Винфрид Зебальд

Кольца Сатурна. Английское паломничество

© Eichborn AG, Frankfurt am Main, 1995

«Herod’s Temple» Photography Copyright © Alex Garrard

© Новое издательство, 2016

* * *

Good and evil we know in the field of this world grow up together almost inseparably[1].

Джон Мильтон. Потерянный рай

Il faut surtout pardonner à ces âmes malheureuses qui ont élu de faire le pèlerinage à pied, qui côtoient le rivage et regardent sans comprendre l’horreur de la lutte et le profond désespoir des vaincus[2].

Джозеф Конрад Маргарите Порадовской

Кольца Сатурна состоят из кристаллов льда и предположительно частиц метеоритной пыли, вращающихся вокруг планеты в ее экваториальной плоскости по кругообразным траекториям. Вероятно, речь идет о фрагментах прежней луны, которая слишком приблизилась к планете и была разрушена ее приливами и отливами (см. предел Роша).

Энциклопедия Брокгауза

I

В августе 1992 года, когда спала летняя жара, я отправился в пешее путешествие по графству Суффолк, надеясь избавиться от охватившего меня (после окончания довольно большой работы) чувства пустоты. Эта надежда в какой-то степени осуществилась, целыми днями я шагал вдоль берега моря мимо почти безлюдных селений, испытывая странное чувство раскрепощенности. Однако, с другой стороны, теперь мне кажется оправданным старинное суеверие, согласно которому под знаком Сириуса в нас застревают определенные болезни души и тела. Во всяком случае, потом меня томили воспоминания — не только о блаженной свободе перемещения, но и об ужасе, внезапно парализовавшем меня даже в этой отдаленной местности на востоке Англии при виде следов разрушения, ведущих далеко в прошлое. Быть может, поэтому ровно через год после начала путешествия меня в состоянии почти полной неподвижности отправили в больницу Нориджа, главного города графства Норфолк, и там я, по крайней мере мысленно, начал эти записи. Я еще хорошо помню, как очнулся в палате на девятом этаже больницы и как вдруг представил себе просторы Суффолка, где бродил прошлым летом, сжатыми в одну-единственную слепую и глухую точку. И в самом деле: с моей больничной койки весь мир представал в виде бесцветного кусочка неба в раме окна.

Весь день во мне поднималось желание выглянуть из окна больницы, непонятно зачем затянутого черной сеткой, я так боялся, что реальность исчезла навсегда, что мне хотелось убедиться в ее существовании; с наступлением сумерек это желание стало таким сильным, что я сумел каким-то образом, то на животе, то боком, преодолевая боль, перевалиться через край кровати на пол, на четвереньках добраться до стены и, с трудом ухватившись за подоконник, подтянуться до оконного стекла. Потом я стоял у окна в судорожной позе существа, которое впервые поднялось с земли, и передо мной возникла сцена с бедным Грегором. Я прямо видел, как он, цепляясь дрожащими лапками за подлокотник кресла, всматривается из своего кабинета в смутное воспоминание о, так сказать, освобождении, которое прежде сводилось для него к возможности выглянуть из окна. Глядя заплаканными глазами на тихую Шарлоттенштрассе, где он много лет прожил со своими близкими, Грегор не узнавал ее, принимая за серую пустыню, — в точности так и я не узнавал знакомого города, он тянулся от больничных дворов до самого горизонта, но казался мне совершенно чужим. Я не мог себе представить, что где-то там, среди нагромождения стен, что-то еще шевелится; казалось, я смотрю с утеса на расстилающееся внизу каменное море или галечную россыпь, из которой, как огромные валуны, выпирают мрачные массы гаражей. В тот блеклый вечерний час в округе не было видно прохожих, кроме какой-то медсестры, которая как раз пересекала унылый сквер перед воротами, направляясь на ночное дежурство. Карета скорой помощи с мигалкой, медленно огибая многочисленные углы, двигалась из центра по направлению к своей станции. Сирены я не слышал. Я находился на такой высоте, что был окружен почти полным, так сказать, искусственным безмолвием. Слышен был лишь слабый звук воздушного потока, проносившегося над землей, а когда этот шорох затихал, оживал почти постоянный шум в собственных ушах.

Сегодня прошло больше года с тех пор, как меня выписали из больницы, и я начинаю переписывать набело свои заметки, против воли думая о том, что год назад, когда я глядел с девятого этажа на погружавшийся в сумерки город, Майкл Паркинсон был еще жив, сидел в своем узком доме на Портерсфилд-роуд и, по всей вероятности, готовился к семинару или корпел над монографией о Рамю, который уже много лет занимал его мысли. Майклу было под пятьдесят, он был старый холостяк и один из самых безобидных людей, с которыми мне довелось встречаться. Он не ведал своекорыстия, и ничто не заботило его больше, чем исполнение долга, хотя это давалось ему все труднее из-за сложившейся с некоторого времени обстановки. Но больше, чем все прочее, его отличала непритязательность, о которой кое-кто говорил, что она граничит с чудачеством. В наше время, когда большинство людей для поддержания своего статуса вынуждены делать постоянные приобретения, Майкл практически никогда не ходил за покупками. Из года в год, сколько я его помню, он носил попеременно либо синюю, либо ржаво-коричневую куртку, а когда обтрепывались рукава или протирались локти, сам брал иголку и нитку и ставил кожаную заплату. Даже воротники на своих рубашках он, кажется, лицевал сам. На летних каникулах Майкл регулярно отправлялся в долгие путешествия, связанные с его исследованиями Рамю: пересекал пешком швейцарские кантоны Вале и Во, иногда Юру или Севенны. Часто, вернувшись из такого путешествия или услышав, как я восторгаюсь его серьезным отношением к работе, он, казалось, бывал горд и счастлив, при всей своей (в наше время почти непредставимой) скромности. Но в прошлом мае вдруг прошел слух, что Майкла, которого несколько дней никто не видел, нашли в постели мертвым. Он лежал на боку, уже остывший, с лицом, покрытым странными красными пятнами. Судебное расследование пришло к выводу «that he had died of unknown causes»[3]; к этому резюме я сам приписал: «in the dark and deep part of the night»[4]. Каждый из нас, услышав о внезапной кончине Майкла Паркинсона, содрогнулся от ужаса, но, видимо, хуже всех перенесла эту весть Джанин Розалинд Дейкинз, одинокая старая дева, доцент с кафедры романистики; можно даже сказать, что потеря Майкла, с которым ее связывало что-то вроде детской дружбы, так ее травмировала, что спустя несколько недель она сама слегла от болезни, в кратчайшее время разрушившей ее организм. Джанин Дейкинз жила в переулочке рядом с больницей. Как и Майкл, она получила образование в Оксфорде и всю жизнь занималась французским романом XIX века, ее исследования, в чем-то даже приватные, свободные от какого бы то ни было интеллектуального тщеславия, всегда исходили из какой-нибудь таинственной подробности и никогда — из общеизвестных фактов. Особенно это касалось весьма высоко ею ценимого Гюстава Флобера, из чьей переписки, насчитывающей тысячи страниц, она при случае цитировала длинные пассажи, каждый раз заново приводившие меня в изумление. Излагая свои мысли, она подчас впадала в восторженное состояние, вызывавшее у меня чуть ли не озабоченность; впрочем, движимая огромным личным интересом, она пыталась понять причину писательских угрызений Флобера, его страха перед фальшью, говорила, что этот страх неделями приковывал его к дивану: он опасался, что никогда больше не сможет перенести на бумагу даже полстроки, не подвергая себя самой мучительной компрометации. В такие моменты, говорила Джанин, ему казалось невозможным любое будущее писательство, более того, все написанное прежде представлялось ему сплошной ложью, чередой самых непростительных ошибок, последствия которых нельзя предугадать. Джанин утверждала, что муки Флобера объясняются заметным для него, постоянно прогрессирующим и, как он думал, уже охватившим его мозг отупением. Как-то он сказал, что это похоже на погружение в песок. Вероятно, поэтому, полагала Джанин, во всех произведениях Флобера придается такое значение песку. Песок завоевывает все. Снова и снова, говорила Джанин, в ночных и дневных грезах Флобера беснуются песчаные бури, они собираются над сухими равнинами африканского континента, движутся на север, пересекают Средиземное море и Иберийский полуостров, оседают в виде пепла над садом Тюильри, над предместьем Руана или городком в Нормандии, проникают в малейшие щели и зазоры. В одной песчинке на подоле зимнего плаща Эммы Бовари, говорила Джанин, Флобер видел целую Сахару, и каждая пылинка весила для него не меньше, чем Атласские горы. Часто вечерами я беседовал с Джанин о мировоззрении Флобера, разговоры происходили в ее кабинете, заваленном таким количеством конспектов, писем и всевозможных печатных изданий, что бумажный потоп грозил погрести вас под собой. На письменном столе (то ли в исходной, то ли в центральной точке мистического размножения бумаг) со временем возник настоящий бумажный ландшафт с горами и долинами, по краям стола ландшафт срывался вниз, подобно леднику, достигшему моря, и образовывал на полу пласты, незаметно перемещавшиеся к середине комнаты. Уже много лет назад бумажные массы, громоздившиеся на письменном столе, вынудили Джанин отступить за другие столы. Эти столы, где шли аналогичные процессы, представляли собой, так сказать, более поздние периоды в развитии бумажного универсума Джанин. Уже давно под многочисленными наслоениями бумаги исчез ковер, а бумага, скопившаяся на полу, растеклась вширь и снова начала взбираться на стены, покрытые до дверной притолоки разрозненными листками и документами, иногда это была страничка, приколотая за уголок единственной кнопкой, а иногда целые пачки скрепленных листов и документов. Да и на книжных полках, где только было можно, лежали стопы бумаги, и вся эта бумага в час сумерек стягивала к себе отблески закатного света. Как снег на полях, подумалось мне однажды, под чернильным ночным небом. Последним рабочим местом Джанин было кресло, выдвинутое более-менее на середину ее кабинета. Проходя мимо всегда открытой двери, я видел ее склонившейся над бюваром, который она держала на коленях, или откинувшейся на спинку кресла и погруженной в раздумья. Как-то я сказал ей, что она среди своих бумаг напоминает мне ангела «Меланхолии», которого Дюрер изобразил неподвижно застывшим под орудиями разрушения, а она возразила, что кажущийся беспорядок в ее вещах в действительности как бы совершенный или все же стремящийся к совершенству порядок. И в самом деле, она обычно сразу же находила все, что разыскивала в своих бумагах или в своей памяти. Именно Джанин направила меня к известному хирургу Энтони Бэтти Шоу, с которым была знакома по Оксфорду, когда я, вскоре после выписки из больницы, начал наводить справки о Томасе Брауне. В XVII веке Браун имел врачебную практику в Норидже и оставил ряд сочинений, не сравнимых ни с чем в своем роде. В Британской энциклопедии мне попалась статья, где говорилось, что череп Брауна хранится в музее больницы Норфолка и Нориджа. Казалось бы, утверждение это не вызывало сомнений, однако мои попытки увидеть череп там, где недавно лежал я сам, не увенчались успехом, поскольку среди дам и господ нынешней администрации больницы не было никого, кто знал бы о существовании такого музея. Когда я излагал мое странное дело, на меня взирали с полным недоумением, у меня даже создалось впечатление, что некоторые из моих собеседников сочли меня надоедливым чудаком. Но зато я выяснил, что в эпоху оздоровления общества наша больница стала одним из так называемых гражданских госпиталей, при которых имелся музей, точнее, кунсткамера, где выкидыши, недоношенные младенцы, головы людей, умерших от водянки, гипертрофированные органы и т. п. сохранялись в сосудах с формалином в целях медицинской демонстрации и иногда выставлялись на обозрение публики. Оставалось выяснить, куда попали эти вещи. Что до больницы в Норидже и местонахождения Браунова черепа, то краеведческий отдел сгоревшей к тому времени Центральной библиотеки не мог сообщить мне никаких сведений. И только благодаря контакту с Энтони Бэтти Шоу (на него-то и указала Джанин) я получил желаемое разъяснение. Бэтти Шоу прислал мне свежий номер «Джорнал оф медикал байографи» со своей статьей, в которой писал, что после смерти в 1682 году в возрасте семидесяти семи лет Томас Браун был похоронен в приходской церкви Святого Петра в Мэнкрофте. Там его бренные останки покоились до 1840 года, когда при подготовке каких-то похорон почти в том же месте клироса был поврежден гроб и его содержимое частично обнаружилось. В результате этого происшествия череп Брауна и прядь его волос оказались во владении врача и церковного старосты Лаббока, а он в свою очередь завещал эти реликвии музею при больнице, где они экспонировались под специально изготовленным стеклянным колпаком среди прочих анатомических странностей до 1921 года. Именно тогда приход Святого Петра в Мэнкрофте, который неоднократно требовал вернуть череп Брауна на место, добился своего, и спустя почти четверть тысячелетия после первых похорон череп был со всей торжественностью погребен вторично. Браун сам наилучшим образом прокомментировал посмертные блуждания собственного черепа, в одном месте своего знаменитого, частью археологического, частью метафизического трактата о практике сожжения покойников и захоронения урн он пишет, что вытаскивать труп из могилы — это трагедия и мерзость. Но кто, вопрошает он, знает судьбу своего праха? Кто знает, как часто его будут хоронить?

Томас Браун появился на свет 19 октября 1605 года в Лондоне в семье торговца шелком. О детстве его мы знаем немного, а его жизнеописания едва ли объяснят нам, какое именно медицинское образование он получил после защиты магистерской диссертации в Оксфорде. Достоверно лишь то, что с двадцати пяти до двадцати восьми лет он посещал академии Монпелье, Падуи и Вены, знаменитые в то время своими медицинскими науками, а незадолго до возвращения в Англию получил степень доктора медицины в Лейдене. В январе 1632 года, то есть во время его пребывания в Голландии, когда он углубленнее, чем когда-либо, изучал тайны человеческого тела, в амстердамской Палате мер и весов было проведено публичное вскрытие трупа Адриана Адриансзона, он же Арис Киндт, городского мошенника, за несколько часов до того повешенного за кражу. Хотя у нас нет однозначных доказательств, Браун, возможно, прочел объявление о вскрытии и присутствовал при этом сенсационном событии, которое Рембрандт запечатлел на групповом портрете гильдии хирургов; это тем более вероятно, что проводимая ежегодно в середине зимы анатомическая лекция доктора Николаса Тульпа вызывала огромный интерес не только у Брауна как начинающего медика. Она была важной датой в календаре тогдашнего общества, полагавшего, что оно выходит из тьмы на свет. С одной стороны, речь, несомненно, шла о платном зрелище, о демонстрации неустрашимого стремления к научному прогрессу для состоятельной публики из высших сословий, с другой стороны (хотя, конечно, никто себе в этом не признавался), имел место архаический ритуал расчленения человека, истязание плоти преступника и после смерти, входящее в перечень назначаемых наказаний. О том, что Амстердамская анатомическая лекция была не просто попыткой более глубокого изучения человеческих внутренних органов, говорит запечатленный Рембрандтом церемониальный характер трупосечения (хирурги изображены в своих лучших нарядах, а доктор Тульп — даже в шляпе на голове), а также тот факт, что по окончании процедуры состоялся торжественный, в определенном смысле символический банкет.

Стоя сегодня в музее Маурицхёйс перед анатомической картиной Рембрандта размером два на полтора метра, мы оказываемся на месте тех, кто в свое время наблюдал процедуру вскрытия в Палате мер и весов, и думаем, что видим то, что видели они: лежащий на переднем плане зеленоватый труп Ариса Киндта со сломанной шеей и выпирающей наружу в посмертном окоченении грудной клеткой. И все же сомнительно, что кто-нибудь и впрямь видел этот труп, ведь возникшее как раз тогда искусство вскрытия не в последнюю очередь стремилось сделать виновное тело невидимым. И что характерно: взгляды коллег доктора Тульпа направлены не на тело как таковое, но как бы чуть мимо, на раскрытый анатомический атлас, в котором жуткая телесность сведена к диаграмме, к схеме человека, как ее вообразил себе страстный анатом-любитель Рене Декарт, также присутствовавший в то январское утро в Палате мер и весов. Как известно, рассуждая о смирении перед Божественной мудростью, Декарт учил, что следует отвлечься от плоти и сосредоточиться на уже заложенной в нас машине, на том, что можно полностью понять, сделать полезным для работы и, при любых помехах, либо снова привести в движение, либо выбросить вон. Странной отторженности тела, как-никак выставленного на всеобщее обозрение, соответствует и то, что хваленая достоверность Рембрандтовой картины при ближайшем рассмотрении оказывается мнимой. Вопреки традиции изображенная здесь процедура начинается не с вскрытия живота и удаления кишечника, быстрее всего подвергающегося разложению, но с рассечения преступной руки (что также указывает, вероятно, на акт возмездия). И рука эта опять-таки своеобразна. Она не только гротескно непропорциональна по сравнению с рукой, ближней к зрителю, но совершенно искажена анатомически. Обнаженные сухожилия, которые, судя по положению большого пальца, располагаются на левой ладони, на самом деле — сухожилия тыльной стороны правой руки. Значит, речь идет о чисто технической накладке, о детали, попросту взятой из анатомического атласа, но из-за нее картина, написанная, так сказать, с натуры, именно в своем смысловом центре, там, где разрезы уже сделаны, оборачивается вопиюще неудачной конструкцией. То, что Рембрандт здесь как-то оплошал, вряд ли возможно. Мне, скорее, кажется, что он умышленно нарушил композицию. Изуродованная рука — знак насилия, совершенного над Арисом Киндтом. Художник отождествляет себя с ним, с жертвой, а не с гильдией, сделавшей ему заказ. У него одного нет застывшего картезианского взгляда, только он видит это угасшее, зеленоватое тело, видит тень на полуоткрытых губах и над глазом мертвеца.

