— Что, да, что такое… — зачмокал тот. — Кто здесь?

Иноземцев как был в пальто, так и остался, потому без привычного белого халата и смешной квадратной шапочки пациент его не узнал. Но когда вгляделся, тотчас обрадовался и начал вставать.

— Тише, тише, — зашипел Иноземцев, озираясь на сиделку, — не вставайте.

— Ай, доктор… доктор, это вы? Я и не признал, простите господа ради! Я вам так благодарен! Жизнь спасли! Дай бог вам… — забасил больной, упорно пытаясь подняться.

— Я вас умоляю — шепотом, шепотом, — Иван Несторович не сильно надавил на плечи, возвращая того на подушку. — Благодарить не надо, это моя работа… А нет, напротив, господин Безбородков, вы окажете мне услугу, если постараетесь ответить на несколько вопросов.

— Ой, доктор, ну разумеется! Все, что угодно, спрашивайте, все отвечу! Все как есть, на духу…

— Расскажите о том вечере, когда вас собаки покусали.

Больной изменился в лице — сделался вдруг белым-белым. Иноземцев даже испугался, мало чего — сейчас откажется вспоминать пережитые часы ужаса. Как бы опять с сердцем плохо не стало.

— Это были не собаки, — губы едва шевельнулись. — Но мне никто не верит. Говорят, я рассудком повредился.

— А кто, кто был? — Иноземцев сжал от нетерпения кулаки.

— Зверь лохматый, страшный, аки бес из преисподней, он кружил вокруг меня и гоготал.

— И? Что дальше? Давайте, знаете что-с, больной Безбородков, начните с самого начала. Успокойтесь, отдышитесь и… Ну?

— Я, знаете ли, доктор, скорняк, свою мастерскую на Невском имею, шкурами, мехами занимаюсь, дом номер 112. Явилась ко мне как-то дама, хорошенькая такая, молоденькая блондиночка с большими глазками. Стала спрашивать собачьи шкурки. Надо, говорит, пошить шубку питомцу. Грядут холода, выгуливать будет не в чем. У всех свои причуды. Шубку для питомца так шубку для питомца, почему именно собачью, я противиться-спрашивать не стал.

— Та-ак, — протянул Иноземцев, радостно потирая руки.

— Выбрала она, значит, шкурки, цельные, дорогие, дала карточку с адресом, чтобы я зашел под вечер и снял мерки с питомца.

— Вы ее сохранили? Адрес? Какой адрес?

— Карточка была со мной, но ведь потом что случилось… Потерял ее, конечно… Но помню, куда шел… Митавский переулок, дом 6.

— Митавский, 6? Хорошо, замечательно. Рассказывайте, рассказывайте.

— Ну, значит… Было как, отправился я, значит, к клиентке к назначенному часу, пешком отправился, думал, дай прогуляюсь — путь не долог и версты нет. Вечерний моцион, так сказать. Иду я, значит, в думы погруженный. Вдруг слышу за спиной сопение, точно пес отдышаться не может после бега. Оборачиваюсь — животное, над ним призрачное белое пятно аки призрак. И оба на меня. Летят. Я остановился, замер, от страха онемел, но когда зверь и привидение, его сопровождавшее, приблизилися вплотную, аж лапами коснулось оно… не знаю, что на меня нашло, стал клюкой обороняться. Бежать уже не мог, суставы, знаете, старость, да и устал. Зверь скулил страшно, ныл, то в сторону кинется, то на меня — спина круглая, морда щетинистая, ухмыляется. Я таких зверьев раньше не видывал. Но не собака. Скорее леопард уж, только скособоченный. Изловчился он и на меня набросился, искусал, подлый. И драл бы до тех пор, пока вдруг не явился молодой человек и храбро не отогнал страшилище. Я и разглядеть не успел, как это у него вышло, — сознание потерял. Очнулся уже в дрожках, извозчик пытался что-то мне говорить, а в уши точно кто ваты натыкал. Говорили мне потом, храбрец не только зверя прогнал, но и до коляски помог дойти, денег дал на дорогу и велел в Обуховскую больницу везти. Только я того и не припомню, видно, обморок глубокий случился. В общем, как выпишете, сразу в околоток пойду. Это, верно, из зоосада зверь сбежал, и неизвестно, сколько он народу перекалечит. А может, вы, доктор, сами сходите? А то ведь ждать в таком деле нельзя — опасно. Если надо, я свою историю не один раз расскажу, вы только околоточного приведите.

— Да-а — протянул Иноземцев, — так и поступим. Я сам этим займусь. Вы пока никому ничего… вот этого всего не рассказывайте. Силы берегите. Особенно здесь — молчок. Я сам… сам все сделаю.

И встал, заботливо поправив одеяло.

— Даже, знаете, как поступим, о моем визите тоже ничего не говорите. Вас как звать, Безбородков?

— Федот Захарыч звать.

— Итак, Федот Захарович, с этой минуты о звере никому. Я, как что узнаю, сразу вам поведаю.

Глава XI. Митавский переулок, 6

Ох и тяжело было Иноземцеву дожить до следующего утра!

Всю ночь глаз не сомкнул, остался в больнице. Сидел в операционной, фантазировал — вот увидит Ульянушку да какие слова ей скажет, да эдак посмотрит. Ни плесень его развлечь не могла, ни микроскоп. По коридорам уже и сиделки принялись топать, полы мести, завтрак разносить. Пора к службе. Но овладело Иноземцевым страшное бессилие. Не менее восьми часов ждать… Тягостно-то как — обходить больных, выслушивать их жалобы, воркование Тани, занудное бурчание Лукьянова и штатных ординаторов. Мозг совершенно не хотел работать, стал как старые, незаведенные часы, а вместе с ним уши не слушали, глаза не видели, руки не подчинялись. Иноземцев ронял инструменты, неловко дергал больных, раз даже, запутавшись в бинтах, едва не рухнул посреди палаты. Бледный, почти зеленый, он едва держался на ногах.

Как морфинист без подкожных впрыскиваний.

Вчера летал по отделению аки стриж, сегодня едва передвигается. Налицо весь калейдоскоп страданий морфиномана. И Татьяна вот жалостливо заглядывает в глаза, Лукьянов печальным манером повздыхивает, жалеет. Иноземцев обреченно махнул рукой, ничего никому объяснять не стал. А как объяснишь такое? В воспаленной голове горела одна мысль: «Митавский переулок, 6».

Сегодня опять полдня флигель ходил ходуном от топота студентов, Троянов проводил операцию на венах конечностей. А Иван Несторович в операционную и нос казать боялся. Схоронился в лаборатории. Гипнотизировал залитое сплошной стеной дождя оконное стекло, считал минуты, в страхе прислушиваясь, не раздадутся ли в коридоре шаги заведующего, не ищет ли Троянов кругом виноватого Иноземцева. Каждые четверть часа доставал Dent London, опускал сухие воспаленные глаза к циферблату — когда уж можно будет добраться до проклятого места, где, дай бог, обитала Ульяна Владимировна?

Но ничего, ничего, скоро Алексей Алексеевич раздаст последние указания, оденется и покинет отделение.

Руки ординатора задрожали, он встрепенулся, вскочил, когда Таня вошла.

— Все, ушел, — тихо шепнула она. — Можете идти. Отоспитесь уж, Иван Несторович. Как же так? На вас весь день лица нет.

Не попрощавшись, на ходу вдевая руки в пальто, Иноземцев вылетел в коридор, скользнул вниз по лестнице и — на воздух. Дождь лил стеной и мгновенно сухой нитки на теле не оставил. Пока не взял извозчика (а пришлось, дабы свободного найти, под дождем до Александровского моста добежать), совсем вымок. Мокрые волосы прилипли ко лбу, суконное пальто из серого стало черным, очки вспотели так, что, сколько их Иноземцев ни тер, все испариной покрывались. Тут и рука вдруг заныла под мокрой повязкой.

«Митавский, 6… Митавский, 6», — отстукивая дробь зубами, шептал он.

Поминутно выглядывая наружу, ординатор подставлял лицо дождю — торопил возницу. Четверть часа казалась вечностью. Но вот и Саперный переулок за углом, вот и черная расщелина узкого заветного Митавского.

Иноземцев велел извозчику дожидаться, слез с дрожек и нырнул меж двухэтажными домишками. Первый был ветхим, с побитыми нежилыми окнами, на участке второго дома как будто велась стройка — застыли леса, кое-где на стенах лег слой штукатурки, — третий, четвертый и пятый тоже казались нежилыми, шестой, слава господу, красовался чудесным мезонином. Небольшой аккуратный домик с полукруглыми оконцами, мягко светившимися жизнью, — конечно же Ульянушка здесь и остановилась. Иноземцев вбежал на крыльцо и позвонил в медный колокольчик.

Дверь открыла пожилая сухая экономка, окинула промокшего ординатора надменным непонимающим взглядом.

— Что вам угодно-с?

— Не здесь ли проживают Ульяна Владимировна Бюлов?

— Вы ошиблись.

— Быть может, тогда вам знакома фамилия Тимофеева?

— Нет. К вашему сведению, это дом титулярного советника Якова Яковлевича Кононова. Никаких Бюловых и Тимофеевых здесь никогда не было.

И хлопнула дверью перед самым носом ординатора. Тот замер в изумленном недоумении, не чувствуя ни рук, ни ног. Даже дрожать перестал. Как это — «нет»?

— Господин хороший, — извозчик вывел Иноземцева из оцепенения, окрикнув того с козел. — Едемте, что ли? Дождь-то усиливается.

Иноземцев спустился с крыльца, сунул руку в карман, сгреб пригоршню монет — протянул молча.

Не поверив, что Ульянушки в доме № 6 не оказалось, он поднялся вновь и позвонил в колокольчик. И опять недовольно нахмуренная экономка монотонным голосом сообщила прежнее: «Нет здесь никаких Бюловых».

Стало быть, Безбородков ошибся. Стало быть, не нумер шесть значился на карточке, а может… девять?

С болезненным энтузиазмом Иван Несторович отправился искать № 9. Но этого нумера не существовало, после седьмого шел сразу десятый. На его участке тоже застыли леса.

Иноземцев обошел Митавский переулок кругом, вышел к Саперному, добрался до Знаменской, потом опять нырнул в Митавский, впиваясь взглядом в каждое из строений. Во всем переулке жилым оказался лишь дом титулярного советника Кононова. Вернувшись к его крыльцу, Иван Несторович замер — не мелькнет ли за кружевными занавесками белокурая головка Ульянушки, ведь чуяло сердце — здесь она, рядом, здесь. Но за кружевом гардин несколько раз показывалась только голова недовольной экономки, небось, все ждала, когда странный посетитель изволит удалиться.

Иноземцев поплелся обратно.

Как так? Как же? И тут как обухом — обманула скорняка негодница.

Как раз — обманула! Шкурки ей зачем понадобились собачьи, да еще целые? А чтоб гиену свою прикрыть шкурками этими, чтоб на улице никто не признал в питомце страшного африканского хищника, незаметной хотела казаться. Заманила скорняка на нежилую улицу и спустила зверя. Привидение тоже смастерила, как в усадьбе Лиловую Тень. Знаем, мы знаем вас, Ульяна Владимировна. Ха-ха! А потом еще и извозчику велела в Обуховскую больницу везти. Ведала, поди, прекрасно, что непременно в хирургическое того свезут, знала, что больной о звере кричать примется. Напугать хотела? Да не выйдет! Не получится напугать. Никуда не денешься со своим зверем, петербуржцы быстро о пятнистом чуде-юде прознают. Прознают и приставам заявят. Тогда уж тебе, Элен Бюлов, не отвертеться, слышишь? Слышишь, негодная девчонка! В цирк она задумала поиграть!

Широко вышагивая, не замечая, как дождь стекает по лицу, по шее за шиворот, доктор несся по улицам. Несся, не разбирая дороги, не глядя по сторонам, налетая на прохожих и чуть не попав раз под экипаж на набережной Обводного канала. Извозчик налетел на него с криками. Иноземцев, лишь покрепче укутавшись в пальто, окатил того мрачным взглядом и перешел мост.

Измотанный, промокший, вернулся в пансион фрау Шуберт. Розина Александровна и Варя, охая и причитая, принялись стягивать с плеч пальто.

— Фы фсе зеготня софсем с ума позкотить, — ворчала хозяйка.

— Сначала Аркадий Борисович изволил прийти промокшим, — подхватила Варя.

— Тфе минут назат фозфрашатся зтутент. Теперь фы, Ифан Незторофич. Кте фаш зонт или зилинтр?

— Не было у меня цилиндра, — отмахнулся Иноземцев.

— Ифан Незторофич, Ифан Незторофич. Итите-с, переотеньтесь. Фаря карячий пунш принезет — зогретьзя.

Поднялся. Пальцы замерли над дверной ручкой. В собственную комнату страшно войти. А вдруг опять гиена поджидает? Теперь-то он не растеряется, схватит окаянную и по темени кулаком. А полиция пусть разбираться изволит: из зоосада зверь сбежал или не из зоосада.

Но гиены не оказалось. Даже досадно как-то… Все-таки в зоологический сад заглянуть не мешало, спросить — не потеряли ли, часом, они зверушку.

Скинул насквозь промокшую одежду в угол, разбинтовал занывшее предплечье. Вздохнул — мышечные волокна длинными прядками проглядывали в прямоугольное отверстие, безобразное и невесть когда обещавшее зажить. Опять вздохнул и сел ожидать горячего пунша.

А выпил, рухнул на подушку, одеялом отгородившись от мира — неприятного, сырого, болезненного. Хоть бы уснуть навеки…

— Погодите спасть, Иван Несторович, я вам сейчас ужину принесу.

— Не утруждайтесь, Варенька, — буркнул тот из-под стеганого укрытия, — не буду.

— Ну как так! Розина Александровна заругает. Скажет: «Не паряток!», — передразнила девушка хозяйку.

— Спать, Варенька, спать хочу, нет сил. Устал. Сплю раз через сутки. В себя не приду, завтра опять на меня вся больница как на полоумного смотреть будет.

Варя постояла минуту, слышит: из-за одеяла храп доносится — взаправду уснул, что ли? Сгребла в охапку мокрую одежду, приглушила лампу и вышла.

Пунш сморил Ивана Несторовича тотчас же, вроде что-то говорить — говорил: что — не помнил, кому — не помнил. И где он — тоже как будто неясно. То ли спит, то ли в темноту вглядывается. Сквозь сон Иноземцев услышал знакомый шепот, близкое дыхание. Одеяло в стороне, сам на спине как звезда, руки-ноги раскинул, левое предплечье холодком обдает. С силой приоткрыл веки — Ульянушка на краю его постели старательно бинтует. Светлая головка склонена над раной.

— Эх, Иван Несторович, — улыбнулась таинственная девушка-видение. — Что же вы с рукой сделали? Что же себя не бережете? Я вам тут мазь волшебную принесла. Вот намажу — вмиг все заживет.

Иноземцев глядел на нее, хлопал глазами и сказать в ответ ничего не мог. Вроде сидит рядом, живая, держит за руку. Кожей Иноземцев всецело ощущает горячие прикосновения, в комнате — аромат знакомого до болезненного томления цеструм элеганс. Но из-за сонного оцепенения и пальцем пошевелить не выходило.

— Вот и готово, — погладила повязку, полюбовалась на собственное творение. — Вы спите, спите, не буду мешать.

Поднялась и повернулась к окну, за ней хвостиком последовала гиена. У шкафа Ульяна обернула лицо, поглядела с минуту, поулыбалась и исчезла.

Глава XII. Капли доктора Белякова

Утром Иноземцев проснулся поздно. День был, видно, как и вчера, серым, дождь порывами ветра врывался в оконную раму. Невозможно определить который час. Хронометр показывал три часа пополудни.

— Все! — пришел в ужас ординатор. — Можно в больницу и не ходить. Троянов, скорее всего, велит меня рассчитать.

Взгляд упал на руку. Предплечье алело по-прежнему безобразной раной. Все вроде как и должно быть — вчера бинты мокрые снял, не обработав рану, так спать и завалился.

Но ведь ночью являлась Ульянушка!

Она руку бинтовала, Иноземцев хорошо помнил. И гиена у оборок юбки вилась. Как же, проклятущая, она сюда попала? Как вошла? Что же это ночью доктор никак не сообразит изловить негодницу?

Иноземцев еще раз посмотрел на руку.

Тут его осенило. Неприятно осенило, он даже присел. Нет повязки — не было и Ульянушки.

«Выдумал я ее», — пронеслось в голове.

Будучи врачом, он прекрасно знал, каким манером люди с ума сходят, получая мозговую горячку, как тонка грань меж реальностью и выдумкой, перейдя ее, можно и не заметить. Глядь, и ты уже в отделении призрения умалишенных, смотришь на больничный двор сквозь зарешеченное оконце.

Сердце Иноземцева ответило бешеной барабанной дробью. И до того вдруг себя жалко стало, хоть реви. Захотелось отравиться. Прийти в больницу, выписать аконитину и проглотить его граммов пять сразу, а лучше десять.

С сим мрачным порывом души и приполз ординатор в отделение. Молча надел халат и, не спросив, делал ли кто вместо него визитации, не глянув в палатный журнал, подошел к Лукьянову, уже успевшему засесть за бумажки, взял со стола пустой рецептурный бланк и выписал означенного лекарства.

— Для чего вам, Иван Несторович, батенька, аконитин? — поинтересовался фельдшер. Явно не для кого-то из больных просил столь странный рецепт ординатор.

— Я перед вами еще не отчитывался! Надо, значит надо.

И вышел из докторской.

Троянова не было, Иноземцев метался меж операционной и лабораторной комнатой без дела. И тут гостем вдруг явился на второй этаж не кто иной, как заведующий первого этажа, а точнее беспокойного отделения — Беляков Степан Александрович собственной персоной. Иван Несторович обмер. По его душу пришел. Ах, Лукьянов сдал.

— Мои приветствия, господин Иноземцев! — Молодой психиатр был тоже себе не с чересчур прозрачной репутацией: социалист, водился с революционерами, участник «Народной воли». Читал Иван Несторович его последний труд «О самоубийствах и несчастных случаях в психиатрических заведениях» и остался весьма удивленным глубокими для возраста столь молодого исследованиями. Словом, тип опасный. Иноземцева пугало беспокойное отделение отнюдь не напрасно. Такие заковыристые методы предлагал Беляков для подавления буйных больных — кровь в жилах стыла.

— Рад, — коротко ответствовал Иван Несторович и шмыгнул в лабораторию, изобразив крайнюю занятость. Но от Степана Александровича просто так не отделаться, тот последовал за ординатором. Больше того — прикрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, отгородив путь к отступлению.

— Вижу я, не слишком-с приятен вам, Иван Несторович, — сразу в лоб начал психиатр, наблюдая, как Иноземцев неуклюже прильнул к микроскопу. Иван Несторович оторвал лицо от окуляра и заставил себя улыбнуться. Улыбнулся натянуто и ничего не сказал, дескать, сами догадывайтесь, что я под своей улыбкой в виду имею.

— Давайте вот что сделаем, дорогой мой Иван Несторович, поговорим с глазу на глаз, как доктор с доктором, без всяческих там экивоков и уловок. Вы человек высокого ума и образованности, мне своими примитивными психиатрическими комбинациями вас не пронять.

Иноземцев довольно кивнул.

— Сразу признаюсь, пришел не по своей воле, — продолжил Беляков. — Сам бы ни за что не стал беспокоить. У кого не бывает невзгод? Меня попросил поговорить с вами ваш заведующий, этот теперешний доктор Троянов. Говорит, мол, в больнице недавно, со служащими контакта наладить не успел, а тут вы — случай довольно странный. Ну, ясное дело, ведь глубокоуважаемый Алексей Алексеевич вас не знает, натура ваша, к науке тяготеющая, для него — темный лес. Думает, чудачок какой. Вы ведь с алкалоидами работали, да?

— Ну работал-с?

— Ходят слухи, вы открыли некое чудо-средство, которое, мол, дарует невиданные силы.

— Врут-с.

— А народ говорит, мол, открыли, и что полиция вам запретила дальнейшие эксперименты.

Иноземцев стиснул зубы, взглядом вперившись в серо-зеленые споры пенициллиума. «Вот оно как! Полиция, стало быть, запретила. Ну коли полиция запретила, как тут не горевать, как об аконитине не думать? Ладная причина. Так в предсмертной записке и напишу — дескать, не дали шанса проводить дальнейшие изыскания».

— Ежели и так, что с того? — буркнул он.

— Иван Несторович, миленький, — Беляков приблизился и взял ординатора под локоть, оттянул от стола и как-то невзначай схватился за пальцы, а потом приблизил лицо так близко к лицу Иноземцева, что тому не по себе стало; ординатор отпрянул. — Негоже себя так изводить! Не спите, толком не едите, ходите как сомнамбул, грубите всем подряд, на работу вовремя не являетесь или, напротив, приходите среди ночи, будите больных, допрашиваете о чем-то, вон руку себе искромсали. С одной стороны, герой, а с другой… Извольте взглянуть на это с другой стороны! Я, разумеется, все понимаю, эксперименты ваши привели к пристрастию, но вы же доктор, надо с этим что-то делать!

Беляков сделал паузу и перевел взгляд на микроскоп.

— Вы спорами решили заняться? Тема для будущей диссертации? Это замечательно.

Иноземцев нахмурился и высвободил руку.

— В отделении на меня возводят напраслину. Я морфий не употреблял никогда. И к впрыскиваниям не прибегал с тех пор, как вернулся в Петербург, которые делал лишь в целях научных изысканий, не более. Два месяца ими не занимался.

— Да? — Беляков приподнял брови. И тотчас поспешил добавить: — Я вам верю! Знаете, мне нетрудно определить, морфинист ли предо мной али нет. Ваш случай прост — нервы шалят, с кем не бывает. Ничего не будет стоить успокоить тревогу Алексея Алексеевича на ваш счет — мы чудесно побеседовали. Но все же не побрезгуйте советом, старайтесь себя меньше волновать. Я вам капелек выпишу, у провизора нашего, как его бишь… заберете сегодня же вечером.

Психиатр ушел, а Иноземцев вдруг понял, отчего тот за пальцы щупал да в лицо заглядывал — холодные ли конечности, проверял, сужены ли зрачки. Вот мерзавец! И посмел ведь с ним, доктором, как с юродивым разговоры вести. Капельки он пропишет, тоже мне.

Но, собравшись домой, Иван Несторович в аптеку все же заглянул.

И, раскланявшись с провизором, тотчас спросил, не велел ли доктор Беляков приготовить для него лекарства. Аптекарь пребывал в превосходнейшем настроении, чего ранее прежде не случалось, когда Иноземцев возникал у порога его владений. Завсегда с недовольной гримасой и ворчанием загораживал вход в аптеку и тотчас гнал. А сегодня вдруг встретил таким приветливым и улыбчивым.

— Велел, батенька, велел, — и взял с широкого лабораторного стола, на котором невиданный доселе порядок образовался, пузырек рябого стекла, в каких обычно продавали хлороформ. — Вот ваши капельки. Сегодня-с изготовил, и часа не прошло. Велите принимать по ложке два раза в день, утром и вечером.

— Рецепт я тоже попрошу, — потребовал ординатор, оглядев ровные ряды колб, трубок и мензурок. Помощником, видно, все-таки обзавелся. Такая всюду чистота.

— Как же, и рецепт отдам, — проворковал аптекарь, покопавшись в сложенных аккуратной стопкой бланках. — Вот и рецептик ваш, милостивый государь.

— Tencturae Helleborus niger aa 25 gr, — прочел Иноземцев. — Геллиборус, морозник? Ах да, позапамятовал, он недурно нервную систему успокаивает…

— Будьте здоровы, Иван Несторович, будьте здоровы.

Возымев надежду на оную тинктуру, Иноземцев как-то даже и успокоился. С аппетитом поужинал и лег спать, предварительно приняв прописанную ложку. Уснул сном самым безмятежным, прежде и не ощутив действия лекарства.

Думал, наконец, выспится. Но ничуть. Проснулся среди ночи от странного состояния, вроде и знакомого, но необъяснимого и мучительного. Как и прежде, налицо сонный паралич, катаплексия пробуждения — один из симптомов болезни Желино, когда вдруг открываешь глаза, глядишь в потолок, на темную громаду шкафа, на бюро и не осознаешь, где ты и кто ты, отчего хорошо-то так, что и вставать неохота, и одновременно дурно: ни рукой пошевелить, ни ногой. Распластанное тело обдавало то теплом, то холодом, голова горела, в ушах звенел какой-то знакомый мотивчик, словно кто-то тихо напевал, склонившись, у самого виска. Иноземцев осознавал, что продолжает спать и все это ему снится.

Не здесь ли ты легкою тенью,

Мой гений, мой ангел, мой друг,

Беседуешь тихо со мною

И тихо летаешь вокруг?

Весь следующий день романс не выходил у Иноземцева из головы.

Проснулся, но едва ли мог вспомнить о ночном приступе. Хлебнул ложку геллиборуса и поплелся в больницу.

Еще в приемном покое ощутил он небывалое чувство ясности рассудка и прилива сил. Весь день больными занимался, никому не переча, не прекословя Троянову и расточая кругом одни любезности. Как-то само собой это выходило, без лишних к тому усилий.

— И тихим даришь сновиденьем, мой гений, мой ангел, мой друг, — бормотал он, ловко орудуя зондами, скальпелями и иглами. Недоумевал ли кто, глядючи на него, изумлялся, — не было до того Иноземцеву совершенно никакого дела. Он сосредоточен, вполне собран, всегда уместен в словах и действиях — не этого ли от него ожидали?

А ночью приступ повторился: явилось видение и принялось шептать что-то на ухо.

Иноземцева это явление стало забавлять, он взялся за дневник: записывал каждый визит ночного фантома, принявшего вид сбежавшей из поезда девушки. Размышлял и анализировал, пытаясь выявить алгоритм его появления.

Это происходило в голове, нет никаких сомнений. Все и началось с того, что разум Иноземцева словно вдруг стал раздваиваться под влиянием совершенно неизвестных науке веществ, какие он извлекал из растений, подвергая вытяжки химическим воздействиям, причем подбирая в качестве катализаторов для синтеза небезвредные ангидриды и кислоты. Все это началось еще тогда… Что же он с собой сотворил?

— Только тебя и не хватает, — проносилось в уме Иноземцева, когда среди ночи он открывал глаза от неясного тонкого звука, проникающего в мозг. — Только тебя, чудесный призрак. Ульянушка, видение, что же ты не придешь теперь?

— Здесь я, милый, — отвечал голос.

— Покажись.

— Рядом я, Ванечка, здесь.

— Где же?

— Здесь я, милый, за руку тебя держу. Закрой глаза, засыпай. Хочешь, я спою тебе тихо? Ты и уснешь.

И опять этот «Мой гений, мой ангел…» звучал, пока в дверь не принималась барабанить Варя, будя к завтраку.

Коротким «благодарю» Иноземцев давал знать, что разбужен. Нехотя поднимался, делал записи в тетради. Тетрадь прятал, запирал на ключ в бюро и превращался в «нормального человека». Ложка геллиборуса возвращала с небес на землю.

— Сам себе и пациент и доктор, — хихикал Иноземцев. — Надо бы спуститься к Белякову, опросить больных с симптоматикой болезни Желино… И тогда… м-мм… моя работа получит название: «Направляемые сновидения», или «Об особенностях цветных снов и звуках во сне», или — еще интереснее — «Искусственный сомнамбулизм».

Но день за днем — неделя пролетела, следом другая. Все сложнее становилось совладать с собой. Он словно покидал тело вечером, блуждал ночами в параллельных мирах и весьма неохотно возвращался к утру. Приходил в себя с чувством полной разбитости и опустошенности, искренне ненавидя настойчивый громоподобный стук в дверь. Тело отупело. На службу шел, будто сам не свой, будто другое существо в него вживалось. Оно же за Иноземцева ходило, разговаривало, больных пользовало, проявляло желания, проводило, и весьма успешно, операции, даже исследованием спор занималось. Сам же Иноземцев духом неприкаянным повисал в воздухе и, как воздушный шарик на веревочке, таскался следом. И самое страшное, его продолжало это забавлять.

«Может, это уже распад личности начался, настоящая паранойя? Не пропустить бы. И как у меня это выходит? Как не страшно орудовать бистури, да хоть бы просто по улицам ходить? Что это — автоматизм? Или я гений?»