Если Томас Браун, как я думаю, действительно находился среди зрителей Амстердамского анатомического театра, то из какой перспективы он наблюдал процедуру вскрытия? Что он видел? Судить трудно. Быть может, белую дымку, которую он в более поздней заметке (от 27 ноября 1674 года) описывает как туман над широкими просторами Англии и Голландии, поднимающийся из разверстого, вскрытого тела, и тут же, не переводя дыхания, Браун добавляет, что туман этот обволакивает при жизни наш мозг, когда мы спим и грезим. Я хорошо помню, как эта дымка заволокла мое сознание в тот вечерний час, когда я после операции вновь оказался в своей палате на девятом этаже больницы. Лежа на кровати с железной решеткой под чудесным воздействием болеутоляющих средств, я чувствовал себя как путешественник на воздушном шаре, невесомо парящий среди громоздящихся вокруг облаков. Иногда клубы тумана раздвигались, и я смотрел из-за этих кулис на широкие просторы цвета индиго и на подмостки, в которых угадывал землю, загадочную и черную. А вверху, на небосводе, сияли звезды, крошечные золотые точки, рассыпанные в пустоте. Сквозь грохот пустоты проникали в мой слух голоса двух сестер милосердия, которые считали мне пульс и смачивали рот маленькой розоватой губкой, закрепленной на палочке и напоминавшей кубик рахат-лукума, какие раньше продавались на ярмарках. Вокруг меня порхали два прелестных создания, Кейти и Лиззи, и, думаю, редко бывал я счастлив так, как в ту ночь под их опекой. Из их разговоров о повседневных мелочах я не понимал ни слова. Я слышал только идущие вверх и вниз ноты, естественные звуки, дивные рулады и трели, какие вылетают из горла птиц, — то ли ангельскую музыку, то ли пение сирен. Из всего, что Кейти сказала Лиззи, а Лиззи — Кейти, в моей памяти сохранился лишь один странный фрагмент. Речь шла, насколько я помню, о каникулах на острове Мальта, и Лиззи (или Кейти) утверждала, что мальтийцы с непостижимым презрением к смерти не ездят ни по правой, ни по левой стороне, но всегда по теневой стороне улицы. И только на рассвете, когда ночные сестры сменились, я снова вспомнил, где нахожусь. Я начал ощущать свое тело, затекшую ногу, боль в спине, обратил внимание на звяканье тарелок в коридоре больницы, заметил, как осветилась высота и след реактивного самолета как бы сам собой перечеркнул клочок неба, обрамленный моим окном. Тогда я принял этот белый след за добрый знак, но теперь, оглядываясь назад, опасаюсь, что он был началом трещины, идущей с тех пор через всю мою жизнь. Самолет, чертивший траекторию, был так же невидим, как пассажиры в его салоне. Невидимость и непостижимость того, что нами движет, была в конечном счете бездонной тайной и для Томаса Брауна, смотревшего на наш мир только как на силуэт иного мира. Постоянно размышляя и делая записи, он пытался рассмотреть земное существование, ближайшие к нему вещи и сферы универсума с точки зрения аутсайдера и, пожалуй, даже глазами Творца. А чтобы достигнуть необходимой для этого высоты, у него имелось единственное средство — чреватый опасностями высокий полет языка. Как и другие английские писатели XVII века, всю свою ученость Браун носит с собой, а это несметные сокровища цитат и имена всех предшествовавших ему авторитетов; он работает с метафорами и аналогиями, выходящими далеко за пределы обычных аналогий, и строит лабиринты тяжеловесных пассажей, растекающихся подчас на две-три страницы и похожих на торжественные и траурные шествия. И пусть ему не всегда удается воспарить, в частности из-за огромного груза, но, когда он, вместе со своей кладью, поднимается выше и выше, несется по кругам своей прозы, как стриж, подхваченный теплыми течениями воздуха, тогда даже нынешний читатель испытывает чувство левитации. Чем дальше предмет, тем он лучше виден. Можно с величайшей отчетливостью рассмотреть мельчайшие детали. Как будто смотришь одновременно в перевернутую подзорную трубу и в микроскоп. И все же, говорил Браун, каждое познание окружено непроницаемой тьмой. Мы воспринимаем лишь разрозненные огни в бездне неведения, в мироздании, наполненном глубокими тенями. Мы изучаем порядок вещей, говорит Браун, но не постигаем того, что в нем заложено. Поэтому нашу философию мы имеем право писать только с маленькой буквы, стенографическими значками бренной природы, на коих лежит лишь отблеск вечности. Верный собственному замыслу, Браун чертит бесконечное, казалось бы, многообразие форм раз за разом повторяющегося узора. Например, в его трактате о саде Кира встречается так называемый квинкункс (quincunx) — пятерка, или шахматный порядок, образованный угловыми точками правильного четырехугольника и точкой пересечения его диагоналей.

Повсюду в живой и мертвой материи Браун открывает эту структуру: в определенных кристаллических формах, в морских звездах и морских ежах; в позвонках млекопитающих, в скелете птиц и рыб, на чешуе разных видов змей; в крестообразных следах, оставленных четвероногими животными; в конфигурациях тел гусениц, бабочек, шелкопрядов и ночных мотыльков; в корне водяного папоротника, в шелухе подсолнечника и зонтичной сосны, внутри молодых побегов дуба или в стебле хвоща. Он находит квинкункс в произведениях человеческого искусства: в египетских пирамидах и в мавзолее Августа, точно так же как и в садах царя Соломона, где высаживались по шнурку гранатовые деревья и белые лилии. Можно бесконечно приводить доказательства того, как изящно природа строит геометрические формы, их неисчислимое множество, говорит Браун, однако в заключение трактата его мысль делает эффектный разворот. Созвездие Гиад, пишет он, этот квинкункс неба, уже опускается за горизонт, «and so it is time to close the five ports of knowledge. We are unwilling to spin out our thoughts into the phantasmes of sleep, making cables of cobwebs and wildernesses of handsome groves»[5]. Очень жаль, задумчиво приписывает он в самом конце, что Гиппократ в своих заметках о бессоннице так мало сообщил о чудесах растений, что мы едва решаемся грезить о рае, тем более что на практике нашего брата занимают в первую очередь отклонения от нормы. Природа порождает их постоянно — то в форме болезненных извращений, то путем едва ли менее болезненного фантазирования, заполняя каждое пустое место в своем атласе всевозможными уродствами. В самом деле, наше нынешнее естествознание стремится к описанию стройной системы; но, с другой стороны, наш взгляд притягивают создания, которые отличаются от прочих нелепой фигурой или сумасбродным поведением. Соответственно, уже в «Жизни животных» Брема почетные места отводятся крокодилу и кенгуру, муравьеду, броненосцу, морскому коньку и пеликану, а в наши дни на экране появляется, например, целая армия пингвинов, ведь всю полярную ночь пингвин неподвижно стоит в буранах Антарктики, держа на ногах яйцо, отложенное в более теплый сезон. Без сомнения, в программах типа «Нейчер уотч» или «Севайвл» скорее увидишь каких-нибудь монстров со дна озера Байкал в момент спаривания, чем обычного муравья. Вот и Томас Браун постоянно отвлекался от изучения изоморфной линии шахматного ряда, переключаясь на любопытные единичные феномены и труд по общей патологии. Между прочим, он, по слухам, долго держал у себя в кабинете живую выпь, так как хотел выяснить, каким образом возникает единственный во всей природе, похожий на самые низкие звуки фагота крик этого пернатого создания, даже чисто внешне чрезвычайно странного. В своем компендиуме «Лженаука суеверий» он занимается устранением расхожих предрассудков и легенд, описывая частью реальных, частью воображаемых существ, таких как хамелеон, саламандра, птица страус, гриф и феникс, василиск, единорог и двуглавая змея амфисбена. В большинстве случаев Браун опровергает существование сказочных существ, но причудливые бестии, о которых известно, что они и впрямь существуют, заставляют думать, что плоды нашего разгоряченного воображения взялись не из воздуха. Во всяком случае, из описаний Брауна следует, что бесконечные, превосходящие всякие границы разума мутации природы (как и порожденные нашим воображением химеры) восхищали его так же, как триста лет спустя они восхищали Хорхе Луиса Борхеса, издателя полной версии «Книги о вымышленных существах», впервые опубликованной в 1967 году. В алфавитном перечне этих фантастических существ, как я недавно заметил, упомянут так называемый Бальдандерс, с которым в шестой книге знаменитого сочинения Гриммельсгаузена встречается Симплиций. Бальдандерс в виде каменной статуи валяется в чаще леса, он одет в романтический солдатский мундир со швабским нагрудником и выглядит как старинный германский герой. Он заявляет, что происходит из рая, что во все времена и дни невидимо находился при Симплиции и сможет покинуть его не прежде, чем тот станет тем, от кого он произошел. И тут Бальдандерс на глазах Симплиция превращается в писца, который пишет следующие строки:

Я есмь начало и конец и наступаю повсеместно.

Потом он превращается в большой дуб, в свинью, в жареную колбасу, в крестьянское дерьмо, в клеверный луг, в белый цветок, в тутовое дерево и в шелковый ковер. Для Симплиция в этом постоянном процессе пожирания и пожираемости нет ничего постоянного, как и для Томаса Брауна. На каждой новой форме уже лежит тень разрушения. Дело в том, что история каждого существа, история любой общности и история всего света движутся не по красивой дуге, взмывающей ввысь, но по некой орбите, которая, достигнув меридиана, ведет вниз, во тьму. Сама наука об исчезновении в кромешной тьме для Брауна неразрывно связана с верой, что в день воскресения мертвых, как в театре, завершатся последние вращения по орбите, преображения, революции и все актеры еще раз выйдут на сцену «to complete and make up the catastrophe of this great piece»[6]. Врач, который видит, как в телах прорастают и беснуются болезни, постигает смертность лучше, чем цветение жизни. Ему кажется чудом уже то, что мы держимся хотя бы один-единственный день. Против опиума стремительно уходящего времени еще не выросло лечебное зелье, пишет он. Зимнее солнце показывает, как быстро свет угасает в пепле, как быстро обнимает нас ночь. С каждым часом счет возрастает. Стареет даже само время. Пирамиды, триумфальные арки и обелиски — это колонны из тающего льда. Даже те, что нашли свое место среди небесных созвездий, не могут держаться вечно. Нимрод исчез в Орионе, Осирис — в Сириусе. Самые великие роды едва ли пережили три поколения. Поставить свое имя на каком-то творении еще не значит гарантировать право на воспоминание о себе. Что, если как раз лучшие из людей исчезли без следа? Кто знает… Семя мака всходит повсюду, и, когда в один прекрасный летний день на нас неожиданно, как снег на голову, сваливается беда, мы желаем себе хотя бы забвения. По таким кругам движется мысль Брауна, и всего настойчивее она, вероятно, высказана в трактате 1658 года «Гидриотафия, или Погребение в урнах». Браун включается в полемику о сосудах с прахом, найденных как раз тогда в месте паломничества — поле под Уолсингемом в Норфолке. Опираясь на самые различные исторические и естественно-исторические источники, он рассуждает здесь о церемониях, с которыми мы сталкиваемся, когда кто-то из нас собирается в свой последний путь. Он начинает с нескольких замечаний о кладбищах журавлей и слонов, о погребальных камерах муравьев и траурных полетах пчел, провожающих своих мертвых из улья, затем описывает похоронные ритуалы многих народов вплоть до пункта, где христианская религия погребает грешное тело как целое, категорически избегая сожжения трупа. Браун убежден, что дохристианская, почти универсальная практика кремации не может быть объяснена (как это часто бывает) неведением язычников о предстоящей потусторонней жизни, о чем молчаливо свидетельствуют ели, тисы, кипарисы, кедры и другие вечнозеленые деревья, из ветвей которых в знак вечной надежды складывались погребальные костры. Впрочем, говорит Браун, вопреки общему мнению, сжечь человека нетрудно. Для Помпея хватило старого челнока, а королю Кастилии удалось почти без дров зажечь высокое, видное издалека пламя из некоторого числа сарацин. Более того, добавляет Браун, если вязанки дров, нагруженной на Исаака, действительно хватило бы для всесожжения, для холокоста, то каждый из нас мог бы нести на плечах собственный погребальный костер. Рассуждение снова и снова возвращается к тому, что фактически обнаружилось на месте раскопок в поле под Уолсингемом. Поразительно, говорит Браун, как долго пролежали на глубине двух футов под землей тонкостенные глиняные сосуды. Их обошли лемеха плугов; их не повредили войны, в то время как большие дома, и дворцы, и уходящие в облака башни рушились и рассыпались в прах. Сохранившиеся в урнах останки: пепел, разрозненные зубы, фрагменты скелетов, обвитые, как венком, бледными корнями собачьей травы, — а также монеты, предназначенные в уплату Харону, были тщательно изучены. Браун скрупулезно перечисляет предметы, о которых ему было известно, что их погребали вместе с пеплом как оружие и украшение покойников. В составленном им каталоге встречаются самые разные редкости: нож, которым обреза́ли Иисуса Навина; кольцо возлюбленной Проперция; цикады и ящерицы из агата; рой золотых пчел; синие опалы; серебряные пряжки и застежки; гребни, щипцы и булавки из железа и рога, губная гармоника из латуни, звучавшая в последний раз при переправе через черную воду Леты. Но удивительнее всего находка в римской урне из коллекции кардинала Фарнезе — совершенно неповрежденный бокал, такой светлый, словно его только что изготовили в мастерской стеклодува. Эти и подобные вещи, пощаженные временем, становятся, по мнению Брауна, символами неразрушимости человеческой души, о которой говорится в Писании и в которой может усомниться врачеватель тела, даже если он тверд в своей христианской вере. И поскольку самый тяжкий камень меланхолии — это страх перед бесперспективным концом нашей природы, Браун ищет среди вещей, избежавших уничтожения, следы таинственной способности к трансмиграции, которую он так дотошно изучал на гусеницах и мотыльках. Пурпурный клочок шелка из урны Патрокла, что он означает?

II

В пасмурный августовский день 1992 года я ехал к побережью на старой, заляпанной до самых оконных стекол сажей и машинным маслом дизельной автомотрисе, которая тогда курсировала между Нориджем и Лоустофтом. Несколько моих спутников сидели в полутьме на потрепанных лиловых сиденьях; все они ехали лицом по направлению движения, как можно дальше отодвинувшись друг от друга, и хранили такое молчание, словно никогда в жизни не произнесли ни единого слова. Большую часть времени маршрутный вагон трясло, он двигался на холостом ходу, потому что дорога к морю почти всегда идет немного под гору. Лишь изредка, когда дизель внезапно включался, сотрясая весь кузов, слышался скрежет шестеренок, и мы под равномерный стук мотора, минуя задние дворы, огороды, свалки и склады, катили дальше, пересекая пустошь перед восточным пригородом Лоустофта. Дорога на Лоустофт идет через Бранделл, Бранделл-Гарденс, Бакенгем и Кантли, где в конце какой-то просеки в чистом поле, как пароход у волнолома, стоит завод по переработке сахарной свеклы, с дымящейся трубой. Там дорога делает поворот, следует по течению реки Яр в Ридеме, пересекает воду и, описав широкую дугу, ведет на плато, простирающееся к югу до самого берега моря. Ничто здесь не привлекает взгляда, разве что одинокий дом полевого сторожа, трава, заросли камыша, несколько поникших ветел и (как напоминание о погибшей цивилизации) груды трухлявых кирпичей — остатки бесчисленных ветряных насосов и мельниц, чьи белые крылья когда-то вращались над лугами Халвергейта и по всему побережью.

После Первой мировой войны, лет через десять, они были остановлены одна за другой. Мы уже даже не помним, сказал мне один знакомый, чье детство пришлось на время ветряных мельниц, что каждая мельница в этом пейзаже была как искорка в глазах написанного маслом портрета. Когда эти искорки угасли, вместе с ними в какой-то степени угасла и вся местность. Иногда, глядя на пейзаж, я думаю, что все здесь уже мертво. После Ридема мы сделали остановки в Хаддискоу и Херрингфлите, двух небольших поселках, где не было ничего достопримечательного. На следующей остановке у сельского замка Сомерлейтон я вышел из автомотрисы. Она рванула с места и исчезла за поворотом, утащив за собой кривоватую черную полосу дыма. Вокзала здесь не было, только открытая станция: пустой перрон, по левую сторону как бы бесконечная пустошь, по правую сторону, за низкой кирпичной стеной, кусты и деревья парка. Нигде ни души, дорогу спросить не у кого. Раньше, думал я, надевая рюкзак и шагая по деревянному мостику через железнодорожный путь, все было иначе, ведь то, что требовалось владельцу такого замка, как Сомерлейтон, для поддержания своего социального статуса (увы, никогда полностью не гарантированного), приходилось привозить издалека. На этой станции останавливался паровоз оливкового цвета, и из его товарных вагонов выгружались всевозможные предметы обстановки. Чего только тут не было! Новое пианино, занавеси и портьеры, итальянская кафельная плитка и оборудование для ванных комнат, паровые котлы и водопроводные трубы для оранжерей, товары для сада и огорода, целые ящики рейнвейна и бордо, газонокосилки, и большие коробки с дамскими лифами на китовом усе, и кринолины из Лондона. А теперь ничего и никого, ни начальника вокзала в блестящей фуражке, ни носильщиков, ни кучеров, ни пассажиров с громоздким багажом, ни охотничьих компаний, ни господ в неизменном твиде, ни дам в элегантных дорожных костюмах. Одна секунда, часто думаю я, одна секунда ужаса, и целая эпоха исчезает навсегда. Нынче Сомерлейтон, как и большинство замков сельского дворянства в летние месяцы, открыт для посещений платежеспособной публики. Но эти люди не пользуются дизельными автомотрисами, они въезжают в главные ворота замка на личном автомобиле. Весь туристический бизнес, естественно, ориентирован на них. А тот, кто прибывает на станцию, как я, вынужден для начала обойти кругом все имение или перелезть через стену. Вот и мне пришлось, как садовому вору, продираться сквозь чащу парка. По выходе из парка меня ожидал как бы наглядный урок истории, которая иногда с некоторой самоиронией сама себя повторяет. Я увидел, что через поля проложена миниатюрная железная дорога, по ней движется паровозик, а в нем сидят человечки, похожие на переодетых собак или морских львов в цирке. На переднем сиденье, с сумкой через плечо, в роли кондуктора, машиниста и дрессировщика зверей в одном лице восседал теперешний лорд Сомерлейтон, шталмейстер ее величества королевы.