Всем вокруг было невдомек, о чем он думал, и подозревать не подозревали, о каких страшных вещах. Все вроде бы и успокоились на его счет, до того Иван Несторович мастерски свое состояние скрывал. Троянов подобрел, стал звать на операции. Оба горячо трансплантации обсуждали, пробовали пришивать не только кожу, но и пальцы и даже кисти рук. Алексей Алексеевич хвалил, разговоры заводил о вступлении Иноземцева в Общество русских врачей. Тот и лекции принялся читать о своих изысканиях, проводил демонстрации опытов, которые были потом напечатаны в медицинской газете.

Беляков раза два захаживал — нашел состояние доктора замечательным. И был рад ответным визитам и интересу к беспокойным больным. Иноземцев улыбался в глаза, благодарил, а в мыслях проносилось тем временем: «Знали бы вы, где сейчас мое сознание, дорогой психотерапевт. Жмете вы руку безжизненной механической кукле, машине, а тем временем настоящий Иноземцев где-то далеко за пределами больницы».

В общем, для всего мира Иван Несторович превращался в удивительного гения, который в разных областях медицины проявлял небывалую сноровку и бойкость ума.

На самом же деле он влачил существование марионетки. А кто был кукловодом?

Порой ему казалось, что сознание и не покидало его вовсе. Оно просто-напросто увяло, подобно цветку, забытому на подоконнике, который давно не поливали. А сам Иноземцев действовал лишь хорошо отлаженными рефлексами, как сеченовские лягушки с отрубленными головами, что продолжали после смерти дергать лапками и даже прыгать. Так Иноземцев автоматически, рефлекторно и жил, остатками воли пытаясь понять, что же это с ним: умопомрачение, болезнь Желино или выходы в иные реальности?

Пока ему не стало еще хуже.

Ни днем работать, ни ночью спать — совсем невмоготу. Работоспособность сошла на нет, ломило мышцы, сводило зубы, бил озноб, а порой даже бешено колотилось сердце и мутило. Видения совсем распоясались, ночная катаплексия усилилась, сновидения превратились в мучительные кошмары. Каждую ночь его будил громкий, раздирающий душу плач.

— Отпусти меня, отпусти, — стонало чудо-видение за окном: билось в перекрестье рамы, прижималось прозрачным лицом к стеклу. Порой оно легкой тенью витало у изголовья. Иноземцев видел заплаканное фосфоритовое лицо Ульянушки близко-близко, у самого уха дышала она. Касалась лба и исчезала. Следом прошмыгивала и гиена. Полусонный Иноземцев тянулся рукой, но понимая, что все это в очередной раз приснилось, засыпал вновь.

Наутро, пытаясь припомнить ночные кошмары, лишь уныло вздыхал, приговаривая: «Какая жалость, что я не могу вскрыть собственную черепную коробку и поглядеть на изменения в структурах мозга. Вот если бы у меня был аппарат, который записывает движения, нечто вроде фоторужья Марея…»

Следующей ночью призрак осмелел. Иноземцев открыл глаза и видит — сидит Ульяна Владимировна у бюро, склонив голову на руки, чуть вздрагивает от плача. Словно вдруг заметив, что на нее смотрят, вскочила, подплыла к кровати и, на колени опустившись, зашептала:

— Помоги, Ванечка, помоги. Кроме тебя, некому вызволить дядюшку из клетки.

Иноземцев заворочался.

— Ну что вы, Ульяна Владимировна, что вы сердце мне разрываете… как можно! — среди ночи-то.

А Ульяна за руку взяла, пальцы тепло сжала, глаза огромные, полные слез. Сама вся будто пронизана неземным сиянием и кажется совсем прозрачной.

— Спаси дядюшку, вызволи из клетки, его там мучить будут. Он, бедный, так мается, так страдает, заключенный в тело боуды, уж давно все грехи искупил. Помоги нам, Ванечка, помоги. Виновата я пред тобой, потому душа моя не знает покоя и возле тебя вьется. Никто меня не слышит и не видит, лишь ты один. Знаю, глядишь на меня из-под тяжелых век, говорить не можешь, думаешь — я сон. А я не сон. Я твои тетрадки читала, ты думаешь, что болен, нет, Ванечка, ты не болен, я существую. Ой, как виновата пред тобой! Но кончилась жизнь моя земная, не искупить мне моих грехов. Маяться мне веки вечные меж адом и раем. Лишь ты один помочь мне можешь. Вызволи дядюшку. Он добрый, он зла никому не желал, а если обманывал кого, только дурных людей обманывал. Он фокусником был, только и всего. Меня научил. Но я его не убивала, нет, оклеветана я, так мне и надо, одного осуждения заслуживаю — тебя обманула. Прости меня, Ванечка, прости. Дядюшкины мучения на моем счету. Я алмазы украла, через озеро переправлялась, а оно меня утянуло на дно. Озеро-то живое… Алмазы достать надо, со дна достать… и вернуть — в Африку свезти, в Обуаси, тогда мой дядюшка свободным станет и на небеса вознесется, потому как много он хорошего сделал. А я… нехорошая я, гореть мне в аду…

Иноземцев прикрыл веки, а потом опять открыл. Но фантом исчез. Окинул ординатор полусонным взором пустую комнату и повернулся на другой бок.

— Алмазы, озеро, Африка! — звенело в воздухе. — Алмазы, озеро, Африка! Спаси дядюшку…

Глава XIII. В зоологическом саду

Утром под Варин стук в дверь Иван Несторович едва не свалился с кровати. Но вскочив, первое, что заметил — ключ в руке. Откуда он здесь? Что за ключ? Массивный, железный, с коррозийными жилками. Иноземцев в ужасе отбросил его, потом спохватился, поднял, пощупал — твердый, вполне реальный предмет. Ключ как ключ. Пожал плечами, а находку в карман сунул — может, Варя обронила, а он ночью вставал, нашел и с ним спать дальше лег.

И спустился к утреннему чаю. Из кухни доносились изумленные восклицания Розины Александровны, Вари и инженера — соседа. Все трое стояли у окна, Аркадий Борисович держал газету и, проводя по строчкам лорнетом, возбужденно читал:

— «…господин Рост сообщает, что совершенно не понимает, как это могло случиться, ведь служащие зоосада всегда очень пристально смотрели за животными. По его словам, гиена выбралась из клетки ночью, незамеченной проскочила мимо спящего сторожа и вышла на улицу через незапертые ворота. Случилось сие дня три назад. Все это время ручной зверь прятался в Митавском переулке, на одной из заброшенных строек. Его заметила экономка титулярного советника Якова Яковлевича Кононова, проживавшего в оном переулке, в доме № 6. Пятнистая гиена — животное трусливое, быстро поддающееся дрессировке, потому о нападении с ее стороны не могло быть и речи, уверяет нас директор зоологического сада Эрнест Антонович Рост». До чего ж дожили, прости господи, — заключил инженер, — что такие хищники по городу разгуливают. Ну и что ж, что ручной, ну и что ж, что трусливый! Зверь, он и есть зверь, со своими звериными инстинктами.

Наконец все трое заметили стоявшего в дверях Иноземцева.

— Гуттен морген, Ифан Незторофич, — воскликнула хозяйка. — Злихать, што произхотить? Злихать? Теперь поюсь и ноз казать за двер. А ну как эта киен опять зпешит из зоосат? Или какой трукой зферь натумать зпешать? Киппопотам, злон!

Иноземцеву показалось, что Розина Александровна вдруг заговорила так, словно заподозрила его в неком злодействе, с каждым произнесенным словом все наступая, избоченясь и строго сведя брови. Он побледнел, рука потянулась в карман за ключом. Любой другой на его месте вынул бы чудную находку и осведомился, откуда она взялась в комнате, не Варя ли случайно обронила. Но ключ мог иметь самое прямое отношение и к ночной гостье, и к сбежавшему из зоосада зверю.

Наконец заметив, что все смотрят на него в ожидании, очнулся от временного ступора. Вынул руку из кармана и, изобразив на лице улыбку, ответил поклоном на приветствие хозяйки.

— Не нужно ажитаций, Розина Александровна. Сказано — зверь пойман. — Иноземцев снял очки, вынул платок и принялся старательно протирать стекла. — Хотите, я самолично сейчас прогуляюсь до Александровского парка и осведомлюсь, действительно ли нет причин для страха?

— Иван Несторович, голубчик, родненький, хорошо бы, а! — взвизгнула Варя.

— Если вас не затруднит… — добавил инженер конфузливо. — Я бы с вами отправился, да дела.

— Поклядит на это чудовисч, — взмолилась хозяйка. — Корошо ль упрятан он в клетка. Сертце не на мезто. Повсюту мересчится этот пятнистый чудовисч. Я фитеть, фитеть мноко раз. За молоко котить и фитеть тама… Кразифый тама с сопак на пофоток, а шкурка у сопак в точность, как здезь, на фотокрафический снимок в казет, — фсе ф пятна, колова маленький, а тело польшой.

— Что-то вы, Розина Александровна, совсем все близко к сердцу принимаете, — покачал головой Иноземцев. — Ну собака, эка невидаль! Да и фотографические снимки ничего толкового не сообщают. Так можно любого эрдельтерьера запечатлеть на пленку и за гиену выдать. Этим газетчикам лишь бы сенсацию сделать.

А у самого руки похолодели от рассказа хозяйкиного, он даже, очки протирая, стекло одно умудрился продавить — второй человек встречает на улице даму с пятнистым зверем на поводке.

Тут бы расспросить фрау Шуберт, что за дама, как выглядела, когда ее видели, но ординатор из кожи вон лез, чтобы не измениться в лице опять, нес чушь про нерадивых выдумщиков-журналистов, еще раз пообещал наведаться в зоосад, самолично убедиться, что зверь под надежным замком.

После завтрака Иван Несторович поднялся к себе. Варя успела отутюжить сорочку и тройку, аккуратно разложив все на заправленной кровати, почистила пальто. Машинально, весь в раздумьях Иноземцев принялся одеваться. И только когда затянул узел галстука, обернулся к бюро и обнаружил на нем поверх разбросанных в беспорядке книг и тетрадей нечто странное, похожее на длинный потертый ремешок из кожи.

Поддел ремешок двумя пальцами и поднес к носу, близоруко вперившись в незнакомый предмет.

— Что это черт знает такое?

— Помоги, помоги дядюшке… — вдруг ясное, четкое, звонкое раздалось за спиной. — Африка! Озеро! Алмазы…

Иноземцев вздрогнул, завертелся на месте. Ремешок выпал из рук. Откуда звук? Откуда? Прильнул к окну, щелкнул задвижкой, распахнул ставни — второй этаж, внизу булыжник, напротив канал, дальше железнодорожное полотно и никого. Метнулся к двери: в коридоре тоже никого. Взор упал на раскрытый шкаф. Иноземцев бросился к нему и принялся вышвыривать вещи. Но, разумеется, никого и ничего не обнаружив, он развернулся и плюхнулся вовнутрь, на нижнюю полочку, прямо на пару штиблет. Откинув с лица полу макинтоша, свисавшего с крючка, сжал виски ладонями и замер, прислушиваясь. Но просидев так долго, не дождался ровным счетом ничего. Голос, лишь единожды прорезав пространство, не зазвучал вновь.

Надо унять дрожь, успокоить сердце.

Поднялся, нащупал на бюро емкость с геллиборусом, одним махом выпил остатки лекарства и собрался было выйти. Взгляд упал на ремешок, сгреб его и только тогда покинул комнату.

«Я слышал это странное, знакомое: «Помоги!» ясно, так же ясно, как слышал голос Вари, Розины Александровны и Аркадия Борисовича из кухни. Что это? Доигрался окончательно? А может, это у меня просто в ушах звенит от бессонницы?» — Иноземцев уже шагал по набережной Фонтанки.

Холодный пронизывающий ветер иногда наводил озноб, напоминая о позабытом дома пальто. Утро было по-ноябрьски сырым, над улицами, каналами и мостами клубился туман. А Иван Несторович шел вперед словно заколдованный, чувствуя, как исчезает мостовая под ногами. Будто уже по воздуху шагал, сжимал в одной руке поводок, другую руку опустив в карман сюртука, где лежал ключ. Несколько раз окликали извозчики, предлагая свои услуги. Но тем приходилось проезжать мимо, брать других клиентов — Иван Несторович ничего не видел и не слышал.

Наконец на пути выросла толпа и деревянные с арками и башенками ворота зоологического сада перед нею. Появление газетной сенсации привело посмотреть на проказницу-гиену весь Петербург. Были тут и знатные господа, и задиристые драгуны, и мещане, и газетчики с громадными фотоаппаратами на длинных треножниках, и дамы в отороченных мехами пальто, с зонтиками наперевес, студенты, дети с няньками, столпились ваньки, частные экипажи.

Иноземцеву с большим трудом удалось пробиться к кассе, пару раз его окатили руганью, толкнули в плечо и даже уже собирались крепко расправиться за то, что влез без очереди. Но в ординаторе вдруг проснулись небывалая сила и решительность. Он схватил обидчика за ворот и едва ли не приподнял над землей, заглянув в глаза с такой яростью, что у того пропала всякая охота продолжать прения.

— Я к господину Росту, — буркнул Иноземцев, ткнув ремешок в окошко будки кассира. Этот жест возымел действие заветного «сезам, откройся!». Угрюмого и насупленного, странно взъерошенного и со звериным поводком в руках приняли за какого-то дрессировщика и быстро пропустили в калитку.

Вслед за ним было увязались два газетчика, тотчас же унюхавших очередную сенсацию. Но пройти они смогли не столь быстро, как это удалось ординатору.

Раздраженно озираясь, Иноземцев устремился в глубь сада, огромного, как целый город, среди улиц которого так легко заплутать. К стыду своему, он был здесь впервые. Всецело занятый опытами, он никогда не принимал участий в студенческих гуляньях, никогда не бывал на необыкновенных выступлениях нашумевшего укротителя Гуссейна-Ага-Али, не ходил на этнографические выставки, на коих демонстрировались представители различных самобытных племен: от кафры-зулусов в меховых шкурах до сингалезцев — обитателей острова Цейлона; он вообще редко куда-либо выходил.

Миновав павильон концертного зала, оркестровые ямы — пустые в столь ранний час, ресторан, тоже заполненный лишь на треть, Иван Несторович двинулся блуждать по зоосаду.

— И зачем мне все это? Зачем? — Иноземцев переходил от клетки с обезьянами к дому гиппопотамов, от вольеров с птицами к волкам, лисицам, оленям, мадрилам, зебу. Наконец добрался до продолговатого павильона, где обитали представители семейства кошачьих. С жадностью впивался в края ограждения пальцами, шагая, пожирал глазами потонувшее в полутьме пространство клеток. Громадные кошки — тигр, львица, леопард, пантера, пума и ягуар — провожали рычанием, ответно прижимаясь к решеткам, а порой пытаясь достать столь странного посетителя лапой. Поди, не завтракали еще, монстры.

В последней клетке доктора встретила пятнистая гиена.

Теперь хоть разглядеть ее можно толком. Заприметив Иноземцева, гиена тотчас поднялась, вышла из тени и приблизилась к решетке — как будто узнала. Здесь, в павильоне с хищниками, в зоологическом саду, она и не выглядела устрашающе. Даже напротив — в сравнении с тигром и львицей казалась мелкой пятнистой полусобакой-полукошкой со смешной пятнистой шерстью, круглыми ушками и большими черными глазками, устремленными на ординатора с какой-то немыслимой для хищника жалостностью. Перебирая тонкими передними лапами, прижимая к брюху хвост, она тянулась мордой к прутьям.

Иноземцев постоял, поглазел, а потом, словно заговоренный, взял и перелез через ограду, опасливо протянув руку к носу хищника. Пальцы коснулись жесткой щетины, сердце отозвалось трусливым боем. Он провел рукой по морде, по уху, потрепал рыжевато-бурую шею. Хищник заурчал, зрачки его будто заблестели слезами — слезами почти человеческой радости. Некстати вспомнился ночной призрак Ульяны и эта рыжеватая холка в свете газового фонаря. Вспомнилось, как заклинало видение помочь дядюшке. Сейчас на него печально глядела пара глаз, словно умоляющих о спасении, — глаз не животного, но человека, Аристарха Германовича, заключенного в тело африканского оборотня — боуды. Бедного Аристарха Германовича, некогда прикованного к постели параличом, не выдержавшего сеанса гипноза и погибшего едва ли не на его — Иноземцева — руках.

Слово в слово всплыл в памяти рассказ генерала о том, как он был похищен неведомым африканским племенем, как над ним творили странные ритуалы, превратившие его в получеловека-полузверя. Иван Несторович и упрекнуть себя не мог за столь безрассудные мысли — блестящие от слез черные глазенки гиены не могли лгать, они взирали на врача с такой мольбой, с такой грустью.

— Вот это да, — баритон с легким иностранным акцентом заставил Иноземцева отдернуть от животного руку и поспешно отпрянуть обратно к ограждению. Тотчас же гиена оскалила красно-белую пасть и издала только ей одной свойственный и уже хорошо знакомый Иноземцеву звук — смех в смеси с утробным бульканьем и стоном.

К ним приближался мужчина в черном пальто и цилиндре, при тросточке и с пышными усами, лет около сорока пяти.

— Простите, я напугал вас? — Усатый снял цилиндр и, поклонившись, представился: — Эрнест Антонович Рост — директор зоологического сада.

Иноземцев уставился на директора с легким недоумением, на приветствие не ответил — замер, не в силах расцепить зубы.

Эрнест Антонович сделал шаг.

— Она вас признала, как я погляжу.

Иноземцев продолжал пребывать в оцепенении, все еще не сообразив, что должен объясниться.

— Все-таки удивительное дело, — директор решил сделать это за него, — каким ошеломительным манером эта пятнистая гиена очутилась у нас. Меня обступили и полиция, и журналисты, не оставив никаких шансов хоть как-то оправдаться. Все смешалось, как говорится, все смешалось… Видите ли, в чем дело… кхе-кхе… наша старенькая Жизель… или Жужа, как ее Сонечка зовет… то есть звала, — все больше и больше заикался директор, то поглядывая на Иноземцева искоса, то вперившись взглядом в глубь клетки. Сам Иноземцев никак сообразить не мог, о чем это его новый знакомец толкует. — Звала… это потому в прошедшем времени я говорю… потому что, увы, Жизель — наша пятнистая гиена — hyaena crocuta — намедни издохла. А тут вдруг на улице ловят точно такую же и приводят к нам. Я и ответить толком ничего не мог. Как говорится, факты-с все налицо были — пустой вольер с табличкой «пятнистая гиена» и точно такая же в железном ящике в околотке. Знаете, Сонечке, супруге моей, плохо сделалось, она тотчас на Сергея Алексеевича — ветеринара — подумала, дескать, он неверно смерть сдиагностировал, животное очнулось и сбежало. Но Сергей Алексеевич клянется-божится, что Жизель действительно издохла и ее даже предали земле. А тут вдруг… Да-а, дела… А вы, стало быть, ее хозяин? Я так и понял, когда мой помощник прибежал, взволнованно поведав, что явился дрессировщик и требует свою животинку.

Иноземцев молчал и слушал. Прервать монолог директора — означало признаться, что тот ошибается.

— В смешное же я попал положеньице, — оправдывался он. — В смешное, однако. Простите, а как же вас изволите звать-величать?.. Вы ведь, наверное, очень уж в претензии на меня за то, что временно присвоил вашего питомца?

— Бюлов, — сорвалось с уст Иноземцева. — Аристарх Германович. Вовсе не в претензии, напротив, благодарю, что приглядели.

— Хм, знакомая фамилия, — директор свел брови и энергично потер переносицу. — И лицо мне ваше тоже кажется знакомым-с, почтеннейший Аристарх Германович. Каков же ваш род деятельности? Не каждый день встретишь человека, который держит у себя гиену.

— Я — фокусник, — коротко ответствовал Иноземцев, внутренне поражаясь тому, какие неожиданные в его голове рождаются ответы.

— А-а, — протянул Эрнест Антонович, — тогда все понятно. Где изволите давать представления?

— Пока нигде. Только прибыл-с. Из Парижа.

Директор удивленно приподнял брови и вдруг засуетился.

— Что ж мы теперь в академии наук скажем? А полиции? А журналистам? А публике? Но красавицу вашу я тотчас же верну. Вот глядите, и связку ключей с собой взял, — Эрнест Антонович вынул из кармана пальто ключи и принялся искать тот, что был от клетки с гиеной.

— Где же это? Запропастился… Хм… Это от клетки с львицей, это ягуар у нас… это пума…

Тут Иноземцев выкинул совершенно невообразимую штуку.

— Вот же он, — проговорил ординатор с победоносной улыбкой на устах. — В вашем цилиндре.

И стянув с головы директора цилиндр, вынул оттуда ключ, что нашел сегодня у себя в комнате и все это время держал в кармане.

Удивленный господин Рост остолбенел, глядючи на Ивана Несторовича.

— И вправду фокусник. Поразительно! Что ж, мне ничего не остается, как вверить вашего питомца вам в руки. Удивительное животное — ручное, ласковое, впервые встречаю такую гиену… Пройдемте внутрь павильона, дверь — там, с другой стороны.

Иноземцеву пришлось ступить в вольер, что он и сделал, продолжая находиться в каком-то затуманенном состоянии, будто это был не он вовсе, а тот, другой, который операции проводил, статьи писал и удивлял волшебной универсальностью своего ума. А может, все происходящее — сон? Сейчас Варя постучит в дверь, и дрессировщик Иноземцев проснется. Но Варя в дверь не постучала. Иноземцев присел рядом с гиеной. А та вдруг ласково принялась лизать руки, мокрый шершавый язык прошелся по пальцам и ладоням. А потом лапами уперлась в грудь и стала тереться мордой о плечо, совсем как домашняя кошка.

— Поразительно! Поразительно! Тут даже и спорить не о чем — она вас явно признала. И без моего профессионального чутья сие видно, — бормотал за спиной директор. — Были бы здесь газетчики, умерли б от радости — такое диво!

Ординатор сам надел поводок и вывел гиену. И в сопровождении директора, ветеринара Сергея Алексеевича, державшего наготове шприц со снотворным, двинулся между клетками и вольерами к выходу. Посетителей собралось уже столько, что было не протолкнуться. Но толпа раздавалась в сторону, пропуская странного молодого человека, взъерошенного, без пальто, ведшего на поводке настоящего рыжего беса. Директор семенил быстрыми шажками рядом, в красках живописал, какие бы могли они чудесные заключить ангажементы, какие головокружительные представления устроить на радость публике. Иноземцев натянуто улыбался, обещал подумать. А гиена гордо ступала впереди всей честной компании, обнажив красную пасть, высунув язык и лениво озираясь вокруг, словно даже над толпой посмеиваясь, — такое уж у нее было удивительное выражение морды. И по мере того как она поворачивала ушастую маленькую голову, толпа синхронно отступала — живая волна направо с охами-вздохами, волна налево.

За воротами Иноземцеву тотчас подкатили извозчика с открытым экипажем — тот за двойную плату согласился принять зубасто-хвостатого пассажира. И под магниевое шипение фотографических вспышек газетчиков, которым наконец удалось поймать дрессировщика с его зверушкой в кадр, ординатор покатил к Митавскому переулку. А куда еще было девать гиену?

Все еще пребывая во власти какой-то странной прострации, Иноземцев глядел пред собой, одной рукой держась за дверцу экипажа, другой крепко вцепившись в ошейник гиены. И казалось, будто он действительно укротитель ныне, фокусник, волшебник.

Но тут доктор словно вернулся с небес на землю.

Медленно повернул голову и посмотрел на гиену, но уже другими глазами — глазами разума, пробужденного от хмеля, сна, гипноза, наваждения, безумия. Посмотрел и едва сдержал крик. Обнажив острые клыки и кроваво-красные десны, роняя слюну на бархатную скамеечку экипажа, на него смотрело рыжее чудище. Смотрело и зловеще улыбалось, как лучшее творение компрачикосов. И это вовсе не сон.

На мгновение Иноземцеву показалось, что сейчас зверь заговорит голосом Аристарха Германовича. Скажет: зачем же ты, гнусный докторишка, меня гипнозом истязал, погубил, на муки вечные обрек, быть ведь мне теперь зверем до скончания времен.

Но гиена промолчала, поднялась, оперлась передними лапами о другую дверцу и, бросив последний взгляд на остолбеневшего ординатора, соскочила на дорогу. Иноземцев едва успел заметить, как рыжая тень скользнула меж домами в узенький переулок.

Глава XIV. О прозекторе, который верил в привидения, и чиновнике, который в них не верил

Гиена скрылась дворами, Ивану Несторовичу ничего не оставалось, как окликнуть извозчика.

— А где чудище? — бросил через плечо тот, заметив, что пассажир сидит без питомца.

— Уже дома, — не помня себя, пробормотал Иноземцев.

Как доехал до Обуховской больницы, как расплатился с коляской, как сошел к лестнице и оказался внутри — в сознании ординатора не отпечаталось. Очнулся в больничном саду близ покойницкой и крестообразного здания часовни, справа стояли два летних барака, ныне необитаемых, слева — кладовые, позади — ледник. Сидел на скамейке, обняв себя руками.

— Зачем? — била Иноземцева какая-то неестественная лихорадочная дрожь. — Зачем я это сделал? Что теперь делать? Что будет? Вешаться? Травиться? Нет, — вдруг встрепенулось сердце. Перед глазами возникли лица пациента Безбородкова и испуганное — Розины Александровны, — пойду во всем сознаюсь. Я только что выкрал из зоосада гиену… Я только что выкрал гиену… В бреду… и она убежала… и она в городе… пойду в охранку…

Тут неожиданно:

— Ванечка, езжай к озеру… Достань алмазы… Свези в Африку!..

Иноземцев вскочил со скамейки как ошпаренный.

— Где ты прячешься, окаянная? — Иноземцев вскочил, кулаки стиснул.

— Спасибо дядюшке!

Терпение у него иссякло.

— Где ты? Выходи! Тебе не провести меня дважды. Выходи, говорю. Довольно, слышишь? Довольно меня мучить! Выходи! — сорвался с места, кинулся к темным возвышениям бараков, к стенам флигеля, от флигеля к часовне, налетая на высокие безлистые кусты, ободрал плечо о дерево.

И оно вышло. Что-то светлое, бесформенное, легкое. Вышло из-за стены покойницкой, покачалось в воздухе и взмыло ввысь. Иван Несторович обмер. Снял очки, протер их, надел и вновь поглядел вверх в надежде, что это всего лишь обман зрения, игра светотени или, может, ворона с ветки на ветку перелетала, а он в горячке испугался, карканье за слуховую галлюцинацию принял. Но нет. В серой густоте тумана исчезало неведомое летящее нечто. Ветер подхватывал его, унося все выше и выше в небо.

Не помня себя, он бежал. Бежал куда-то в темноту, не разбирая дороги.

— Судя по вашей реакции, вы, батенька, Иван Несторович, тоже только что это наблюдать изволили, — проговорил некто спокойным, подхрипловатым голосом. Иван Несторович привалился к холодной стене плечом, огляделся. На каменных столах возвышались бугорки светлых саванов. Оказалось, влетел прямо в покойницкую.

Со второго этажа, где располагалась комната для вскрытий, спускался по лестнице прозектор, устало ступая и вытирая руки о покрытый буро-желтыми пятнами застиранный фартук.

— Уже битый час копаюсь во внутренностях господина Сидихина, — продолжил тот, нехотя стягивая гуттаперчевые перчатки, — как вдруг поднимаю глаза к окну и вижу: проносится нечто круглое в саване и исчезает. Ну, думаю, либо я заработался, либо опять чья-то душа к небесам вознеслась.

— То есть вы предполагаете… — начал было Иван Несторович.

— Поработайте с мое в покойницкой, голубчик, и не в такое поверите. Здесь подобное явление не внове. Правда ведь, Агафий Степаныч?

Откуда-то из-за каменных столов, ковыляя, как старый леший, показался сторож. У Иноземцева колени подогнулись, он вновь за стену схватился.

— Правда, — перекрестился Агафий Степанович. — Уже шестой десяток скоро пойдет, как я здесь свою службу исправно несу, и дня не проходит, чтобы духи эти проклятые посудой не гремели, инструменты не крали. Летають, видите ли, совсем страх потеряли. Уж мы батюшку совсем измучили просьбами. Неделя, две минует, и приходится углы святой водой окроплять да молитвы читать.

— Ну не неделя, ладно тебе, — возразил прозектор. — Раз в месяц отца Афанасия просим визитом побаловать, не чаще. А вы, Иван Несторович, поди, убежденный нигилист, как и все молодые люди вашего возраста, не верите в привидения? Нонышнему поколению все вещественность да материальность подавай, голые факты.