Поместье Сомерлейтон, в эпоху высокого Средневековья принадлежавшее Фицозбертам и Джернеганам, не раз переходило из рук в руки, иногда в результате женитьбы владельца, иногда по наследству. От Джернеганов оно перешло к Уэнтуортам, от Уэнтуортов к Гарни, от Гарни к Алленам, а от Алленов к Ангуишам, чья линия угасла в 1843 году. В том же году лорд Сидни Годольфин Озборн, потомок захиревшего рода, не пожелавший вступить в наследство, продал всю недвижимость некоему сэру Мортону Пито. Пито, поднявшийся из самых низов, начинал как подручный и помощник каменщика, а к тридцати годам, когда приобрел Сомерлейтон, он уже вскарабкался по социальной лестнице настолько высоко, что его причисляли к самым влиятельным предпринимателям и спекулянтам своего времени. Реализуя престижные проекты в Лондоне, такие как сооружение Хангерфордского рынка, Реформ-клуба, колонны Нельсона и нескольких театров в Уэст-Энде, он задавал совершенно новые масштабы бизнеса. Помимо этого, участие в финансировании сети железных дорог в Канаде, Австралии, Африке, Аргентине, России и Норвегии позволило ему в кратчайшие сроки нажить воистину огромное состояние. Теперь ему предстояло увенчать свое восхождение в высшие сферы общества сооружением сельской резиденции, которая должна была затмить все прежние образцы комфортом и экстравагантностью. И Мортон Пито действительно осуществил свою мечту — за несколько лет он воздвиг на месте снесенного старого помещичьего дома княжеский дворец в так называемом англо-итальянском стиле и полностью обставил его. Уже в 1852 году в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» и других задающих тон журналах появились пространные отчеты о недавно возведенном Сомерлейтоне. Особую славу замка составляла незаметность переходов между интерьером и внешним миром. Посетители затруднялись сказать, где кончалось созданное природой и начиналось произведенное искусством. Салоны сменялись зимними садами, просторные фойе, полные света и воздуха, — верандами. Коридоры переходили в заросшие папоротником гроты с круглосуточно плещущими фонтанами, тенистые аллеи пересекались под куполом фантастической мечети. Опускающиеся рамы открывали вид из окна, и внутри помещения на зеркальных стенах появлялся пейзаж. Пальмовые оранжереи и просто оранжереи, газон, неотличимый от зеленого бархатного покрывала, обивка бильярдных столов, букеты в комнатах утреннего и послеполуденного отдыха и в вазах из майолики на террасе, райские птицы и золотые фазаны на шелковых обоях, щеглы в вольерах и соловьи в саду, орнаменты ковров и цветочные клумбы, окруженные живыми изгородями, — все это сменялось и переливалось, создавая иллюзию полной гармонии между естественным ростом и фабрикацией. Самым же чудесным, говорится в одном из описаний, был вид замка в летнюю ночь, когда начинали сиять и искриться изнутри несравненные оранжереи, установленные на чугунных колоннах и казавшиеся невесомыми благодаря филигранной форме. Бесчисленные газовые лампы, чье белое пламя с тихим шорохом поглощало ядовитый газ, излучали (благодаря своим серебряным отражателям) невообразимо яркий свет, как бы пульсируя в такт жизни на земле. Сам Кольридж в опиумной дремоте не смог бы нарисовать более волшебную сцену для своего монгольского Кубла Хана. А теперь представьте себе, продолжает репортер, что однажды во время вечернего приема вы вместе с близкой вам особой поднялись на колокольню Сомерлейтона, стоите на самой верхней галерее, и вас задевает крыло бесшумно пролетающей мимо ночной птицы! Легкий бриз доносит снизу одуряющий аромат липовой аллеи, под вами крутой каскад синих черепичных крыш, а в белоснежном сиянии стеклянных оранжерей отражаются черные поверхности газона. Дальше в парке угадываются тени ливанских кедров; в оленьем саду, открыв один глаз, спят пугливые лани, а по ту сторону внешней ограды до самого горизонта простирается равнина и хлопают крылья ветряных мельниц.

На нынешнего посетителя Сомерлейтон больше не производит впечатления сказочного восточного дворца. Стеклянные галереи и пальмовая оранжерея, чей высокий купол некогда освещал ночи, сгорели уже в 1913 году от взрыва газа, а потом были снесены. Слуги, приводившие все в порядок и державшие все в исправности, дворецкие, кучера, шоферы, садовники, поварихи, портнихи и горничные, давно уволены. Анфилады комнат кажутся нежилыми и пыльными. Бархатные портьеры и бордовые гардины выцвели, мягкая мебель протерлась, лестничные площадки и коридоры, по которым вас ведет смотритель, заставлены ненужным, вышедшим из употребления хламом. В дорожном сундуке из камфарного дерева (с ним прежний владелец дома когда-то ездил в Нигерию или Сингапур) лежат крокетные молотки и деревянные шары, клюшки для гольфа, бильярдные кии и теннисные ракетки, такие маленькие, словно они предназначались для детей или ссохлись от времени. По стенам развешаны медные котлы, ночные вазы, гусарские сабли, африканские маски, копья, охотничьи трофеи из Африки, раскрашенные гравюры времен Бурской войны — «Battle of Pieters Hill and Relief of Ladysmith: A Birds-Eye view from an Observation Balloon»[7] — и несколько фамильных портретов, написанных, вероятно, между 1920 и 1960 годами каким-то художником, имевшим отношение к модернизму. Лица на портретах приобрели гипсовый оттенок и подернулись жуткими багряными и фиолетовыми пятнами. В вестибюле стоит трехметровое чучело белого медведя. Стоит и смотрит на вас из своей желтоватой, траченной молью шкуры, словно согбенное скорбью привидение. Бродя по открытым для посетителей помещениям Сомерлейтона, вы подчас и впрямь не совсем понимаете, где очутились: то ли в помещичьем доме в Суффолке, то ли в каком-то отдаленном почти необитаемом месте на берегу Северного моря или в сердце Черного континента. Затруднительно даже сказать, в каком вы оказались десятилетии или столетии, ведь здесь скопилось и продолжает соседствовать столько эпох. Когда я в тот августовский день с небольшой группой экскурсантов странствовал по Сомерлейтон-холлу, мне все время приходил на ум ломбард или пункт приема утильсырья. Но как раз избыточность этого имущества, этих накопленных поколениями вещей, этих сплошных, в конечном счете, нелепостей, их обреченность, готовность к распродаже с молотка вызывали у меня сострадание. Каким отталкивающим, подумал я, показался бы мне Сомерлейтон во времена крупного предпринимателя и депутата парламента Мортона Пито, когда весь замок, от подвала до чердака, от столовых сервизов до отхожих мест, вплоть до самой крошечной мелочи, был новеньким, с иголочки, продуман и выполнен с самым безупречным вкусом. И каким красивым кажется мне этот дом сегодня, хотя он стоит на краю гибели, тихо и незаметно приближаясь к разорению. Но когда я, обойдя дом, снова вышел на воздух, меня ждала мрачная картина. В одном из вольеров (большинство из них было открыто) я заметил одинокую китайскую перепелку, явно в состоянии беспамятства. Она бегала туда-сюда вдоль правой решетки своей клетки и каждый раз, поворачивая в другую сторону, трясла головой, словно не понимая, почему оказалась в таком безвыходном положении.

В отличие от постепенно деградирующего дома окружающие его зеленые насаждения в наши дни, через сто лет после блистательной эпохи Сомерлейтона, достигли пика своей эволюции. Правда, рабатки и клумбы прежде были более красочными и ухоженными, зато деревья, посаженные Мортоном Пито, заполонили теперь все воздушное пространство над садом, кедры, уже тогда восхищавшие посетителей, раскинули ветви над площадью почти в четверть моргена, являя собой целые самостоятельные миры. Рядом росли секвойи высотой более шестидесяти метров и редкостные сикоморы, чьи нижние ветви опустились на газон и вросли в землю там, где ее коснулись, чтобы снова устремиться ввысь, полностью замкнув круг. Легко было себе представить, что здешние платаны разбегутся по местности, как концентрические круги по воде, а когда займут всю округу, постепенно ослабеют, скукожатся и сгниют изнутри. Некоторые из белоствольных деревьев нависали над парком, подобно облакам. Другие отличались глубокой, непроницаемой зеленью листвы. Их кроны возвышались друг над другом в форме террас, и, если немного прищуриться и напрячь зрение, могло показаться, что вы любуетесь горным хребтом, покрытым огромными лесами. Но самым густым и зеленым оказался лабиринт тисов в центре этого таинственного пейзажа. Просветы между живыми изгородями вели в тупики, и я так основательно заблудился, что выбрался из лабиринта только тогда, когда догадался оставлять каблуком сапога черту на белом песке перед каждым поворотом. Позже, в одной из теплиц, пристроенных к кирпичным стенам огорода, я разговорился с Уильямом Хейзелом, садовником, который сегодня ухаживает за парком Сомерлейтона с помощью необученных подсобных рабочих. Узнав, откуда я родом, он начал мне рассказывать, что в старших классах школы и в последующие годы, будучи учеником садовника, он очень интересовался воздушной войной, которая после 1940 года велась против Германии с шестидесяти семи аэродромов Восточной Англии. Люди не представляют себе масштабов этой операции, говорил Хейзел. Один только Восьмой воздушный флот за тысячу и девять дней войны использовал миллиард галлонов бензина, сбросил семьсот тридцать две тысячи тонн бомб, потерял почти девять тысяч самолетов и пятьдесят тысяч человек. Каждый вечер над Сомерлейтоном пролетали эскадры бомбардировщиков; каждую ночь, засыпая, я представлял себе, как рушатся в пламени немецкие города, как огненные бури грохочут в небе и как копошатся среди развалин оставшиеся в живых люди. Однажды лорд Сомерлейтон, рассказывал Хейзел, заглянул ко мне сюда, в эту теплицу. Я как раз обрезал виноградные лозы, а он от нечего делать мне помогал. Лорд завел разговор о стратегии ковровых бомбардировок, практикуемой союзниками, а потом принес большую карту Германии, где все названия, о которых сообщалось по радио в последних известиях, были напечатаны странным шрифтом. И тут же рядом имелись символические изображения населенных пунктов. Большее или меньшее число фронтонов, зубцов и башен соответствовало числу жителей, а в случае крупных городов изображались еще и достопримечательности, например Кёльнский собор, старая ратуша во Франкфурте, статуя Роланда в Бремене. Эти картинки величиной с почтовую марку напоминали рыцарские замки, я и в самом деле представлял себе тогда Германский рейх как какую-то средневековую, невероятно загадочную страну. Я снова и снова изучал по своей карте разные области Германии от польской границы до Рейна, от зеленых равнин Севера до темно-коричневых Альп, кое-где покрытых льдом и снегом. Я по буквам запоминал названия городов, о разрушении которых только что услышал по радио: Брауншвайг и Вюрцбург, Вильгельмсхафен, Швайнфурт, Штутгарт, Пфорцхайм, Дюрен и десятки других. Так я выучил наизусть всю страну, она, можно сказать, прожгла меня, оставила на мне свое клеймо. Во всяком случае, с тех пор я пытаюсь разузнать все, что связано с той воздушной войной. В начале пятидесятых, когда я служил в оккупационных войсках в Люнебурге, я даже немного выучил немецкий. Думал, что смогу прочесть то, что писали сами немцы о бомбардировках и о своей жизни в разрушенных городах. К моему изумлению, мне пришлось вскоре убедиться, что поиск таких сообщений всякий раз оказывался безуспешным. Как будто никто тогда ничего не записал и ни о чем не вспоминал. И даже расспрашивая людей лично, я выносил впечатление, что у них в голове все как бы стерлось. А я еще и сегодня не могу сомкнуть глаз, пока не представлю себе, как эскадры бомбардировщиков «Ланкастер» и «Галифакс», истребителей и так называемых летающих крепостей летят в Германию над серым Северным морем, а на рассвете, рассредоточившись, возвращаются домой. Я был свидетелем, рассказывал Хейзел, сметая срезанные побеги винограда, как в начале 1945 года, незадолго до конца войны, здесь, над Сомерлейтоном, разбились два американских истребителя. Я как раз помогал отцу на колокольне (по сути, это водонапорная башня), где требовалось что-то срочно подремонтировать. Закончив работу, мы поднялись на обзорную площадку, откуда можно было видеть всю береговую полосу. Не успели мы осмотреться, как оба летчика, возвращавшиеся с ночного патрулирования, затеяли, я думаю, просто от скуки dog fight[8] над поместьем Сомерлейтон. Нам были хорошо видны лица летчиков в стеклянных кабинах. Машины с ревом гонялись друг за другом в сияющем весеннем воздухе, пока их несущие плоскости случайно не соприкоснулись концами. «It had seemed like a friendly game, — сказал Хейзел, — and yet now they fell, almost instantly»[9]. Когда они исчезли за белыми тополями и ветлами, что-то во мне напряглось в ожидании удара. Но не было ни пламени, ни языков дыма. Море поглотило их безмолвно. «It was years later that we pulled them out. Big Dick one of them was called and the other Lady Loreley. The two pilots, Flight Officers Russel P. Judd from Versailles/ Kentucky and Louis S. Davies from Athens/Georgia or what bits und bones had remained of them, were buried here in the grounds»[10].

Распрощавшись с Уильямом Хейзелом, я отправился из Сомерлейтона в Лоустофт, и мне понадобилось больше часа, чтобы пройти пешком по проселочной дороге и миновать большое, похожее на укрепленный город здание тюрьмы в Бландестоне, где отбывают наказание примерно двенадцать сотен заключенных. Я добрался до Лоустофта в седьмом часу вечера. На длинных улицах не было ни единой живой души, и чем ближе к центру, тем больше угнетало меня то, что я видел.

Последний раз я приезжал в Лоустофт лет пятнадцать назад с двумя детьми, гулял в июньский день по набережной и вроде бы сохранил воспоминание о немного захолустном, но, впрочем, очень симпатичном городке. Поэтому теперь, войдя в Лоустофт, я не постигал, как можно было так деградировать в столь короткий срок. Разумеется, я знал, что неотвратимый упадок Лоустофта начался с тяжелых экономических кризисов и депрессий тридцатых годов, но примерно в 1975 году, когда из Северного моря выросли буровые вышки, оживились и надежды на поворот к лучшему. Эти надежды, возлагаемые на реальный капитализм в эпоху баронессы Тэтчер, раздувались все больше, пока, наконец, не лопнули, захлебнувшись в биржевой лихорадке. Подобно подземному пожару или беглому огню, убытки пожрали все и вся, судовые верфи и фабрики закрылись одна за другой, и теперь существование Лоустофта оправдывает лишь то, что он является самым восточным населенным пунктом на карте Британских островов. Сегодня на многих улицах города почти каждый второй дом выставлен на продажу; предприниматели, торговцы и частные лица все глубже погрязают в долгах; каждую неделю вешается какой-нибудь безработный или банкрот; безграмотна уже четверть населения, и постоянно растущему обнищанию не видно конца. Хотя все это было мне известно, отчаяние, охватывающее человека в Лоустофте, застало меня врасплох. Одно дело — прочесть в газетах о так называемых unemployment blackspots[11], и совсем другое — брести темным вечером мимо рядов унылых домов с изувеченными фасадами и уродливыми палисадниками. В центре я не нашел ничего, кроме игровых салонов, лотерейных залов, брокерских киосков, видеосалонов, пабов, где из темных дверных проемов несло кислым пивом, магазинов удешевленных товаров и сомнительных заведений типа «постель-и-завтрак» под вывесками «На дне океана», «Морская волна», «Резиденция шотландской королевы», «Альбион» и «Лейла Лоррейн». Трудно было представить себе одиноких туристов и коммивояжеров, которые захотели бы сюда войти. Трудно было, поднимаясь в отель «Виктория» по лестнице, окрашенной синей масляной краской, согласиться с тем, что это и есть тот самый отель на набережной, чье великолепие расписывал мой путеводитель, изданный в начале прошлого века. Я довольно долго торчал в пустом вестибюле и бродил по совершенно заброшенным комнатам, хотя был пик туристического сезона (если речь вообще могла идти о туристическом сезоне в Лоустофте), прежде чем наткнулся на испуганную молодую женщину, которая несколько раз безуспешно пролистала книгу записи постояльцев, после чего вручила мне тяжелый ключ от номера, прицепленный к деревянной груше. Мне бросилось в глаза, что она была одета по моде тридцатых годов и избегала смотреть мне в глаза. Ее взгляд все время был опущен долу или направлен сквозь собеседника, словно меня тут вообще не было. Позже, когда я сидел в большой столовой, где был единственным гостем, та же испуганная особа приняла у меня заказ и вскоре принесла мне рыбу, каковая явно много лет назад была похоронена в холодильнике, так что я с некоторым трудом вонзил зубцы своей вилки в ее панированный панцирь, местами подпаленный. В самом деле, я прилагал такие усилия, дабы проникнуть вовнутрь этого предмета, состоящего, как выяснилось, только из жесткой оболочки, что после этой операции моя тарелка являла собой ужасающее зрелище. Соус тартар, который мне пришлось выдавливать из пластикового тюбика, окрасился в серый цвет крошками подгоревшей булки, а сама рыба или то, что должно было ее представлять, развалилась пополам под зеленым, как трава, горошком и остатками блестящих от жира чипсов. Не помню, сколько времени я просидел в столовой, оклеенной бордовыми обоями, прежде чем заторможенная юная дама (видимо, она одна исполняла всю работу) вынырнула из тени сгустившихся сумерек, чтобы убрать со стола. Может быть, она явилась сразу, как только я отложил в сторону столовый прибор, а может быть, лишь через час. Помню только, что она наклонилась над моей тарелкой и из выреза ее блузки выползли на шею алые пятна. Когда она упорхнула прочь, я встал и подошел к полукруглому панорамному окну. Оттуда открывался вид на морской берег, не темный, но уже не светлый, и все было неподвижно, в воздухе, на земле и на воде. Даже белоснежные валы в бухте и те, казалось, замерли.

Когда утром с рюкзаком за плечами я покидал отель «Виктория», Лоустофт под безоблачным небом снова ожил. Пройдя мимо порта, где стояли на якоре десятки отслуживших свой срок и безработных катеров, я двинулся на юг по улицам города, днем забитым пробками и пропитанным синими бензиновыми парами. Один раз в непосредственной близости от центрального вокзала (построенного в прошлом столетии и с тех пор ни разу не ремонтированного) среди прочих машин скользнул мимо черный лакированный лимузин с венками на крыше. Внутри с серьезными физиономиями сидели двое служащих похоронного бюро, шофер и его напарник, за ними, на грузовой, так сказать, платформе покоился гроб, а в нем — человек в воскресном костюме, по всей вероятности, недавно ушедший из жизни: голова на маленькой подушке, ресницы смежены, руки сложены на груди, носки туфель направлены вверх.

Пока я глядел вслед катафалку, мне вспомнился один парнишка, подмастерье из Туттлингена. Много лет назад он присоединился в Амстердаме к похоронной процессии известного коммерсанта и во время погребения с почтением и чувством выслушал надгробную проповедь голландского священника, из которой не понял ни слова. Но если раньше он завидовал и восхищался, разглядывая чудесные тюльпаны, левкои и астры на подоконниках или глазея в порту на доставленные из Ост-Индии ящики, тюки и бочонки с чайным листом, сахаром, пряностями и рисом, то теперь он начал задавать себе вопросы. Я ведь тоже много странствовал по свету, думал он. Почему же я до сих пор почти ничего не добился? И тут он каждый раз вспоминал амстердамского коммерсанта, которого проводил в последний путь, его большой дом, его богатый корабль и его такую тесную могилу. С этой историей в голове я покидал город, отмеченный всеми следами ползучего маразма. А ведь в эпоху процветания он считался не только одним из крупнейших рыболовецких портов Соединенного Королевства, но и most salubrious[12] морским курортом, известным даже за границей. Тогда, во второй половине XIX века, на другом берегу реки Уэйвни под чутким руководством Мортона Пито возник так называемый южный город с рядами отелей, отвечающих требованиям самых аристократических кругов Лондона, а рядом с отелями появились крытые галереи и павильоны, церкви и часовни на любой вкус, публичная библиотека, бильярдный зал, чайный домик, похожий на храм, трамвайная линия с роскошным депо, широкая эспланада, аллеи, площадки для боулинга, ботанические сады и бассейны с пресной и морской водой, были учреждены комитеты по благоустройству. Лоустофт, писала тогда одна газета, в кратчайший мыслимый срок занял первое место в общественном мнении и теперь располагает всеми сооружениями, необходимыми для модного курорта. Достаточно взглянуть на постройки, возведенные на южной набережной, продолжает автор статьи, чтобы в элегантности и законченности здешнего архитектурного ансамбля отчетливо увидеть благотворное воздействие разума, пронизывающее все: от общего замысла до последней мельчайшей детали. Венцом этого во всех отношениях образцового проекта считался пирс, уходящий на четыреста метров в Северное море, пожалуй, самый прекрасный мол на всем восточном побережье. На прогулочном помосте из досок африканского красного дерева были установлены белые строения, освещаемые после наступления темноты газовыми лампами. В том числе там находился читальный и концертный зал, оборудованный высокими настенными зеркалами. Каждый год в конце сентября по окончании регаты здесь устраивался благотворительный бал под патронатом одного из членов королевского дома. Об этом мне рассказывал мой сосед Фредерик Фаррар, скончавшийся несколько месяцев назад. Фаррар появился на свет в 1906 году (с большим опозданием, как он однажды выразился в беседе со мной) здесь, в Лоустофте. Он рос, окруженный заботой и попечением трех красавиц-сестер Вайолет, Айрис и Роуз, пока его в начале 1914 года не отправили в так называемую подготовительную школу под городком Флор в Нортгемптоншире. Боль разлуки долго мучила меня, особенно перед сном и во время уборки, вспоминал Фредерик Фаррар, но преобразилась в душе в какую-то извращенную гордость, когда в самом начале второго года обучения мы, стоя у западного фасада школы, слушали патриотическую речь нашего директора о тайных причинах и высоком смысле войны, разразившейся во время каникул. Когда речь закончилась, один воспитанник, Фрэнсис Браун его звали, сыграл зорю на трубе. В жизни этого не забуду, сказал Фредерик Фаррар. С 1924 по 1928 год по желанию отца (отец его был нотариусом в Лоустофте и долгое время служил консулом в Дании и в Оттоманской империи) Фредерик изучал право в Кембридже и Лондоне, а затем больше полувека служил в адвокатских конторах и судах. Рассказывал он об этом с каким-то ужасом. В Англии судьи, как правило, остаются в должности до весьма преклонного возраста, вот и Фредерик Фаррар вышел в отставку только в 1982 году, когда приобрел дом по соседству с нами, чтобы полностью посвятить себя разведению редких роз и фиалок. О том, что ирисы также относились к числу его предпочтений, не стоит, собственно, и упоминать. Ради этих цветов (он разводил десятки сортов) Фредерик Фаррар вместе со своим неизменным помощником заложил сад, который считался самым красивым в округе. В последнее время, после инсульта, он стал очень беспомощным, и я часто сиживал с ним в этом саду, слушая его рассказы о Лоустофте и прошлом. В том же саду Фредерик Фаррар встретил свою смерть, в чудесный майский день, когда он во время утреннего обхода умудрился каким-то образом поджечь свой халат зажигалкой, которую всегда носил в кармане. Помощник нашел его через час, Фредерик лежал без сознания с тяжелыми ожогами по всему телу, в прохладном тенистом месте, где разрослась, образуя настоящую колонию, Viola Labradorica с ее почти черными листьями. В тот же день он скончался от ожогов. Во время похорон на маленьком кладбище в Фрамингем-Эрле я все время вспоминал о юном трубаче Фрэнсисе Брауне, сыгравшем зорю летом 1914 года на школьном дворе в Нортгемптоншире, и о белом пирсе Лоустофта, который так далеко вдавался в море. Фредерик Фаррар рассказывал, что в те вечера, когда устраивался благотворительный бал, простой народ, не имевший, разумеется, доступа на подобное мероприятие, подгребал к концу пирса на сотнях челноков и лодок и со своих мягко покачивающихся и иногда немного дрейфующих наблюдательных пунктов глазел на высшее общество, кружащееся под звуки оркестра. Казалось, оно парит в ночи над темной водой, затянутой клубами тумана, ведь уже стоял сентябрь и начиналась осень. Когда я оглядываюсь назад, сказал мне однажды Фредерик Фаррар, я вижу все как бы за развевающимися белыми занавесками: город со стороны моря; сбегающие к берегу виллы, окруженные деревьями и кустами; летний свет и набережную. Мы как раз возвращаемся с прогулки домой: впереди отец и двое-трое господ в закатанных до колен брюках; мама, одна, с зонтиком; сестры с подобранными юбками; а за ними слуги с осликом, нагруженным корзинами, между которыми сижу я. Однажды, много лет назад, сказал Фредерик Фаррар, мне даже приснилась эта картина, и наше семейство напоминало маленький двор Якова Второго в изгнании на набережной Гааги.

III

В трех-четырех милях к югу от Лоустофта береговая линия идет широкой дугой, слегка вдаваясь в сушу. С тропы, ведущей через поросшие травой дюны и низкие скалы, виден пляж с плоскими галечными отмелями. Я уже не раз имел случай убедиться, что на этом пляже в любое время дня и ночи и в любое время года возникают разного рода пристанища, вроде палаток из жердей и веревок, парусины и брезента. Они располагаются вдоль берега длинной цепочкой на почти равном расстоянии друг от друга. Впечатление такое, словно последние остатки какого-то кочевого народа остановились здесь, на краю света, в ожидании испокон века чаемого чуда, которое задним числом оправдает все лишения и заблуждения.

На самом же деле те, кто днюют и ночуют на этом берегу под открытым небом, отнюдь не прибыли из далеких стран и пустынь. Речь идет о здешних жителях из ближайших окрестностей, которые по старой привычке глядят со своих рыбацких мест на постоянно меняющееся море. Число их странным образом остается почти неизменным. Стоит одному свернуть свой бивак, его место тут же занимает другой, вот почему сообщество рыбаков, которые целый день дремлют и целую ночь бодрствуют, не меняется годами. Похоже, что в такой форме оно существует с незапамятных времен. Рыбак очень редко вступает в контакт со своим соседом. И пусть все они устремляют взгляд на восток и все одновременно видят, как на горизонте опускается вечер и занимается рассвет, и пусть их (как я думаю) переполняют одни и те же непостижимые чувства, каждый из них существует сам по себе, каждый полагается только на себя и на несколько предметов своего снаряжения, например на перочинный ножик, термос или маленький транзистор, из которого едва слышно доносится шаркающий шорох, как будто беседуют камни, увлекаемые волнами. Не думаю, что эти мужчины днем и ночью сидят у моря, чтобы не прозевать момент, когда пройдет мерлан, поднимется речная камбала или к берегу подойдет треска. Они так говорят, но я считаю, они просто хотят находиться в таком месте, где весь мир оказывается позади, а впереди нет ничего, кроме пустоты. В самом деле, сегодня с берега почти ничего не поймаешь. С тех пор как ловля перестала окупаться, суда, на которых прежде рыбаки выходили в море, исчезли, а рыбаки вымерли. Их наследство никого не интересовало. Там и сям натыкаешься на кладбища кораблей, где рассыхаются бесхозные лодки и ржавеют в соленом воздухе бухты металлических тросов. В открытом море рыбная ловля продолжается, хотя и там уловы падают, не говоря уж о том, что доставленная на берег добыча годится разве что на рыбную муку. Тысячи тонн ртути, кадмия и свинца, горы удобрений и пестицидов год за годом выносятся реками и течениями в Северное море. Большая часть тяжелых металлов и прочих токсичных субстанций оседает на мелях Доггер-банки, и треть рыбной популяции появляется теперь на свет со странными уродствами и заболеваниями. Все больше ядовитых водорослей обнаруживается у побережья, их поля простираются на много квадратных миль и уходят в глубину на тридцать футов, и морские животные околевают целыми косяками. Женские особи некоторых редких видов камбалы, карася и окуня странным образом мутируют, так что их половые органы обнаруживают мужские признаки. Они исполняют ритуалы, связанные с размножением, только как танец смерти. А мы-то выросли с представлением о разнообразии органической жизни, о ее изумительной способности к самовоспроизведению. Не зря же в начальной школе любимым учебным пособием всегда была сельдь, главная, так сказать, эмблема принципиальной неистребимости природы. Вспоминаю один из тех короткометражных, испещренных черными полосками фильмов, какие в пятидесятых годах учителя могли брать напрокат в окружных фильмотеках. Там был показан рыболовный катер из Вильгельмсхафена, идущий среди темных волн, вздымающихся до верхнего края экрана. Вроде бы ночью он закинул сеть и ночью же ее вытянул. Все происходило в кромешной тьме. Белели только тушки лежавшей на палубе рыбы. Гора рыбы и гора соли, с которой ее перемешивали. Вспоминая этот учебный фильм, я вижу мужчин в блестящих черных непромокаемых костюмах. Мужчины героически трудятся, невзирая на морские волны, заливающие палубу, поскольку лов сельди — классическое поле битвы человека с всесильной природой. В конце фильма катер направляется в родную гавань, а лучи закатного солнца пробиваются сквозь облака, заливая своим блеском тихое, угомонившееся море. Один из моряков, свежевымытый и причесанный, играет на губной гармошке. Капитан стоит у штурвала и с чувством ответственности смотрит в светлую даль. В эпилоге показана выгрузка улова и работа в цехах. Ловкие женские руки разбирают сельдь, сортируют по размеру и забивают в бочки. Потом товарные вагоны железной дороги «подбирают беспокойную странницу морей, чтобы отвезти ее туда, где окончательно исполнится ее судьба на этой земле». Именно так говорится в приложенной к фильму программке 1936 года, которую мне недавно удалось раздобыть. Другой источник, «Естественная история», изданная в Вене в 1857 году, сообщает, что в весенние и летние месяцы миллионные косяки сельди поднимаются из темных глубин Северного моря и, наслаиваясь друг на друга, нерестятся в прибрежных водах и на морских отмелях. Каждая самка сельди мечет семьдесят тысяч икринок.

Если бы все сельди беспрепятственно размножились, то, по подсчетам Бюффона, вскоре превысили бы по объему земной шар в двадцать раз. Это замечание автор книги увенчивает восклицательным знаком. Летописи неоднократно упоминают годы, когда улов сельди грозил прямо-таки катастрофическим переизбытком. Сообщается даже, что ветер и волны относили к берегу огромные косяки сельди и она выбрасывалась на сушу, покрывая толстым слоем несколько миль побережья. Местные жители сгребали ее лопатами в корзины и ящики. Но уносили лишь малую часть этого рыбного урожая, а остальная рыба через несколько дней околевала, являя собой ужасающую картину природы, задыхающейся в собственном изобилии. С другой стороны, много раз выяснялось, что сельдь избегает привычных нерестилищ, отчего нищают целые прибрежные регионы. До сих пор не совсем ясно, по каким путям сельдь бороздит море. Принято считать, что эти пути определяются соотношениями света и ветра, земным магнетизмом или различными изотермами воды. Но все эти предположения в последнее время оказались несостоятельными. Поэтому охотники за сельдью могли опираться лишь на традиционные знания, основанные на легендах, или исходить из собственных наблюдений. Установлено, к примеру, что рыба, образуя косяки, то есть правильные клинообразные построения, под определенным углом падения солнечных лучей посылает к небу пульсирующий отблеск. Надежным признаком присутствия сельди считаются также мириады стертых чешуек, плавающих на поверхности воды, днем они сияют как пластинки серебра, а в сумерках похожи иногда на снег или пепел. Если уж люди замечали косяк сельди, то обычно ночью вылавливали ее, а именно сетью длиной двести футов, вмещавшей до четверти миллиона особей. Та же «Естественная история» сообщает, что плели сеть из грубого персидского шелка и окрашивали в черный цвет, потому что более светлая краска, судя по опыту, отпугнула бы рыбу. Такие сети не обхватывают рыбу, они стоят в воде стеной; рыба отчаянно бьется об эту стену, пока не запутается жабрами в ее петлях, чтобы через восемь часов быть задушенной во время вытягивания и скручивания сети. Поэтому выловленная сельдь, когда ее выбирают из сетей, по большей части уже мертва. Прежние зоологи, например де Ласепед, полагали, что вынутая из воды сельдь мгновенно умирает, то ли от инфаркта, то ли по другой причине. Эту особенность вскоре приписали сельди все авторитетные естествоиспытатели и в свою очередь стали уделять особое внимание тем свидетелям, которые своими глазами видели сельдь, извлеченную из воды живьем. Например, канадский миссионер по имени Пьер Сагар божился, что на палубе канадского сейнера у побережья Ньюфаундленда довольно долго трепыхалась целая груда сельди, а некий господин Нейкранц в Штральзунде с большой точностью зарегистрировал последние содрогания сельди, которую вытащили из воды за час и семь минут до смерти. Также некий Ноэль де Мариньер, инспектор рыбного рынка в Руане, однажды, к своему изумлению, наблюдал, как шевельнулась парочка сельдей, уже пролежавшая два-три часа на сухом прилавке, это побудило его точнее исследовать способность этих рыб к выживанию, для чего он обрезал им плавники и всячески калечил различными способами. Сия процедура, вдохновленная нашей жаждой знаний, являет собой, так сказать, квинтэссенцию жестокости в истории страданий вида, которому постоянно угрожают катастрофы. То, что уже на стадии нереста не сожрет пикша и щука, исчезнет во внутренностях морского угря, умбры, трески или другого хищника, к которым следует причислить и нас самих. Уже в 1670 году примерно восемьсот тысяч голландцев и фризов, то есть весьма значительная часть населения, занимались исключительно ловлей сельди. Сто лет спустя ежегодный улов сельди составлял шесть миллиардов особей. И эта почти непредставимая цифра не помешала естествоиспытателям утешать себя мыслью, что человек лишь частично отвечает за уничтожение, непрерывно продолжающееся в круговороте жизни. Впрочем, считалось, что особая физиологическая организация рыб предохраняет их от страха и боли, которую испытывают более высокоорганизованные животные в борьбе тел и душ. Но, если честно, о чувствах сельди мы не знаем ничего. Знаем только, что ее внутренний каркас состоит из более чем двухсот различных хрящей и костей, сочлененных сложнейшим образом. Внешне бросаются в глаза сильный хвост (руль и весло), узкая голова, слегка выдающаяся вперед челюсть и большой глаз с серебристо-белой радужной оболочкой, где плавает черный зрачок.

Спина вдоль хребта голубовато-зеленая. Каждая чешуйка на боках и брюхе имеет оранжево-золотистый цвет, но вся чешуя мерцает белым металлическим блеском. Когда вы держите сельдь на свету, хвостовые части отливают такой темно-зеленой красотой, какую больше не увидишь нигде. Когда из сельди ускользает жизнь, ее краски меняются. Спина синеет, ротовая полость и жабры краснеют от крови. Между прочим, у сельди есть еще одна особенность: ее мертвое тело на воздухе начинает сиять. Это свечение, похожее на фосфоресценцию, но совершенно от нее отличное, через несколько дней после смерти достигает пика и убывает по мере разложения особи. Разлагается сельдь долго. И долгое время оставалось (да еще и сегодня, я думаю, остается) необъяснимым, с чем связано свечение безжизненной сельди. Известно, что около 1870 года, когда повсюду началась работа над проектами освещения наших городов, двое ученых англичан, чьи имена (Херрингтон и Лайтбоун) странным образом соответствовали их исследованиям, изучали этот своеобразный феномен в надежде, что выделенная из мертвой сельди светящаяся субстанция позволит найти формулу для производства эссенции света, каковая будет постоянно регенерировать сама себя. Провал этого эксцентричного плана (я прочел о нем в одной монографии по истории искусственного света) не заслуживает упоминания. Он был всего лишь ответным ударом из повсеместно и неудержимо оттесняемой темноты.

Оставив позади пляжных рыбаков, я уже к полудню добрался до соленого озера Бенакр-Брод, лежащего за отмелью на полпути между Лоустофтом и Саутуолдом. Озеро окружено зеленым венком кустарников, но из-за прогрессирующей эрозии берега кусты со стороны моря постепенно чахнут. В какую-нибудь штормовую ночь (это, конечно, только вопрос времени) отмель уйдет под воду и весь облик местности изменится. Но в тот день, когда я сидел там, на тихом берегу, мне казалось, я гляжу в вечность. Полосы тумана, принесенные утром к берегу, рассеялись, и небосвод был пустым и синим, в воздухе ни дуновения, деревья стояли как нарисованные, и ни одна птица не реяла над бархатной коричневой водой. Мир словно застыл под стеклянным колпаком. Потом с запада выплыли мощные кучевые облака и медленно натянули над землей серую тень. Возможно, эта мгла напомнила мне, что несколько месяцев назад я вырезал из «Истерн дейли пресс» статью о смерти майора Джорджа Уиндема Лестрейнджа, владельца Хенстеда, чей большой каменный дом стоял на другой стороне соленого озера. В статье говорилось, что Лестрейндж во время последней войны служил в противотанковом полку, который 14 апреля 1945 года освобождал лагерь Берген-Бельзен, но сразу после капитуляции Германии вернулся на родину, чтобы взять на себя управление имениями своего двоюродного деда в графстве Суффолк. Этим он и занимался по крайней мере до середины пятидесятых, причем весьма успешно, как стало мне известно из другого источника. В пятидесятых годах Лестрейндж перевел на имя своей экономки земельные участки в Суффолке, а также недвижимость в центре Бирмингема, оцененную во много миллионов фунтов, а позже он завещал ей все свое состояние.

Если верить статье, Лестрейндж, нанимая эту экономку, простую молодую женщину из поселка Бекклз по имени Флоренс Барнс, поставил непременное условие: она должна была готовить пищу и разделять с ним трапезы, но при этом хранить абсолютное молчание. Видимо, сама миссис Барнс сообщила газете, что честно выполняла поставленное ей условие даже тогда, когда Лестрейндж стал вести себя все более эксцентрично. Правда, миссис Барнс, подвергаясь весьма настойчивому допросу со стороны газетчика, высказывалась крайне сдержанно, но и мои собственные, предпринятые несколько позже разыскания подтвердили, что с конца пятидесятых Лестрейндж постепенно уволил всех домашних слуг, а также сельскохозяйственных рабочих, садовников и управляющих. Он жил один в большом каменном доме с молчаливой кухаркой из Бекклза, а потому все имение, сады и парк дичали, а невспаханные поля зарастали сорняками и кустарником. Кроме этих показаний, оставленных свидетелями упадка имения, в соседних деревнях ходили слухи, касавшиеся самого майора, возможно, не совсем заслуживающие доверия. Они основывались на том немногом, что просачивалось к общественности из глубины парка, а потому особенно занимало более узкие круги местного населения. Так, например, в одном трактире в Хенстеде я слышал, что Лестрейндж под старость совершенно сносил свой гардероб, но терпеть не мог надевать новые вещи и разгуливал в старинной одежде, которую, по мере надобности, извлекал из сундуков на чердаке своего дома. Находились люди, утверждавшие, что видели его несколько раз в сюртуке канареечного цвета или в чем-то вроде траурного плаща из траченной молью тафты со множеством пуговиц и петель. Еще говорили, что Лестрейндж, имевший привычку держать в своей комнате ручного петуха, к тому же был постоянно окружен всевозможными пернатыми: цесарками, фазанами, голубями и перепелами и самыми разными садовыми и певчими птицами; они либо бегали за ним по земле, либо сопровождали его по воздуху. Рассказывали, что однажды летом Лестрейндж выкопал в своем саду яму, где сидел днем и ночью, как святой Иероним в пустыне. Но самой удивительной была байка, сочиненная, как я полагаю, служащими похоронного бюро в Рентеме. Говорили, что светлая кожа майора во время его кончины позеленела, приобрела оливковый оттенок; серые, как у гуся, глаза стали темно-синими, а соломенного цвета волосы почернели, как вороново крыло. И что прикажете думать о таких историях? Наверняка известно лишь то, что парк со всеми прилегающими угодьями в прошлом году был продан с молотка какому-то голландцу. Флоренс Барнс, верная домоправительница, вместе со своей сестрой Джемаймой живет в родном поселке Бекклз.