— Хотелось б-бы…

— А в жизни, знаете ли, и сказке место есть.

Прозектор усмехнулся и похлопал Иноземцева по плечу. Тот бросил отчаянный взгляд на покрытые саванами тела. Надо немедленно идти в полицию!

— С ума скоро сойду, — прошептал Иван Несторович, — от сказок этих.

— Ну полно. Тяжелая у нас работка. Потом, говорят, вы этим летом как будто в какую-то тьмутаракань вояж совершали, упырей тамошних гонять. Хе-хе. Вся больница только о вас и говорит, Иван Несторович, голубчик. Вернулись сам не свой. Идемте наверх, Степаныч нам чаю согреет. Вы вон в одном сюртучишке бегаете, так и простудиться недолго. Где ж ваша шинель? Это что, мода новая такая — в коротеньких сюртучках в ноябрьскую стужу променад совершать? Опять англичане нам головы морочат своими новомодными изысками, а мы, что дети малые, за ними повторяем. Идемте, — потянул прозектор Иноземцева за плечо. Тот невольно отступил. — Хоть здесь и компания не совсем приятная: шесть трупов и Сидихин… незашитый. Ничего, подождет. Душу облегчите. Так ведь негоже, жить в вечном страхе.

Шесть трупов!

— Лучше я пойду, — пробормотал Иван Несторович, пятясь назад. — Надо о гиене д-доложить. А не то как бы вновь партия укушенных не поступила в отделение. Не напасешься штопать.

— О какой гиене, голубчик? — донеслось в спину.

Иноземцев уже бежал сквозь тьму больничного двора. А позади будто кто тяжело дышит, следом несется. Иноземцев бег ускоряет, ртом хватая воздух, боясь за плечо взгляд бросить. Ну вот, калитка, вот набережная, свет фонарей, извозчик.

— Гороховая, 2, — сорвалось в сердцах. Пойдет сдаваться, все.

И чтоб не погнали с порога, приступил к делу решительно.

— Иван Несторович Иноземцев, — отрекомендовался доктор скороговоркой, взлетев вверх по лестнице и едва не сбив с ног первого попавшегося чиновника. — По поводу дела о бюловском людоеде из Т-ской губернии. Желаю сделать признание. Большой важности.

Чиновник опешил, оглядев с ног до головы пришельца: в волосах сухие листья, галстук съехал набок, рукав глиной перепачкан.

— Тише, тише, не кричите так, сударь. Дело курировал Департамент полиции, это вам на Фонтанку, 16 надо. Но хотя погодите… — призадумался. — Вот присядьте здесь, подождите, я пойду Григория Петровича приведу. Он, кажется, тоже Бюловкой занимался.

Иноземцев не успел толком присесть, с мыслями собраться, как одна из запертых дверей распахнулась. На лестницу стремительной, властной походкой вышел чиновник лет сорока, судя по петличкам, надворный советник.

— Григорий Петрович Заманский, — быстро, сквозь сжатые зубы назвался тот и движением головы повелел следовать за собой. Видно было, визит ординатора некстати. Но делать нечего. Явился — иди уж.

И последовал Иноземцев за синим мундиром. Поднялись по узкой лестнице на предпоследний этаж. Перспективой удалялась вдаль анфилада служебных кабинетов и коридоров — дверь за дверью, дверь за дверью вперемежку с пыльными оконными рамами и желтого цвета стены бесконечной лентой — будто два зеркала поставили друг против друга.

Вошли в кабинет с обоями брусничного цвета, Заманский прошагал к письменному столу, сел и скупым движением указал Иноземцеву на одно из обитых черной кожей стульев.

— Я вас слушаю.

На мгновение Иноземцевым овладел столбняк, он глядел сквозь чиновника широко распахнутыми глазами и пытался подобрать слова. Почему-то вновь увидав перед собой прозектора из Обуховки.

— А в жизни и сказке место есть! — прохохотал тот.

Пауза затянулась.

Чиновник повторил вопрос. Ординатор вздрогнул, перевел взгляд с брусничного цвета стены на покачивающуюся оранжевую косичку шнура на плече Заманского и начал:

— Я по делу о бюловском звере…

— Я вас слушаю, — уже в третий раз повторил чиновник и принялся нервно барабанить пальцами по столешнице.

— Известно ли вам, что… — робко приступил к рассказу Иноземцев, — что в Бюловке, кроме двух авантюристов, генерала и его воспитанницы, был зверь, животное, пятнистая гиена, как я выяснил намедни, — ростом в пару-тройку футов. Издали ее можно принять за собаку — за овчарку, например, или за ирландского волкодава. Только уши у гиены круглые и морда круглая. А когда смотрит, будто смеется… И все время к земле гнет голову.

Лицо Заманского, обрамленное светлыми волосами и светлыми бакенбардами, сменило выражение с напряженно-недовольного на удивленное. Правая бровь слегка дернулась вверх, а вместе с нею и уголок рта. Иноземцев опустил глаза, вспыхнул, с болью в сердце, осознавая свою комичность.

— Этот зверь теперь в Петербурге. Он здесь с моего приезда из Бюловки. Даже есть жертва его нападения — господин Безбородков. Я лично его оперировал!

Чиновник молчал, подпер рукой подбородок и в ожидании взирал на ординатора.

— Это все… — и совершенно некстати шмыгнул носом. Здесь, в тепле кабинета, Иноземцев ощутил, как, оказывается, сильно продрог. Глаза застлала какая-то нездоровая пелена, по спине пробегали волны озноба. Вот и простыл опять без верхнего платья-то.

— То есть вы, сударь, утверждаете, что видели в Бюловке именно что гиену? — в лице Заманского застыло недоверие.

— Да, и не один раз. И в Бюловке видел, потом в поезде, на улицах, и даже у себя… в комнате, в доме госпожи Шуберт — побережье Введенского канала, 13, сразу за казармами.

— Как же она перебралась из Бюловки в Петербург и попала к вам домой на Введенку?

— На поезде, очевидно… Я за ответом к вам и пришел. Потому как нет сил терпеть ее вездесущее присутствие. Неизвестно, сколько бед может учинить дикая тварь. Вы ведь ведете следствие по делу в Т-ской губернии?

— Вел. Дело было передано, а потом закрыто.

— Закрыто? — переспросил Иноземцев. — Уже? И что же… все виновные наказаны? Алмазы найдены?

— Все виновные, сударь, наказаны, алмазы найдены. Дело закрыто, — отрезал безапелляционно чиновник. Кажется, Иноземцев вновь распотрошил нечто давно приданное забвению и тщательно оберегаемое.

— А как же гиена?

— Вы уверены, что видели ее в Бюловке?

— О да, сударь, еще бы. Она набросилась на меня, свалила на землю прямо под окнами этого проклятого замка. Я хорошо разглядел ее морду. Никогда мне ее не забыть. А как она хохотала ночами! Одно только упоминание об этом звуке заставляет леденеть душу. Если зверь в Петербурге, значит, его кто-то привез.

Заманский поднялся и, заложив руки за спину, медленно прошелся по истоптанному ковру. Потом резко развернулся на каблуках и, прищурившись так, словно что-то просчитывал в уме, глянул на ординатора.

— Вижу, вы взволнованы, — начал он, оценивающе разглядывая Иноземцева. С трясущимися руками и нездоровой бледностью на впавших скулах, тот не производил впечатления вменяемого. — Я понимаю, что в Т-ской губернии вы натерпелись сполна, вас жестоко разыгрывали, едва не убили. Нелегкое испытание для нервов. Кирилл Маркович характеризовал вас как крайне добропорядочного, искреннего, но весьма доверчивого человека, просил не впутывать в следствие и ручался, что все показания даст самолично, ибо вы, мягко говоря, по его словам, пребывали не в себе и не смогли бы вторично свидетельствовать. Он написал подробнейший отчет. А когда я посещал Т-ск, повторил слово в слово в устной форме. Все очень скоро разрешилось, и сам Кирилл Маркович даже был повышен в чине до титулярного советника за отличие в службе. И тут вдруг являетесь вы и рассказываете, что помимо всего прочего в деле фигурировала гиена. А о ней Делин смолчал.

— Нет, — встрепенулся Иван Несторович, испугавшись, что своими заявлениями роняет тень на прозрачную репутацию начальника уездной полиции. — Не смолчал. Он, верно, не знал о ней. Не встречал, стало быть. А я в суматохе запамятовал рассказать. А потом, когда я вдруг увидел ее на улицах Петербурга, у себя в комнате, когда на операционный стол передо мной положили изувеченного этой ошалевшей тварью, который потом поведал… — тут Иноземцев запнулся.

— А в жизни и сказке место есть! — поднял палец прозектор, вновь неведомым образом восставший словно из тумана.

Ординатор вдруг понял, что не хочет говорить об Ульянушке, не хочет ее сдавать. Бедное дитя, заплутавшее, сбившееся с пути, она, быть может, нуждается в наставлении, опеке. А он сейчас нет чтоб ее найти, сидит в охранке с намерением натравить на нее весь Департамент, градоначальника, жандармерию… и на кого, на ребенка, в сущности, в баловстве своем дошедшего слишком далеко.

— Вы замолчали? — Заманский подошел к Иноземцеву. Тот сидел, точно током пронзенный, не замечая склоненного лица чиновника. И вздрогнул, подняв глаза. — Что же поведал изувеченный?

— А вы б его сами допросили. Я как раз ему и обещал привести кого-нибудь из полиции.

Заманский опять задумался.

— Вы чрезвычайно взволнованы, и ваш рассказ кажется фантастическим, — чиновник потер висок. — Действительно, на прошлой неделе в городе была поймана пятнистая гиена, но гиена принадлежит зоологическому саду. Господин Рост сам признал тот факт, что за животным не уследили, оно сбежало. Вчера эта оказия просочилась в газеты, и вы, прочитав сенсационную статью, вдруг решили… Вы читали статью?

— Ч-читал, — кивнул Иван Несторович.

— Ну вот, видите! И непременно решили, что встречали подобное животное в череде своих бюловских переживаний. В деревне вы могли наткнуться на волка, сторожевого пса, может, лисицу или еще какую животину. А на улицах города часто выгуливают огромных псов модной сейчас породы ирландский волкодав.

— Нет, я хорошо отличаю ирландского волкодава от гиены. Я был сегодня в зоосаде и видел ее в клетке. Это была она. Несомненно, она.

— Хорошо. Мы проверим, опросим свидетелей еще раз. Зверь ведь сейчас в клетке? Так что пока беспокоиться не о чем.

Пришла пора сознаться в преступлении. Иначе заставить чиновника поверить в причастность зверя не было шансов. Не о вурдалаках и оборотнях же разговор заводить, и без того на Иноземцева опять как на юродивого глядели.

— Его больше там нет.

— Как нет?

— Я объясню, Григорий Петрович. Моя вина в том, что я не воспрепятствовал обстоятельствам. Нервы, знаете, расшатаны, и я не сразу сообразил, как поступить…

Чиновник прищурился, будто буква за буквой читает самые потаенные мысли и уже, кажется, догадался, что ему приготовились врать.

Но делать было нечего, Ивану Несторовичу пришлось собраться с духом и поведать чиновнику о своем нелепом приключении в зоосаде.

— Это может значить лишь одно, — заключил ординатор, — что гиена в действительности не принадлежала господину Росту, понимаете? Он сам в этом мне признался.

Чиновник в который раз принялся хмурить брови. Вероятно, желал избавиться от нервного визитера скоро, уверив того, что он в силу своей мнительной натуры обознался, ан нет, — Иноземцев преподнес любопытный сюрприз.

— Это какой-то абсурд, — развел руками тот. — Простите, Иван Несторович, но я в замешательстве.

— Есть же свидетель! — взволнованно воскликнул Иноземцев. — Будьте любезны проехать со мной в Обуховскую больницу, где я несу службу, и допросите укушенного. Он повстречал гиену в Митавском переулке!

А Безбородков обязательно расскажет, как к нему приходила большеглазая блондиночка заказывать шкурки для питомца. Эх, была не была, пусть полиция приступает к поискам, смирился Иван Несторович, в конце концов, игры Ульянки до добра не доведут. Вот если зверь вдруг взбесится?

Иноземцев застыл с озабоченным выражением лица, и Заманскому опять пришлось его окликнуть, чтобы привести в чувство.

— Господь с вами, говорю, — повторил тот на недоуменно-испуганное «а?». — Едемте в Обуховскую больницу. Только подождите пару минут, я дам распоряжение агентам наведаться в зоосад. Ваш рассказ требует тщательной проверки.

В больницу домчали лихо — на казенной пролетке, пробрались в палату, растолкали Марью Андреевну. Сиделка, увидав человека в синем мундире, тотчас же разбудила больного, на которого молча указал Иноземцев.

Безбородков долго сидел на постели, хлопая глазами что сова, прежде чем смог окончательно проснуться и рассказать об инциденте в Митавском переулке.

Но как больной рот открыл, Иноземцев сел. Ибо такое принялся плести, такую поведал совершенно невообразимую историю… Мол, отправился в дом к заказчице и по дороге был подвергнут нападению мохнатой собаки. И описание сей собаки дал прямо противоположное — большая белая мохнатая собака, такая белая, что как будто светилась впотьмах.

Иноземцев не выдержал.

— Как? — вскричал он, едва не набросившись на скорняка с кулаками. Вопль доктора заставил иных больных зашевелиться, а кого-то и застонать. — Вы мне совсем другое рассказывали! А где пятнистая скособоченная спина? где уши круглые что блюдца? где светящееся пятно над зверем?

Чиновник перевел укоризненный взгляд на ординатора. Марья Андреевна того по плечу гладила, шепотом умоляя не будить больных.

— Да, вашество, я тогда ошарашен был немало, привиделось, простите, — скорняк потупил глаза. — Мне доктор Беляков все объяснил. Я ведь… я спать спокойно не мог, ночами кошмары преследовали. А доктор, святой человек, поговорил, объяснил, что я этот, как его, по-научному… шок испытал, будучи не в себе, чудовище и выдумал. Простите меня, Иван Несторович. Я все просил и Татьяну Степанну, и Марью Андревну вас позвать, рассказать хотел, что в страхе рассудком помутился, но вы так и не зашли.

Тут Иноземцев все вспомнил. Погруженный в свои исследования о направленных сновидениях, он совсем позабыл курировать укушенного. А ведь и вправду к нему раз пять и Татьяна, и Марья Андреевна обращались, настойчиво передавая просьбу пациента. Но Иван Несторович не зашел. Он всецело растворился в уверенности, что и гиена и Ульянушка плод его воображения, и укушенный стал ему неинтересен.

Чиновник смерил ординатора убийственным взглядом и демонстративно вышел.

— Что ж вы? Эх! — махнул рукой Иноземцев на Безбородкова и, совершенно разбитый, уничтоженный, поплелся вон из больницы.

Глава XV. Иноземцев бежит от чиновников из охранки

Вышел на Фонтанку и двинулся куда глаза глядят. Уже, наверное, было далеко за полночь: на улицах ни единой приличной души, лишь праздношатающиеся, нет-нет коляска промчится, гулко стуча по пустынной мостовой. Отдаленные звуки фортепьяно из какого-нибудь особняка, где ночами напролет играли в карты, или же ругань и песни из питейных заведений зловеще прорезали ночное пространство. В одно из таких, кабачок «Ягодка», и спустился мучимый стыдом и угрызениями совести Иван Несторович после бесцельных блужданий, когда вдруг опомнился и, оглядевшись, понял, что забрел на Сенную площадь, к Апраксину двору.

Кабачок «Ягодка» ходил ходуном от топота, визга и звуков оркестриона. У дверей и внутри сбилась разношерстная толпа: приказчики, купцы, шумные раскрасневшиеся студенты, ломовые, пьяная компания младших офицеров, чиновники средней руки. Фривольно разодетые девицы бросали на толпу ожидающие взгляды. Меж столиками сновали половые.

Иноземцев поймал за руку одного — мальчишку лет тринадцати, и, перекрикивая надрывающийся оркестрион, запросил отдельный кабинет. Тот оценивающе глянул, но невзирая на растрепанный и жалкий вид гостя, все же отвел на второй этаж.

За столиком странный посетитель попросил лишь штоф водки и стакан, а чтобы никто больше не беспокоил, заплатил двойную цену.

Прекрасно зная, что станется, ежели он этот штоф да в порожний желудок (с утра ведь ничего не ел), Иван Несторович набросился на бутылку и, давясь спиртовыми парами, до тошноты надоевшими в больнице, осушил первый стакан залпом. Внутри все запылало, лицо обдало приятным после холода улиц жаром, перестало знобить. Иноземцев склонил голову на сложенные руки, уткнулся лбом в локоть, вздохнул и стал ждать эффекта от анестезии.

— Пошел титулярный советник и пьянствовал с горя всю ночь, и в винном угаре носилась, — нараспев пробурчал он в рукав, — пред ним генеральская дочь.

Понадеялся ординатор, что уснет, но ведь позабыл, что едва глаза смыкались, неминуемо являлся образ генеральской воспитанницы. Добрый, ласковый светлоглазый взор — кроткие, по-детски наивные глазки, чарующая улыбка…

— Ах, что же ты, Ульянушка, со мной делаешь? за что мучаешь? почему забыться никак не можешь?

Трактир, подобно табакерке с чертями и ведьмами, сотрясался от дисгармонии шума и грохота. Который час? Так шумят! Где-то внизу двигали столы, надрывались трубы и струны музыкальной машины, чей-то фальшивый фальцет заставлял дребезжать оконные рамы. Иноземцев поднял голову, глянул на окно. Черная дыра, адова бездна, а не окно. Вот-вот заглянет в него какое-нибудь чудище, вурдалак.

Голова упала на руки. На этот раз без церемоний Иноземцев распластался по всей скатерти.

— Вот где вас носит, Ульяна Владимировна? Отчего же вы сюда не явитесь, а? Отчего так несмелы? Приходите, приходите же, с гиеной своей пожалуйте, — бурчал он.

Но грохот внизу усиливался — так ведь никакое себя уважающее привидение не явится! Иноземцев поднялся, стянул с себя очки. Стены, стол, дверь, окно — все моментально смазалось в разноцветный ералаш. Зрение за последний месяц совсем скверным сделалось. Вздохнул. Рука сама нащупала бутылку, едва ее не опрокинув.

— Ваше здоровье, Ульяна Владимировна, — и сделал приличный глоток прямо из горла, закашлялся. — Фу, какая… гадость… омерзительная гадость… и ваше здоровье, чудная зверушка.

Второй глоток обжег горло; тяжелая голова легла на сгиб локтя.

— Лучше не стало, — срезюмировал Иноземцев, продолжая вслушиваться в феерический вихрь звуков, доносившихся снизу, бивших теперь по ушам и вискам, как колотушки по турецкому барабану, а порой даже как по китайскому гонгу. — Как же хочется спать, уснуть, забыться…

Ординатор замолчал, прислушиваясь. В винном тумане пронеслась мысль: он ждет вовсе не анестезии, а не сменится ли фальшивый фальцет тонким Ульянушкиным голосом, не затянет ли кто снизу: «Мой ангел, мой гений, мой друг…». Услышать бы сейчас ее тихое пение! Так хотелось, что слезы у бедного ординатора выступили на глазах, сердце стеснилось, и он, прижав руку к груди, застонал.

— Ну где же ты, фокусница? Где, лицедейка проклятая? Что замышляешь теперь? Все успокоиться не можешь, алмазы свои заполучить желаешь? Небось, озлилась на чиновников, что те все сокровища дядюшкины в государственную… казну отправили, а? Назад вернуть их хочешь? Неужто полагаешь, что чиновники, как и я, твоими фокусами обманутся? Гиеной их стращать… Они тебя изловят. Не сегодня-завтра изловят, глупая, — с кем тягаться-то взялась… В Бюловке своей удалось, да, но в столице вон какие сыщики-агенты… и Делин… Кирилл Маркович… не ровня надворному советнику… старшему чиновнику… поручений… Я глупый… дурак… извела… будь у меня камень, а не сердце, то сегодня же тебя поймали… сегодня же… не могу… язык не поворачивается… сдать вас, Ульяна Владимировна… столичной полиции.

Бурча под нос все тише и тише, Иноземцев наконец уснул. Но трактирный шум и гам все норовил ворваться под плотный купол пьяного сна-дурмана. Иван Несторович вздрагивал, вскакивал и вновь склонял голову на рукав.

Тут кто-то тронул его за плечо, склонился, обдал затылок горячим дыханием и знакомым до одури ароматом жасмина.

— Иван Несторович, — шепнули прямо в ухо. — Иван Несторович, пойдемте отсюда. Пожалуйста!

Опять во сне привиделось. Иноземцев дернул плечами, скидывая бесцеремонно будившие руки.

— Ванечка, миленький… ну простите меня… пойдемте. Здесь так гадко!

Повернул голову и вперился невидящим взором в темно-серое пятно, нависшее над ним. Из общего зала как будто перестала доноситься ужасная какофония, установилась тишина, прерываемая одинокими выкриками половых, — вероятно, те уже убирали трактир.

— Я же просил не тревожить меня, — язык Иноземцева заплетался. — Подите прочь.

— Ну, Ванечка, миленький… ну не узнаете меня? Совсем? Ну бога ради, поднимайтесь… поднимайтесь же! Поглядите, на кого вы похожи, так ведь негоже.

Серая тень настойчиво потянула ординатора за подмышки изо всех своих воробьиных силишек, пытаясь приподнять над столом.

— Что?.. что вы такое себе позволяете?.. оставьте меня в покое…

Он поднял голову и взглядом остановился на расплывчатом изображении: округлое лицо, гладко уложенные светлые волосы, шляпка-капот с каскадом перьев и лентой под тонким подбородком.

— Ну? Узнали? Вставайте, прошу вас, довольно с вас комедий. Внизу коляска ждет, я вас к своей тетушке свезу, в себя придете… Недалеко совсем, на Знаменской.

Иноземцев потянулся рукой к ее щеке, но не достиг — голова закружилась, в глазах потемнело. Пальцы как будто прошли сквозь коварную пришелицу.

— Уйди, — взревел он, замахав руками. — Уйди, проклятая. Сколько ты еще будешь ходить за мной?

Хотел подняться из-за стола, но зацепился за ножку и рухнул на пол, стянул скатерть со стаканом и штофом. Эфемерная дымка в шляпке задрожала и отпрянула. Иноземцев скинул с себя мокрую скатерть, привстал и огляделся. Но в кабинете, кроме него, уже никого и не было. Даже дверь оказалось плотно притворенной.

— Черт, — выругался Иван Несторович, оттирая сюртук, весь теперь залитый водкой. — Ненавистные галлюцинации!

Встал на четвереньки, принялся искать очки. Проползал минут десять, преодолевая подступающую к горлу дурноту, прежде чем нашел их. Кое-как поднялся и, цепляясь за стену, вышел.

Бог знает, как он добрался до дома, но уже вовсю брезжил рассвет.

Встретившая Иноземцева в ночном чепчике госпожа Шуберт напрочь позабыла все русские слова, а заодно и немецкие, лишь охала и причитала междометиями, по-матерински отчитывая и пытаясь при этом поведать, как Варя вчерашним утром бежала за ним с его пальто, да не успела. Но на лестнице вдруг заойкала и закудахтала еще пуще.

— Ифан Незторофич, фас искать изфолит челофек из палицсия, — выпалила она, прижав ладони к щекам. — Только што укатить, тесять минут назат. Я гофорить фы ф польница, и он ушоль.

— Кто прихотить? — переспросил Иноземцев, совершенно непреднамеренно передразнивая бедную напуганную хозяйку. Он стоял, качаясь, и хлопал себя по карманам. Все его существо было сосредоточено на поиске ключа.

— Челофек из палицсия. Светлый ус, синий мунтир.

— Заманский, — одними губами прошептал Иноземцев, мгновенно трезвея. С третьей попытки он наконец попал ключом в замочную скважину.

— Я гофорить, фы в польница. А кте фам еше пыть, как не ф польница. Фы только рапотать и рапотать.

— Да-а, — доктор глянул на залитый водкой сюртук; оттого, что пришлось наклонить голову, та закружилась, и Иван Несторович едва не упал, вовремя схватившись за ручку двери.

— Досто-почтенная Розина Александ-ровна, — начал он, все еще шатаясь при входе в свою комнату. — Сколько я вам должен остался?

— Та фы софсем нетафно оплату фносиль. Теперь три рупля и тезять копеек напежаль. Фы уезшать исфолит? Што-то стряслось?

— Нет, не беспокойтесь, покорнейше прошу, Розина Александровна, мне только домой съездить нужно… от батюшки… письмо пришло, в аптеке дело срочное возникло. Сегодня пришло… а дело очень срочное, — говорил Иноземцев, торопливо собирая вещи в саквояж. Сгреб тетради, книги с полок бюро — уложил на дно, достал из нижнего яруса ящиков шкафа дорожный медицинский чемоданчик, открыл, проверил, все ли инструменты на месте. Потом отсчитал пять рублей.

— Не беспокойтесь, я ненадолго. Комнату прошу для меня придержать.

Квартирная хозяйка деньги приняла и, все еще продолжая причитать, удалилась, хотя было видно, как очень хотелось знать, отчего это за ее постояльцем гонятся синемундирные, где это он весь день пропадал и ходил ли в зоосад поглядеть на сбежавшего зверя. Но душевная тонкость старушки не позволила мешать приготовлениям молодого человека к столь спешному и, несомненно, важному вояжу.

Иноземцев обнаружил в шкафу выстиранный и отутюженный Варей костюм. Принялся одеваться. Пыхтя и жмурясь, он вскоре сменил платье, напичкал сумку одеждой, какая попалась под руку, и выскочил в коридор, не позабыв на этот раз пальто.

К счастью, поезд Николаевской железной дороги должен был отбыть в одиннадцать утра, то бишь через полчаса. Иноземцеву удалось приобрести едва не последний билет в вагон третьего класса. Ничего, что не первый и даже не второй класс, зато здесь проще раствориться в толпе, да и финансы следовало поберечь. В окошко он сунул деньги и просроченное разрешение участкового пристава, чудом выхлопотанное когда-то Натали Жановной.

А потом поспешил на перрон так, будто удирал от огня. Как кассир не заметил подлога, одному богу известно. Поскорее забился в самый угол вагона, поднял воротник, а очки, напротив, снял. Быстрей, быстрей! Ну же, когда последний колокол известит о спасении?

Едва поезд тронулся, ординатора бросило в холод, заломило в костях, глаза заволокло влажным туманом. Он ничего не видел. Кутался в пальто, никак не мог согреться и уснуть.

На следующей станции Иноземцев уже весь дрожал, по вискам градом тек пот, влажные волосы прилипли ко лбу. Сосед слева стал назойливо лезть с предложением помощи. Двое других, что сидели напротив, трусливо поглядывали на лихорадочного, даже вынули платки, прикрывали ими лица. Иван Несторович едва не проговорился, что сам врач и прекрасно знает, что у него нет никакой заразной болезни. Диагноз — похмельный синдром. Лечение — никакое, терпеть, пока само не пройдет. Отворачивался к окну, пытался уснуть. Он то проваливался в полные тревожного смятения и кошмаров сны, то подолгу сидел с закрытыми глазами, давя в себе мученические приступы жара, боли и дурноты. На страхи и ожидание ареста сил уже не осталось. Он лишь сожалел, что с собой не догадался взять геллиборуса.

По приезде в Москву Иноземцев потерял сознание. Очнулся от резкой боли в руке — оказалось, привели врача, тот сделал впрыскивание. Камфара, предположил Иван Несторович, ощутив бешеное биение сердца. Мозг усиленно запыхтел — что это? что со мной? столбняк? желчная? дифтерия?

Случись что из вышеперечисленного, его бы тотчас в какой-нибудь московский привокзальный изолятор препроводили, но Иноземцев пересел на нижегородскую линию, а точнее почти переполз. Поезд отъехал от Белокаменной, и он, все еще живой и не пойманный, мчался к Нижнему Новгороду.

— Что ж вы, батенька? — опять приставал сердобольный сосед, лица которого Иноземцев так и не разглядел. — Получшело? Господин доктор ушел, ничего не сказал — странно. А вы-то и стонали, и корчились, будто у вас колики. Я было подумал, помирать собрался.

Иван Несторович хрипло поблагодарил, снова припал виском к окну и закрыл глаза. Сна, казалось, вторые сутки не было, а может, и третьи. Сколько едем? сколько еще трястись в плацкартном, неведомо. То ли время остановилось, то ли действительно поезд очень задерживается. Худо было, не то слово. Никогда прежде Иван Несторович не испытывал похмелья! Оказалось, нет ничего в свете белом более мучительного!

Одно радовало — удалось-таки от Ульянки оторваться, удалось. Как бы не напала на след, как бы не стала вновь преследовать. Хоть то место, куда он направлялся, вряд ли можно было счесть убежищем…

Бюловка!

Почему вдруг Иноземцеву пришло в голову ехать именно в Бюловку, он и сам понять не мог, точно неведомые силы толкали его в эту гиблую деревню. В какой-то момент — неведомо, может, когда чиновник едва взглядом не убил в палате Обуховки при допросе Безбородкова, может, когда пьяным лежал в «Ягодке», но закралось в голову измученного ординатора, что единственно лишь Делин Кирилл Маркович ведает, что и как в этой истории происходило, кто за веревочки дергал, а кто в итоге повинным остался. Не странно ли одно то, что дело так скоро закрыли, не изловив самую главную разбойницу, не выяснив, кем являлся погибший генерал, и не изловив зверя. Возможно, генерал и был проходимцем без роду и племени, и факт сей, что таковой воспользовался высокородной фамилией, решили оставить без огласки, дабы не порочить оное имя. Пусть так, думал Иноземцев, радуясь и тому, что наконец здравые мысли задвигались в сером веществе. Пусть так, но коли алмазы нашлись, чего Ульянушке в Петербурге было делать, немалые усилия прилагать, дабы свести Иноземцева с ума?

На ум ординатору внезапно пришло воспоминание о последней их встрече. Понятно, что, хватив едва ли не полштофа водки, Иван Несторович не отдавал себе отчета, видит ли он перед собой кого, слышит, или то был хмельной бред. Но все время, пока он жил у госпожи Шуберт, он в каждом сне ее видел, слышал, ловил ее прикосновения. Голова шла кругом от этого полумистического-полубредового необъяснимого ощущения. Это что ж за оказия такая?

Нашла вдруг на Иноземцева небывалая ясность рассудка, будто тучи разверзлись и засияло на голубом небосклоне красно солнышко. Как так можно было жить, точно в тумане, точно пьяный?

А сейчас будто другим человеком, как будто прежним Иноземцевым сделался — каким был, когда учился в академии или же только-только поступил на должность ординатора.

Поезд мчался, а он все искал впотьмах своего странного разума ответы.

Потом вдруг вспомнил, что вел дневник, достал его, нацепил на нос очки и углубился в чтение.

Кто-то другой на его месте, может, и сказал бы, что произошедшее — бред помутившегося рассудком и только. Но Иноземцев считал, что во всем белом свете нет ничего невозможного и необъяснимого. Просто так ничего не происходит, всякому явлению всегда можно найти определенное толкование и причины.

Ясно, с приезда из Бюловки и до теперешнего побега Иван Несторович как будто был не в себе. Поначалу это объяснялось излишней впечатлительностью ординатора. А впечатлений из Бюловки он привез — на всю жизнь достанет. Потом же вдруг на него напала небывалая работоспособность и самоотверженность. Тоже примета нездоровья — не стал бы Иван Несторович в здравом уме себя резать для трансплантаций. Болезненное самолюбие, бредовая жажда выставиться умником — вот тебе и еще симптом.

Слетел с катушек. Вот так взял и слетел? А объяснение? Объяснение тому где?

И отчего же теперь, глядючи в оконце вагона, вдруг стал таким рассудительным и обстоятельным? Как будто его телом и рассудком прежде демон какой владел, а сейчас враз отпустил свою жертву. Кто этот демон? Есть ли тому демону латинский термин? Ежели нет, нельзя оставлять его неизученным.

Последние две станции Иван Несторович чувствовал себя уже более-менее сносно, разговорился с соседом, а во время остановки даже решился на длительное странствие до буфета. А потом и транспорт сыскал до Т-ской губернии. Морозец подсушил воздух, небо украсилось повалившей снежной крошкой. На душе стало не так серо, точно кто белой краской выкрасил жухлую ее оболочку.

Глава XVI. Африканский амулет лжегенерала

Дилижанс остановился против здания полицейского управления города Т-ска.

Сегодня впервые за всю неделю выглянуло солнце, выпавший снег искрился, будто беспорядочная россыпь бриллиантов. Свежо было, морозно.

Вот и обветшалый фасад пожарной охраны, тут и фонарь стоит прежний, незажженный теперь в утренние часы, но весь припорошенный снежком. Иноземцев зажмурился, замер, припомнив, как пригнал к крыльцу полицейского управления на коляске с кладбища, как его едва не похоронили заживо.

— Эй, вы сходить будете? — толкнул в бок один из пассажиров.

— Да, да, простите, — пролепетал Иван Несторович, хватая саквояж и медицинский чемоданчик.

Старая колымага, заскрипев на снегу, заухав, отъехала. Высоко переступая ногами, Иноземцев двинулся через дорогу. Из сторожки его уже заметили, знакомый лицом караульный бросился навстречу.

— Иван Несторович, какими судьбами-с! — Городок был очень маленьким, жителей в нем сотни три жительствовало, бедному полицейскому сторожу до того ж наскучило днями и ночами в будке мерзнуть, что он позволил себе обрадоваться гостю сверх меры.

— Дело есть, — смущенно проронил ординатор. Хоть стреляй, он не помнил имени служивого.

Никого не помнил. Поднимался по лестнице, здороваясь со всеми встречавшимися на пути приставами и урядниками, — а все сплошь незнакомцы. Зато его все знали в лицо, радостно приветствовали, горячо жали руку — прямо местная легенда.

— Так вы к Кириллу Марковичу? — суетился пристав.

— Он как раз уже прибыл, — пытался услужить письмоводитель. — У себя-с, документами занят.

Делин тоже встретил ординатора радушно, с теплой улыбкой, минут десять осведомлялся о здоровье, поохал на чрезмерную бледность и худобу врача, наконец, спохватившись, усадил на стул.

— Все-таки вы, Иван Несторович, нисколько не изменились, — Делин достал папиросу. Затянувшись, он обратил к ординатору насмешливый взгляд. — Вот зачем же вы больных бросили, из столицы бежали, тем более при покупке билета воспользовавшись разрешением участкового пристава, у которого истек срок? Цэ-цэ-цэ, Иван Несторович, вы не изменяете своим привычкам. Что мне с вами теперь делать?

Иноземцев побледнел.

— Как… как вам стало это известно?

— Позавчера вечером получил телеграмму от надворного советника Заманского Григория Петровича из Охранного отделения Санкт-Петербурга.

Пошелестев в бумажках, Делин откопал одну и подал ординатору:

— Читайте сами.

Иноземцев попасмурнел, с тяжелым сердцем предположив, какая кара его ожидает, но бумажку взял и, опустив голову, стал читать:

Телеграмма

Санкт-Петербург 9 ноября 1886 года

Уездному исправнику К. М. Делину

в т-ск отбыл известный вам иноземцев тчк принимайте тчк с николаевского вокзала его курирует агент хольцов тчк возомнил зпт что по столице гуляет пятнистая гиена тчк поэтому выпустил точно такую же из зоосада тчк разберитесь тчк жду тчк

Заманский Г. П.

— А что, арестовать он меня не велел? — Ординатор поднял лицо и изумленно поглядел на исправника.

Делин вздохнул и покачал головой.

— Рассказывайте, Иван Несторович, рассказывайте. По всему вашему виду вижу — вам есть что поведать. Какая еще, к бабушке чертовой, гиена?

Иван Несторович поднялся и, обхватив голову руками, сделал несколько отчаянных кругов по ковру.

— Зачем они мне не поверили? — сорвалось в сердцах. — Зачем этот Беляков своими психологическими комбинациями заморочил голову единственному свидетелю? А, что скрывать… все равно им бы ничего не сказал! Про Ульяну Владимировну не стал бы…

— Ульяну Владимировну? А что с ней такое? — насторожился исправник.

— А как будто вы не знаете! Жалко мне ее, ребенок еще…

— Ну и мне было жалко, дорогой Иван Несторович, я ведь тоже не камень заместо сердца в груди ношу. Ребенок еще, ой ребенок… Так вы рассказывайте, рассказывайте. Хотите папироску? Очень успокаивает.

Иноземцев сморщился, энергично отказавшись, и вновь отчаянно стал вышагивать по кабинету.

— Началось все в поезде, на станции нижегородского вокзала…

И слово в слово, не утаив ни единой, даже самой ничтожной подробности, ординатор поведал свою печальную историю единственному во всем свете честному человеку, способному проникнуть умом во все самые таинственные уголки этой чумы.

Делин внимательно выслушал ординатора, не переставая при этом хмуриться, потирая усы. А когда тот закончил, долго еще сидел, опершись рукой о подлокотник кресла и задумчиво глядя на понурившего голову врача.

— Вы уверены, что видели именно ее, Ульяну Владимировну? — поинтересовался наконец исправник.

— Я не уверен даже, вижу ли вас, Кирилл Маркович. Я ни в чем теперь не уверен, — вздыхал утомленный долгим рассказом Иноземцев. Он вновь опустился на стул и, уткнувшись локтями в колени, уронил лоб на ладони.

— А зверь? Откуда ему взяться? Тем более в вагоне первого класса.

Иноземцев подавил горестный вздох.

— Да-а, — ворчливо бурчал исправник, — дела-а. Гиена. Вот ведь незадача.

Потом поднялся и, заложив руки за спину, стал прохаживаться. С лица не сходила похожая на грозовую тучу гримаса усердных раздумий.

— Как же мне теперь… — заговорил он так, словно никак не мог на что-то решиться. — А что, вы совсем об Ульяне Владимировне ничего не знаете?

— Что я должен был о ней знать?

— Значит, не знаете. То есть Заманский слишком буквально воспринял мою просьбу касательно вас и решил-таки совсем ничего не говорить.

Иноземцев выпрямился.

— Что говорить, Кирилл Маркович? — предчувствуя какую-то тяжелую тайну, все это время скрываемую от него полицейскими чиновниками, проронил он.

— Мне очень тяжело сообщать это, Иван Несторович. Вы, по всему видимо, питаете глубокие чувства к воспитаннице лжегенерала. Она была ладной барышней, юна, богата…

— И что же? Что?

— Дело в том, что Ульяна Владимировна… умерла.

Иноземцев ощутил, как сначала похолодели руки, лицо, а потом сжалось сердце.

— Как… умерла? Умерла?

— Утонула, — Делин покровительственно опустил на плечо ординатора ладонь. — Мы узнали об этом спустя две недели, как вы отбыли в Нижний Новгород. Видимо, она пряталась где-то у озера, отвязала лодку, дабы переправиться на другой берег и бежать из губернии окружным путем. Но лодка перевернулась… с нею вместе. Тело бедной барышни случайно обнаружили в камышах и тине мальчишки из Бюловки, частенько рыбачившие в усадьбе генерала. При ней были и алмазы, и…

Исправник не договорил. Бледный, как сама смерть, Иноземцев изменился в лице, медленно поднялся и, глядя невидящими глазами перед собой, шатаясь, направился к двери, но, не сделав и пяти шагов, рухнул на пол.

На этот раз впрыскивание камфары, которое произвел Иннокентий Петрович, подействовало не сразу. Иноземцев обнаружил себя лежащим на диване, из глаз текли слезы, сквозь пелену которых было не разобрать мелькавших над ним лиц. Он безотчетно шептал: «Ульянушка, Ульянушка… как же это… быть не может», а подняться не мог. Левого бока не чувствовал, рука онемела, зато перед носом маячил пузырек с нашатырем, досаждая препротивнейшим амбре.

Исправник, судебный медик, которого тотчас же вызвали, чтобы привести в чувство ординатора, и пара приставов, что ожидали в коридоре все это время, пока начальник управы завершит дела с гостем, молча стояли у дивана, не смея нарушить горя несчастного.

Наконец Иноземцев поднялся, сел, обвел всех туманным взором, пробормотал извинения и хотел было совсем покинуть свой диван, но исправник попридержал его за плечо. Одновременно он махнул остальным, указывая на дверь. Через минуту в кабинете никого, кроме Делина и Иноземцева, не осталось.

— Мне крайне жаль, — повторил исправник и подал ему оброненные во время обморока очки. — Только не развивайте у себя… в голове мыслей об очередном самоубийстве, Иван Несторович. Вижу по вашему блуждающему взгляду, что-то ведь задумали.

— Уж лучше бы она продолжала надо мной издеваться. Все лучше, чем смерть, — всхлипнул Иноземцев и опустил лицо, устыдившись слез.

В горестном молчании сидели они друг против друга, отсутствующе глядя перед собой. Жалко было девушку. Даже Делин — заскорузлый сыщик, с виду черствый как сухарь, — и тот печально повздыхивал.

Иноземцев мыслями все возвращался в воспоминания, перемалывая и перемалывая в голове произошедшее. Теперь на появления Ульяны в поезде, его комнате, в больнице, на улицах, в трактире, звучание ее голоса в ночной тишине он взглянул глазами человека, внезапно осознавшего, что загробный мир — это реальность.

— Все разом стало на свои места, — нарушил тишину ординатор. — Они существуют, Кирилл Маркович.

— Кто?

— Существуют, хоть я прежде и мысли допустить такой не мог. Вот ведь как странно получилось: то, во что не верится всю жизнь, вдруг оказывается правдой, самой настоящей правдой. Все, что кажется невероятным, непостижимым, абсурдом, вдруг предстает во всем своем величии. В жизни и сказке место есть. Что же это тогда получается, Кирилл Маркович, что она… бедная Ульянушка… приходила ко мне, молила о помощи. Получается, она вознестись на небеса не может… оттого, что зло сотворила… а генерал наш… он ведь и есть та самая гиена, понимаете? Оба… в поезде появились тогда и исчезли. Вот почему никто не видел даму в трауре со зверем на поводке. Потому что оба были призраками!

Делин сначала голову вскинул, бровь приподнял, потом прикрыл веки, сжал челюсти, но ни слова в ответ не сказал.

— Существует предание, — продолжал Иноземцев, — получивший колдовскую силу племени ашанти обретает способность превращаться в гиену по ночам. Посудите сами. Поразившая мир золотая лихорадка заставила стольких людей броситься в эту Африку на рудники. А континент достаточно не исследован. Я читал удивительные истории отважнейших золотоискателей, которые натыкались на целые деревни подобных существ, умеющих перевоплощаться в животных. Вот пример: охотник, поразивший из ружья гиену в заднюю лапу, на следующий день узнает, что один из жителей соседнего селения умирает от огнестрельной раны на ноге. Каково! Но генерал завладел алмазами, по-видимому, ему не принадлежащими, может, проклятыми, может, еще что… В итоге он не умер, а обернулся зверем. Если алмазы вернуть африканским богам, то души Аристарха Германовича и Ульянушки обретут покой.

Исправник опять сделал над собой усилие, чтобы не отбранить Ивана Несторовича за полный и безоговорочный, как ему казалось, бред.

— А не может ли так случиться, что вы все это… сочиняете? — Делин старался быть мягким. — Вспомните Мими и Энцо. Тогда ведь тоже уверенность в их существовании вас едва на тот свет не отправила.

— Тогда было другое. А теперь… теперь я ведь совсем ничего не знал о смерти… Ульяны Владимировны. Совсем ничего! А она приходила ко мне, и плакала, и молила, чтобы я достал со дна озера алмазы и отвез их в Африку.

— Вот уж сказочница, — процедил сквозь зубы исправник. — Ишь, чего удумала.

— Как-то вы о покойнице не очень почтительно, — укоризненно заметил Иноземцев. — Прошу, поверьте, Кирилл Маркович. Наш долг найти алмазы и отвезти в Африку. Пусть их божки подавятся. А Ульяна Владимировна обретет покой. Я знаю, как нелегко принять мысль о существовании сверхъестественного, ведь и я — человек науки — это сделал с трудом. В медицинской среде не принято говорить о душе, только о физиологических и химических процессах. Но оказалось, есть грань, за которой законы физики и логики… всего земного и привычного превращаются в ничто. И она открылась мне. Ну не глядите на меня как на сумасшедшего! Прозектор наш, и тот видел привидения во дворе нашей больницы, тайком в них верит. Так не бывает, чтобы два человека одну и ту же галлюцинацию наблюдали. Вы и сами говорили, сколько таинственного во всей этой истории. Возраст генерала, его паралич. Уверен, бессмертие он получил вместе со шкурой боуды. Видели бы вы эти глаза, глаза гиены. Сколько скорби, сколько в них муки. Настоящей, человеческой осмысленной муки. Да, у него и амулет имелся…

— Это был совсем другой человек, — отрезал Делин и, не выдержав, вспылил: — Хорошо. Что вы от меня хотите? Я полицейский, а не медиум. Что прикажете делать? Откомандировать отряд урядников для того, чтобы прочистить дно озера в поисках призрачных сокровищ только потому, что это вам дух погибшей воспитанницы поведал? И это когда вода в озере уже, должно быть, покрылась первым льдом. Личность самозванца установлена, тело воспитанницы, его убийцы, тоже найдено, при ней все алмазы и находились, дело закрыто.

— Все? Сколько их было? Она бы столько и поднять не смогла, — разгорячился Иноземцев. — А камней было на несколько миллионов рублей. Аристарх Германович упоминал о внушительном количестве, а еще бумаги какие-то, дающие право владения алмазным прииском в Обуаси. Он и о фирме говорил. Помните «Бюлов Диамондс»?

— Все так. Все вами перечисленное при девице и было найдено.

— Нет, стало быть, не все… Генерал собирался отписать немалые богатства в государственную казну, причем прибавил, что не намерен осрамиться. А вы говорите, что хрупкая девушка все это в одну ночь, на лодке… — Иноземцев не отступал.

Делин отвернулся, опять впав в раздумья.

— Ну возможно, что не все… — проговорил он с неохотой. — Признаться, при ней нашли только пять крупных, с орех, неграненых алмазных камней и горстку мелких. Всему этому богатству насчитали сто сорок три тысячи рублей. Но ведь нет ни одного человека, кроме, быть может, самой Ульяны, кто видел истинные пределы сокровищницы генерала… лжегенерала, — поправил себя исправник.

— А Саввич? — с надеждой воскликнул ординатор. — С него вы взяли показания?

Делин недоуменно-презрительно покосился на Иноземцева и, глубоко оскорбленный его вопросом, даже отвечать не стал.

— Что же? Что же он сказал? — не унимался ординатор.

По-прежнему обиженный тем, что Иван Несторович посмел поставить под сомнение чистоту профессионализма начальника уездной полиции, Делин поднялся и, демонстративно отвернувшись, двинулся к столу, заваленному бумагами.

— Вот поезжайте и опросите дворецкого от себя лично, — буркнул он. — А у меня, знаете, куча административной работы, поглядите, одни бумажки кругом. Вы мне своими привидениями голову морочите. Не до того.

— Опросить? Саввича?

Иноземцев призадумался. А и правда, этот чудесный старичок ведь воспитывал Ульяну Владимировну с пеленок, знает ее наверняка. Да и генераловыми тайнами владел, это тоже вне всякого сомнения — столько лет ему прослужил. Ежели что скрыл от полиции, то ему, Иноземцеву — лицу частному, — откроет кой-какие подробности. Раз уж случилось, что в дело замешана мистика, так и разговор будет течь совсем в ином русле. Делин-то, поди, про боуду и слова не спросил.

— Хорошо, поеду, поговорю с Саввичем, — выпалил Иноземцев. — Давайте адрес.

Продолжая хмуриться, Делин уселся за стол и, обмакнув стальное перо в чернильницу, деловито заскрипел.

— Адрес тот же, Иван Несторович, — не поднимая головы, молвил исправник. — Тот же. Только почтенный камердинер поселился ныне у озера, в охотничьем домике.

Попасть в Бюловку, а тем более к озеру, в котором утонула Ульянушка, оказалось задачей непосильной. Никто не желал запрягать в столь мрачные места. Хоть начальник уездной полиции развенчал все легенды по всей полицейской науке, предоставив неопровержимейшие доказательства, народ вокруг продолжал верить в генерала-оборотня, в чудовищную тень итальянской принцессы, а теперь и в блуждающую по берегу утопленницу. Тому хорошо способствовала пресса, недели не проходило, чтобы не появлялась очередная статья в газетах и газетенках о бюловском генерале.

Самые невероятные и невозможные подробности фраппировали округу. Одно издание утверждало, что генерал самозванец, авантюрист, картежник, другое — что он вурдалак, державший в неволе девушку, третье — что проклятый оборотень сожрал-таки ее, четвертое рассказывало о его долгих годах жизни на алмазных приисках и несметном богатстве. Из уст в уста передавались сии печатные россказни и небылицы, обрастая новыми подробностями, еще более фантастическими.

Как Делину удавалась опровергать все эти слухи и поддерживать в уезде порядок, одному богу известно. Не зря он, как выйдет из себя, тотчас же принимался кричать, что в отставку подаст. А становые приставы продолжали терзать начальника протоколами с одноликими оказиями из разных уголков уезда — то корову угонят, то избу обчистят, и все-то на пресловутого зверя пытались свалить, путая картину преступления. Столько жуликов тотчас образовалось, которым на руку оказался легендарный генерал, а сколько искателей сокровищ, прибывших сюда попытать счастья в поисках его алмазов. Иноземцев, сидя за стеной кабинета исправника, вздрагивал от яростных выкриков исправника, взбешенного небывалым натиском.

Несколько часов ординатор провел в кабинете столоначальника, разбирая подшивки газет и попивая горячий чай. Все это время искали смельчака, который согласился бы отвезти врача к бывшему камердинеру генерала.

Иноземцев перечел свыше тридцати статей и заметок, прежде чем ему сыскали повозку. Да и то возница согласился доставить до ворот поместья, а к озеру врачу по снегу пришлось бы самому добираться.

— Странный молодой господин, — заметил столоначальник Делину, когда Иноземцев ушел. — Нервный. Вздрагивает от малейшего шума, а в Бюловку одному отправиться не забоялся.

Исправнику осталось лишь руками развести на это.

Камердинер его превосходительства легендарного генерала после всех несчастий, что свалились на семью, которой он был беззаветно предан, впал в большое уныние и не хотел оставлять барской усадьбы. Он переехал к озеру в охотничий домик и, совершенно замкнувшись, почти его не покидал. То был двухэтажный особнячок из сруба, обставленный на щегольской манер. Генерал отстроил его для уединенного времяпрепровождения, но отчего-то домик всегда стоял нежилым, заброшенным. Вся мебель — сплошь изящная, дорогая — была старательно укутана в пожелтевшие от времени чехлы. Бывший камердинер освободил стол, несколько стульев, козетку и красивый резной поставец с посудой в гостиной.

В усадьбе же из слуг остался только Фомка, он занимал маленький закуток под кухонной лестницей и смотрел за тем, чтобы по угодьям покойного господина не шныряли воры и искатели приключений.

Когда в двери постучался Иноземцев, радости Саввича не было предела. Без привычной ливреи он выглядел вполне обычно и больше не походил на ожившее привидение. С суетливой заботливостью, с лакейской предупредительностью встретил врача, как самого долгожданного в целом свете гостя. И комнату ему приготовил, и царским ужином из каши, блинов и варенья накормил, отбранил по-отечески: несколько верст доктор шел пешком под страшным снегопадом, едва не заплутал, едва не был съеден волками, которых с тех пор здесь столько развелось.

— Вот была раньше Герочка, никаких вам волков-с, никаких куниц — всех отвадила, всех распугала. Хотя Ульянушка говорила, что она сама никогда первая не нападает. Эх, — вздохнул Саввич, утер слезу. — Вы ешьте, ешьте, дорогой Иван Несторович. Я нарадоваться не могу, что вижу вас живым и невредимым. А то ведь тогда в окно-с выпрыгнули, думал, все — костей не соберем.

Иноземцев замер, едва не расплескав варенье.

— А кто это — Герочка?

— А, — отмахнулся камердинер. — Старая-с история, мне велено было, конечно же, молчать. Но сейчас разве имеет молчание какой-либо смысл, — опять вздохнул Саввич, поморщился, не выдержал, достал платок и разрыдался. — Вот ведь в чем дело, Иван Несторович, — продолжил он чуть погодя, — Ульянушка при всей своей внешней степенности была очень взбалмошной девочкой. Непоседа, так сказать, сущий бесенок, хоть и тщательно пыталась сие скрыть. Не хватало ей в деревне простора, а может, людей равных не хватало. Да и воспитание его высокопревосходительство дал весьма странное, поощрял всяческие сумасбродства. Она с детства и по крышам прыгала как галчонок, и в лес сбегала, над челядью постоянно подшучивала. То скот весь из загона выпустит, то в корыто с бельем леща подкинет, то, напротив, чью-нибудь работу ночью доделает… Раз сама чуть ли не все сено за ночь по амбарам растаскала, десять годков ей тогда минуло. Кто ж на нее, ребеночка, барышню юную, подумает? Никто! На другой день подняться не могла, спины разогнуть, руки-с все в мозолях, пришлось неделю в спальне пролежать. Зато довольная, что вся округа в недоумении ходит. «Разве не смешно, Саввушка, смешно же! Они ведь на лешего теперь думают. Вот потеха!» Люблю, говорила, потешить людей. А слуги сплошь темные, тотчас молву пустили, что домовой в усадьбе завелся, а из лесу леший повадился ходить. Ульянушка видит, что дело как по маслу, дальше балует. Пару раз в простынях в кухню спускалась, до приступа кухарку довела. И кто знал, что она эту свою нехорошую привычку-с до такого страшного конца доведет. Уж как я себя корю, как ругаю, что с младых лет приучился ее капризам потакать да прикрывать ее выходки, а порой… а порой в них участвовать.

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Иноземцев. — Получается, что вы ей помогали? Помогали Лиловую Тень изображать?

— Погодите гневаться, ваше благородие, нельзя тогда мне было вам сказать, а то б проклятый француз вас тотчас порешил и меня заодно. Он был на грани все единым выстрелом решить. Очень уж в нетерпении пребывал — вы ведь восьмым прибыли-с… Если бы вы знали все до конца, то не были б на меня в такой претензии, обиды б не держали. А я и сам готов вам все поведать, душу облегчить… с каким грузом живу, словами не высказать, ваше благородие, уж никакие-с сердечные капли не помогают.

Иноземцев отодвинул от себя тарелку, скрестил руки на груди.

— Я бы попросил, дорогой Саввич, все доподлинно поведать. За тем я и явился.

— Охотно, ваше благородие, охотно. Прежде начну я с истории его превосходительства, с которым лично знаком не был, но о котором тем не менее знаю немало любопытных подробностей. Вы удивлены, наверное, как это — знаком не был? Да, ваше благородие, в глаза его никогда не видел истинного Аристарха Германовича, ну разве что только на портрете.

Сбежал он тогда на четвертом десятке жизни в Африку, ибо просадил в «фараона» все свое состояние, даже в отставку не подал, так как есть сбежал… А в Африке земли сплошь золотом да алмазами усеяны, там рукой песок поскреби и среди комочков глины можно пару-тройку зерен алмазных найти. Только старателем наймись, в аренду клочок земли возьми за сотню фунтов стерлингов, вырой ямку и хоть весь день из нее камушки-то и извлекай. Да только условия африканские были не бог весть какие-с — жара, жалкая хибарка из сухих веток, буйволовая подстилка заместо кровати и вода на вес энтих алмазов. Так что, бывало, старатели все камни найденные за воду отдавали. А сколько их там мерло, как во время чумы. И болезни всякие водились, и звери ночью нападали — и львы, бывало, и леопарды, и гиены стайками бродили вокруг рудника в поисках падали.

Вот так и жил его высокопревосходительство несколько долгих лет, все искал-с, искал. Однажды повадился возле генераловой ямки виться мальчонка лет десяти-одиннадцати — мексиканец, то ли сынишка чей-то, то ли так, найденыш, сейчас уже никто и не упомнит. Заметив ребячье внимание, его превосходительство заговорил с ним по-русски и, несмотря на то что тот ни слова не понимал, сам того не замечая, стал с ним разговаривать так, словно с самим собой. Работал и говорил что-то, то сказки сказывал, то анекдоты, бывало, стихи прочтет, ну все, что на ум приходило, то и говорил, чтобы самому русскую речь не забыть, чтоб время быстрее летело, да и из тоски по родным краям, что уж скрывать. А мальчишка удивительный был — сам чернявый, а глаза как янтарь с золотистым отливом. Ну как у нашей Ульянушки. Сидел и слушал. Слушал, слушал. А потом как начал тоже по-русски лопотать, так, словно где-нибудь в наших губерниях родился, его высокопревосходительство только весь рот раскрыл от изумления. Удивительной смышлености мальчик-с. Жалко, если бы пропал. И начал тогда генерал рассказывать ему о науках разных, считать научил, географию поведал, астрономию, а по ночам при зажженной лучине грамоте русской и английской обучал.