К югу от Бенакр-Брод, в четверти часа ходьбы, где пляж сужается и начинается участок крутого берега, валяются грудой несколько десятков мертвых деревьев, видимо, сорвавшихся со скал Коувхайта много лет назад. Выбеленные соленой водой, ветром и солнцем, растрескавшиеся, лишенные коры стволы напоминают кости каких-то огромных, более крупных, чем мамонты и динозавры, животных, погибших на этом пустынном побережье. Тропа ведет в обход этой груды, через заросли дрока на глинистый утес; там, в небольшом отдалении от края твердой земли, который может осыпаться в любую минуту, она петляет среди папоротников, самые высокие из которых доставали мне до плеча. Далеко в свинцово-сером море меня сопровождала парусная лодка, точнее говоря, мне казалось, что она стоит на месте и что я так же мало продвигаюсь вперед, как тот невидимый рулевой-привидение на его неподвижной лодке. Но постепенно заросли орляка редели, открывая вид на поле, простиравшееся до церкви Коувхайта.

За низкой электроизгородью, на бурой земле, поросшей жалкими пучками ромашек, лежало свиное стадо примерно в сотню голов. Я переступил через проволоку и подошел к одному из тяжелых, неподвижно спящих животных. Когда я склонился над ним, хряк медленно открыл маленький обрамленный светлыми ресницами глаз и вопросительно взглянул на меня. Я провел рукой по пыльной спине, вздрогнувшей от непривычного прикосновения, погладил рыло и почесал ямку за ухом, а он вздохнул, как человек, измученный бесконечным страданием. Потом я поднялся, а он с выражением глубокой признательности снова прикрыл глаз. Я немного посидел на травке между электрическим забором и краем обрыва. Редкие, уже пожелтевшие колосья склонялись под налетевшим ветром. Небо заметно хмурилось. Над морем, уже покрытым белыми полосами шторма, сгущались тучи. Лодка, так долго не желавшая двигаться с места, вдруг исчезла. Все это напомнило мне историю, произошедшую в стране Гадаринской, которую рассказывает святой евангелист Марк и которая непосредственно примыкает к другой, несравнимо более известной истории об усмирении бури на озере Генисарет. В школьный катехизис отлично вписывалась картина с маловерными учениками, которые будят Учителя, беззаботно дремлющего в лодке, уже заполненной водой. Но никто путем не понимал, как это связано с бесноватым из страны Гадаринской, из которого Иисус изгнал нечистого духа. Я, во всяком случае, не могу припомнить, чтобы нам читали эту историю на уроках Закона Божьего или во время богослужений, не говоря уж о ее толковании. Этот бесноватый, о котором говорится, что он выбежал навстречу Иисусу из гробов, где имел жилище, обладал такой непомерной силой, что никто не мог укротить его. Он разрывал все цепи и сбивал любые оковы. Всегда, ночью и днем, пишет святой Марк, в горах и гробах кричал он и бился о камни. В ответ на вопрос «Как тебе имя?» он сказал: «Легион имя мне, потому что нас много и мы просим не изгонять нас из этой страны». И Господь приказал злым духам войти в стадо свиней, которое паслось там при горе. И свиньи, о которых евангелист говорит, что их было около двух тысяч, устремились с крутизны в море и потонули. Неужели, спрашивал я себя, глядя на Северное море, в этой жуткой истории идет речь об отчете правдивого свидетеля? А если так, разве это не означает, что при исцелении безумца из страны Гадаринской Господь совершил врачебную ошибку? Или, вопрошал я себя, перед нами всего лишь сочиненная евангелистом притча о происхождении мнимой нечистоты свиней? Если вдуматься, смысл ее в том, что мы всегда непроизвольно переносим болезнь нашего человеческого рассудка на другой вид, который считаем низшим и заслуживающим разрушения. Размышляя об этом, я глядел вдаль, на море, над которым носились стаи ласточек. Непрерывно издавая короткие крики, они рассекали свое летное поле быстрее, чем я успевал проводить их взглядом. Давным-давно, в детстве, глядя вечерами с темнеющей земли на этих стремительных созданий (в те времена в закатном свете их кружилось еще больше), я представлял себе, что мир поддерживается траекториями, которые они чертят в воздушном пространстве. Много лет спустя я прочел изданное в «Сальто Ориенталь» в Аргентине в 1940 году сочинение «Тлён, Укбар, Orbis Tertius», в нем упоминались случаи, когда птицы спасали от исчезновения развалины амфитеатров. Теперь я заметил, что ласточки носились исключительно в той плоскости, которая с холма, где я сидел, уходила в пустоту. Ни одна не поднималась выше и не ныряла глубже по направлению к воде. А когда они, подобно снарядам, приближались к берегу, некоторые из них исчезали прямо у меня под ногами, словно их поглощала земля. Я подошел к обрыву и увидел, что они пробурили ямки для своих гнезд в самом верхнем слое глинистого склона, одну за другой. Я стоял, так сказать, на перфорированном куске земли, который мог обрушиться в любой момент. Но я все-таки, насколько смог, запрокинул голову и устремил взгляд вверх к зениту, потом опустил его вниз по небосводу, до самой линии горизонта, а потом перевел по воде назад, вплоть до узкой полосы пляжа примерно в двадцати метрах подо мной. В детстве мы проделывали это упражнение на плоской жестяной крыше двухъярусного улья, чтобы испытать себя на смелость. Я с трудом перевел дух, превозмогая головокружение, и отступил на шаг. Мне показалось, что здесь, на полосе этого пляжа, шевелится нечто бесцветное. Я присел на корточки и, охваченный внезапной паникой, поглядел вниз за край обрыва. Там внизу, на дне ямы, человеческая пара, подумал я, мужчина лежит, вытянувшись на теле какого-то другого существа, которого не видно. Видны только согнутые под углом, вывернутые наружу ноги. И на какую-то секунду, длившуюся целую вечность, эта картина пронизала меня ужасом: мне представилось, что по стопам мужчины прошла дрожь, что они дернулись, как стопы висельника. Потом он затих, и женщина тоже застыла в неподвижности. Они лежали там, бесформенные, как выброшенный на сушу огромный моллюск, вроде бы одно тело, одно принесенное водой, многочленное, двухголовое морское чудовище, последняя особь монструозного, издыхающего вида. И последнее дыхание ровной струей вытекает из его ноздрей. В полном замешательстве я снова выпрямился, так неуверенно, словно впервые в жизни вставал с земли, и пошел прочь с этого места, показавшегося мне вдруг жутким, с этого холма вниз по пологой дороге к пляжу, который здесь расширяется к югу. Далеко впереди передо мной выступил из темноты городок Саутуолд: несколько крошечных домов, островки деревьев и белоснежная башня маяка под темным небом. Но прежде чем я добрался до него, упали первые капли дождя. Я обернулся, взглянул на пустую дорогу и усомнился: неужто я впрямь видел бледное морское чудовище у подножия скал Коувхайта, или оно было плодом моего воображения.

Воспоминание об испытанной тогда неуверенности снова возвращает меня к уже упомянутому выше аргентинскому сочинению, где речь идет о наших попытках изобрести миры второй или даже третьей степени. Рассказчик описывает, как он вместе с неким Бьоем Касаресом в 1935 году ужинал у себя дома на улице Гаона в Рамос-Мехиа и как они после ужина завели длинный разговор о том, как построить фабулу романа, настолько изобилующую противоречиями, чтобы некоторые (весьма немногие) читатели смутно ощутили действительность, скрытую в повествовании, — отчасти жуткую, отчасти же совершенно незначительную. Далее автор сообщает, что в конце коридора, ведущего в комнату, где они тогда сидели, висело овальное полуслепое зеркало, источавшее какое-то беспокойство. Мы чувствовали, пишет он, что этот безмолвный свидетель подслушивает нас, и открыли (глубокой ночью такие открытия почти неизбежны), что в зеркалах есть нечто ужасное. Бьой Касарес припомнил, что один из ересиархов из Укбара объяснял это так: в зеркалах, впрочем, как и в акте совокупления, нас ужасает то, что они умножают число людей. Я спросил Касареса, продолжает автор, о происхождении этой сентенции, которая показалась мне сомнительной, и он сослался на статью «Укбар» в Англо-американской энциклопедии. Однако, как выяснилось в ходе дальнейшего повествования, в указанной энциклопедии этой статьи не оказалось. Возможно, она имелась единственно и исключительно в экземпляре, приобретенном Бьоем Касаресом. Двадцать шестой том этого экземпляра на четыре страницы больше всех остальных экземпляров издания 1917 года. Поэтому остается неясным, существовал ли Укбар, или при описании сей неизвестной страны произошло то же, что с проектом энциклопедистов «Тлён», каковому посвящена главная часть данного сочинения. В проекте «Тлён» речь идет о том, чтобы с течением времени через нечто чисто нереальное проникнуть к новой действительности. Конструкция Тлёна напоминает лабиринт, говорится в послесловии 1947 года. Он задуман с намерением стереть известный мир. И это никому до сих пор не понятное словечко «Тлён» уже проникло в школы, история Тлёна перекрывает все, что мы до сих пор знали, уже появляются в историографии бесспорные преимущества фиктивного прошлого. Почти все отрасли науки реформированы, а немногие еще не реформированные дисциплины также ожидают обновления. Рассеянная по миру династия отшельников, династия открывателей, энциклопедистов и лексикографов Тлёна изменила облик Земли. Все языки, даже испанский, французский и английский, исчезнут с планеты. Мир превратится в Тлён. Но меня, заключает рассказчик, это нимало не заботит; в тихой праздности я продолжаю, следуя заветам Кеведо, ощупью переводить «Погребение в урнах» Томаса Брауна. Корплю над ним, хотя и не собираюсь его публиковать.

IV

Когда я после ужина совершал прогулку по улицам и переулкам города, тучи уже рассеялись. Между рядами кирпичных домов сгустились сумерки. И только башня маяка, с ее мерцающей стеклянной каютой, еще достигала света, постепенно уходившего с земли. После долгого пути из Лоустофта ноги у меня гудели от усталости, я уселся на скамью на широком склоне так называемого Пушечного холма и глядел на тихое море, из глубин которого теперь заклубились тени.

Последние вечерние прохожие разошлись по домам. Я чувствовал себя как в пустом театре, и меня бы не удивило, если бы вдруг поднялся занавес и на просцениуме снова наступило, например, 28 мая 1672 года. В тот достопамятный день, на фоне сияющего утра, в открытом море показался, рассекая морскую дымку, голландский флот и открыл огонь по английским кораблям, стоявшим в бухте Саутуолда. Вероятно, тогда, услышав первые пушечные выстрелы, жители выбежали из города и с берега наблюдали редкое зрелище. Прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца, они, наверное, смотрели на, казалось, беспорядочно снующие туда-сюда корабли, на их вздутые легким норд-остом паруса, которые при тяжеловесных маневрах снова повисали. Вряд ли с такого расстояния можно было различить людей, даже господ из голландского и английского адмиралтейств, на их капитанских мостиках. Позже, когда разыгрался бой, когда взрывались крюйт-камеры и просмоленные тела судов обгорали до ватерлинии, бухту заполнил едкий черно-желтый дым, скрывший от наблюдателей ход боевых действий. Если сведения о битвах на так называемых полях чести испокон века были ненадежными, что уж говорить о живописных изображениях крупных морских сражений? Все они, без исключения, — чистая фикция. Даже такие прославленные маринисты, как Сторк, ван де Велде или Лутербург, чьи произведения, посвященные Battle of Southwald Bay[13], я внимательно изучал в Морском музее в Гринвиче, не сумели (несмотря на бесспорно реалистические намерения) достоверно передать ощущения человека на корабле, до предела нагруженном орудиями и людьми, когда рушились горящие мачты и паруса, когда пушечные ядра пробивали палубы, кишащие телами.

Только на трехмачтовике «Ройал Джеймс», протараненном брандером, погибла половина команды в тысячу человек. Другие подробности о гибели этого корабля до нас не дошли. Разные свидетели утверждают, что видели, как весивший почти полтораста кило граф Сандвич, командующий английским флотом, отчаянно жестикулировал на корме, окруженный пламенем. Известно только, что его разбухший труп спустя несколько недель после сражения был прибит к берегу под Хариджем. Швы мундира полопались, пуговицы вырвались из петель, но орден Подвязки сиял первозданным великолепием. В те времена нечасто в одной битве погибало столько людей. Пережитые страдания, все это дело разрушения во много раз превосходят возможности нашего воображения. Нельзя себе представить, какой понадобился огромный труд, сколько пришлось срубить и обработать деревьев, сколько добыть и переплавить руды, сколько выковать железа, сколько соткать и сшить парусов, чтобы построить и вооружить корабли, в большинстве своем изначально предназначенные для уничтожения. Эти странные существа, окрещенные такими красивыми именами — «Ставорен», «Резолюшн», «Виктори», «Гроот Голландия» и «Олифан», — как недолго скользили они по морю, несомые дыханием мира, чтобы снова уйти в небытие. Кстати, так никогда и не было выяснено, какая из сторон в конечном счете одержала победу при Саутуолде в этом морском сражении за экономические преимущества. Считается, однако, что упадок Нидерландов начался здесь, с передислокации сил, почти незаметной на фоне общих потерь в этой битве. С другой стороны, английское правительство, почти обанкротившееся, дипломатически изолированное и глубоко униженное голландским нападением на Чатем, несмотря на, казалось бы, полное отсутствие стратегии и бездарное командование флотом, только благодаря тогдашней игре ветра и волн смогло утвердить свое столь долгое и несокрушимое господство на морях. В тот вечер в Саутуолде, глядя на Северное море, я вдруг совершенно четко ощутил, как мир медленно сворачивается, погружаясь во тьму. Американские охотники, писал Томас Браун в своем трактате о кремации, встают как раз тогда, когда персы погружаются в глубокий сон. Ночная тень протягивается над землей, как шлейф. И так как после захода солнца, продолжает он, почти все от одного часового пояса до другого укладываются спать, то, следуя за заходящим солнцем, можно было бы видеть, что заселенный нами шар полон поваленных, как бы скошенных косой Сатурна тел — убранный урожай, бесконечно длинное кладбище человечества, больного падучей. Я все вглядывался и вглядывался в море, туда, где сгустился мрак и где протянулась едва заметная гряда облаков очень странной формы: вероятно, это удалялась гроза, пронесшаяся вечером над Саутуолдом. Самые высокие гребни этой гряды чернильного цвета некоторое время еще сверкали в вышине, как ледники Кавказа, а потом постепенно угасли, и я вспомнил, что много лет назад, во сне, странствовал в таких же далеких и чуждых горах и прошел их во всю длину. Наверное, я преодолел больше тысячи миль, шагая через пропасти, глубокие ущелья и долины, через перевалы, осыпи и наносы, по опушке больших лесов, через каменные поля, валуны и снег. Я вспомнил, что во сне, дойдя до конца пути, оглянулся назад и что было ровно шесть часов вечера. Зубцы гор, откуда я пришел, с прямо-таки пугающей четкостью вырисовывались на фоне лазурного неба, по которому плыли два или три розовых облака. Картина была почему-то знакомой, я неделями вспоминал ее, пока не осознал, что она до малейшей подробности совпадает с картиной горного массива Валлюла, я наблюдал ее незадолго до поступления в школу из окна автобуса, когда вечером, страшно усталые, мы возвращались домой с экскурсии на Монтафон. Вероятно, вытесненные воспоминания создают своеобразную сверхреальность того, что мы видим во сне. А может быть, это какая-то туманная, таинственная завеса: все, что ты видишь сквозь нее, парадоксальным образом кажется намного ярче. Лужица становится морем, дуновение ветра — бурей, горстка пыли — пустыней, гранула серы в крови — вулканическим огнем. Что это за театр, в котором ты — и поэт, и актер, и машинист сцены, и художник, и зритель в одном лице? Как спастись от опасностей, которые привиделись тебе во сне? Нужно для этого больше или меньше рассудка, чем у тебя есть перед сном?

Я никогда не мог постичь этого. И в тот вечер на Пушечном холме в Саутуолде я никак не мог поверить, что всего год назад смотрел на Англию с той стороны, с голландского берега. Я тогда после нехорошей ночи, проведенной в Бадене, в Швейцарии, приехал через Базель и Амстердам в Гаагу и остановился в сомнительном отеле на Штационсвег, то ли «Лорд Асквит», то ли «Аристо», то ли «Фабиола», не помню. Во всяком случае, заведение это повергало в состояние глубокой удрученности даже самого скромного путешественника. В нише администратора сидели двое не первой молодости господ, явно давно уже женатых друг на друге, а между ними, вместо ребенка, абрикосового цвета пудель. Немного отдохнув в отведенном мне номере, я отправился по Штационсвег к центру в надежде где-нибудь перекусить. Я миновал бар «Бристоль», кафе «Юкселс», какой-то видеобутик, турецкую пиццерию, евросексшоп, исламскую мясную лавку и лавку, торгующую коврами, над витриной которой тянулась четырехчастная фреска с изображением бредущего по пустыне каравана. На фронтоне облупленного дома красовалась надпись красными буквами: Perzenpaleis, все окна на верхних этажах были замазаны известкой. Пока я глядел вверх на этот фасад, кто-то задел меня локтем.