И так за пару лет на сем прииске он прикипел душой к мальчишке, что когда пришло время покинуть рудник, взял его с собой, никто и не возразил. Вместе они после волонтерами в британскую армию пошли, вместе на собранную горсточку алмазов земли прикупили, вместе «Бюлов Диамондс» открыли. Прошло лет семь-восемь. Паренек стал величать его превосходительство отцом, и навряд ли кто бы в этом усомнился, потому как, когда вырос мальчишка, был он до того похож на генерала, что тот невольно задавался вопросом, а не согрешил ли он по пьяни с какой-нибудь мексиканкой. Но столько лет тому назад он никакой мексиканки повстречать не мог, конечно-с. Это была одна из тех случайностей, которые иные часто за знак свыше принимают.

Но тут случилась история, о которой он сам вам изволил поведать, если ваше благородие помнит. Вы, наверное, поняли из рассказа, что его превосходительством я величаю старого генерала, а будущий генерал, которого вы гипнозом спасали, — это как раз мальчишка и был. Ему тогда лет семнадцать было, когда его африканское зверье в пустыню уволокло. Все, что он рассказывал, уж поверьте мне, чистейшая правда.

Старый генерал так исстрадался, пока сына искали, что снова за игорный стол сел. Фортуна не особо баловала его превосходительство, потому мало-помалу он начал терять нажитое. А когда парень, слава господи, вернулся, дело удалось поправить. Его мать-природа особым складом ума наделила — математику щелкал, как семечки. И единожды взглянув краем глаза на вист, которым развлекались английские колонизаторы, тотчас просек, как и что в этой игре делается. Уселся за карточный стол и разул противников, за один вечер вернув треть состояния приемного родителя. Увы, господин Бюлов становился не совсем уравновешенным человеком, едва заслышит звук тасующейся колоды. Посадив мальчишку заместо себя, заставил его переиграть со всеми маклерами побережья, со всеми уважаемыми господами и владельцами рудников. Сколотили они небывалое состояние за неделю, можно было прямо из-за стола вставать и в Европу возвращаться несметными богачами. Но один из проигравшихся посчитал честный расчет парня за шулерство, дескать, меж отцом и сыном какая-то договоренность имелась. Тотчас же явились стражи порядка. Его превосходительство, едва почуяв неладное, собрал деньги, золото, алмазы — а их было пуда два, не меньше — и хотел было удрать с сыном. Но сердечко его не выдержало, и он уснул сном вечным, пусть земля ему будет пухом.

В итоге мальчишке пришлось за все отвечать, хоть, в сущности, отвечать было не за что. Он уж объяснял-разъяснял правосудным органам, что, мол, здесь всего лишь математический расчет, что играл он, не на одну только фортуну возлагая надежды, но кто ж поверит сиротинушке, тем паче в африканской глуши, где британский протекторат творил, что душе его заблагорассудится.

Отвезли его в Кейп-Кост, посадили в крепость. Но паренек был не только смышлен, но и удачлив. Среди тюремных работников нашелся один ашанти. Он увидал амулет, какой оставили на груди нашего героя таинственные похитители, тотчас же заявил, что непременно должен отпустить обладателя оного амулета на волю. Даже объяснил почему. Слушайте, Иван Несторович, внимательно. Обладатель сего амулета-с является не кем иным, как гиеной-боудой, и по силе нет ему равных. И ежли его не выпустить вовремя, то на ушах будет стоять вся тюрьма, а потом напуганные англичане начнут охоту на боуд и поубивают много добрых ашанти. Более того, он внушил бедному мальчишке, что каждую ночь видит, как тот из человеческого тела своего выползает весь покрытый пятнистой шерстью.

Иноземцев невольно побелел, представив, как бедный Аристарх Германович, корчась и стоная, в гиену обращается, в ужасного зверя с дьявольской ухмылкой. Саввич-то и не знал ведь о похождениях сей расчудесной боуды в стольном граде Петербурге.

— Но края африканские уж больно загадочные да таинственные, — продолжал лакей, — не захочешь — поверишь во все, что угодно. Тяжело было его превосходительству об этом вспоминать, до последних дней своих мучился, не спал ночами, параличом занемог. Вы ведь его тогда так здорово вылечили, а… Что уж вспоминать, сделанного не воротишь. Ладно, что-то я опять отвлекся, — пробормотал камердинер, смахивая слезы с седых ресниц. — Впрочем, его выпустили. Пролез он тишком на какое-то судно, спрятался и незамеченным добрался до самой Англии. Был у него и такой дар-с — мог слиться с окружающими предметами аки хамелеон, передвигаться неслышно аки кошка, надолго замирать и задерживать дыхание. На прииске, на этой земле страшной, и не тому научишься, а ежели не научишься — звери тотчас съедят. Или люди.

Перебрался в Лондон, присоединился к бродячим артистам, обучился простеньким фокусам и жил — не тужил, зарабатывая себе на хлеб тем, что горожан потешал исчезновениями кроликов из цилиндра. Потом лицедействовать ему наскучило, и он, вспомнив, как легко удалось однажды преувеличить капиталы названого отца, решил вновь сесть за игорный стол. Только теперь не позабыл себя обезопасить. Для того достал паспортов сколько мог, напридумал себе разных внешностей. На помощь пришли годы практики грима у бродячих артистов. Собрал он солидный куш и отправился в Париж, следом в Цюрих… Так и колесил по Европе, пока опять оскомину не набило. Однажды встал у зеркала, глядит на себя и думает, надоело, страсть как, каждый раз новую маску мастерить. Как бы выбрать такую, чтоб со всех сторон удобна была: и прибыль и почет приносила. И вдруг осенило — ежели остричь волосы, как у генерала, отчима, да пустить бороду с подусниками — вылитый покойный Аристарх Германович получится.

Вот так все оно и было, да… Вспомнил он, что перед смертью отчим-то алмазы под поддельным паспортом схоронил в одном из банков африканской колонии. Съездил в Обуаси, наследство отцовское забрал, сейф французский прикупил и в него алмазы спрятал. Резной такой, я видел, ведь его Аристарх Германович в Россию свез, в этом самом замке своем и спрятал. Сначала в подвале держал, а потом перепрятал, куда — не знаю-с. Может, они проклятые, что он их спрятал, и говорить о них запрещал, а может, в приданое Ульянушке берег.

— Тяжел ли был? — встрепенулся Иноземцев.

— Очень тяжел, пуда два с лишком, не меньше.

— Два пуда! Так и мне два пуда не поднять, куда уж…

— Что-что, ваше благородие?

— Это я так, о своем. Что было дальше?

— Жил генерал Бюлов на широку ногу, собственной ложей в парижской Гранд-опера обзавелся, миллионером, владельцем алмазных приисков звался, баронский титул себе прикупил. По Европе колесил, в Россию нет-нет возвращался, усадьбу бюловскую отстраивал по всем итальянским и французским модам, художников да архитекторов привозил, потом опять в Европы уезжал, в картишки поигрывал. Уж очень он везуч был, уж очень все гладенько проходило, точно заговоренный. А в сущности, так оно и было — хранил его высокопревосходительство амулет африканский. Как снимет — заморочки всяческие случаются. Наденет — опять все замечательно. Однажды он в оперную певичку-с молоденькую влюбился. Узнали, Иван Несторович?

— Натали Жановна? — помрачнел доктор.

— Она самая. Красотка пользовалась изрядным успехом. Все звал ее в Россию, хотел жениться и на покой. В России ведь ему житья не давали, все норовили в острог отправить. А нашего генерала чем запугаешь разве? Он вмиг придумал, как любопытных отвадить. Помните, был случай с исправником, который заявился в усадьбу? Я тогда, — камердинер рассмеялся, — весь в телячьих кишках и крови съеденную жертву изображал. После сего светопреставления никто больше не смел в усадьбу нос совать. А ну и плохо. Если бы… Да что уже, поздно, эх!.. — Саввич протяжно вздохнул. — В 74-м преставились один за другим родители Ульянушки — последняя из Бюловых она осталась, ну не считая еще одной замужней дамы, между прочим, проживающей и поныне в Петербурге. Было отослано мною извещение о смерти почти единственному родственнику, то есть получилось, что беглому генералу Тимофееву, засевшему в своей усадьбе аки паук. Тот явился. По всем законам девочка, приходящаяся ему внучатой племянницей, должна была принять его покровительство. Я за ребенком увязался, предложил свои услуги камердинера и тотчас был принят. Его превосходительству я очень понравился и за какой-то месяц его доверенным лицом сделался. Потому он и поведал мне свою удивительную историю.

— Что же было потом? — Иноземцев заерзал на стуле, заметив, что лакей слегка голову наклонил и едва сдерживается, чтобы не зевнуть, глаза слезиться опять начали, но уже с усталости.

— Потом я был всецело занят воспитанием Ульяны Владимировны… то есть я и прежде за этим следил, но после того, как девочка в Бюловку переехала, началось что-то невозможное! — тут Саввич оживился, как всякий раз, когда речь заходила о любимице. — Генерал, сам будучи найденышем с африканских приисков, совершенно ничего не смыслил в воспитании. Разумеется, и разговора не могло возникнуть, чтобы пригласить в усадьбу учителей. Да кто б рискнул? Отпускать дорогую племянницу он тоже не желал никуда. А то ведь гимназию какую в столице тотчас бы подобрали с его-то состоянием… Росла девушка дикаркой. Говорил я уже, какие номера выкидывала. А его превосходительство мало что потакал, так и учил ее фокусам этим актерским. Я возражал, как мог, но оба надо мной лишь посмеивались и продолжали в своей манере. Вообразите юную барышню, которая грамоте обучена, по-французски, по-немецки говорит, и вдруг обращается с колодой карт, как самый заправский шулер?

Иноземцев расплылся в улыбке, представив озорные глазки девушки, посверкивающие из-под веера карт.

— И зачем он ее висту и в банк обучил? Видели б вы обоих за суконным столом — взмыленные, пыхтящие, все в мелу, швыряют картами, слова неприличные выкрикивают… Ужас, дурно с сердцем становится, как представлю, что подумали бы покойные родители девочки.

Так первую свою поездку в Петербург Ульянушка в карты у него и выиграла! Пришлось везти ее в столицу. Как раз гулянья там были, ярмарки по случаю Прощеного воскресенья и проводов долгой зимы. Но, право, лишь во благо удался оный вояж — смекалистая девушка (а пошел ей уже пятнадцатый год), поглядев, как столичные барышни себя подать умели, вмиг переняла все их благородные манеры. Я нарадоваться не мог ее степенному величию, думал, переродила барышню столица, образумила. А Аристарх же Германович лишь посмеивался надо мной: гляди, ничему учить не пришлось, сама все уяснила!

Весело проводили ту Масленицу, из дома в дом гуляли, ни единого торжественного вечера не пропустив. Всюду Бюлов — барон и миллионщик — был допущен, всюду двери его широкой душе распахивались. Никто и помыслить не мог, что это тот самый горе-генерал, который полвека назад со скандалом покинул Россию, ни тем паче никто не принял его за антропофага, запершегося в т-ской глуши, ведшего уединенный образ жизни, доживавшего девятый десяток под именем Тимофеева. Дело было в том, что Аристарх Германович совершенно не старел. Вот нисколечко. Как стукнуло ему сорок с лишком, так и оставался таким до конца дней своих. Аномалия какая-то, быть может, вы, Иван Несторович, ее как-то объясните, а то, пардон, было даже обидно. Приходилось знакомить его превосходительство с докторами, когда он параличом недужен был, лежал, двинуться не мог, а ведь и на свой возраст-то не выглядел. После первого визита врача, который тотчас же заинтересовался интересной аномалией и присовокупил ее к легенде об африканском похищении и возможной антропофагии, хотя мы уверяли его, что Аристарх Германович сроду к крови не прикасался и мяса человеческого, прости господи, не едал, пришлось снять портрет старого генерала и заказать точно такой же, только что с лицом нынешнего Аристарха Германовича. Ибо тот прохиндей все вертелся возле портрета, с тщательностью его изучая. К визиту второго доктора в зале над камином уже висел свежий портрет. Для этой цели пригласили из Италии художника, который, сделав работу, вернулся в свою Италию и, дай бог, забыл о Бюловке, как страшный сон. Для него пришлось тоже спектакль устроить, с кишками и кровью.

Иноземцев усмехнулся.

— Опять я вперед забежал, — сконфузился камердинер. — Вот такой барин у меня был. Да, кто ж мог подумать… Я ведь полвека честным человеком прожил, верою-правдою господам Бюловым служил. А тут такое. Выбора у меня не оставалось, ваше благородие. Что ж, мне нужно было бросить девочку, оставить ее на поругание? Так хоть я, во всем этом участвуя, по силам своим мог сдерживать некоторые готовившиеся номера и плутни, ежечасно внушать ребенку мысли о праведности и добродетели. Хоть на меня плевали с высокой колокольни, глядели как на юродивого, но креста я своего не оставил.

На чем же я остановился? Ах да, в Петербург мы ездили. Хороша столица, славный город. И поездка бы закончилась замечательно, если бы не повстречал вновь Аристарх Германович на одном из вечеров француженку-певицу. Был он до того обрадован, увидав ее — такую расцветшую, прекрасную, неземную рыжеволосую красавицу, — и с головой ушел. В омут страстей. Его не встревожило нимало, что француженка сменила имя и, бросив ангажементы в Риме, Париже, Венеции, переехала жить вдруг в Россию. Она же одаривала его своим вниманием лишь из страха, что тот выдаст ее. Аристарх Германович обещался умереть, если разболтает, но сам и не понял, к чему вся таинственность. И мы ничего б не узнали, коли не Ульянушка, которая вычитала в одной из газет, что похожая на певичку дама года четыре назад обворожила и обокрала принца Наполеона Плон-Плона. Скандал в Риме быстро забылся, и вот молодая охотница вновь пустилась в прерии, выбрав для своих авантюрных либретто столицу Российской империи.

Ульянушка, заметив, как ее благодетель смотрит на певицу, тотчас задумала их поженить, дабы самой незаметно улизнуть из жизни Бюлова. С тех пор как побывала она в столичном обществе, не могла спокойно спать — все мечтала переехать в Петербург, да чтоб независимо от благодетеля. Тот, разумеется, ни в какую. Она учиться просила поехать — он нет. У тетушки просила пожить, той, что на Знаменской улице проживала, — тоже нет. Они к ней ведь ни разу и не зашли, чтобы, не дай господь, та не прознала о махинациях с обоими генералами. И озлилась тогда девушка на его превосходительство…

— Погодите, — взволнованно прервал Иноземцев. — Вы говорите, тетушка проживала в Петербурге? Где? На Знаменской?

— Да, а что тут такого?

— Нет, ничего… — С ужасом Иван Несторович вспоминал трактир, штоф водки и серое привидение, которое как раз и поминало какую-то тетушку с улицы Знаменской. — Рассказывайте дальше.

Саввич кашлянул и продолжил:

— На все запреты Ульянушка взрывалась фонтанами негодования, даже клялась отомстить за подобное самодурство. Это их противостояние с его превосходительством длилось целых два года, которые один провел, пытаясь подавить свою любовь к обольстительной воровке, другая — пребывая в мыслях о побеге. В конце концов барышня наша уговаривает генерала еще раз посетить столицу. И тут она, не теряя времени, под предлогом прогулки сбегает, находит Натали Жановну и рассказывает ей, как несметно богат Бюлов, об алмазах рассказывает и о том, сколько на самом деле ему лет — девяносто с лишком: не ровен час, вскоре помрет. Обе решают извести благодетеля, пожимают друг другу руки, сговариваются.

Свадьба была тихой, а на следующий день Ульянушка приступила к осуществлению задуманного. Первым делом она выпустила гиену, которая еще толком не подросла, но уже выглядела внушительно…

— Гиену?! — Иван Несторович даже из-за стола вскочил. — Откуда? Откуда гиена?

— Так ведь это Герочка и есть, ручной питомец Ульянушкин. Ах, я ведь позабыл и эту историю помянуть. Садитесь, садитесь же, ваше благородие, — улыбаясь, замахал на него руками камердинер. — И чего это вы так взволновались? Ну да, ну гиена, и что? Мода нынче такая странная, то пуму заведут, то крокодилу. Давеча помещица Юсупова, что к востоку десять верст живет, говорят, слоненка приобрела. Вот вырастет слоненок в слона, тогда уж точно не таких хлопот Татьяна Ивановна оберется.

— Вы мне зубы не заговаривайте! — продолжал негодовать ординатор. — Отвечайте, где взяли гиену?

— Сейчас, сейчас скажу. Ульянушка у дрессировщиков передвижного цирка выкупила. Они представление с дрессированными животными смотрели, в Петербурге-с. Аристарх Германович только отвлекся, а племянницы нет рядом. А потом через четверть часа та явилась с корзинкой, в той дремал маленький кутенок. Ну, барин не воспрепятствовал. Только когда домой вернулись, она сказала, что животинка издохла, все и позабыли о ней. На самом же деле животинка выросла в неведому зверюшку, которую пришлось скрывать вот в этом самом охотничьем домике на привязи. По ночам Ульянушка Герочку спускала. Может, вы и видели ее, может, слышали. Звук она издает такой противный, будто хохочет. Брр, до сих пор мороз по коже при воспоминании о пасти-то ее со слюной, капающей на землю. По виду и не скажешь, что нрава она довольно покладистого. Страшная аки демон, да ласковая.

— Да уж, видывал и слыхивал оное животное, — раздраженно заметил Иноземцев.

— Тогда негодование вашего благородия понятно.

Иноземцев покачал головой, про себя заметив, что нет, ничегошеньки-то не понимает этот лысенький старичок, ни-че-го-шень-ки.

— Ульянушка, конечно же, знала, что покупает именно гиену. А я думал, чего ей то в зоосад приспичило пойти прогуляться, то на бродячих циркачей посмотреть. Головушка ее светлая только и была занята целью приобресть зверушку, которую так боялся генерал, которую видел во всех своих самых страшных кошмарах. Месть воплотить хотела. А я и не смекнул поначалу. Меленький, черненький был, потом как начал светлеть и пятнами покрываться. Думал, и вправду купила по ошибке. Еще и приговаривала, жаль, мол, что не тигренок. Все тигра мечтала заиметь. И просила не говорить дяде о питомце, чтоб не заругал, мол.

В тот злосчастный день она и выпустила Герочку, улучив момент, когда генерал после ужина в саду прогуливался. В сумерках появившееся пред ним животное возымело едва не убийственное действие. Я отказываюсь верить, что Ульяна Владимировна, принадлежащая славному и благородному дому Бюловых, могла вынашивать в сердце такой гадкий замысел — желать убить собственного дядьку. Но, увы, похоже, что это было так, ведь в конце концов она своего добилась… — Саввич уткнулся лицом в платок и беззвучно всхлипнул, — да какой ценой… погибла сама! Воспитал баламутку, сам от ее руки и погиб, и ее погубил…

И тотчас выпрямился, слез устыдившись.

— Дальше ваше благородие знает и без моего, генерала парализовало. Неделю он лежал, лишь глядя расширившимися от ужаса глазами в потолок. Но потом в одну из ночей — а я почивал подле — он вдруг поднялся и принялся ходить по комнате. Ходил, разговаривал, садился за письменный стол, что-то писал — и все это в полном и глубоком сне, глаза его были закрыты. Точно как леди Макбет.

— Сомнамбулизм, — пояснил Иноземцев. — Нервная болезнь, которая заключается в изменении одного из физиологических отправлений — сна. Теперь понятно, почему генерал не страдал пролежнями. Днем он бодрствовал, пораженный плегией, а ночью восполнял недостаток движения. И не помнил об этом на следующее утро.

— Так оно и было. Ваше благородие чрезвычайно умны и образованны.

— Вам следовало об этом сказать, когда я мучил его попытками воскресить хоть какие-то рефлексы, и даже полагал, что его превосходительство лишь распрекрасный актер. Увы, человек над безусловными рефлексами не властен. Даже если человеку отрезать голову, первые минуты его тело будет реагировать на прикосновения к нервным центрам. Это еще у Сеченова сказано. Почему же вы смолчали о таком важном факте?

— Ежли б сказал, узнали бы эти две фурии и воспользовались бы в своих коварных целях. Вообразите, до чего они дошли — приглашали в дом знатных докторов, убивали безжалостно. А они-то, Аристарх же Германович, так хотели выздороветь, так хотели, даже волосы пудрить для имитации седины не велели, чтобы картину болезни не спутывать.

— До сих пор не верится в это. Ульяна Владимировна… она не такая…

— О да, — вздохнул Саввич, с чувством высморкавшись. — О покойнице либо хорошее, либо ничего. И мучили они бедных благородных господ, пока наконец барин не сказали на предсмертном одре, где лежат алмазы.

— Кто-то ей помог перенести их в лодку, — Иноземцев задумчиво глянул в сторону. — Не могла она сейф в два пуда поднять. Сейф-то нашли? Пустой нашли?

— Нет, как раз сейфа не было. Я Кириллу Марковичу всю эту историю тет-а-тет поведал. Он мне наказал о нем молчать, никому, в интересах следствия, не рассказывать. Но вы-то свой, вам можно.

Тут Иван Несторович поднялся, сделал несколько шагов, взъерошил волосы и глубоко вздохнул.

— А теперь послушайте, что я вам поведаю.

Глава XVII. Иноземцев находит, а потом теряет алмазы

— Как же это, как же? — все повторял лакей, беспрестанно шмыгая в платок. — Почему ко мне не явилась? Почему к вам? Я ж с младых лет ее оберегал… с младых лет, как у Христа за пазухой…

— Это очень даже хорошо, что она к вам не являлась, — утешал Иноземцев. — Знали бы вы, какого страху я натерпелся. И ведь не знал о несчастье, думал, Ульяна Владимировна в Петербург за мной приехала и баловство свое продолжала. Только на что я ей сдался?

— Умеет Ульяна Владимировна загадки загадывать, — вздохнул лакей.

На некоторое время в столовой воцарилась тишина, свечи почти догорели, а в окна рассвет и не думал заглядывать — на часах застыли стрелки, обозначив без четверти четыре. Иноземцев поглядел на черный прямоугольник ближайшего из окон. Без штор окна казались неуютными и даже пугающими, словно вот-вот заглянет фосфоритовое лицо утопленницы или щелкнет пасть пятнистого зверя.

Ивану Несторовичу стыдно было признаться, как он не выносил и боялся таких высоких черных окон, прямо-таки бездонные адовы дыры. Но у страха нет здравого смысла. Бессознательное тяготеет над разумом. Страх, как опухоль, поражает все нити и клетки мозга, беспощадно толкает к гибели. Иноземцев невольно поднялся и сделал трусливый шаг к подоконнику. Не отрывая руки от спасительного круга, что рисовал на столе свечной огарок, он заглянул в черную пропасть окна. За черной гладью стекла черная громада леса сливалась с волнующейся от метели столь же черной гладью озера. Двурогий серп скользил меж рваными облаками, порой и звездочка, другая сверкнет. И тянуло оттуда чем-то неспокойным, каким-то мрачным магнетизмом.

Сердце предательски пришептывало — есть, дружок, есть на земле что-то такое недоступное, неопознанное, наукой не объяснимое. Оно — вот, за окном, рядом.

А разум твердил, что тут какой-то подвох! И настойчиво требовал не внимать волнующей кровь химии, не поддаваться фантазиям.

— Хорошо, — после долгой паузы воскликнул Иноземцев, усилием воли сбрасывая оковы грез. — Где же тогда Герочка?

Камердинер похлопал глазами, сметая слезы с седых ресниц.

— Не знаю, ваше благородие, — пожал плечами он. — Убегла в лес, может. Да только вы не смотрите на меня с подозрением, но большого зверя, коли тот не призрак, трудно по чугунке в столицу провезти. Невозможно-с!

— Все-то у вас просто: убегла.

— Разрешите, я вас в опочивальню вашу провожу? Утро — оно вечера-то мудренее. Завтра уж и решим, как быть.

Наутро Иноземцев встал, оделся и вышел на крыльцо. Морозец защипал нос, в глаза брызнули искры: кругом все белое — за ночь порядочно намело. А в нескольких шагах от крыльца раскинулось таинственное озеро, поглотившее бедную девушку, легло ртутного цвета пятном, с одной стороны окруженное голым лесом, сосновым бором и болотами, с другой — приусадебным парком. Круглое, как блюдце, с невысоким берегом, припорошенным снегом, под вуалью тумана оно само было как призрак.

Пока Иноземцев стоял, стуча зубами и кутаясь в свое далеко не зимнее пальто, завороженно глядел на местный пейзаж, взошло солнце, туман рассеялся, а озеро стало изумрудным и заблистало множеством искорок, что драгоценный камень в серебряной оправе. Зеркальная прозрачность его лишь слегка нарушалась вспененной шапочкой ключа, бьющего в самом центре.

За спиной скрипнула дверь.

— Любуетесь-с, ваше благородие? — осторожно поинтересовался Саввич. — Сна нет?

— Думаю все, что же мы теперь делать будем? Надо к Делину ехать. Он как будто что-то недоговаривает… Вот бы коляску, а?

Тут округу огласил чей-то крик: мужской, взволнованный, точно звали кого. Иван Несторович и Саввич замерли. Крик повторился, уже можно было разобрать слоги.

— Мне или мерещится, или вас кличут, — прошептал Иноземцев.

— Кажись, Фомка, — ответил камердинер и, сойдя на дорожку, быстро засеменил по снегу к углу дома. — Точно, он! Бежит, руками машет.

Грузный великан, укутанный в епанчу поверх тулупа, летел по дорожке, спускающейся вниз по холму, неловко скользя на пятках. В одной руке он держал ружье, им же и балансировал, чтобы не грохнуться.

— Саввич, ох, Саввич, — басил он. — Не пойду больше туда, ни за какие награды.

— Да что случилось? — в один голос воскликнули Иван Несторович и камердинер.

— Проснулся я от громкого шороха с потолка. Думал, опять искатели притопали с видами на хозяйское добро. Взял ружо, весь дом обошел, все этажи — никого. Двинул во двор через кухню и вдруг слышу голосок тоненький, будто барышня наша плачет: «Спасите, спасите дядюшку! Свезите алмазы в Африку». А потом гляжу — прямо предо мной в шагах десяти что-то у кустов белеет. Оно, это белое, медленно поднялось в воздух и улетело.

— Когда? — выдохнул Иноземцев и, отбежав от дома к самому берегу, стал озираться, в небо глядеть, надеясь поймать взглядом это нечто: парящее и белое.

— Да получасу не прошло. Унесло это во-он туда, — великан указал на запад. — Ветром подхватило.

— Коляска есть?

Под ясным солнышком на коляске той, что некогда управлял Тихон, добрались до Т-ска часа за два, не меньше, из-за снега. Делина в управе не оказалось, пришлось дожидаться. От нетерпения ординатор весь извелся, столоначальник с письмоводителем осторожно пытались выведать о странном волнении врача, не вызвано ли оно причастностью к бюловским беспорядкам? Но тот уселся на стул и сердито покусывал дужку очков, молчал, на все вопросы лишь отрицательно мотал головой.

Исправник громко подкатил к воротам в карете с чубарой парой (обзавелся на премию). Иноземцев услышал, бросился вниз и даже не дал уездному начальнику спуститься со ступеньки экипажа.

— Вы не имеете права мне не верить! — вскричал он. — Вот, допросите слугу, что усадьбу охраняет. Он только что видел необъяснимое явление во дворе проклятого замка, какое видел я во дворе Обуховки.

Исправник сначала строго поглядел на врача, потом покосился на Фомку — тот, глаза опустивши, переступал с ноги на ногу и мял шапку.

— Истинная правда, вашество.

Кирилл Маркович устало поморщился, промычал что-то вроде: «О сколько же неприятностей через вас, Иван Несторович!», потом подумал и сделал неопределенный жест: де, следуйте за мной.

— Ну что теперь-то стряслось? — Бросил шапку на стол, скинул с плеч шубу.

Внутренние, доселе сдерживаемые воспитанием и усвоенными с детства правилами хорошего тона, вулканы Иноземцева взорвались негодованием. Во власти чувств, жестикулируя, а порой и повышая тон, он обвинил исправника в пренебрежительном отношении к весьма очевидным фактам и нежелании их принять.