Какой-то темнобородый тип в старом пиджаке поверх длинного одеяния прошмыгнул мимо меня в ворота. Сквозь щель ворот моему взгляду открылось незабываемое, совершенно выпадавшее из текущего момента зрелище: деревянный стеллаж, на коем в строгом порядке в несколько рядов друг над другом стояло сто пар сношенных уличных туфель. Только позже на задворках дома я увидел минарет, уходящий в лазурное голландское вечернее небо. Больше часа бродил я по этой как бы экстерриториальной местности. Окна, выходящие в боковые переулки, были по большей части заколочены досками, а на закопченных кирпичных стенах виднелись старинные изречения типа «Help de regenwouden redden»[14] и «Welcome to the Royal Dutch Graveyard»[15]. Теперь уж я не решился зайти куда-нибудь. Вместо этого заглянул в «Макдоналдс», где, стоя за ярко освещенным прилавком, сам себе показался преступником, давно фигурирующим в международном розыске, купил кулек жареного картофеля и расправился с ним на обратном пути в свой отель. Тем временем перед дверями в разные закусочные и развлекательные заведения на Штационсвег собрались группки восточных мужчин, большинство из них молча курили, но кое-кто, видимо, улаживал дела с клиентами. Когда я добрался до небольшого канала, пересекающего Штационсвег, мимо меня, словно вынырнув ниоткуда, проплыл утыканный огнями, сияющий хромом американский лимузин с открытым верхом; в нем сидел сутенер в белом костюме, в темных очках с золотой оправой и в смешной тирольской шляпе на голове. И пока я, в полном изумлении, провожал взглядом это почти неземное явление, из-за угла улицы выскочил какой-то темнокожий с выражением ужаса на физиономии, обежал меня кругом и бросился удирать от своего преследователя (тоже темнокожего). Преследователь, чьи глаза сверкали кровожадностью и яростью, был, вероятно, поваром или кухонным мужиком, так как носил повязанный вокруг бедер фартук, а в руке держал длинный блестящий нож, которым чуть не задел меня. Я прямо почувствовал, как этот нож вонзается в мою грудь между ребер. Потом я долго лежал на постели в своем номере, приходя в себя после этого приключения. То была нехорошая, тяжелая ночь, такая душная, что нельзя было закрыть окна. А когда я их открывал, в номер врывался шум транспорта с перекрестка и жуткое дребезжание трамвая, каждые две минуты тормозившего на конечной остановке. Так что я обретался в довольно скверной форме, когда на следующий день утром стоял в музее Маурицхёйс перед большим (четыре квадратных метра) групповым портретом «Анатомическая лекция доктора Николаса Тульпа». И хотя я приехал в Гаагу только ради этой картины, которая будет занимать меня еще много лет, мне в моем тогдашнем состоянии никак не удавалось собраться с мыслями при виде объекта вскрытия, распростертого под взглядами гильдии хирургов. Сам не знаю почему, я был так захвачен этим изображением, что немного успокоился только спустя час, любуясь пейзажем Якоба ван Рёйсдала «Вид на Харлем. Отбеливание полотна на полях». Считается, что равнина под Харлемом увидена сверху, из дюн, но впечатление высоты птичьего полета настолько сильное, что эти морские дюны должны были быть настоящим взгорьем или даже небольшой горной грядой. На самом деле ван Рёйсдал, когда писал этот пейзаж, стоял, конечно, не в дюнах, но на каком-то искусственном, как бы приподнятом над миром возвышении. Только так он мог увидеть одновременно всё: огромное, покрытое облаками небо, занимающее две трети холста; город, с его низкими домами и высоченным собором Святого Бавона — что-то вроде бахромы на горизонте; темные заросли и кусты; крестьянский двор на переднем плане; и светлое поле, на котором лежат полосы беленого полотна и где, насколько я смог сосчитать, семь или восемь фигурок высотой в полсантиметра заняты своей работой. Покинув галерею, я присел на освещенную солнцем лестницу портала. В путеводителе было сказано, что дворец был построен и обставлен по распоряжению Иоганна Морица Нассау-Зигенского во время его семилетнего правления нидерландскими владениями в Бразилии. Он желал, чтобы возведенная на родине космографическая резиденция, отражающая чудеса далеких стран, соответствовала его личному девизу: «Во весь земной шар». Говорят, что на освящении дома в мае 1644 года, то есть ровно за триста лет до моего рождения, на мощеной площади перед новым зданием исполняли танец одиннадцать индейцев, вывезенных губернатором из Бразилии. Собравшимся горожанам давали представление о том, до каких далеких земель распространилась теперь власть их республики. Эти танцоры, о которых больше ничего не известно, давно исчезли. Исчезли бесшумно, как тени, тихо, как та цапля, что попалась мне на глаза на обратном пути. Равномерно взмахивая крыльями, она низко летела над матовой поверхностью воды, не обращая внимания на медленно ползущий по берегу большого пруда автотранспорт. Кто знает, как оно было на самом деле много лет назад? Дидро в своих путевых заметках описывает Голландию как Египет Европы, где по полям можно проплыть на лодке и где, насколько хватает взгляд, почти ничего не возвышается над затопленными равнинами. Малейшее возвышение, пишет он, придает человеку в этой чудесной стране величайшее чувство превосходства. Дидро утверждает, что нет ничего более благоприятного для человеческого духа, чем чистые, во всем образцовые голландские города с их прямыми каналами, обсаженными рядами деревьев. Селения располагаются в ряд, пишет Дидро, словно они возникли в одну ночь, по волшебству, по мановению руки художника, согласно досконально продуманному плану. И даже в центре самых крупных из них все напоминает деревню. Гаагу (она в то время насчитывала сорок тысяч жителей) Дидро называет самой красивой деревней на свете, а дорогу из города к берегу Схевенингена — променадом, подобного которому нет нигде. Не так-то легко было мне разделить его мнение, когда я сам шагал по Паркстраат по направлению к Схевенингену. Там и сям попадались красивые, окруженные садами виллы, но, кроме них, ничего такого, от чего перехватывает дыхание. Возможно, я выбрал неверную дорогу, это часто случается со мной в незнакомых городах. Я надеялся, что в Схевенингене смогу уже издалека увидеть море, но пришлось долго идти в тени многоэтажных строений, словно по дну ущелья. Дойдя наконец до пляжа, я так устал, что улегся и проспал чуть ли не до вечера. Я слышал шум моря, понимал, сквозь сон, каждое голландское слово и чуть ли не впервые в жизни чувствовал себя дома. Даже когда я проснулся, мне еще какое-то мгновение казалось, что вокруг остановился на привал мой народ, идущий через пустыню. Фасад курзала высился передо мной, как огромный караван-сарай, кстати, он и был похож на караван-сарай, этот роскошный отель, возведенный на песке в начале века и окруженный многочисленными, явно новомодными пристройками, под шатровыми крышами которых прятались газетные киоски, сувенирные лавки и рестораны быстрого питания. В одном из них, «Масада-гриль», где на светящемся табло над стойкой вместо обычных комбинаций гамбургеров были изображены кошерные блюда, я перед возвращением в город выпил чашку чая и полюбовался на сияющую счастьем пожилую чету, окруженную пестрой толпой внуков, — в обычно пустом кафе они отмечали какой-то семейный или каникулярный праздник.

Вечером, в Амстердаме, я сидел в тихом салоне давно мне знакомой гостиницы в Вонделпарке, обставленной старинной мебелью, картинами и зеркалами, и делал заметки о местах, где останавливался во время своего почти уже завершенного путешествия. Вспоминал дни в Бад-Киссингене, потраченные на разного рода разыскания; приступ паники в Бадене; прогулку на лодке по Цюрихскому озеру; полосу везения в казино в Линдау; посещение Старой пинакотеки в Мюнхене и могилы моего святого покровителя в Нюрнберге, который, по легенде, был королевским сыном не то из Дакии, не то из Дании и женился в Париже на французской принцессе. В ночь свадьбы, повествует легенда, его охватила глубокая печаль. «Смотри, — будто бы сказал он своей невесте, — сегодня наши тела украшены драгоценностями, а завтра они станут пищей червей». Незадолго до рассвета он бежит, совершает паломничество в Италию и живет там отшельником до тех пор, пока не чувствует в себе силы творить чудеса. Он спасает от верной голодной смерти двух англосаксонских принцев Виннибальда и Вунибальда (печет из золы хлеб, а небесный посланец доставляет его королевичам); потом со славою проповедует в Виченце, а затем уходит через Альпы в Германию. Под Регенсбургом он переправляется через Дунай на своем плаще, восстанавливает в целости разбитый стакан и разводит огонь из сосулек в очаге каретника, пожалевшего дрова для путников. Эта история о сожжении замерзшей жизненной субстанции всегда имела для меня особое значение. Я часто спрашивал себя: что, если душевное оледенение и опустошение — в конечном счете предпосылка возможности с помощью некоего головокружительного трюка заставить мир поверить, что бедное сердце все еще охвачено пламенем? Как бы то ни было, мой святой заступник, когда жил потом в своем скиту в Райхсвальде между Регницем и Пегницем, совершил еще много чудес и исцелил много больных, прежде чем его собственный труп, согласно его последней воле, был отвезен на телеге, запряженной двумя смирными волами, туда, где нынче находится его могила. Столетия спустя, в мае 1507 года, Нюрнбергский городской совет заказывает кузнечных дел мастеру Петеру Фишеру «heiligen himelsfursten Sand Sebolten ein sarch von messing»[16]. Через двенадцать лет, в июне 1519 года, «гроб из латуни» был выставлен на хорах городской церкви. Монумент весил несколько тонн, имел высоту почти пять метров, покоился на четырех улитках и двенадцати дельфинах и представлял весь космос Священной истории. На цоколе надгробия фавны, русалки, сказочные существа и фантастические звери теснятся вокруг четырех женских фигур, изображающих главные добродетели — разумность, умеренность, справедливость и смелость. Над ними располагаются мифические герои — Нимрод-охотник, Геркулес с палицей, Самсон с ослиной челюстью в руках и бог Аполлон между двумя лебедями, а также изображения чудес, совершенных святым Зебольтом: поджигание льда, спасение голодающих и обращение еретика. Еще выше мы видим апостолов с их символами и орудиями, которыми их мучили, а на самом верху — треглавый небесный град Иерусалим с его многими обителями, страстно ожидаемую невесту, кущу Господа среди людей, образ иной, обновленной жизни. Восемьдесят ангелов парят вокруг раки, отлитой в один прием, в раке сокрыт серебряный ларец, а внутри ларца — мощи образцово-показательного покойника, предтечи того времени, когда нам отрут наши слезы и не будет ни плача, ни вопля, ни болезни.

В Амстердаме настала ночь. Я сидел в темноте в своем номере на мансардном этаже гостиницы в Вонделпарке и прислушивался к порывам ветра. Шелестели кроны деревьев. Вдалеке слышались раскаты грома. Слабые зарницы вспыхивали на горизонте. Около часу, когда первые капли застучали по железной крыше моей мансарды, я подошел к окну и выглянул на улицу, вдыхая теплый, наполненный шорохом дождя воздух. Вскоре мощные потоки обрушились в тенистые глубины парка, вспыхивающие бенгальскими огнями. В желобах забулькало, как в горном ручье. Один раз, когда по небу снова чиркнула молния, я выглянул вниз, в расстилавшийся подо мной сад гостиницы. Там, в широком рву, отделяющем сад от парка, под ветвями плакучих ив пряталась пара уток, неподвижно застывшая на поверхности воды, совершенно затянутой зеленой ряской. Эта картина всплыла из темноты на крошечную долю секунды, но с такой совершенной ясностью, что я, как сейчас, вижу каждый ивовый листок, тончайшие оттенки оперения обеих птиц и даже точки пор над пленкой опущенных век.

Здание аэропорта Схипхол на следующее утро было наполнено таким подавленным настроением, что казалось, будто вы уже немного по ту сторону земного мира, бредете по залам так медленно, словно находитесь под действием снотворного или двигаетесь в растянутом времени. Или, тихо стоя на эскалаторах, возноситесь либо погружаетесь в места своего назначения. В поезде из Амстердама, листая книгу Леви-Стросса «Печальные тропики», я наткнулся на описание Елисейских Полей, улицы в Сан-Паулу. Леви-Стросс живописует, как во время своего пребывания в Бразилии постепенно разрушались деревянные виллы и крепости, украшенные роскошными росписями, некогда построенные богачами в этаком фантазийном швейцарском стиле среди садов, заросших эвкалиптовыми и манговыми деревьями. Может быть, поэтому пронизанный мягким рокотом аэропорт показался мне в то утро преддверием неизвестной страны, откуда уже не вернется ни один пассажир. Время от времени явно бестелесные голоса дикторш окликали кого-нибудь, возвещая с интонациями ангела: «Passagiers Sandberg en Sromberg naar Copenhagen. Mr. Freeman to Lagos. La senora Rodrigo, рог favor»[17]. Рано или поздно до каждого из ожидающих здесь дойдет очередь. Я занял место на одном из диванов, на которых, разметавшись в забытьи или свернувшись калачиком, спали некоторые из тех, кто провел ночь на этой промежуточной станции. Неподалеку от меня сидела группа африканцев, закутанных в просторные белоснежные одеяния, а прямо напротив потрясающе холеный господин с золотой цепочкой часов на жилете читал газету, первая страница коей была занята фотографией огромной дымовой массы, клубившейся из самой себя, как атомный гриб над атоллом. Заголовок гласил: «De aswolk boven de Vulkaan Pinatubo»[18]. Снаружи, на бетонном пространстве, мерцала летняя жара, непрерывно ездили туда-сюда какие-то вагончики, а с взлетной полосы непостижимым образом взмывали в синий воздух машины, наполненные сотнями людей. Должно быть, я так увлекся этим зрелищем, что на какой-то момент отключился, потому что вдруг, словно издалека, услышал свое имя, и сразу же раздалось строгое напоминание: «Immediate boarding at Gate C4 please»[19].

Маленький винтовой самолет, курсирующий между Амстердамом и Нориджем, сначала набрал высоту по направлению к солнцу, а потом свернул на запад. Под нами лежали самые густонаселенные регионы Европы, бесконечные ряды домов, громадные города-спутники, business parks[20] и сверкающие стеклом высотки, похожие на четырехгранные льдины. Казалось, они дрейфовали по суше, использованной вплоть до последнего закутка. Многовековая история регулирования, культивирования и строительства превратила всю поверхность в единый геометрический узор. Прямые линии и легкие дуги автострад, водных магистралей и железных дорог рассекали луга и лесные массивы, пересекали бассейны и резервуары. Автомобили и поезда скользили по своей узкой колее, будто по счетной доске, изобретенной для исчисления бесконечности. Зато суда, поднимавшиеся и спускавшиеся по течению, казались навсегда застывшими на месте. В эту ровную ткань, как реликт прежних времен, была уложена одна область, окруженная островами деревьев. Я смотрел, как тень нашего самолета торопливо движется внизу над изгородями и заборами, рядами тополей и каналами. Вот по уже сжатому полю прополз трактор и разделил его, как по линейке, на светлую и темную половины. Но нигде не было видно ни единой человеческой души. Точно так же, как если бы мы летели над Ньюфаундлендом, или ночью над морем огней из Бостона в Филадельфию, или над перламутровым мерцанием аравийских пустынь, над Рурской областью или над Франкфуртом. Всегда это выглядит так, словно никаких людей нет, а есть только то, что они создали и в чем они прячутся. Видишь места их обитания и дороги, которые их соединяют, видишь дым, поднимающийся из их жилищ и производственных строений, видишь машины, в которых они сидят, но самих людей не видишь. И все же они присутствуют везде на лике Земли, распространяются с каждым часом все дальше, движутся сквозь соты высотных башен и застревают в сетях такой сложности, которая намного превосходит любое воображение. Когда-то человек мог потеряться в алмазных рудниках Южной Африки среди тысячи тросовых приводов и лебедок, а нынче в офисных залах бирж и агентств его может накрыть поток непрерывно текущей вокруг земного шара информации. Глядя на себя с такой высоты, успел подумать я, можно ужаснуться, как мало знаем мы о самих себе, о нашей цели и нашем конце. А самолет уже оставил позади побережье и парил над студенистым зеленым морем.

Примерно такими были мои воспоминания о прошлогоднем пребывании в Голландии, когда я в тот вечер сидел один на Пушечном холме Саутуолда. Здесь следует добавить, что в Саутуолде над променадом примостился домик, в котором помещалась так называемая Sailors’ Reading Room[21], публичная читальня. С тех пор как профессия моряка стала выходить из моды, читальня служит прежде всего чем-то вроде музея, где скапливаются и выставляются всевозможные предметы, связанные с морем и жизнью на море. На стенах висят барометры и навигационные инструменты, фигурные украшения, помещаемые на носу судна, и модели кораблей в стеклянных шкатулках и бутылках. На столах лежат старинные портовые реестры, судовые журналы, трактаты о парусном мореходстве, различные навигационные журналы, книги с цветными вклейками. На иллюстрациях изображены легендарные клипера и океанские пароходы, например «Конте ди Савойя» и «Мавритания» — гиганты из стали и железа, длиной более трехсот метров, с трубами, уходящими в облака; такое судно могло бы вместить весь вашингтонский Капитолий. Читальня в Саутуолде открыта ежедневно (кроме Рождества) с семи утра до полуночи. Немногочисленные посетители заходят сюда разве что на отдыхе. Но, отличаясь характерным для отпускников непониманием, они, оглядевшись, как правило, сразу уходят. Поэтому Reading Room почти всегда пустует. Здесь проводят время, молча сидя в креслах, один-два еще оставшихся в живых рыбака или моряка. Вечером в задней комнате они иногда играют в бильярд. Тогда к доносящемуся снаружи шороху моря прибавляется стук шаров да время от времени, в особенно тихие моменты, можно слышать, как один из игроков натирает мелом острие кия и сдувает с него пыль. Sailors’ Reading Room — мое самое любимое место в Саутуолде. Здесь лучше, чем где-нибудь еще, можно читать, писать письма, предаваться своим мыслям или в долгое зимнее время просто глядеть на бурное, выплескивающееся на променад море. Потому и в этот раз, следуя привычке, я в первое же утро по прибытии в Саутуолд направился в Reading Room, чтобы записать впечатления минувшего дня. Как и в прежние разы, я машинально перелистал судовой журнал сторожевого корабля «Саутуолд», который осенью 1914 года стоял на якоре у причала. На больших страницах продольного формата, из которых каждая помечена своей датой, имеются разрозненные, разделенные большими пробелами записи. Например, «Maurice Farman Bi-Plane n’ward» или «White steam-yacht flying white ensigne cruising on horizon to S»[22]. Каждый раз, разбирая такую запись, я удивлялся, что здесь, на бумаге, можно воочию увидеть след, давно исчезнувший в воздухе или на воде. Размышляя над загадочной нетленностью шрифта, я осторожно закрыл мраморный переплет судового журнала, и тут мне бросился в глаза лежавший немного в стороне толстый растрепанный фолиант, которого я не замечал в свои прежние посещения читальни. Оказалось, это история Первой мировой войны в фотографиях, составленная и опубликованная в 1933 году редакцией «Дейли экспресс», то ли как напоминание о минувшей катастрофе, то ли как оповещение о будущей. В объемном томе представлены в документах все театры военных действий, от Валле-д’Инферно на австрийско-итальянском альпийском фронте до полей Фландрии, и показана любая мыслимая форма насильственной смерти, от падения отдельного воздушного разведчика над устьем Соммы до массовой гибели в галицийских болотах. Можно видеть разрушенные и сожженные французские города; трупы, гниющие на ничейной земле между окопами; скошенные артиллерийским огнем леса; боевые корабли, тонущие в черных тучах нефти; пехотные войска на марше; бесчисленные потоки беженцев и взорванные цеппелины; фотографии Перемышля и Сен-Кантена, Монфокона и Галлиполи, картины разрушения, увечья, осквернения, голода, огня, ледяной стужи.