Выслушав, чиновник уселся за стол и с напряженным спокойствием осведомился, чего же надобно от него.

— Отрядите людей прочесать озеро, — требовательно стукнув ладонью по столу, ответил Иноземцев. — Алмазы на дне!

— Езжали бы вы, Иван Несторович, в свой Петербург, больных лечить. Нету там никаких алмазов и быть не могло! Барышня Бюлов едва ноги унесла из усадьбы, переполненной моими парнями, ночью, впотьмах! А вы говорите о двухпудовом сейфе с алмазами. Сами ведь понимаете, что хрупкое создание Ульяна Владимировна не смогла б его и приподнять.

— Но ведь она исчезла с телом генерала! — козырнул Иноземцев. — Его-то приподнять получилось, значит?

Кирилл Маркович стиснул зубы, усы так и заходили ходуном на напряженном, почти зловещем его лице. На мгновение Иноземцеву показалось, что он имеет вид человека, которого внезапно застали врасплох.

— Генерал ушел сам, — выпалил исправник.

Иноземцев хотел было обрадоваться, что дело сдвинулось с мертвой точки, потом изумиться: как это ушел сам, но нахлынуло ошеломляюще неприятное чувство, будто его держат за идиота.

— Почему вы смолчали? Что значит ушел сам? Генерал что, жив, что ли?

Исправник поднялся.

— Вы желаете провести собственное расследование? Пожалуйста! — зло бросил он. — Но видя ваше состояние, я бы не советовал. Как мог, оградил от неприятных хлопот. Незачем, понимаете? незачем вам со своим чрезвычайно нежным характером лезть сюда.

— Благодарю за беспокойство, — процедил сквозь зубы Иноземцев. — Будьте любезны, вернемся от моего характера, который вас совершеннейшим образом не касается, к генералу. Я хочу знать. Все!

— Вот упрямец! Хорошо, видимо, придется вам сказать, так вы от меня не отстанете, — гневно блеснул глазами исправник. — Версия со вскрытием специально для вас была подготовлена, дабы успокоить и поскорее отпустить восвояси, чтоб под ногами не путались и следствию не мешали. На самом же деле его сделать не успели, потому как Ульяна Владимировна сама все рассказала о растворе того вещества, что вы изготовили, призналась, что у вас шприц свистнула. Пока вели дознание в другой комнате, генерал оклемался, встал и ушел через черный ход, ведущий прямо из его башни. Так как его почитали за мертвеца, охраны с ним я не оставил. Моя оплошность, о которой я предпочел умолчать. Не рассказывать же всем подряд, какой я олух. А вы вынудили, и я вам этого не прощу. Генерала потом нашли на крыльце богадельни — наверняка читали об этом в газетах. Возможно, он был еще под хмелем, когда на него напали предположительно волки. Кровавый след тащился на несколько десятков шагов от дороги.

От такой изумляющей подробности Иноземцев чуть не сел.

— Стало быть, вы Ульяну Владимировну понапрасну в убийстве обвинили? — проронил он. — То-то она шептала мне, что оклеветана…

— А украденный у вас медикамент? А жизни ваших коллег не в счет? А застреленная сиделка из богадельни? А закабаленные из богадельни? — принялся перечислять Кирилл Маркович.

— Но, может, не она это вовсе. А француз и певичка!

— Все обеляете ее, мученицей представляете. Все не верите в ее черное сердце, никак не успокоитесь. Хотите ее посмертные показания прочесть, которые она сделала, дабы наказание смягчить? Думала, скинут срок каторжных работ за то, что не оказывала сопротивления следствию. Пожалуйста, читайте.

Он поднялся, открыл дверь, крикнул письмоводителя и шепотом попросил дело о бюловском звере, которое уже давно в архиве пылью покрывалось, причем отчего-то здесь, в Т-ске, не в Петербурге.

Иноземцев долго сидел, склонившись над аккуратно подшитыми бумажками. Тонким девичьим почерком, со смаком и показным удовольствием, описывала Ульяна Владимировна все смерти, каждого в отдельности, подробностей не стыдясь. И подавая факты так искусно, будто она вовсе и не виновата была, а только лишь тонко подталкивала этих «шкурников да стяжателей, явившихся в их дом с тем, чтобы коварно завладеть дядюшкиными сокровищами», а они якобы сами себя в могилу и загоняли.

— Читаю, и мнится, будто нарочно всю вину на себя взяла, — проронил он, отчаянно продолжая листать. — Вы ведь не пытали ее каленым железом? О гиене ни слова. Ни словечка. Саввич поведал о питомице, о Герочке. Да и о сейфе вы ему велели молчать. С чего это?

— О головная боль! С того, что и без болтливого камердинера весь уезд лихорадит: кладоискателей только и успевай отлавливать. О гиене же впервые слышим-с! Саввич, подлая душа, о пресловутой Герочке нам не говаривал. Что ж, и ему зачтется, — проорал Кирилл Маркович, а потом вырвал из рук Иноземцева папку с делом. — Убедились в словах Ульяны Владимировны, ее рукой же и написанных? Как вам ее забавы? Фантастические способы она выбирала, дабы покончить с простачками вроде вас, охотников за алмазами? Ну положим, вы за алмазами не охотились… Хотя почему нет, Иван Несторович? Признавайтесь, дно озера прозондировать решили с целью отыскать-таки заветный клад?

Исправник скрестил руки на груди и, прищурившись, усмехнулся.

— Для того и выдумываете призраков, а может, и гиена — плод вашего сочинительства? А когда найдете, что с ними делать будете, с алмазами-то? Чай, не в Обуаси свезете?

— Именно что туда и отвезу! — с вызовом ответил Иноземцев, поднимаясь.

— Так знайте, что, прежде чем клады искать, надобно личное разрешение Государя Императора.

— Пусть Государь Император это лично с привидениями бюловскими и обсудит.

И вышел, громко хлопнув дверью.

— Без царя в голове вы, Иван Несторович, — тихо сказал вслед исправник, но уже как бы самому себе. — И как искать думает? Черпаками воду таскать, что ли? Ну балда, ну чудак.

Иноземцев не вышел, а выбежал из здания уездного полицейского управления, с разбегу запрыгнул в коляску и приказал Фомке трогать.

«Темнит, темнит Кирилл Маркович наверняка. Что-то здесь, ясно, не так, или же просто лишними фактами протоколы не желает засорять. А вот найду я этот сейф, найду, — скрежетал зубами ординатор. — Посмеет ли в лицо мне заявлять потом, что я неженка. Эх, чиновничья дурь, бумажки да собственная шкура дороже истины. А я-то ему верил, с камнем на сердце в Петербург вернулся. Оклеветал Ульянушку, подлая ищейка, а быть может, и сам утопил, чтоб следы все замести и удобней протокол составить. Только ведь об одном помышлял, о протоколах своих и чтоб из Департамента не тревожили. А как было дело, ведь никто не знает. Может, и Саввич не знает. Может, ополоумели эти двое — певичка со своим французиком — и принудили бедную девушку в своих черных делах пособлять, угрожали, наверное, вот она и уступила. Негоже все так оставлять, надо поднять со дна озера алмазы, дело возобновят, и тогда уже не Делину — клеветнику и обманщику — его расследовать. В Петербурге решат, кто дознание вести будет».

— Эй, Фомка, а ты рыбачить любишь? — Иван Несторович оживился.

— Кто ж не любит.

— А на озере рыба есть? Оно, поди, глубокое?

— Не-ет, совсем неглубокое — чуть больше сажени. А из рыбы только мелочь — карась да гольяны.

— Тогда у тебя должна заваляться сеть.

— Должна, вашество.

— Хм, а дно какое?

— Да ил обыкновенный, вашество.

— Замечательно. Тогда мне понадобятся большие крюки. А еще веревка и шест, который до дна бы доставал. Мы будем исследовательские работы с тобой проводить, геологические изыскания.

Вернулся Иноземцев к охотничьему домику и, наказав Фоме тотчас же снести все вышеперечисленное к пристани, отправился исследовать берег. Но едва он десяток шагов сделал, слуга тотчас его нагнал.

— Вы туда не ходите, вашество, там топи, вмиг утянут, никто не спасет, особые дорожки знать надо. Мы лучше на лодке вдоль берега пройдем, тогда все и рассмотрите.

Пришлось Иноземцеву дожидаться на пристани. Прислонился к ветхим перильцам и замер, глядя на ртутно-изумрудный перелив озерца. А зачем было Ульянушке через топи и лес бежать? Что там за лесом? Дороги не видно, ни лугов, ни пашен, бурелом да сплошная пелена непролазных чащ. И это с нелегкой ношей, без повозки, без лошади. Кто-то ей помогал…

— Генерал-то и помогал! — осенило ординатора. — Она знала, что луноверин его не убьет, а лишь на время оглушит. Не хотела Ульянка дядьку убивать, ну не хотела ведь! Когда он, едва избавившись от паралича, стал проваливаться вдруг в беспамятство, она бросилась к нему, шепнув, что будет ожидать в черном ходу, который обнаружился в башне. А потом своим сумасбродным, феерическим чистосердечным раскаянием лишь время оттягивала, чтобы тот успел бежать. Следом бежала сама. Что-то у них пошло не так — сейф оказывается в озере, барышня тонет, а генерал во хмелю бредет до богадельни… Там его и растерзали лесные звери. Или Герочка; она-то как раз в лес и «убёгла», по словам Саввича. Абсурд получается, черт-те что, — замотал головой Иноземцев. — Эти две гиены никак не вписываются ни в какую приличную версию. Откуда две? А нет, верно! Одна гиена — генерал. Другая — Герочка.

— Вы с кем, вашество, говорите? — раздалось подле уха. Со страху и неожиданности Иноземцев чуть в воду не полетел. Подле стоял Фома, а у ног в снегу и шест уже лежал готовый, длиннющий, в две сажени, как то и требовалось, небольшой невод, самодельные крюки, сплошь корявые, но большие, точно только что накрученные из стальных прутьев. А что, Фомка может — такие ручищи!

Иноземцев взял один, взвесил на ладони, прикидывая, хорошо ли войдет в дно. Положим, в илистое войдет.

— Что, прямо сейчас проводить… эти… изыскивания будем? Вот так, с дороги? — попробовал слуга намекнуть аккуратно, что неплохо было бы отложить поиски до завтра.

— А чего тянуть? Полдня впереди, — ответил решительно настроенный Иноземцев.

Сели в лодку, Фомка шестом оттолкнулся, отчалили.

— Значит, дело простое, — начал доктор, строго сведя брови, — прикрепляем крюки к сети, а сети бросаем в воду. Лодка плывет, крюки бороздят ил, а сеть цепляет все лежащие на дне предметы. Ежели что тяжелое попадется, веревки могут не выдержать, тогда ты всаживаешь шест в дно, со всех своих недюжинных сил, а то нас как бы не перевернуло. Все понял?

— Все.

— А теперь перебирайся на нос и простукивай дно, может, на что наткнешься. Одновременно отталкиваешься и дно простукиваешь.

— Понял я, понял, — недовольно пробурчал великан. — Чай, не первый раз со дна вещи достаю.

Лодка медленно скользила по изумрудно-голубой глади. Иван Несторович глянул вниз — все дно оказывается как на ладони, вода прозрачная, будто стекло, и сквозь нее каждый водоросль виден, каждый камешек. Странно, что он не заметил этого прежде. На удивленное его восклицание Фома с улыбкой пояснил:

— Это оттого, что из-под озера источник бьет. Оно в зимнюю стужу не промерзает, а летом холодное, красивое и чистое. Даже цветет редко, только к августу.

Во все глаза Иван Несторович смотрел за борт, в надежде разглядеть хоть краешек заветного сейфа, хоть что-нибудь его напоминающее. Но все тщетно — доплыли до камышовых зарослей, так ничего и не высмотрев и не выловив. Сеть тоже, кроме водорослей, ничего не зачерпнула. Развернулись, поплыли обратно, но траекторию выбрали, отступив от прежней на аршин-два. Сеть вновь по дну пустили, Фома сосредоточенно простукивал шестом. Он пыхтел, прилагая невероятные усилия, даже епанчу свою скинул, несмотря на морозец.

Иноземцев же уселся на скамеечку, съежился, спрятав руки в карманы. От бездействия начал зябнуть, в мысли закралось уныние. Прошло уже три месяца со смерти Ульянушки, а сейф тяжелый — не найдут под толстым слоем ила. Напрасно он все это затеял. Завтра кто-нибудь доложит проклятому Делину, что сумасшедший доктор озеро зондирует, тот явится и попросит вон из уезда.

Когда до ключа добрались, Фомка остановился.

— Все, барин, не могу больше. Передохнуть бы.

И шест свой в дно вогнал поглубже, чтобы ненароком не опрокинуть его в воду — где еще такой достанешь, этот с трудом раздобыть сумел. Сел напротив Иноземцева, вздыхая и охая. Доктор повел взглядом по верхушкам темного леса. И отчего вдруг Ульяне вздумалось через такую чащу бежать? Страшно ведь, поди.

— Где Ульяну Владимировну нашли?

— Вон там — видите бурьян камышовый, непролазный. Детишки думали, что русалка, на лодке доплыли, глядь, а это — мертвая барышня.

Иван Несторович вздохнул. Сердце сжалось.

— А за лесом что? — спросил он, стиснув зубы, чтоб ненароком слезу не обронить.

— Басурманские территории, — отвечал Фомка, отдыхиваясь и утирая мокрое лицо. — На лихих жеребцах тамошние обитатели скачут, кривыми саблями машут, Соловья-разбойника потомки. Лес этот — граница государства нашего батюшки-императора.

— Басурманские? — удивленно воззрился Иноземцев. — И что понадобилось Ульяне на басурманских территориях? С кладом…

— Сам не знаю, вашество, что у них на уме было. Барышня наша большой затейницей была. А клад этот… Долго мы будем его искать, — сказал он, — неделю, не меньше. Глядите, саженей сорок туда, столько же обратно. И так пока все не прочешем… Ну ладно, — заметив недовольство на лице Иноземцева, слуга поднялся, засучил рукава и взялся за свое орудие.

Дернул — тот ни в какую, дернул еще — шест точно врос.

И чтобы выдернуть его, провозился четверть часа — так глубоко вогнал. Расшатывал его вправо-влево, вперед-назад — лодка ходуном ходила. Уже и Иноземцев присоединился. Наконец жердина поддалась. За ней со дна поднялся большой пузырь и, лопнув, оставил после себя воронку размером с ладонь.

Фомка вздохнул с облегчением, ухватился как следует и оттолкнулся, лодка живо заскользила, следом хвостом потянулась пенистая борозда.

Сделали круг, вернулись к пристани, отдохнули и — во второй заход. Отплыли немного, а лодку повело вдруг в сторону. Фома, уже порядком подуставший, поднял голову и ахнул:

— Вот те на! Откуда такое?

— Что? — встрепенулся Иноземцев. На том месте, где они давеча встали отдохнуть, шест вогнав — у ключа, — образовался трехаршинный водоворот, и вода в озере стала вращаться по кругу.

С минуту-две оба стояли, точно пригвожденные, недоуменно взирая на сие природное явление. Лодку при этом все больше относило в сторону.

— Интересно, — пробормотал Иноземцев. — Ключ будто вовнутрь бить стал.

— Это озеро сейчас нас засосет под землю! — опомнился слуга, бросил шест, вытянул сеть из воды, следом схватился за весло. Иноземцев взял другое. И оба молча, с бледными, перекошенными от ужаса лицами принялись грести к пристани, хорошо хоть отплыли-то совсем ненамного. Но воронка так стремительно росла в размерах, а течение усиливалось, что, несмотря на все стремления попасть точно к пристани, лодку отшвырнуло на значительное от нее расстояние. Причалить пришлось к голой земле, забросить сеть с крюками на отвесный склон и влезать по ней, как по веревочной лестнице.

Сеть веса обоих не выдерживала — сползала вместе с пластами почвы. Сползали и Иноземцев с Фомкой, карабкались, как дрессированные коты, перепачкались в глине и мокром снеге, по пояс искупались в воде, пока не взобрались на берег. А шум за спиной стоял такой, будто у водопада, — как Фомка и сказал, озеро буквально проваливалось под землю, стекая куда-то в подземные ходы и пещеры.

— Раз-гне-вали мы чу-ди-ще, раз-гневали, — неистово крестился слуга. — Ой, чуть не погиб-бли.

С немым ужасом Иноземцев взирал, как волна подхватила лодку, перевернула и понесла боком вдоль берега, все ближе и ближе притягивая к вспененному кружку в центре. Уровень воды стремительно падал, уже стало заметно темно-коричневое илистое дно с зелеными завитками водорослей, несколько рыбешек, извиваясь, били хвостами, кое-где торчали не то обломки старой лодки, не то коряги какие.

Тут и Саввич выскочил на крыльцо — видно, заметил в окно, как Фомка с Иваном Несторовичем, безобразно перепачканные, ползут по берегу.

— Царица небесная, — развел руками, — что же это с озером нашим делается-то, а?

В ответ озеро оглушительно ухнуло. Задрожала земля, заставив переполошиться весь лес: стайка гагар с тревожным криком взмыла в воздух, завыли волки, заухали совы. Там, где раньше бил ключ, а следом образовалась воронка, поднялся столб воды аршина на четыре. Поднялся ввысь, точно морское чудище какое — вот-вот покажет свою кровожадную зубастую морду. Но чудище не показалось, а столб плюхнулся вниз, раздав во все стороны холодные брызги. Следом за водяным столбом ушла под землю и оставшаяся вода из озера. Произошло это за считаные минуты, никто и слова молвить не успел, как тотчас все завершилось, стихло. Вместо озера зиял громадный пустой овраг с гладким, ровненьким, как кофейная чашечка, дном. А в середине чернела дыра, поглотившая воду.

При сем зрелище даже самый закоренелый скептик не удержался бы, чтобы не начать, подобно Фомке и Саввичу, поспешно шептать молитвы и креститься, иные могли б и дар речи потерять или, что еще хуже — какую-нибудь сердечную хворь заполучить.

Вот и Иноземцев стоял, с открытым ртом глядя.

Мозг тотчас же стал перебирать в тайниках возможные объяснения. Слышал доктор ранее об исчезающих озерах. В пригороде Петербурга часто случалось, особенно после того, как принялись рыть артезианскую скважину, что уходили те под землю враз. Эти природные водоемы были особенными — мало красивыми, кругленькими, как блюдечко, с насыщенным голубым или изумрудным цветом, но и очень чувствительными к погоде. Чуть засуха, чуть разлив — и нет озера.

— Да не чу-чудище это. Об-быкновенное п-природное явление… т-такое… кот-торое… — проронил ординатор, но язык все еще отказывался повиноваться. Иноземцев замолчал и стал стряхивать с безнадежно испорченного пальто водоросли и глину, нет-нет поднимая глаза и опасливо озираясь на голое дно — не начнет ли оно дальше обваливаться.

— К-какое т-такое? — подал голос Фома, тоже заикаясь. Иноземцев строго поглядел на парня, было подумав, что тому вздумалось его передразнивать. Но вид у Фомки был до того жалок, что мысль сия у доктора разом отпала — заикался он вполне искренне.

— Есть такие озера, — пояснил Иван Несторович, начиная понемногу приходить в себя, — которые точно висят над глубокими пещерами с подземными водами. Их вязкое болотистое дно достаточно прочное, чтобы удержать толщу воды определенного количества, но если вода разольется в половодье или же нарушить этот покров, то оно просто-напросто провалится под землю… как только что и случилось.

Речи доктора, вполне убедительные, подействовали на парня благотворно, быстро излечив от религиозного припадка. Хоть Фомка и был дворовым, в нечисть всякую не чурался верить, но не чужд оказался и научного воззрения. Он поднялся и, сделав вид, что нисколечко ему не страшно, принялся старательно выжимать свою епанчу.

— Вот и половили мы с вашим благородием сегодня рыбу, — пробурчал он. — Тысячу лет этому озеру. Еще мой дед здесь рыбачил, и прадед, и прапрадед.

— А ты его сегодня уничтожил, — подхватил Иноземцев раздраженно. — Сам же силу не рассчитал и шест прямо в ключ вогнал, где озеро как раз по подземным канальцам и сообщалось с пещерами. Может, там зрела какая трещина, а может, виной подземный ход из замка.

— Да откуда ж мне было это знать?

Иван Несторович хотел было развить мысль о подземном ходе, который, вероятно, проходил где-то поблизости, как вдруг случайно заметил нечто блеснувшее в самой середине провала. Он подался вперед и сосредоточенно вперился в дно озера, в ту точку, где блеснула искра. Вынул из кармана платок и, не обращая внимания, что с того капала вода, стал тщательно протирать очки. Надел их и уже смог разглядеть бугорок, имеющий форму правильного угла предмета, несомненно, кубической формы, — то ли просто нос лодки, затонувшей когда-то, то ли ящик какой. Часть ила в том месте, где образовалось углубление, ссыпалась в воронку, обнажив сей таинственный предмет.

— Фома, ну-ка иди сюда, — позвал он. — Глянь, не иначе как выглядывает что-то.

И не договорив, скользнул вниз. Ноги сами в сторону предполагаемых сокровищ потянули. Увязая сначала по щиколотку, потом по колено, ординатор спускался все ниже и ниже по отвесному склону, самозабвенно шепча: «Это сейф, точно он».

— Эй, барин, — испуганно прокричал вслед великан. — Да ты сдурел али как? Дно у озера — болото. Погибнешь!

— Иван Несторович, — взволнованно подхватил Саввич. — Что ж вы? Куда ж вы?

Но Иноземцев никого не слушал. Не отрывая глаз от заветного бугорка, он продолжал медленно переступать по илу. Вот он уже на середине пути, его колени окончательно погрузились в вязкую жижу, поднимать ноги сложнее и сложнее. Он помогал себе руками, потом уже едва не полз. Сердце стучало в предчувствии торжества над коварным исправником. Казалось, ничто доктора не остановит. Но в двух шагах от цели передвигаться стало почти невозможно, ил достиг пояса, зацепиться не за что, ну разве только вытащить себя за волосы, как это сделал знаменитый барон Мюнхгаузен.

Иноземцев замер и затаил дыхание, в надежде, что в безмолвии ума родится какая-нибудь спасительная мысль. Но в голову ничего не приходило, и мало-помалу сердцем начал овладевать страх. Дернувшись к торчащему бугорку, он попытался дотянуться, но увяз еще больше.

— Замрите, вашество, — прокричал Фомка. — Не двигайтесь.

И убежал куда-то. Саввич стоял на берегу, прижав ладони к щекам.

— Ужасть, — бормотал он, — ужасть-то какая. Погибнет… Погибнет, царица небесная…

От страха сердце Ивана Несторовича стиснуло, он не мог дышать. Вертел головой во все стороны, пытаясь взглядом сыскать хоть что-нибудь спасительное. Но вокруг только ил и был. Что же он наделал, как же теперь выбраться? А уголок таинственного предмета маняще посверкивал в лучах солнца — сейф, не иначе. С алмазами. Только руку протяни.

Поразмышляв, повздыхав, усмирив панику, он снял пальто — как-то даже бессознательно снял, в порыве лишь бы что-то делать, лишь бы не стоять как истукан — и, взявшись за рукава, принялся закидывать его, то как лассо одной рукой, то как невод двумя руками, в надежде зацепиться воротником за угол сейфа.

«Если и не достану алмазы, хоть, может, выкарабкаюсь», — пронеслось в голове.

Наконец воротник пальто обнял бугорок, Иноземцев потянул за рукава и — о чудо! — вылез из трясины на несколько дюймов. А ил от сейфа еще больше сполз к краю дыры, обнажив угол на пядь, — стало совершенно отчетливо видно, что он стальной и покрыт ажурной резьбой. Иноземцев потянулся еще. И после нескольких старательных рывков он уже смог дотянуться до сейфа рукой, ухватился за него и с возгласом радости прильнул щекой к холодной стали. Под толщей глины он нащупал ручку в форме колеса и схватился за нее.

В это время на берегу показался Фомка. С криком «держитесь, вашество, бога ради!» кинул канат. Иноземцев воспрянул духом и уже думал не о своем спасении, а о том, как втащить на берег пресловутый сейф. Для этой цели он аккуратно протянул конец каната под ручку, закрепил несколькими узлами и, подняв руку, скомандовал Фомке тянуть.

Пока Фома, рыча, как лесное чудище, тянул стальной шкаф, Иван Несторович увяз по самый подбородок, его неумолимо тянуло к провалу. Еще мгновение, и канет в подземелье. Он с ужасом глядел на черную дыру и боялся сделать вдох, не то чтобы на помощь позвать. А Фомка не сразу понял, что доктор, жертвуя собой, вместо того, чтобы самому спастись, спасал алмазы генерала.

Но все обошлось. Силач и алмазы вытянул, а следом и самого врача нерадивого. Из-под слоя ила уже только одна рука того торчала, сам он с головой ушел и уже готов был погибнуть.

Сейф омыли. Засиял в лучах заката чудесный, стальной ящичек размером аршин на аршин, с гравировкой «Fichet-Bauche» — из тех старых образцов, которые еще не оснащались замысловатыми замками с циферблатом. Под ручкой — а ее едва не оторвали — имелась лишь замочная скважина. Однако не имелось ключа.

— Не беда, — проронил Иноземцев, осматривая устройство замка, — нужно лишь обсушить дверцу раствором нитроглицерина. Было у меня с собой немного…

Драгоценную ношу перенесли в столовую залу охотничьего домика, к ярко пылающему камину, а процедуру извлечения алмазов назначили на утро.

Отмылись, переоделись, поели наконец и пошли отдыхать. Фомку на ночь в домике решено было оставить — пусть охраняет. Ведь, поди, кто-то да видел, как озеро под воду ушло, как сейф сыскался. Уж так землю сотрясло от внутреннего обвала, что, верно, до самого уездного города волна докатилась.

На следующий день, сидя у сейфа с пузырьком спиртового раствора нитроглицерина в руках, Иноземцев долго не решался им воспользоваться. Под сейфом, уложенным на четыре опоры из кирпичей дверцей вниз, была установлена скрученная из проволоки низкая тренога размером не больше блюдца, поверх нее, аккурат под замочной скважиной, покоилась турка, любезно предоставленная Саввичем. Ординатору оставалось влить немного нитроглицерина в нее, под треногой поджечь сухую паклю и отойти подальше.

Но он замер.

Не хотелось ни себя испытывать, ни слуг, которые, жадно потирая руками, стояли за спиной в нетерпеливом ожидании. Не лучше ли так свезти, не открывая, без искушений? Известно, какими коварными были эти камни, как магически воздействовали на умы и сердца… Только вдруг нет в сейфе никаких алмазов?

Молчаливая пауза была прервана грохотом открываемой двери.

— Это что же вы, прямо тут его взрывать собрались? — вскричал Делин. — У-у, бомбист!

Он ворвался в зальную комнату один, в облаке пара и холодного воздуха, захлопнул за собой дверь, щелкнув задвижкой, и быстро пересек комнату. Деловито скинув шубу на руки Фомке, уперся одной рукой в бок, строго поглядев сначала на сейф, а потом на Иноземцева.

— Уберите подальше опасные реактивы, Иван Несторович, — потребовал исправник, — и потрудитесь объяснить, что здесь происходит?

— Это сердечные капли, — Иван Несторович встал и медленно, ибо нитроглицерин требовал чрезвычайной осторожности, опустил пузырек на сейф.

Фомка с Саввичем в страхе отступили к лестнице. Дружно они переводили взгляды с фигуры начальника уездной полиции в вицмундире на ординатора. Иноземцев стоял, выпрямившись, посверкивая очками и упрямо вздернув подбородок.

Оскорбленный неповиновением исправник гаркнул:

— Ежли отвечать не желаете, мне придется вас арестовать! За попытки искать клад без разрешения государя, за то, что озеро подорвали, и, в конце концов, за то, что имели намерение присвоить сокровища, найденные на территории Российской империи.

Иноземцев медленно разомкнул за спиной руки, зацепился большим пальцем за кармашек для часов на жилете и послал исправнику испепеляющий взгляд. Арестовывайте, мол, но ни слова из меня вам не вытянуть.