Почти все надписи проникнуты горькой иронией — «When Cities Deck Their Streets for War! This was a Forest! This was a Man! There is a Corner in a Foreign Field that is Forever England!»[23] Особый раздел тома посвящен хаосу на Балканах, региону, который в те времена был от Англии дальше, чем Лахор или Омдурман. Страница за страницей здесь идут фотографии из Сербии, Боснии и Албании, снимки разрозненных групп населения и отдельных людей, которые пытались избежать так называемых военных действий. Они едут в жару на запряженных волами телегах по пыльным проселочным дорогам или бредут пешком через снежные заносы, ведя в поводу смертельно измученную лошадку.

Эту хронику катастрофы, естественно, открывает знаменитый выстрел в Сараеве. Подпись под фото: «Princip Lights the Fuse!»[24] На солнечной улице несколько боснийцев, несколько австрийских военных и убийца в момент его задержания. Фотография сделана 28 июня 1914 года, в десять часов сорок пять минут утра. На противоположной странице снимок пропитанного кровью мундира Франца Фердинанда. Очевидно, сей предмет одежды был в свое время сфотографирован специально для прессы, но прежде его сняли с мертвого престолонаследника и, как я предполагаю, в специальном контейнере по железной дороге доставили в столицу империи. Еще и сегодня он вместе с двууголкой и брюками выставлен на обозрение в траурном ларце для реликвий музея военной истории. Гаврило Принцип (к моменту покушения ему как раз исполнилось девятнадцать лет), крестьянский сын из Босанско-Грахово, посещавший до покушения гимназию в Белграде, был приговорен к заключению в казематах Терезиенштадта, где и умер в апреле 1918 года медленной смертью от костного туберкулеза, которым страдал с детства. В 1993 году сербы отметили семьдесят пять лет со дня его кончины.

Я три часа сидел один в баре отеля «Краун». Стук тарелок в кухне давно стих. Зубчатые колесики напольных часов, украшенных восходящим и заходящим солнцем и появляющейся к вечеру луной, цеплялись друг за друга, маятник равномерно раскачивался туда-сюда, большая стрелка рывками перемещалась по своему кругу, и какое-то время я чувствовал себя как бы навек умиротворенным. Но тут, небрежно просматривая воскресный номер газеты «Индепендент», я наткнулся на статью, непосредственно связанную с балканскими фото, которые я рассматривал утром в морской читальне. В статье шла речь о так называемой санации, пятьдесят лет назад предпринятой хорватами в сговоре с немцами и австрийцами. Начиналась она с описания памятной фотографии, снятой усташами. На ней хорваты запечатлели своих товарищей по оружию в прекрасном настроении и даже в героических позах. Запечатлели, как они отпиливают голову некоему сербу по имени Бранко Юнгич. Второе шуточное фото показывает уже отделенную от тела голову с сигаретой в еще полуоткрытых в предсмертном крике губах. Место действия — лагерь Ясеновац на реке Саве; только в этом лагере семьсот тысяч мужчин, женщин и детей было уничтожено такими методами, что даже у спецов Германского рейха, как они выражались в узком кругу, волосы вставали дыбом. Предпочтительными орудиями казни были пилы и сабли, топоры и молотки и особые ножи, изготовленные в Золингене и крепившиеся к предплечью с помощью кожаных манжет, да еще что-то вроде примитивных переносных виселиц, на которых рядами, как ворон и сорок, вешали согнанных в лагерь сербов, евреев и боснийцев. Неподалеку от Ясеноваца, в радиусе не больше пятнадцати километров, располагались еще лагеря Приедор, Стара-Градишка и Баня-Лука, где хорватская милиция, поддерживаемая в тылу вермахтом, а в душе — католической церковью, аналогичным образом трудилась изо дня в день.

История этой резни, продолжавшейся годы, зафиксирована в пятидесяти тысячах документов, оставленных в 1945 году немцами и хорватами. Автор статьи, датированной 1992 годом, утверждает, что документы до сих пор хранятся или хранились в краевом архиве Боснии, в бывшей казарме императорской и королевской австро-венгерской армии. В 1942 году там размещалась штаб-квартира разведцентра группы армий Е. Штабисты были в курсе того, что творили в лагерях усташи с партизанами Тито, и знали о чудовищных вещах, происходивших, например, во время битвы за Козару, когда во время так называемых военных действий были казнены или погибли при депортациях не то шестьдесят, не то девяносто тысяч человек. Женское население было отправлено в Германию и по большей части распределено на принудительные работы по всей территории рейха. Половину оставшихся в живых детей, числом двадцать три тысячи, милиция расстреляла на месте, а другую согнала на сборные пункты для отправки в Хорватию. Многие из них в свою очередь погибли в дороге от тифа, истощения и страха. Те, кто остался в живых, носили на шее картонные таблички с персональными данными; от голода они сжевали их и тем самым в отчаянии отказались от собственного имени. Позже хорватские семьи вырастили их в католической вере, посылая на исповедь и к первому причастию. Как и все прочие, они получили в школе социалистическое воспитание, приобрели профессию, стали железнодорожниками, продавщицами, слесарями или бухгалтерами. А какие призраки, какие воспоминания до сих пор бродят у них в душе — об этом не знает никто. Между прочим, здесь следует заметить, что в то время среди офицеров разведки группы армий Е был один молодой венский юрист, занимавшийся в основном составлением меморандумов касательно срочной (из соображений гуманности) необходимости переселений. За эту достойную канцелярскую работу глава хорватского государства Анте Павелич наградил труженика пера серебряной медалью Короны короля Звономира с дубовыми листьями. После войны сей многообещающий офицер, столь успешно начавший карьеру и обладавший столь выдающимися административными способностями, занимал все более высокие должности и дослужился, в частности, до чина Генерального секретаря ООН. В этой последней ипостаси он, говорят, записал на магнитную пленку приветствие всем внеземным обитателям Вселенной, и ныне это послание наряду с прочими памятками человечества стремится за пределы нашей Солнечной системы на борту космического зонда «Вояджер II».

V

Вечером второго дня после моего прибытия в Саутуолд по «Би-би-си» после ночных новостей прошла передача о Роджере Кейсменте, о котором я прежде никогда не слышал. Он был обвинен в государственной измене и в 1916 году казнен в одной из лондонских тюрем. Снятый о нем фильм, состоявший частично из редких исторических снимков, сразу привлек мое внимание, но я все-таки уснул в своем зеленом бархатном кресле, придвинутом поближе к телевизору.

Правда, сквозь сон в мое постепенно гаснущее сознание с величайшей ясностью проникало каждое слово, произносимое как бы лично для меня рассказчиком этой истории, но я не мог понять этих слов. Трещи, мельница, трещи, пронеслось наконец у меня в голове, ты трещишь только для меня. Когда спустя несколько часов, на рассвете, я очнулся от тяжелого сна и увидел, что в ящике передо мной вибрирует молчаливая заставка, я помнил только начало передачи. Речь шла о том, как писатель Джозеф Конрад познакомился с Кейсментом в Конго и назвал его единственным прямодушным человеком среди всех встреченных там европейцев, разложившихся под влиянием то ли климата, то ли собственной алчности. Я встретил его однажды, пишет в своем дневнике Конрад (почему-то цитату я до сих пор помню дословно), когда он, вооруженный только тростью, в сопровождении своего боя и двух своих бульдогов Бидди и Падди отправлялся в джунгли, окружающие там любое поселение. Через несколько месяцев я видел, как он, помахивая тростью, вместе с мальчиком, тащившим узел, и собаками возвращался из джунглей, словно с послеобеденной прогулки в Гайд-парке, возможно, несколько исхудавший, но целый и невредимый. Кроме этих нескольких строк и нескольких расплывчатых фотографий Конрада и Кейсмента, я тогда не запомнил ничего из того, что, как я предполагаю, было рассказано о жизненных путях обоих мужчин, и потому попытался из различных источников реконструировать историю, которую безответственно проспал в Саутуолде.

В конце лета 1862 года госпожа Эвелина Коженёвская со своим сыном (звали его Юзеф Теодор Конрад, тогда ему еще не исполнилось и пяти лет) уехала из Житомира в Варшаву, к своему супругу Аполлону Коженёвскому. Коженёвский оставил свою малодоходную должность управляющего имением в надежде литературной и конспиративной работой способствовать восстанию против русской тирании, которого чаяли столь многие поляки. В середине сентября в квартире Коженёвских проводились первые заседания нелегального Национального комитета, и в течение следующих недель маленький Конрад наверняка видел многих таинственных личностей, входивших в дом его родителей и выходивших из него. Серьезные мины господ, беседующих приглушенными голосами в бело-красной гостиной, должны были вызвать у него хотя бы смутное ощущение значительности исторического момента. Возможно, он был к тому времени даже посвящен в цели заговорщиков и знал, что мама (несмотря на запрет) носит черные платья в знак траура по польскому народу, страдающему под гнетом чужеземной власти. А если не знал, то его пришлось посвятить самое позднее в конце октября, когда отец был арестован и заключен в крепость. Военный суд без проволочек приговорил отца к ссылке в захолустный, забытый богом городок Вологду. Вологда, пишет Аполлон Коженёвский своему кузену летом 1863 года, — это сплошная трясина, все улицы и дороги вымощены бревнами. Дома и даже палаты провинциального дворянства, сколоченные из досок и пестро раскрашенные, стоят на сваях посреди болота. Все вокруг проваливается, гниет и разлагается. Здесь только два сезона: зима белая и зима зеленая. Девять месяцев сюда поступает ледяной воздух северного моря. Термометр опускается непредставимо низко. Ты окружен бесконечным мраком. Во время зеленой зимы идут непрерывные дожди. Сквозь двери домов просачивается слякоть. Это трупное окоченение переходит в чудовищный маразм. Белой зимой все мертво, зеленой зимой все умирает.

В этих условиях обостряется туберкулез Эвелины, которым она страдает уже много лет. Дни ее сочтены. Царские власти милостиво разрешают ей временный переезд в украинское поместье ее брата для поправки здоровья. Эта милость оборачивается дополнительной мукой, так как по истечении срока, несмотря на все ходатайства и просьбы, она должна вместе с Конрадом вернуться в изгнание. А она уже ближе к смерти, чем к жизни. В день отъезда Эвелина Коженёвская, окруженная толпой родственников, слуг и приехавших из соседних поместий друзей, стоит на крыльце господского дома в Новофастове. Все собравшиеся, кроме детей и лакеев, носят траур, одежду из черного сукна или черного шелка. Никто не говорит ни слова. Невидящий взгляд полуслепой бабки устремлен поверх печальной толпы в пустое пространство. На извилистой песчаной дорожке, огибающей буковую рощицу, ожидает нелепая карета, которая кажется почему-то продолговатой. Дышло слишком выпирает вперед, козлы с кучером слишком далеко отодвинуты от задней части экипажа, нагруженной дорожными сундуками и прочим багажом. Кузов слишком низко свисает между передними и задними колесами, как между двумя навек разобщенными мирами. Дверца кареты открыта. Внутри, на потрескавшейся кожаной подушке, уже некоторое время сидит маленький Конрад, глядя из темноты на то, что опишет позже. Бедная мама еще раз безутешно обводит взглядом круг провожающих, потом осторожно спускается с крыльца, опираясь на руку дяди Тадеуша. Те, что остаются, стараются держать себя в руках. Даже любимая кузина Конрада, чья шотландская юбка на фоне черных одеяний делает ее похожей на принцессу, выражает свой ужас при виде отъезда двоих ссыльных лишь тем, что прикладывает палец ко рту. А уродливая швейцарка-гувернантка мадемуазель Дюран, которая все лето преданно заботилась о воспитании Конрада и обычно по малейшему поводу разражается слезами, на этот раз только машет на прощание платком и храбро кричит своему воспитаннику: «N’oublie pas ton français, mon chéri!»[25] Дядя Тадеуш захлопывает дверцу и отступает на шаг. Экипаж трогается. Друзья и родные исчезают из виду. Конрад выглядывает в окошко с другой стороны и видит, как далеко впереди, по ту сторону буковой рощицы, приходит в движение маленькая карета урядника, запряженная по русскому обычаю тройкой лошадей, и как урядник рукой в перчатке надвигает на глаза свою плоскую фуражку с огненно-красным околышем.

В начале апреля 1865 года, через восемнадцать месяцев после отъезда из Новофастова, тридцатидвухлетняя Эвелина Коженёвская умирает в изгнании от чахотки, тень которой распростерлась в ее теле, и от тоски по родине, разъедавшей ее душу. Аполлон тоже почти совсем утратил волю к жизни. У него едва хватало сил на поддержку подавленного горем сына. Работой он больше почти не занимается. Разве что время от времени редактирует строчку-другую в своем переводе «Тружеников моря» Виктора Гюго. Эта бесконечно скучная книга представляется ему зеркалом собственной жизни. «C’est un livre sur des déstinées dépaysées, — скажет он однажды Конраду, — sur des individus expulsés et perdus, sur les éliminés du sort, un livre sur ceux qui sont seuls et évités»[26]. В 1867 году, незадолго до Рождества, Аполлон Коженёвский получает разрешение вернуться из ссылки. Власти пришли к выводу, что теперь он не принесет никакого вреда, и выписали паспорт для одноразовой поездки на Мадейру, для поправки здоровья. Но предпринять такую поездку Аполлон уже не может: не позволяет финансовое положение и сильно пошатнувшееся здоровье. Он ненадолго приезжает во Львов, но для него этот город слишком австрийский, а затем снимает квартиру на Посольской улице в Кракове. Здесь он проводит время, неподвижно сидя в кресле и горюя о потерянной жене, о пропащей жизни и о бедном одиноком мальчике, который как раз написал патриотическую пьесу под названием «Глаза Яна Собеского». Он, Аполлон, сжег все свои рукописи в пламени камина. Иногда сквозняк поднимал невесомые хлопья сажи, похожие на клочки черного шелка, и они некоторое время кружились по комнате, прежде чем опуститься на пол и рассыпаться в темноте. Как и Эвелина, Аполлон умер весной, когда наступила оттепель, но ему не было дано уйти из жизни в годовщину ее смерти. Слабея с каждым днем, он пролежал в постели до конца мая. Во время этих предсмертных недель Конрад, возвращаясь из школы, всегда шел в кабинет отца и делал уроки за столиком под зеленой лампой (окна там не было). Кляксы в тетради и чернильные пятна на руках мальчика появлялись от страха в его душе. Когда отворялась дверь в соседнюю комнату, он слышал хриплое дыхание умирающего. За отцом ухаживали две монашенки в белоснежных чепцах. Бесшумно скользя по комнатам, исполняя свои обязанности, они озабоченно поглядывали на мальчугана, которому предстояло вскоре стать сиротой. А он нанизывал буквы, складывал числа или часами читал толстые польские и французские книжки о приключениях и путешествиях и романы.

Похороны патриота Аполлона Коженёвского превратились в многолюдную молчаливую демонстрацию. Вдоль улиц, закрытых для экипажей, в торжественном умилении обнажив головы, стояли рабочие, школьники, университетские студенты. А богатые горожане снимали цилиндры. И везде в настежь распахнутых окнах верхних этажей теснились группы людей в черных одеждах. Похоронная процессия во главе со скорбным двенадцатилетним Конрадом двинулась из узкого переулка через центр города, мимо неровных башен Мариацкого костела по направлению к Флорианским воротам. Над крышами домов сияло синее послеполуденное небо, и облака, гонимые ветром, казались эскадрой парусных кораблей. Быть может, во время похорон, когда ксендз в тяжелом расшитом серебром облачении бормотал вслед мертвому слова погребальной молитвы, Конрад взглянул вверх и подумал, что никогда прежде не видел ничего подобного этому зрелищу летящих по небу облаков-парусников. Быть может, при этом ему пришла в голову совершенно невообразимая для сына шляхтича идея — стать капитаном. Через три года он впервые выскажет ее своему опекуну и впоследствии не откажется от нее ни за что на свете, даже когда дядя Тадеуш отправит его с гувернером Пулманом на лето в Швейцарию. Пулману было поручено при любой возможности внушать своему воспитаннику, что существует множество разных интересных профессий, кроме профессии моряка. Но о чем бы ни толковал Пулман на фоне Шаффхаузенского водопада, в Госпентале при осмотре строящегося Сен-Готардского туннеля или на перевале Фурка, Конрад твердо стоял на своем. Он не отказался от однажды принятого решения. Всего через год, 14 октября 1874 года (ему еще нет и семнадцати), из окна отходящего поезда он машет рукой бабушке Теофиле Бобровской и любимому дяде Тадеушу, которые провожали его на краковский вокзал. У него в кармане билет до Марселя (он стоил 137 золотых и 75 грошей), а весь багаж умещается в одном чемоданчике. Пройдет шестнадцать лет, прежде чем он приедет погостить на свою все еще не освобожденную родину.

В 1875 году Конрад Коженёвский в первый раз пересечет Атлантический океан на трехмачтовом паруснике «Монблан». В конце июля он окажется на Мартинике, где судно простоит на якоре два месяца. Возвращение на родину займет три месяца. И только на Рождество «Монблан», сильно потрепанный зимними штормами, войдет в порт Гавра. Но, не смущаясь тяготами посвящения в морскую жизнь, Конрад Коженёвский предпримет дальнейшие путешествия на острова Вест-Индии, на Гаити, в Порт-о-Пренс, на острова Сент-Томас и Сен-Пьер, который немного позже будет разрушен извержением вулкана Мон-Пеле. Туда доставлялось оружие, паровые машины, порох и боеприпасы. Оттуда везли тонны сахара и ценные породы дерева, поваленного в джунглях.