— Что вы думаете, до нас взрывная волна не дошла? — продолжал исправник, видя, что Иноземцев настроен на ссору. — Что теперь люд скажет? Где озеро? Да добрые сельчане едва не с землей сровняли бедную управу, толпой со страху к крыльцу посыпали, узнавать, в чем дело. Завтра опять во всех газетах писать станут, что дух генералов будоражит землю. Вот вы им и ответите, какой это дух генералов, бомбист вы недобитый, Иван Несторович. И если не сознаетесь, где бомбу собрали и что здесь случилось, отправлю на каторгу как народовольца. Информация, слава богу, имеется обо всех ваших похождениях.

Иноземцев и на это ничего не ответил, даже не двинулся.

Тогда Делин побагровел, сжал кулаки так, что кости хрустнули, и со словами «где, черт возьми, бомба, что озеро уничтожила?» шагнул было на доктора.

Первым сдался Фомка. Бросился наперерез, бухнулся в ноги и начал торопливо излагать суть произошедшего, что, дескать, искать клад — искали, но озеро само, ей-богу, само под землю утекло. Признался также, что сам причиной стал невольной природной катастрофы, на пальцах объяснил, как все вышло, добавив в конце, что ежели Господь пособил алмазы достать из-под толщи воды, стало быть, есть тому нужда, стало быть, хозяину вернуть добро надобно.

— Да доктор жизнью рисковал! Увяз вот посюда, — сделал Фомка рубящее движение по подбородку. — А потом даже с головой ушел. Насилу выкарабкался. И все-то с целью благородной — проклятое сокровище вернуть африканским богам. Тогда барин наш и барышня в рай вознесутся к ангелам.

Выслушал сбивчивый рассказ здоровяка исправник молча, хмурясь — долго и с трудом потом перемалывал умственными жерновами сии странные происшествия. Подошел к сейфу, бесцеремонно отодвинул треногу, уронил турку, перевернул дверцей вверх, потер пальцем замочную скважину.

— Дайте-ка сюда ключ! — повелевающе вытянул руку Делин.

— Какой ключ? — в один голос вскричали трое.

— Такой. От замка, вестимо, — раздраженно объяснил исправник. — Давайте, давайте. От меня ничто не утаится. Вижу, ковыряли давеча ключом — царапины свежие.

Иноземцев бросился рассматривать замок, а Фомка с Саввичем обменялись удивленными взглядами.

Погладив пальцами стальную поверхность и обнаружив несколько косых царапин — будто кто второпях пытался всунуть ключ в замочную скважину, Иноземцев разогнулся и строго посмотрел на слуг. Те разом подняли руки и замотали головами в самом что ни на есть искреннейшем порыве.

— Нет, что вы, что вы, — заскулил Саввич, — как можно. Фомка всю ночь здесь провел, подле, глаз не смыкал.

— Да, я только к утру часок соснул, а так всю ночь на карауле, как кот мышкину норку стерег. Не трогал я замка — вот крест!

И вновь истово стал креститься, а потом, что-то вспомнив, схватил исправника за рукав и как дитя малое стал теребить.

— Вы бы лучше в усадьбу сходили, там точно кто-то есть. Я ведь и взаправду привидение видел — белое, круглое, с длинной юбкой. Верите? Никак утопленница, Ульянушка наша.

Исправник еще больше нахмурился и принялся мерить комнату нервными шагами, голову на грудь склонил и думал. Ходил так взад-вперед долго, усы свои чуть все не вырвал, так их издергал. Потом вдруг встал посреди комнаты и сказал:

— Ладно, лейте вашу адскую смесь. Надо убедиться, ради чего весь сыр-бор.

Иноземцев вновь уложил сейф дверцей вниз, вернул треногу, турку, влил раствор нитроглицерина. Дал знак всем отойти подальше, только потом чиркнул спичкой и поджег паклю.

Взрыв на время оглушил всю честную компанию, комнату заволокло бурыми парами, Саввич тотчас же бросился распахивать окна и бегал вдоль них, махая руками и смешно морщась.

— Бомбист, как есть бомбист, — проворчал Делин, кашляя в платок и злобно косясь на Иноземцева. Тот сунул нос под полу сюртука и недоуменно-боязливо выглядывал из-под него.

Когда пары рассеялись, все ринулись к сейфу. Дверца как была на месте, так и осталась, но замок фантастическим цветком вывернуло наизнанку. Потянув за ручку, исправник обнаружил, что, невзирая на исковерканную замочную скважину, дверца не открылась — под воздействием ржавчины крепко приросла к корпусу.

— Дайте я, вашество, попробую, — Фома уже засучил рукава.

Все расступились, и великан, широко расставив ноги, крепко ухватившись одной рукой за кольцо, другой упершись в сам сейф, зарычал и дернул дверцу, открыв ее с первого раза — во какой был сильный! Исправник сначала глянул внутрь, затем запустил руку, вынул неровный камень размером с грецкий орех и оттер его о полу своего вицмундира, тот засверкал всеми цветами радуги.

Вот они, алмазы! Сыскались! Радости, вмиг объединившей и начальника уездной полиции, и ординатора, и двух слуг, не было предела. Они вынимали камни, оттирали, глядели сквозь них на свет, пробовали на зуб. В пыли, в ржавчине, они походили на простую придорожную гальку, но лишь потрешь легонько, как лампу Аладдина, засияют аки солнышко. И было их с десятка два добрых пригоршней.

Тут через распахнутые окна по морозному воздуху долетел цокот копыт.

— Это мои ребята прибыли, — первым пришел в себя исправник и тотчас же перестал улыбаться, приняв обычное, как всегда хмурое, сосредоточенное выражение лица. — Камни все на место. Дверцу затворить. Пока я не позволю — о сокровищах молчок. Чем меньше людей о них знают, тем легче будет в Петербург свезти.

И двинулся к двери, на ходу надевая шубу. Ступив за порог, обернулся.

— Я вам доверяю, Иван Несторович. Глаз с сейфа не спускайте.

Иноземцев кивнул.

Он просидел подле стального ящика весь день. Сидел у окна, устало любуясь палитрой закатного неба, вспоминал живую Ульянушку. Глаза у барышни были такие же ясные, чистые, теплые и искрящиеся, как свет солнца. А главное что — добрые. Глаза всегда выдавали в человеке самые потаенные уголки души. Как же? Как же можно было так ошибиться на ее счет? Как же ей удалось так изощриться, так замаскироваться возвышенным чувством, что стало оно похоже на настоящее. Как же она могла оказаться столь бездушной. И неосторожной к тому же…

— Иван Несторович, — гаркнул исправник в самое ухо, видя, что доктор и не заметил его присутствия. — Заходи, бери, что хочу. Так вы стережете африканское добро? Чего нос повесили, точно тряпичный Арлекин?

— Простите, Кирилл Маркович, — Иноземцев поднялся, вынув Dent London, щелкнул серебряной крышечкой. — Замечтался что-то. Саввич рядом. Да и Фомка здесь где-то гуляет, при нем ни один грабитель бы не посмел явиться.

Исправник недоверчиво покачал головой.

— Саввич в сарайчик отправился, а Фомка на пристани, лодку чинит. Ладно. Пока мы одни, быстро введу вас в курс происходящего. Во-первых, без разрешения Государя Императора, увы, вывезти в заграницы алмазы не выйдет — вас на всю жизнь за это в Сибирь сошлют. И меня вместе с вами, ежли помогать возьмусь. Поэтому поступим честно и благородно — направимся в Петербург и объявим об удивительном явлении на озере и о не менее удивительной находке.

— Хорошо, — безжизненно кивнул Иноземцев, прекрасно осознавая, что ничему воспрепятствовать не сможет, — мы поступим, как вы скажете.

— Вот и ладно. Вот и славно. Но только опять же — об алмазах никому ни слова. Имена Саввича и Фомки мы тоже упомянуть не забудем, их не обидят. Тут главное, чтобы слухи не поползли, которые расследованию помешают.

— Расследованию? — в глазах доктора загорелась погибшая было надежда. — Значит, вы все же попытаетесь во всем разобраться?

— Конечно, Иван Несторович, конечно! — положил Делин руку на плечо ординатора. — Доверьтесь мне. Очень скоро все разрешится. Я уверен, вы будете удивлены.

Собрались быстро. Алмазы пересыпали в холщовый мешок, а тот упаковали в саквояж. До железной дороги решили ехать в карете исправника без конного эскорта, инкогнито. Начальник уездной полиции облачился в партикулярное платье, с собой взял филера Хольцова, из Петербургского Охранного отделения, того, что выследил Иноземцева еще на вокзале. Ему велели надеть тулуп, на голову нахлобучить картуз — будет ямщиком. Конные в военных шинелях и мерлушковых шапках, что обычно сопровождали экипаж начальника уездной полиции, непременно бы привлекли нежелательное внимание. Никто ведь и не знал о ценном грузе. Для сего случая исправник и револьверы приготовил.

Отбыли на следующий день. Ехали молча; Иноземцев продолжал хмуриться и все думал, что же теперь делать. Не исключено, что перед государем придется ответ держать. И как ему обо всем поведать? Мысленно пересказывал себе все от самого начала до сегодняшнего дня, вздыхал. Пытался порой заговаривать с Кириллом Марковичем, исподволь подступаясь к нему с вопросами, но тот, по всей видимости, не желал ничего обсуждать с доктором, отнекивался. То принимался дороги бранить, то с тоской восклицал, отчего сейчас не декабрь, тогда б на санях отправились, быстрее б вышло, или с Хольцовым начинал переговариваться, многозначительно подмигивая и делая всевозможные знаки Иноземцеву за спиной «ямщика». Нельзя было об алмазах говорить.

Так и ехали. От станции к станции, от деревни к деревне. Для ночевки брали одну комнату на двоих: один спит, другой с оружием под рукой стережет и глаз с саквояжа не спускает. Филер из охранки тоже был вооружен и всегда начеку, если со двора опасность явится — тотчас же оповестит выстрелом.

Но нелегко было передвигаться по уезду, где Кирилла Марковича едва ль не все в лицо знали по недавнишнему его объезду по станам. Тогда он в каждой деревне останавливался, жалобы разбирать. Теперь этих жалоб меньше не стало, исправника то и дело дергали, вызывали, а бывало, и ночью прошениями сон тревожили. Один раз даже воришку поймали прямо на станции, где они остановились, пришлось разбираться. Иноземцев тоже на шум выскочил, спросонок позабыв обо всем на свете. Делин увидел его, кулаками замахал: вертай назад, дурень, алмазы стеречь.

В такой безобразной суматохе и добрались до границы, где кончался Т-ский уезд и, следовательно, кончалась власть Кирилла Марковича.

Но именно тогда и суждено было произойти величайшему несчастью.

До деревни Л-во — последней в Т-ском уезде да и в Т-ской губернии — оставалось не больше версты. Проезжали поля, покрытые зыбкой порошей, вокруг никого. Иноземцева укачало, и стал клонить голову набок, клюя носом. Вдруг Делин принялся дергать его за плечо.

— Просыпайтесь, Иван Несторович, — прошипел он заговорщицким шепотом, — просыпайтесь. Наденьте ваши окуляры — настало время сюрпризов.

И приказал филеру осадить чубарых.

Остановились, ждут. У Делина вид такой, будто у борзой, напавшей на след: глаза сверкают, прищурены, усы торчком, руки потирает. Иноземцеву, ясное дело, ничего не ясно. Он с тревогой глядел на исправника, шепотом спрашивал, что стряслось. Но едва открывал рот, исправник принимался шикать:

— Тише, всю операцию мне сорвете. Сейчас по сценарию вы должны спать, потому сидите тихо.

Хорошо. Операция так операция. Иноземцев сидел, старался не двигаться, но сердце так стучало, что, казалось, его слышно в соседней губернии. Ладно сердце, так руки тряслись, коленки ватными сделались — стыдно.

Прождали четверть часа, прождали час, следом два. Уже и солнце стало клониться к закату, окрасив небо в кроваво-красный, но обещанного сюрприза все не видать. Делин занервничал. Сначала это было заметно по его напряженному лицу, следом подключились руки — они то сжимались в кулаки, то разжимались. Иноземцев посмел послать вопрошающий взор.

Но взор оказался столь красноречивым, что возымел на исправника странное действие.

Он встревоженно спохватился, кинулся к саквояжу с алмазами, трясущимися пальцами растерзал замок, распахнул холщовый мешок и замер. Вмиг краска сошла с его светлоусого лица. А через мгновение он запустил руку внутрь и вынул оттуда пригоршню серых придорожных камней.

Иноземцев не сразу оправился от изумления, прежде чем выдавил:

— Что это?

Тут исправник взорвался, как ящик с нитроглицерином.

— И вы смеете спрашивать, что это? — взревел он.

— Я действительно не понимаю. — Иноземцев автоматически сунул руку в саквояж, но тоже достал пригоршню совершенно обыкновенных, пыльных придорожных камней, кусков глины и гальки. Потом еще и еще. Вынимал, в бездумном непонимании роняя их на пол кареты, пока Делин не вырвал из рук саквояж и не пнул в сторону.

— Да вы понимаете… да вы мне всю операцию сорвали… да на вас понадеяться… — задыхался тот, бледнея и краснея.

— Да что же стряслось, бога ради, объясните? — вскричал Иноземцев.

— Как? — прокричал Делин, возведя руки к потолку. — Ка-ак? Все-то вы, все вы недоглядели! Больше ж некому. В облаках летаете, вот и проворонили… А-а, что с вас взять, — замахнулся было, но тотчас как-то разом ослабел. Откинулся на спинку, расширил воротничок и галстук, вздохнул.

— Под суд у меня пойдете! Или по меньшей мере в желтый дом упрячу. Как можно было? Как можно? Не-ет, не прощу. Так проучу — быстро отучитесь дурачка изображать.

Иноземцев бросился спрашивать: о чем он? за что под суд? Но Делин демонстративно отвернулся и ни слова больше не сказал. Его лицо стало непроницаемой маской отчаянной ненависти.

Глава XVIII. Желтый дом

После того как драгоценные камни обернулись простыми придорожными, Иван Несторович потерял всякую веру в здравый смысл. Разум уперся в тупик и подобно часовому механизму, у которого кончился завод, замер. Замер и не в ожидании даже, не в надежде узнать, а что же дальше, — просто иссякла его способность давать оценку событиям. Но Делин, кажется, имел на уме некие свои соображения и прерывать путешествия не намеревался — до Петербурга придется добраться и лично перед Петром Васильевичем, начальником отделения для производства дел по охранению общественного порядка, отвечать и за клад, и за озеро, и за потерянные алмазы. От правосудия не отвертеться, следовавший рядом филер не даст и слова утаить.

Спустя три дня пути Иноземцев не выдержал и опять стал подбираться к исправнику с вопросами: что за сюрприз был да чего ожидали-то среди поля? Но тот сразу принимался нервно дрожать, белеть и кричать, мол, отвечать ему на глупые вопросы будет начальник Департамента полиции или даже сам государь.

Вот так и доехали до чугунки, до нижегородского вокзала, так и до Москвы, а следом и до Петербурга добрались. Росла в душе Ивана Несторовича тревога. А когда на перроне в столице встретил их нахмуренный и насупленный Заманский с толпой чиновников в синих мундирах, понял Иноземцев, что пощады ждать нечего — влип по самые уши.

С Николаевского вокзала тотчас же на Гороховую, в охранку повезли. Теперь Иноземцев не через парадное крыльцо попал внутрь, а через узенькую, незаметную с улицы дверцу, и сразу в тюремную камеру временного содержания. Закрыли в комнате с серыми стенами и продержали несколько часов. После выпустили, провели уже знакомыми анфиладами и лестницами в кабинет Заманского, велели изложить в деталях все произошедшее с ним — Иваном Несторовичем Иноземцевым — с момента отбытия из Бюловки до сегодняшнего дня. При допросе присутствовал и Делин. Он стоял за плечом Заманского, заложив руки за спину, насупив брови. Был и чиновник, что бесцеремонно выпроводил когда-то Иноземцева, явившегося просить за Лаврентия Михайловича, — оказался он помощником начальника отделения по охранению безопасности, к нему обращались, величая Георгием Аркадьевичем.

Иноземцев говорил, опустивши голову. Ему было невообразимо неловко рассказывать о подверженности приступам самого настоящего сумасшествия. Слово за слово, он все больше начинал осознавать, что стал жертвой собственных фантазий. Необъяснимые доселе моменты вдруг обросли причинами и пояснениями.

Например, как оказался ключ от клетки с гиеной у него в комнате? Иноземцев ведь все хотел сходить в зоосад, но откладывал. Видимо, в одно из своих бессознательных ночных состояний и совершил визит к клетке с животным, выкрал ключ, поводок, а потом вернулся домой и, сложив похищенное на столе, лег спать. Наутро, конечно же, ни о чем не помнил. А гиена действительно оказалась именно что из зоосада — за несколько дней она занемогла, ее сочли мертвой и тело вынесли на неохраняемый участок, отведенный под кладбище животных, земле не предали, может, по причине того, что шкурку хотели снять, или еще по какому-то собственному почину, та и сбежала. Что уж говорить о видениях, в которых пестрели образы зловещего бюловского чудовища, бедной утопленницы, летающие белые «нечто», голоса — все это лишь плод фантазий сумасшедшего, разум которого, известно, способен искажать зримую действительность в угоду собственным иллюзиям, все больше и больше в них увязая, как в трясине.

Иван Несторович рассказывал, то и дело прерывая нить повествования, дабы дать собственные ремарки произошедшему, сдабривая их медицинскими терминами, прибегая к помощи то одного известного труда по психиатрии, то другого. Сам себе ставил диагноз, тотчас его подтверждая.

Чиновники слушали, ни разу его не прервав, и особенно были внимательны, когда Иноземцев объяснял свое поведение с точки зрения постигшей его dementia paranoids[4].

На следующий день отвели к Секеринскому.

Ознакомившись с делом, Петр Васильевич попросил Иноземцева повторить свою историю в присутствии Ивана Яковлевича Дункана — старшего врача полиции. Тот уместился в уголке, заложив ногу на ногу, и теребил меж пальцами оправу пенсне. Иван Несторович сидел у письменного стола начальника охранки, гипнотизируя пол и иногда поглядывая на сухонького господина Дункана в пенсне, рассказывал, как было прошено.

Петр Васильевич да и полицейский доктор не смогли скрыть своего удивления и долго потом беседовали шепотом с Заманским и Делиным — решали, обсуждали, спорили.

Еще сутки провел Иван Несторович в серой комнатушке без окон. Наутро объявили: начальник полиции передал дело в психиатрическую больницу имени Святого Николая Чудотворца для «освидетельствования либо подвергшегося возможному сумасшествию Иноземцева И. Н., либо притворяющегося оным», ибо умственная способность того должна быть испытуема на предмет уголовной вменяемости. Ходатайство в больницу имело пометку «секретно». Иван Несторович вздохнул — неужто в психиатрическую больницу засадят? Вполне ожидаемо, этим и должно все закончиться. Возможно, он повстречает там и Лаврентия Михайловича…

Сначала Иноземцева определили в отделение приемного покоя для разбора и первоначального призрения душевнобольных. В третий раз пришлось ему поведать сказ печальных своих злоключений — главному врачу приват-доценту Чечотту Оттону Антоновичу.

Тут Иван Несторович вовсе перестал себя щадить, честно сознался: ну не понимает он, является ли вменяемым, а некоторые события — произошедшими в действительности. Послушав подозреваемого, послушав полицейских чиновников, Оттон Антонович развел руками.

— Я слышал об Иноземцеве много лестного! — доносился разговор докторов из коридора; Чечотт встал на сторону Иноземцева. — Он производит впечатление человека вполне вменяемого. Я посещал его лекции на собраниях Общества русских врачей, был свидетелем некоторых операций, что тот проводил вместе с Трояновым.

В конце концов приват-доцент даже позволил себе обвинить господина Дункана в превышении полномочий, абсолютно он не желал верить, что таких полетов доктор в два счета сошел с ума и нагородил столько глупостей.

— Вы разве не слышали? — Старший врач полиции был непреклонен. — Он говорит, что продырявил озеро шестом. Озеро! Шестом! И оно ушло под землю. Каково, а? А чем он в больнице занимался? Слыхали? В хирургическом отделении исследования над плесенью проводил, полагая, что эта самая плесень способна — вы только послушайте! — от гангрены излечить. Плесень-то! Развел в лаборатории чудовищную грязь, превратив ее в сущий свинарник. Dementia, Оттон Антонович, это, увы, dementia на почве морфиномании.

Слова доктора Дункана стали решающими.

И уже к вечеру Иноземцева препроводили на четвертый этаж — страшно произнести! — в отделение для буйных и неопрятных больных, в одиночную палату, темную, низенькую, с глухой форточкой на потолке. Отобрали одежду, хронометр — его любимый Dent London, без которого он не представлял жизни, — и даже очки, хотя Иноземцев возмущался и объяснял, что совершенно без них ничего не видит. Надзиратель не удостоил больного и словом, просто оставил на кровати комплект серой застиранной пижамы, отобрал личные вещи и вышел.

С этого ужасного вечера Иноземцев мог счесть себя погребенным заживо.

Содержали его как самого завзятого буяна. Из изолятора не выпускали не только на свежий воздух погулять, но и в общую комнату и в коридор. В ватерклозет и в ванную водили по расписанию в сопровождении надзирателя и двух его помощников. Боялись, что сбежит? Напрасно боялись. Без очков Иноземцев был как без рук и без ног, видел словно через легочную плевру чахоточного.

Непривычное состояние человека, на голову которого накинули полупрозрачный мешок, действовало угнетающе. Он не мог ни разобрать лиц, ни оглядеться толком во время прогулок до ватерклозета.

Сокрушенный и убитый горем, он совсем не желал двигаться. Подолгу лежал на кровати, глядя на прямоугольник светового фонаря — маленького оконца. От времени суток и погоды оно было то светлым, то темным, то серым — в цвет неба, то от снега белым, часами по нему барабанил дождь, или стайка ворон или голубей шаркала по стеклу коготками. Благо в Николаевской больнице не было решеток, она хоть и являлась психиатрической, но с недавних пор, как произвели некоторые благоустройства первых двух этажей, стала считаться привилегированной, посетителями в ней являлись сплошь из дворян, офицеров, чиновников и лиц духовных званий. Они занимали меблированные номера с настоящими шторами на окнах, в их распоряжении были бильярдные залы, буфеты, библиотека.

Но в палатах четвертого этажа давно никаких благоустройств не производилось, стояла сырость, из щелей тянуло холодом, плесенью с речек — Мойки и Пряжки, и запахами с близстоящих костеобжигательных, альбуминных и мыловаренных заводов.

Первую неделю Иноземцев пытался смириться со своей участью и не впадать в дремучие раздумья. Но мыслительный механизм, как большое колесо обозрения, все нес его то бесконечно вверх к воспоминаниям, то заставлял провалиться вниз, к железной своей кровати, к мягким, фанерным стенам и тусклому пятну светового фонаря.

Потом его обуяло чувство тревоги, стало вдруг казаться, что стены сжимаются, с каждым днем пространства становится все меньше, количество воздуха катастрофически уменьшается. Он начал задыхаться, молить о свободе, стучал по двери, избитой, исцарапанной ногтями предыдущих больных, впадая в самую настоящую истерику, которая, увы, ни к чему не привела. Бейся сколько угодно об мягкие стены, обшитые упругими досками, взывай о помощи, никто не явится.

Тогда Иван Несторович решил объявить голодовку. Напрочь он отказывался от препротивных гороховых похлебок и каш, которыми потчевали здесь буйных. Ему пригрозили зондом, но Иван Несторович пренебрег предостережением надзирателя — бывшего доктора, зондом? Да никогда такому не бывать! На третий день один из ординаторов и два санитара кормили его с помощью трубок и воронки.

И Иноземцев сдался, присмирел, уверил врачей и надзирателя, что больше никого и никогда не потревожит, и уплетал ненавистные каши за обе щеки.

Прошел январь, прошел февраль, за ним март, апрель и наступила настоящая весна. Окошко Иноземцева все чаще озарялось лучами солнца, на раме поселились две ласточки. Прежде просто прилетали — то одна, то другая, мелькая белыми брюшками, осматривались, потом гнездо начали вить. Зрение понемногу восстанавливалось. Иноземцев мог разглядеть, как они заняты строительством, все их движения подмечал — вот первые комочки земли принесли, вот донышко гнезда соорудили. Одна птичка улетает, другая ждет. Их хотели прогнать, но Иван Несторович взмолился, прося не уничтожать единственной радости в жизни.

Сначала солнечных дней было немного, часто шли дожди и гнездо размывало. Но облака рассеивались, и труженицы приступали к работе заново. Потом пошли птенцы. Через толстое стекло Иноземцев слышал их жалобный писк.

Так и жил, следя, как возились над головой две маленькие черные птички с белыми брюшками и хвостами вилочкой, пока вдруг однажды вечером не явился надзиратель и не доложил, что к нему посетительница.

Иноземцев лежал, по обыкновению заложив руки за голову, но тотчас поднялся и сел. Что за посетительница? Сердце екнуло — неужто мать в Петербург приехала, неужто слух просочился, что сын в сумасшедшем доме?

Через несколько минут дверь растворилась снова, впустив даму в серо-жемчужном, очень пышном платье с турнюром и длинным шлейфом, с мантилькой на плечах. За широкими полями шляпки не было видно лица. Посетительница сделала несколько нерешительных шагов, робко остановилась, чуть приподняла голову. Сердце Иноземцева стало — то был призрак Ульяны Владимировны из далекого прошлого.

— Не узнаете, Иван Несторович? — Сняла шляпку, небрежно обронив ее к ногам. — И теперь совсем не узнаете?

Сердце Ивана Несторовича окончательно сковало ужасом — голос-то, голос тоже покойнице принадлежал.

Вдруг призрак начал приближаться, нагнулся и — что еще неожиданней! — осторожно надел на нос Иноземцева очки. Иван Несторович дернулся головой, сощурившись от невероятной ясности и четкости виденного, но тотчас же спохватился, снял очки, взглянув на оправу: его! — его очки, бессовестным образом отнятые надзирателем. Как ей удалось раздобыть? Потом вернул их на нос, поднял голову.

Да, это была она — Ульяна Владимировна, не призрак, а самая настоящая девушка из плоти и крови.

— Ну что же вы, Иван Несторович, молчите? Али не рады мне? — улыбнувшись, проговорила Ульяна, села рядом и огляделась. — В каких же совершенно нечеловеческих, абсолютно негуманных условиях вас содержат. Это непозволительно, в качестве для приманки!

И всплеснула затянутыми в атласные перчатки руками.

— Тут уж и собственной свободой поступишься, коли приходится вызволять из такой дыры. Какие же в нашей стране безжалостные чиновники! Вообразите, Иван Несторович, ловить меня на вас, как щуку на живца. Это неслыханно, не правда ли?

Но Иноземцев молчал, хлопая глазами. Он едва понимал, что она хотела сказать, да слов не всех расслышал, до того был ошарашен.

— Вот сидим мы с вами здесь, в полнейшей западне, — продолжала она, но тоном каким-то веселым, — со всех сторон стены, за стенами вооруженные филеры, полицейские застыли со стаканами у ушей. Презабавнейше! Я ж к вам явилась из больших светлых чувств. Не могли мои душа и сердце покой обрести, когда вы так страдаете. Мне действительно очень жаль. Вот, пришла покаяться.

Потом наклонилась к уху Иноземцева и прошептала:

— Но иногда мне придется говорить совсем тихо. За стенами ваш Делин притаился, в аккурат вот здесь, — и она указала на изголовье. — Хочет знать, как мне удалось вас всех за нос так долго водить. Но не могу же я позволить, чтобы он услышал все. Пусть слышит лишь то, что знает, а самые потаенные секреты поведаю единственно вам одному. Хорошо?

Отодвинувшись от лица Иноземцева, мгновенно вспыхнувшего багрянцем, она оглядела его оценивающе, с каким-то залихватским прищуром, а потом вдруг как хватит его по плечу, тот аж подскочил.

— Ну взбодритесь! Чего нос повесили? Не сидите как истукан!

Иноземцев нашел в себе силы лишь качнуть головой вправо-влево, сам не зная, кивал или отрицал что.

— Хотите знать, как все начиналось? Ну так слушайте, дорогой Шахрияр, сегодня Шахерезада повеселит вас от всей души.

Глава XIX. Сказка

И поведала Ульяна Владимировна удивительную сказку. Сказку о том, как прибыла в Петербург с чемоданом, в котором прятала гиену…

— Для того зверюшка была обучена сидеть тихо, по обыкновению своему имеющая, как и все в ее роду пятнистые гиены, рефлекторную черту в момент опасности притворяться мертвой. Эту черту и многие прочие Ульяна Владимировна развила в питомице с тех пор, как приобрела ее у бродячих циркачей. Чемодан сей был оборудован несколькими отверстиями, чтобы гиена не задохнулась. Добрались они до дальней родственницы — тетушки Марты фон Бюлов в девичестве, а ныне Селезневой, проживающей по адресу Знаменская, 34.

Гиену нельзя было никому показывать, да и держать в доме почтенных родственников — тоже. Девушке пришлось поискать для зверюшки укромное местечко — Митавский переулок с чередой заброшенных домов как раз подходил. Герочка — животное ночное, прятаться обучено хорошо, потому оставлять ее там Ульяна Владимировна не побоялась. К тетушке она прибыла не как Ульяна Бюлов, а назвавшись Элен Бюлов из Страсбурга, рассказав тетушке Марте целую историю о том, откуда она родом, при этом называя вполне существующих родственников семейства Бюловых, которых хорошо знала, а поскольку Ульяна Владимировна Бюлов так и не попала к ней, будучи в столице с дядюшкой, то выдуманная история ее с убедительным родословием была с радостью принята. Преобразив немного внешность, Ульяна Владимировна вполне сошла за барышню из Страсбурга. Пришлось прежде покопаться среди тряпья Натали, чтобы отыскать более-менее подходящее для приличной девушки европейское платье. Словом, Ульяна Владимировна ехала в Петербург не только с нарядом, паспортом, но и с планом в голове, как достать со дна озера дядюшкин сейф. Никто ведь и не услышал, что, умирая, дядюшка шепнул своей воспитаннице не «слева», а «озеро». В озере лжегенерал утопил сокровища Бюлова, в озере! Оставив их на черный день.

Но как достать, коли ты — изгнанница и вынуждена скрываться? Да и изгнанницей-то стала не по своей вине, не по нелепейшим стечениям обстоятельств, но по недогляду начальника уездной полиции.

Когда во дворе появился эскорт полицейских урядников и казенная карета, Ульяна Владимировна тотчас же вернулась в спальню покойника и спряталась за потаенной дверью в стене, что в подземный ход вела, а тот, в свою очередь, к охотничьему домику. Но чтобы беспрепятственно бежать, нужно было подождать, пока урядники обход усадьбы завершат. Долго бы пришлось ждать. Но Ульяна Владимировна девушка терпеливая, приготовилась.

Сидит за потаенной дверью и через щель всю спальню обозревает. Видит, как исправник в нетерпении приказывает судебному медику — Иннокентию, кажется, Петровичу — вскрытие делать прямо на смертном одре. Переживал уездный исправник за одного доктора, который от мысли, что стал причиной смерти дядюшки, в окошко бросился. Хотел непременно другую причину смерти выявить да доктора обелить от позора. И Ульяна Владимировна переживала за доктора-то, даже очень.

Принялся Иннокентий Петрович вскрытие делать, а покойник как-то странно кровью истекает. Никак живой? И точно — живой. Покряхтел, помотал головой и поднялся. Как дядюшка поднялся, так Иннокентий Петрович в обморок бухнулся. А генерал глянул на свое чрево изувеченное, рот открыл, покряхтел и рухнул обратно на постель, уж теперь наверняка дух испустив.

Сидючи в засаде, Ульяна Владимировна понимает, что ежели не выйдет свидетелем сей сцены из укрытия, то навеки будет с клеймом убийцы ходить.

Каково было удивление начальника уездной полиции, когда вдруг стена позади него разверзлась. Выбегает племянница на середину опочивальни, падает в ноги своего дядюшки и, рыдая, обвиняет чиновника в смерти родственника дорогого. Исправник, разумеется, хватается за сердце, потом за голову, бегает по комнате, не знает, как быть. Пришлось племяннице ситуацию в свои руки брать. Она предлагает исправнику отпустить ее куда глаза глядят и обещание дать, что тот преследовать не станет. Но так как исчезновение племянницы сказалось в пользу ее преступности, да и проклятые французы уже успели во всем сознаться, пришлось исправнику смерть племянницы инсценировать, чтобы прикрыть старенького судебного медика, который вряд ли бы выжил после суда по делу смерти от неумелого вскрытия. Это ж надо было — не заметить, что человек еще живой!

Ульяна Владимировна была девушкой не только терпеливой, но и благодарной, потому взамен на добродушие начальника уездной полиции посмертные для протокола показания дала, в сочинительстве коих приложила весь свой немалый писательский талант и красноречие.

Вот так и появилась заместо Ульяны Владимировны скромная страсбургская мадемуазель Элен Бюлов, которая даже на Бестужевские курсы поступила и честнейшим образом там лекции слушала. Очень ею профессора довольны были, особенно Дмитрий Иванович, который Менделеев.

Но курсы курсами, а алмазы родные заполучить хотелось. Не самой же за ними в озеро нырять. Нужен был добрый молодец, с душой широкой и с сердцем чувственным, повпечатлительней желательно, да и чтоб подслеповат. Как раз тот доктор подходил, что в окошко прыгнул.

А как его в озеро лезть заставить? Богатством не прельстишь, не того сорта доктор, просить тоже было несподручно, ведь расстались они с Ульяной Владимировной не слишком красиво: она отхлестала его по щекам и в смерти дядюшки обвинила для достоверности. Не знала она, что тот до того чуткий, не знала, что огорчится зело. Но сделанного не воротишь, пришлось иной способ искать, чтобы доброго молодца уговорить в Бюловку вояж совершить, а заодно и сокровища достать.

И решила Ульяна Владимировна сыграть на впечатлительности его, уж пусть он ее простит. Для того, по примеру своего воспитателя, соорудила себе персонаж — студента — щупленького, сутуловатого, чернявого и в картузе. Узнали, Иван Несторович? По лицу видно, что узнали.

Поселился энтот студентик в аккурат за докторовой стенкой. А стенка эта удобство имела одно — дверь между комнатами, только у доктора она шкафом была припрятана, но щель в пядь позволяла девушке по ночам его навещать. Иной раз просто придет посмотреть на него спящего, а иной раз — послушает, что тот во сне бормочет. А мысли бедного доктора были Ульяной Владимировной так крепко заняты, что и стараться особо не пришлось, чтобы он о ней вспомнил. Так только, пару спектаклей ему ночных показала, духа лунного изобразила да романсом мысли да думы заполнила. Все в дневнике о впечатлениях докторовых вычитала, по сим впечатлениям сценарий спектаклей составив.

Но доктор по приезде в столицу до того исстрадался, до того извелся, исхудал, не ел, спал плохо, чем очень Ульяну Владимировну беспокоил. Помнила она, что имелось у него зелье особенное — луноверин звался. Помнила также Ульяна Владимировна, что зелье оное ценное очень, потому в ту ночь, когда бежала из Бюловки, в богадельню зашла и из жестяного сосуда весь луноверин собрала, оставив только на дне немного. Пока в бутылочку ссыпала, Герочка — негодница — покойника, которого Делин к крыльцу снес, успела покусать, она ведь гиена, а гиены до мертвечины падки. Природа! Вот и получилось, что в газетах потом написали, что, дескать, его тело нашли растерзанным.

Луноверин этот Ульяна Владимировна, а ну точнее, студентик, в чайник с чаем подсыпать стал, надеясь хоть так доктора от хандры избавить.

Доктор выздоровел. И Ульяна Владимировна вновь по ночам к нему в образе видения стала являться. Но не верил доктор почему-то глазам своим, все думал, что сны снятся, хоть Ульяна Владимировна старалась изо всех сил. Что ж, тогда стороннего свидетеля видения надобно было добыть. Так возник скорняк, напуганный Герочкой и светлым призраком над нею, что являлось не чем иным, как обычным шариком из резины, наполненным водородом, белой тканью накрытым и веревочкой к ошейнику питомицы прикрепленным.

Нехорошо получилось, скорняк Герочку палкой стал колотить со страху. Но ведь животное не уразумело, что человек напуган, решило, что нападает, что негодяй, и сдачей ответило, за бок основательно куснув. Загнанное в угол животное нападает — таков закон природы. А зубы у гиен знаете какие? Если схватит — нипочем не разожмешь челюстей. Ульяна Владимировна долго потом печалилась — ведь добродушный доктор себя искромсал, чтобы несчастному жизнь спасти. Пару раз являлась в больницу поглядеть, жив ли безрассудный скорняк.

Но столько жертв — и все напрасно. Рассказ о гиене на улицах Петербурга и о видении светлом со слов сторонних лиц тоже не сработал. Видно, после всех спектаклей с Мими доктор в сверхъестественное верить перестал. Тогда пришлось пойти на риск. Когда доктор из больницы после службы в квартиру свою явился, Ульяна Владимировна дверь открыла потаенную и Герочку впустила в его комнату. Ох и страшно было, не знала она, как поведет себя доктор, увидав животное не во сне, а наяву. Но, слава святым угодникам, он как открыл дверь, так и закрыл ее, а потом еще и на ключ, и по лестнице убег. Времени Ульяне Владимировне хватило, чтобы Герочку назад отозвать.

Тут-то и поверил доктор, думать стал, что за нечисть за ним гоняется и чего эта нечисть хочет. Да еще и удача такая, что доктора в больнице психиатру Белякову показать просили, уж больно нервным сделался. Студентик-то к аптекарю устроился, не прошло недели как, а психиатр возьми да и выпиши доктору сердечных капелек. Студентик быстро сообразил — сердечные капли в помои вылил, вместо них раствор луноверина влил. Тем же вечером доктор капли сии волшебные с собой унес.

Ох уж и волшебные капли, даже чересчур, ей-богу! В какую только ахинею доктора не швыряло, чего только он не выдумывал, а самого главного понять не хотел — нечисть тотчас в покое его оставит, как только алмазы сыщутся. Ульяна Владимировна и так и эдак ему об этом сообщала, право, чуть сама с ума не сошла, пока еженощные спектакли демонстрировала. А тут еще и несчастье случилось — Герочку изловили и в зоосад отправили. Ну к кому бы разнесчастная Ульяна Владимировна пошла помощи просить — только доктор один был у нее во всем белом свете. Пришлось задачу обозначить основательней, чтобы, не дай господь, недотепу опять в сторону научных экспериментов с направляемыми сновидениями не увело.

Ключ прежде был легко у господина Роста выкраден, Ульяна Владимировна в таких делах фокусник, спасибо дядюшке, обучил.

Очнувшийся ото сна доктор и ключ, и ошейник в комнате своей обнаруживает. Тут наконец смекалка в нем просыпается, и Герочку он с триумфом, подтвержденным потом газетами, вызволяет.

Герочку вызволил, а сам вдруг содеянного испугался. И повел себя после совсем странно. Сначала пошел сдавать себя в охранку, в охранке, ясное дело, ему не поверили. Тогда решил затопить горе штофом водки. Здесь Ульяна Владимировна слабину дала — не могла больше взирать, как собственными руками губит дорогого человека, и в трактир явилась за своим доктором, чтобы ему открыться, во всем сознаться и покаяться. Но спьяну доктор ее прогнал, сама виновата — пугала привидениями, теперь ее облик он только лишь призрачным и воспринимал.

Но что ни делается, все к лучшему. Доктор хоть и обиделся на свое привидение, но просьбу его выполнять отправился.

Тут и сказочке конец, а кто слушал, молодец!

Ульяна Владимировна поднялась и, с улыбкой потрепав по волосам восседавшего в полном удивлении Иноземцева, подошла к окну и поглядела на черневшее опустившейся ночью стекло. Достала какой-то странный предмет, оказалось алмазный стеклорез, и стала вновь рассказывать, порой сходя, как и обещала, на шепот.

— Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, — говорила она, раскладывая тем временем ручку стеклореза, будто удочку. — Алмазы добрый молодец раздобыл, да вот ключик, что Ульяна Владимировна с дядюшки сняла вместе с амулетом, открыть сейф не пожелал — очевидно, от воды замок попортился. Прознал исправник по рассказам путаным докторовым да исходя из собственной наблюдательности, что вернулась горемычная генералова воспитанница в Бюловку, прознал и то, что алмазы она присвоить захотела, и то даже прознал, что схоронилась девушка в усадьбе, в одной из комнат башни.

Нашел ее и говорит: «А давай, красна девица, алмазы поделим, и ты с глаз долой исчезнешь». Ульяна Владимировна ему отвечает: «Конечно же, согласная я». Да сама бы и предложила алчному исправнику половину, чтобы тот ей уехать позволил. Но ведь как поделить при докторе? Он ведь и не поймет столь крутого поворота судьбы, выкинет опять какую-нибудь глупость.

Вручила Ульяна Владимировна исправнику волшебного зелья и наказала дать его доктору, чтобы тот уснул и ничего не заметил. Подменил бы исправник камни, а потом разыграл недоумение, на сем бы закончили. Стали сговариваться об условном месте и времени. А исправник все настаивал, чтобы алмазы поделили непременно в его уезде. Поняла тогда Ульяна Владимировна, что обмануть задумал ее коварный уездный полицейский, и решила ему подыграть. Сговорились на пустыре близ деревеньки Л-во. Вот Ульяне Владимировне и нужно было во что бы то ни стало до сей деревни камни у исправника вытянуть. Хотелось ей непременно придорожными камнями алмазы заменить, как и сговаривались. Во-первых, не заметили б подольше, во-вторых, эффект волшебства. Вы бы, Иван Несторович, оценили. М-мм? Оценили же?

Очень уж сложную задачу себе Ульяна Владимировна поставила. То мальчишкой за казенной каретой вьется, то бабенкой крестьянской обернется, и все с мешком, полным камней, приходилось таскаться, неудобно как — страсть. Пока не пришла идея разыграть воровство. Тогда вся станция на ушах стояла, и что исправнику, что доктору до алмазов дела никакого не было. Ульяна Владимировна грязным мальчонкой в комнату тех скользнула, алмазы камнями сменила и под кровать юркнуть успела, там мышкой всю ночь и просидев. И никто не обнаружил. Постоялицы съехали, мальчонка и был таков.

Ульяна Владимировна замолчала, вздохнув полусожалеюще-полусмиренно, и потянулась стеклорезом к форточке. До Иноземцева все доходило как во сне, он глядел на нее и ничегошеньки понять не мог. Еще и рассказ ее в голове бурей-ураганом вился, а уже эти манипуляции с оконцем. Что это она делает?

Обозначив вдоль рамы прямоугольник, опустила стеклорез.

— Уехала я в Европу, — зашептала она совсем тихо, — а сердце не на месте. Не могу я вас тут бросить, погубят они лишнего свидетеля. Сидите, все равно что ребенок, глазами хлопаете, а тем временем решается наша судьба. Между прочим, чтобы вас вызволить, студентику пришлось из обуховской аптеки в здешнюю переустроиться. Вот опять же, пригодилось — очки ваши из кладовой вынесла. Я-то знаю, какой вы без них — как котенок… Ну все, свидание наше скоро кончится, а вы как будто в рот воды набрали. Нехорошо, неблагопристойно и даже цинично с вашей стороны даме и двух слов за вечер не сказать.

Она решительно поднялась и одним резким движением скинула пышную юбку, другим — мантильку, третьим — парик. Под платьем оказалась черная мужская визитка, под париком — коротко стриженные волосы. Длинной ручкой стеклореза гулко стукнула в стекло светового фонаря. Не издав почти ни звука, оно приземлилось вместе с гнездом как раз на груду серо-жемчужного тряпья. Потревоженные ласточки взмыли к потолку, потрепыхались, покружили и выскочили в прямоугольную дыру.

Ульяна Владимировна уже была ногами на изножье, потянулась к окну. Зацепившись за раму, легко подтянулась и исчезла в узком проеме.

Через мгновение ее ставшая черноволосой головка свесилась до плеч из рамы, точно девушка была летучей мышью, за что держалась — неведомо.

— Бегите, Иван Несторович, — шепнула она, блеснув черными зрачками глаз. — Я вам потом пару роговичных линз, что профессор Фик из Цюриха изобрел, вышлю. Такая красота, и очков носить не надо будет. А если цвет глаз сменить надобно — самое то.

И исчезла. Толевая крыша поглотила звуки ее шагов.

Почти тотчас же в палату ворвались Делин с Заманским и целый отряд ищеек — темно-зеленые мундиры вперемешку с синими да филеры в штатском. Пред их взорами распростерлась груда серо-жемчужной ткани, поверх — стекло с прилепленным к концу ласточкиным строением. Картину довершал прикованный столбняком к кровати Иноземцев. Доктор перевел непонимающий взор с полицейских, сжимающих револьверы, на разоренное гнездо. Больше всего сейчас он жалел оставшихся без крова птиц.

— Черт возьми, — процедил сквозь зубы Заманский, глянув на дыру в потолке.

— Она ушла через эту форточку! Через оконце на потолке… — Делин грозно шагнул к Иноземцеву. — И вы это видели?

Округлившиеся, едва не вылезшие из орбит глаза исправника метали молнии.

— Видели и не остановили ее?

Вместо того чтобы ответить, Иван Несторович вдруг скользнул на колени к стеклу, бережно взял в руки гнездо — в нем оглушительно пищали птенцы. Под недоуменным взглядом Делина вернулся к кровати и положил круглый земляной шарик на колени. Сидел и, улыбаясь, глядел на маленьких скачущих существ, радуясь, что видит их так близко.

— Что уставились? — надворный советник круто обернулся к полицейским. — На крышу, живо. Далеко она не уйдет, вся больница оцеплена. Трое за мной.

Глянул с презрением на Иноземцева, обнимающегося с птичьим гнездом, досадливо сплюнул и выбежал в коридор. Следом метнулся Делин.

Шаги затихли, а Иван Несторович опомнился: дверь-то открыта, надзирателя нет. Оставил птенцов на подушке, побежал догонять исправника. Миновал коридор с расположенными по правую и левую стороны дверьми одиночных палат для буйных, беспокойных и неопрятных, добрался до полукруглого фойе, под которым располагалась церковь, кинулся к лестнице. От долгого заточения тело отупело, стало непослушным.

Снизу доносились голоса и топот, мелькали тени. Странно, во всей больнице он не встретил ни одного человека в халате, да и больных тоже не было. Не всех же, как его, запирали на замок?

На крыльце стояли полицейские, некоторые носились по первому этажу, забегая в кабинеты больничной конторы, хлопали дверьми помещений для письмоводителя, касс, квартир надзирателей, перевернули все в кабинете у Оттона Антоновича, которого тоже здесь не оказалось. Некоторые из агентов мелькали во дворах, лабиринтом вьющихся по территории лечебницы, — раздавались их напряженные возгласы с парадного въезда, огражденного высокой стеной, с прогулочных садиков, огибающих левый и правый флигель больницы. «Пусто!», «Здесь никого!»

Громче всех орал Кирилл Маркович, бранясь на все лады. Все это происходило в неясном газовом освещении — свет лился с высоких столбов, от ажурных фонарей, ветви деревьев рисовали на земле и стенах фантастические узоры.

Иноземцев не стал выходить через главный вход, полностью забитый людьми в мундирах, он знал о боковых дверях и, побродив по коридорам, спустился в прогулочный садик с бокового крыльца. Пошатался по дорожкам сада, меж клумбами, меж постриженными кустами изгороди, дошел до скамейки и устало плюхнулся. Тяжело было бегать, ей-богу, как старичок стал.

Через минуту кусты зашевелились, показался Делин. Шатаясь, отирая пот со лба тыльной стороной руки, в которой был зажат револьвер, он добрел до Иноземцева и сел рядом.

— Ушла… — проронил он. — Опять ушла, чертовка. Ведьма! Говорил я, нужен хоть кто-то за окном на крыше. Нет! Это же, мол, сумасшедший дом, из него никто никогда не сбегал! А оконце глухое не окно, мол, даже, а световой фонарь, не открывается. Заметит — говорить не станет. Да что толку! Ничегошеньки мы за этими толстенными стенами и не услышали, хоть и воспользовались какой-то новейшей разработкой для прослушки. Чего она вам рассказала-то, а?

Иноземцев сидел, не шевелясь.

— Чего вы все молчите? Совсем головой повредились в одиночестве-то? Это еще ничего, что сюда вас определили. Вот если бы в Пантелеймонку[5] отправили, тогда б окончательно свихнулись. А тут что? Тут — как лечебные воды, только в стенах. Отдохнули, поди?

Исправник вздохнул, сунув револьвер в карман.

— Э-эх, вы только думать не смейте, что я алмазы с ней поделить хотел. Я ее с поличным в своем уезде взять пытался, а она — шельма — провела все-таки. Пол-Европы исколесили — за ней бегали. Даже в Африке побывали. Она в Обуаси школу задумала строить, но, видимо, заметила слежку и опять как в черную дыру провалилась. Потом появлялась в самых неожиданных частях света. Знаете, как мы ее вычисляли? По алмазам, она ими сорила как пылью. В разных богадельнях, больницах, монастырях и школах на крылечках оставляла с патетичной запиской, мол, дар от Элен Бюлов. Мы только туда, а ее уж и след простыл. Была сначала в Зальцбурге, потом в Праге, потом вдруг оказывалась в предместьях Лондона. Всего не перечислишь. Единственно на вас надежда оставалась, чтобы в Петербург заманить. Она ж не изверг, чтобы жить припеваючи, когда вы, доведенный до… мягко говоря, нездорового состояния ее баловством, отсиживаетесь в заключении. Для того даже пару статеек в «Санкт-Петербургских ведомостях» и в «Новом времени» (эта революционерка только такие издания, поди, и читает) пришлось написать, живописуя горький опыт Иноземцева И. Н. с алкалоидами, закончившийся в желтом доме. Героем вас да страдальцем изобразили, в сущности и не соврав. Но кто мог подумать, что это до самого мая затянется. Тут еще на императора покушение было, дело пришлось отсрочить. Мы готовились вас выпустить, но неожиданно засекли ее позавчера вечером на Гостином дворе. Возникла из ниоткуда, доехала в крытом фаэтоне до больницы и полчаса сидела в нем, видно, оглядывалась, потом уехала. Мы проследили за ходом фаэтона, он прибыл обратно к Гостиному двору, но, к удивлению нашему, был пуст, а ванька знать не знал, что за барышню возил. Опять испарилась. Как она это делает? Престидижитация да и только! Плюнули ее отлавливать, оцепили незаметно больницу, на вахте предупредили, чтобы до вас допустили такую-то, такую-то посетительницу, и не ошиблись — прибыла при всем параде.

По сценарию она должна была вам открыть, что вы на самом деле не сумасшедший, успокоив тем самым, ну и, разумеется, как всякий преступник, похвастать достижениями, немного посамоутверждаться. Только подвел нас аппарат, часть вашего разговора пропадала. А потом вдруг слышу — возня какая-то и по крыше шелест, точно кошка сиганула. Врываемся к вам и, увы… Кто ж подумать мог, что она еще и акробатка — через форточку эту на потолке уйти, по крышам. А двор-то весь полицейскими забит… В канал, что ли, сиганула? Ка-ак? Эх, теперь меня ждет отставка. Больше за ней бегать не позволят. Чего вы все молчите, словно в рот воды набрали?

Иноземцев пожал плечами.

— Мне просто больше нечего сказать.

Эпилог

Иноземцева выпустили той же ночью, вернув и одежду, и медицинские инструменты в чемоданчике, и саквояж, и он поплелся к Введенскому каналу, в надежде, что его квартиру госпожа Шуберт по-прежнему держит пустой.

Жизнь теперь искалечена полугодичным пребыванием в психиатрической больнице в отделении для буйных, так еще и какими-то статьями в газетах отмечен сей грустный подвиг. Уж полицейские чиновники вместе с Делиным постарались.

Для всех Иноземцев навеки останется сумасшедшим.

Его будут сторониться, показывать на него пальцем, де, вот идет, который выпустил гиену из зоосада. Родители, небось, на десяток лет постареют с горя. Из больницы погонят. Отвернутся коллеги.

Незавидное будущее.

Но в душе отчего-то было легко и светло. Долгое время мучившая мысль о недоизученном, выведенном им веществе наконец лопнула как мыльный пузырь. Вместо капель, прописанных Беляковым, Иван Несторович пил луноверин! Целую бутыль выпил из-под хлороформа.

Да, тинктура даровала невиданные силы. Да, заставляла мозг работать, как тысяча мозгов. Да, принявший ее мог почувствовать себя настоящим героем или даже самим Господом Богом. Сколько операций Иноземцев провел, сколько открытий сделал, но ведь оставался самым настоящим монстром — неуправляемым безумцем.

Так случай вовлек в эксперимент, о котором Иван Несторович не смел и мечтать. Самый беспристрастный эксперимент, в котором и испытуемый и испытатель, не подозревая об участии, объединились вдруг в одно лицо — его собственное. Слава богу, о луноверине никто не узнал и никогда не узнает.

Шел Иноземцев, размышлял, а вот Введенка родная и дом № 13.

Чтобы не будить среди ночи почтенную старушку, уселся на крыльцо, стал ждать утра, мечтательно глядя в небо. Слушал, как вода плескалась неподалеку в канале, как где-то вдали гудел пароход. К рассвету повыползали из своих нор фонарщики, появились первые прохожие.

Вдруг в темно-синем предутреннем небе, среди меркнущих звезд, где-то со стороны Васильевского острова, взмыл в воздух странный округлый предмет и стал стремительно расти в размерах. О, да это воздушный шар! Потрясающее зрелище: огромный белый пузырь, покрытый сетью, с плетеной, увешанной мешками корзиной, несся над крышами домов, но, достигнув Царскосельского вокзала, на мгновение замедлил ход. А потом стал набирать скорость и удаляться, направляясь прямо к восходящему солнцу. Какие все-таки эти воздухоплаватели смельчаки! Ни за что бы не сел в эту корзину, подумал Иноземцев и зябко поежился, представив, как закружилась бы голова от такой высоты.

Через пару дней на первой полосе в «Санкт-Петербургских ведомостях» красовался заголовок:

«ПОХИЩЕНИЕ АЭРОСТАТА В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ»

А под заголовком заметка:

«Одна из вольных слушательниц Бестужевских курсов по имени Элен Бюлов из Страсбурга стала похитительницей воздушного шара, принадлежащего известному ученому, приборостроителю, химику, физику и воздухоплавателю Дмитрию Ивановичу Менделееву. Экспериментальная модель летательного аппарата сооружалась в течение нескольких месяцев во дворе здания оных курсов, по адресу Васильевский остров, 33, где ученый преподавал и проживал. По словам Дмитрия Ивановича, барышня Бюлов была одной из прилежных и смышленых учениц, всегда проявляла любопытство относительно конструкции аэростата, и даже оказалась допущенной к его сооружению и имела твердые намерения отправиться в Тверскую губернию проводить наблюдения за полным солнечным затмением, которое должно состояться 7 августа сего года.

В ночь на 30 мая ученица проникла в здание, отрезала канаты, зажгла нагревательный прибор и в одиночку взмыла в воздух. Некоторые знания законов аэронавтики, которые изложил барышне профессор Менделеев в ходе работы над аэростатом, и собственный легкий вес дали ей возможность быстро исчезнуть в толще облаков.

Важно отметить, сколь опасно путешествие на аэростатах. Сам профессор до того ни разу не отправлялся в воздух в одиночку. В качестве подъемной силы используются взрывоопасные газы — светильный и водород.

Поисками беглянки занят весь Департамент полиции. Полицейские чиновники обещали тотчас сообщить, если та сыщется».

11/12/17

Сноски

1

Menispermum dahuricum — луносемянник даурский.

2

Дядюшка никогда не был в Индии (нем.).

3

Оператор — врач-хирург, производящий операцию (устар.).

4

Деменция параноидальная — устаревший термин параноидальной шизофрении, паранойи.

5

Больница св. Пантелеймона для хронических душевных больных на станции Удельной близ С.-Петербурга.

Content

Юлия Нелидова
Дело о бюловском звере

Глава I. Теория случайностей

Глава II. Синяя Борода

Глава III. Богадельня

Глава IV. Мими

Глава V. Иноземцев наводит порядок

Глава VI. Иноземцев лезет в петлю

Глава VII. Сеанс гипноза

Глава VIII. Разрушители легенд

Глава IX. Укушенный

Глава X. Бюловский зверь

Глава XI. Митавский переулок, 6

Глава XII. Капли доктора Белякова

Глава XIII. В зоологическом саду

Глава XIV. О прозекторе, который верил в привидения, и чиновнике, который в них не верил

Глава XV. Иноземцев бежит от чиновников из охранки

Глава XVI. Африканский амулет лжегенерала

Глава XVII. Иноземцев находит, а потом теряет алмазы

Глава XVIII. Желтый дом

Глава XIX. Сказка

Эпилог

Сноски