Когда Конрад не выходит в море, он проводит время в Марселе, общаясь с другими моряками и с людьми более высокого происхождения. В кафе «Будоль» на улице Сен-Ферреоль и в салоне величественной супруги банкира и судовладельца Делестана он попадает в разношерстное общество аристократов, богемы, ростовщиков, авантюристов и испанских легитимистов. Последние конвульсии рыцарского благородства сталкиваются здесь с бессовестными махинациями аферистов; плетутся сложные интриги, основываются синдикаты контрабандистов и заключаются сомнительные сделки. Конрада втягивают в разного рода авантюры, он тратит много больше, чем имеет, и поддается очарованию некой таинственной дамы. Эта дама, чье истинное имя так никогда и не удалось установить, будучи примерно его возраста, уже успела овдоветь. Под именем Рита она вращается в кругу карлистов, где играет заметную роль. Поговаривают, что она была любовницей принца дона Карлоса из династии Бурбонов, которого прочат на испанский трон. Позже распространяется слух, что донья Рита, проживающая в резиденции на улице Сильвабель, и небезызвестная Паула де Шомоди — одна и та же особа. Рассказывали, что в ноябре 1877 года, когда дон Карлос, осмотрев пограничные укрепления Русско-турецкой войны, вернулся в Вену, он попросил некую госпожу Ганновер привести ему молодую хористку из Пешта по имени Паула Хорват, чья красота бросилась ему в глаза. Из Вены дон Карлос со своей новой спутницей сначала отправился к своему брату в Грац, а оттуда в Венецию, Модену и Милан, где он ввел ее в высшее общество как баронессу де Шомоди. Слух о тождестве этих двух возлюбленных возник, вероятно, в связи с тем, что Рита исчезла из Марселя как раз тогда, когда дон Карлос бросил свою баронессу. У него якобы случился душевный кризис: замучила совесть перед предстоящим первым причастием его сына Хайме. Но, возможно, он выдал ее замуж за тенора Анхеля де Трабадело, с которым она вроде бы счастливо и мирно прожила в Лондоне до самой своей смерти в 1917 году. Не стоит выяснять, действительно ли Рита и Паула были одной и той же особой, пасла ли одна из них коз в горах Каталонии, пасла ли другая гусей у озера Балатон. Но то, что юный Коженёвский добивался благосклонности одной из этих дам, — бесспорный факт. И столь же бесспорный факт, что эта почти фантастическая любовная история достигла своего апогея в конце февраля 1877 года, когда то ли сам Коженёвский выстрелил себе в грудь, то ли в грудь ему всадил пулю какой-то соперник. Дело в том, что до сих пор не выяснено, было ли его ранение (к счастью, неопасное для жизни) следствием дуэли, как позже утверждал Коженёвский, или попытки самоубийства, как подозревал дядя Тадеуш. Молодой человек считал себя поклонником Стендаля, а его драматический жест, посредством коего он явно желал выяснить отношения, был, разумеется, инспирирован оперой. Тогда в Марселе, как и во всех других европейских городах, опера определяла светские обычаи и особенно проявления любовной страсти. Коженёвский познакомился в марсельском театре с музыкальными шедеврами Россини и Мейербера, но больше всего был восхищен модными тогда опереттами Жака Оффенбаха. Анекдот под названием «Конрад Коженёвский, или Заговор карлистов в Марселе» вполне мог бы послужить основой для либретто одной из них. На самом же деле французское обучение Коженёвского закончилось 24 апреля 1878 года, когда пароход «Мави», покинув Марсель, взял курс на Константинополь. Русско-турецкая война завершилась, но, как позже писал Коженёвский, с борта парохода был виден проплывающий мимо, похожий на мираж палаточный городок Сан-Стефано, где подписывали мирный договор. Из Константинополя пароход направился в Ейск на далеком Азовском море, взял на борт груз подсолнечного масла и, как значится в книгах Лоустофта, во вторник 18 июня 1878 года доставил его на восточное побережье Англии.

Между июлем и началом сентября, временем его отъезда в Лондон, Коженёвский, служа матросом на грузовом судне «Скиммер оф зе сиз», совершает полдюжины каботажных рейсов между Лоустофтом и Ньюкаслом. Как он провел вторую половину июня в Лоустофте, являвшем собой как порт и курорт прямую противоположность Марселю, мало что известно. Вероятно, снял комнату и навел справки, необходимые для реализации его дальнейших планов. Вечерами, когда на море опускалась тьма, он, наверное, прогуливался по эспланаде среди англичан и англичанок — одинокий иностранец двадцати одного года от роду. Представляю себе, как он стоит, например, ночью на пирсе, где духовой оркестр как раз исполняет увертюру к «Тангейзеру». И потом, обдуваемый мягким бризом, вместе с другими слушателями медленно возвращается домой, удивляясь тому, как легко дается ему до сих пор совершенно незнакомый английский язык (на нем он позже напишет свои всемирно известные романы), какую веру в себя и целеустремленность он ему внушает. Первым английским чтением Коженёвского, по его собственному признанию, были «Лоустофт стандард» и «Лоустофт джорнал», где на той неделе, когда он приехал, до сведения публики были доведены нижеследующие сообщения, весьма характерные для обоих изданий. Страшный взрыв на шахте в Вигане унес жизнь двухсот горняков. В Румелии бунтуют магометане. В Южной Африке подавлены беспорядки в поселениях кафров. Лорд Гренвиль разглагольствует о воспитании женского пола. В Марсель отправляется корабль особого назначения, чтобы доставить герцога Кембриджского на Мальту, где тот будет инспектировать индийские части британской армии. В Уитби заживо сгорела горничная: ее платье, которое она нечаянно облила парафиновым маслом, загорелось у открытого камина. Пароход «Ларго Бей» покидает Клайд с тремястами пятьюдесятью двумя шотландскими эмигрантами на борту. Некая миссис Диксон из Силсдена неожиданно увидела в дверях своего сына, который десять лет жил в Америке, и от радости ее хватил удар. Юная королева Испании слабеет с каждым днем. Работы на крепостных сооружениях Гонконга, на которых заняты более двух тысяч кули, «rapidly approach completion and in Bosnia all highways are infested with bands of robbers, some of them mounted. Even the forests around Sarajevo are swarming with maraudeers, deserters and franc-tireurs of all kinds. Travelling is, therefore, at a standstill»[27].

В феврале 1890 года, то есть через двенадцать лет после прибытия в Лоустофт и через пятнадцать лет после прощания на краковском вокзале, Коженёвский, приобретший к тому времени британское подданство и капитанский патент и побывавший в самых далеких частях света, первый раз возвращается в Казимировку, в дом своего дяди Тадеуша. Много позже он опишет, как после краткого пребывания в Берлине, Варшаве и Люблине он наконец приезжает на украинскую станцию. Кучер и управляющий дяди ожидают его в санях, хоть и запряженных четырьмя лошадьми, но очень маленьких и похожих на игрушку. До Казимировки еще восемь часов езды. Прежде чем усесться рядом, пишет Коженёвский, управляющий заботливо, по самую макушку, завернул меня в медвежью шубу и нахлобучил на меня огромную меховую шапку-ушанку. Сани тронулись, и под тихий равномерный перезвон бубенцов для меня началось зимнее путешествие назад, в детство. Возница, парень лет шестнадцати, безошибочным инстинктом находил дорогу, ведущую через бесконечные покрытые снегом поля. Я заметил, продолжает Коженёвский, что наш кучер поразительно ориентируется на местности: нигде не задумался и ни разу не сбился с дороги. Этот мо́лодец, отвечал управляющий, сын старого Юзефа, а тот возил еще вашу покойную бабушку Бобровскую, царствие ей небесное, а потом верой и правдой служил пану Тадеушу, пока не помер от холеры. И жена его померла от этой напасти той же весной, когда началась распутица, и все детишки. И только этот глухонемой парень, что сидит перед нами на козлах, один в живых остался. В школу его никогда не посылали и не думали, что он может на что-нибудь сгодиться, а он вот показал, что лошади за ним идут, слушают его лучше, чем других работников. Ему было одиннадцать, когда при какой-то оказии выяснилось, что у него в голове есть карта всего уезда с любым поворотом дороги, да так аккуратно, словно он с ней родился. Никогда, заключает свой рассказ Коженёвский, не въезжал я лучше, чем в тот раз, в сгущающиеся вокруг нас сумерки. Как прежде, давным-давно, смотрел я на солнце, садящееся над равниной. Большой красный диск погружался в снег, словно тонул в море. Мы быстро катились в сумерки, в безмерную белую пустыню, граничащую со звездным небом. Мимо нас, как призрачные острова, проплывали хутора, окруженные деревьями.

Еще до поездки в Польшу и Украину Коженёвский пытался поступить на службу в Акционерное коммерческое общество Верхнего Конго. Перед самым отъездом в Казимировку он еще раз лично встречался в штаб-квартире этого общества на рю де Бредерод в Брюсселе с его ответственным секретарем Альбертом Тисом. Тис, чье желеобразное тело едва умещалось в слишком тесный для него сюртук, сидел в душной конторе под картой Африки, занимавшей целую стену. Коженёвский едва успел изложить свое дело, а Тис уже предложил ему командовать пароходом, ходившим в верхнем течении Конго. Вероятно, потому, что капитан этого судна, какой-то немец или датчанин по имени Фрайеслебен, как раз был убит туземцами. Две недели занимают у Коженёвского срочные сборы. Страховой врач Акционерного общества (похожий то ли на скелет, то ли на привидение) обследует его на предмет пригодности к работе в тропиках, после чего Коженёвский едет в Бордо и в середине мая поднимается на борт судна «Виль де Масейо», уходящего в Бома. Уже на Тенерифе его охватывают дурные предчувствия. Жизнь, пишет он своей только что овдовевшей красавице-тетке Маргарите Порадовской, — это трагикомедия — «beaucoup des rêves, un rare éclair de bonheur, un peu de colère, puis le désillusionnement, des années de souffrance et la fin»[28], — в которой хорошо ли, плохо ли, но приходится играть свою роль. Коженёвский пребывает в скверном настроении. Во время долгого морского путешествия он постепенно начинает осознавать абсурдность всего колониального дела. День за днем морское побережье остается неизменным, словно судно не двигается с места. И все же, пишет Коженёвский, мы прошли мимо нескольких причалов и факторий с названиями вроде «Гран Бассам» или «Литтл Попо», взятых, казалось, из какого-то фарса. Однажды мы миновали военный корабль, стоявший на якоре у прибрежной полосы, на которой не было видно ни малейшего признака поселения. Насколько хватает глаз, только океан и небо и тончайшая зеленая полоска джунглей. Флаг уныло свисал с мачты, на маслянистой волне лениво качалось тяжелое железное судно, и периодически длинные шестидюймовые пушки бессмысленно и бесцельно стреляли в чужой африканский континент.

Бордо, Тенериф, Дакар, Конакри, Сьерра-Леоне, Котону, Либревиль, Лоанго, Банана, Бома… Через четыре недели Коженёвский наконец прибыл в Конго, в самую далекую из дальних стран, о которых он мечтал в детстве. Тогда Конго было лишь белым пятном на карте Африки, над которой он часто склонялся часами, тихо бормоча экзотические названия. Внутри этой части света не было обозначено почти ничего: ни дорог, ни городов. А так как картографы любили рисовать на пустом месте какое-нибудь экзотическое животное: рычащего льва или крокодила с разверстой пастью, то реку Конго (о ней было известно лишь то, что она берет свое начало на расстоянии тысяч миль от побережья) они изобразили в виде извивающейся змеи, ползущей через всю страну. С тех пор, правда, карту заполнили. «The white patch had become a place of darkness»[29]. В самом деле, во всей в общем-то еще не написанной истории колониализма вряд ли найдется более мрачная глава, чем так называемое освоение Конго. В сентябре 1876 года якобы с наилучшими намерениями была основана Международная ассоциация для исследования и цивилизации Африки. Акционеры провозгласили, что оставляют в стороне все частные и национальные интересы. Высокопоставленные особы из всех сфер общества, представители аристократии, церквей, науки, экономики и финансов принимают участие в учредительном собрании. Король Леопольд, патрон образцового проекта, заявляет, что нет более благородной цели, чем та, что ныне объединяет друзей человечества. И эта цель — открытие последней части света, которая до сих пор лишена благословенных плодов цивилизации. Речь идет о том, сказал король Леопольд, чтобы рассеять мрак, который еще и поныне окутывает целые народности; более того, речь идет о Крестовом походе. Это предприятие, как никакое другое, будет способствовать достойному завершению столетия прогресса. Выраженный в сей декларации высокий смысл впоследствии естественным образом выветрился. Уже в 1885 году Леопольд, который теперь носит титул суверена Свободного государства Конго, становится единственным владельцем территории, лежащей вдоль течения реки, второй по длине во всем мире. Эта территория в сто раз превосходит размерами его родную страну. Король, никому не обязанный отчетом, не считаясь ни с чем, начинает эксплуатацию ее неисчерпаемых богатств. Инструментами эксплуатации являются торговые компании вроде Акционерного коммерческого общества Верхнего Конго, чьи сказочные доходы основаны на системе принудительного и рабского труда, одобренной всеми акционерами и всеми занятыми в Конго европейцами. В некоторых районах Конго туземное население сократилось в десятки раз, а рабочие, перемещенные из других частей Африки или из Америки, тысячами умирали от дизентерии, болотной лихорадки, оспы, бери-бери, желтухи, голода, физического истощения и туберкулеза. Между 1890-м и 1900-м каждый год уносил жизни примерно пятидесяти тысяч безымянных жертв, не упомянутых ни в каких отчетах. Тогда же стоимость акций Железнодорожной компании Конго повышается с 320 до 2850 бельгийских франков.

В Бома Коженёвский пересаживается с «Виль де Масейо» на маленький речной пароход и 13 июня прибывает в Матади. Отсюда нужно двигаться по суше. На участке длиной четыреста километров между Матади и заводью Стэнли река Конго несудоходна из-за многочисленных водопадов и стремнин. Матади — унылое поселение, которое его жители называют городом камней. Оно, как гнойный нарыв, пересекает рыхлые породы, скопившиеся здесь за тысячелетия. Их с непрерывным шумом вышвыривает и дробит адский котел этой до сих пор не укрощенной реки. Между грудами щебня и крытыми шифером бараками, беспорядочно разбросанными по местности, под высокими утесами, из которых прорываются потоки воды, на крутых береговых обрывах, повсюду видны группы черных фигур, занятых работой, и колонны носильщиков, которые длинной цепью продвигаются по бездорожью. Там и сям между ними стоит надсмотрщик в светлом костюме и белом шлеме на голове. Коженёвский успеет провести несколько дней на этой арене, наполненной беспрерывным грохотом и напоминающей ему огромную каменоломню, прежде чем неподалеку от поселка наткнется на то место (он расскажет о нем позже устами героя своей повести «Сердце тьмы», моряка Марлоу), куда уходят умирать те, кого разрушили болезнь и голод и изнурила работа. Словно в братской могиле лежат они в серой мгле ущелья. Когда эти призрачные существа ускользают в джунгли, их явно никто не задерживает. Теперь они свободны, свободны, как воздух, который их окружает и в котором они растворятся один за другим. Постепенно, рассказывает Марлоу, из мрака пробивается блеск нескольких глаз, устремленных на меня с того света. Я наклоняюсь и рядом со своей рукой вижу лицо. Ресницы медленно поднимаются. Где-то далеко за пустым взглядом вдруг возникает слепое мерцание и тут же угасает. А в то время как этот человек, вряд ли вышедший из детского возраста, испускает дух, те, что пока еще живы, тащат через леса и болота и иссушенные солнцем нагорья тяжелые мешки с продуктами питания, ящики с инструментами, взрывчатку, всякого рода оборудование, детали станков и разобранные на части корабельные корпуса. Или работают у горы Палабалла и на реке Мпозо, на строительстве дороги, которая соединит Матади с верхним течением Конго. Этот участок пути, где вскоре возникнут города Сонгололо, Тумба и Тисвиль, Коженёвский преодолевает с большими трудностями. При этом у него есть носильщики и нежелательный попутчик. Всякий раз, когда до ближайшего тенистого места еще остается несколько миль, этот толстяк-француз по имени Ару падает в обморок, и его приходится долго тащить в гамаке. Почти сорок дней продолжается переход, и за это время Коженёвский начинает понимать, что никакие лишения не снимают с него вину, которую он взваливает на себя самим своим присутствием в Конго. Он все-таки еще добирается из Леопольдвиля на пароходе «Руа де Бельж» до водопада Стэнли в верховьях реки. Но первоначальный план служить в Акционерном обществе теперь вызывает у него все большее отвращение. Разлагающая всё и вся влажность воздуха, пульсирующий в ритме сердцебиения солнечный свет, всегда туманная даль горизонта, общество пассажиров на «Руа де Бельж», которое с каждым днем кажется ему все более безумным… Он решает вернуться назад. «Tout m’est antipatique ici, — пишет он Маргарите Порадовской, — les hommes et les choses, mais surtout les hommes. Tous ces boutiquiers africains et marchands d’ivoire aux instincts sordides. Je regrette d’être venu ici. Je le regrette même amèrement»[30]. По возвращении в Леопольдвиль Коженёвский испытывает такую физическую и душевную боль, что сам себе желает смерти. С этих пор его писательскую работу начинают прерывать постоянные длительные приступы отчаяния. Но пройдет еще четверть года, прежде чем он сможет уехать из Бома. В середине января он прибывает в Остенде, тот самый порт, откуда через несколько дней на пароходе «Бельджиан принс» отплывет в Бома некий Йозеф Лёви. Лёви (дядя семилетнего тогда Франца Кафки) в свое время участвовал в строительстве Панамского канала и знает, что его ждет. Занимая важные руководящие должности, он проведет в Матади двенадцать лет (включая пять многомесячных отпусков для поправки здоровья в Европе). Тем временем условия жизни для людей его ранга постепенно улучшатся. Известно, например, что на станции Тумба, где праздновали успешную прокладку половины пути, приглашенным гостям предлагались не только туземные деликатесы, но и европейские блюда и вина. Через два года после этого достопамятного события Лёви (крайний слева на снимке) уже возглавит всю торговую службу. На торжествах в честь открытия последнего участка дороги король Леопольд лично вручит ему золотой Королевский орден Льва.

Сразу по прибытии в Остенде Коженёвский едет к Маргарите Порадовской в Брюссель. Теперь он воспринимает столицу Бельгии с ее все более помпезными зданиями как надгробие над гекатомбой черных тел, ему кажется, что все прохожие на улицах несут в себе темную конголезскую тайну. В самом деле, со времен безудержной эксплуатации Конго и по сей день Бельгия отличается редким уродством. Оно демонстративно заявляет о себе в жуткой атмосфере некоторых салонов и бросающейся в глаза увечности населения. Во всяком случае, я точно помню, что в 1964 году, когда я в первый раз приехал в Брюссель, мне попалось навстречу больше горбунов и помешанных, чем обычно встречается за целый год. Да что там! Однажды вечером в баре в Род Сен-Женез я даже видел одного скрюченного, сотрясаемого судорогами игрока на бильярде. Когда подходила его очередь, он умудрялся на несколько мгновений совершенно успокаиваться и с безошибочной уверенностью выполнять самые сложные карамболи. Отель на Буа-де-ла-Камбр, где я тогда прожил несколько дней, был так заставлен мебелью красного дерева, всевозможными африканскими трофеями, многочисленными огромными африканскими растениями в кадках, аспидистрами, монстерами и каучуковыми деревьями, достающими до потолка высотой четыре метра, что там даже средь бела дня царил этакий мрак шоколадного цвета. Как сейчас вижу один массивный, украшенный густой резьбой буфет. С одной стороны под стеклянным колпаком была выставлена композиция: на искусственных ветвях пестрые шелковые силки, в которых запутались крошечные чучелки колибри. С другой стороны красовалась шарообразная конструкция из фарфоровых фруктов. Но воплощением бельгийского уродства для меня стал Львиный курган и весь так называемый мемориал битвы при Ватерлоо.

Зачем я тогда отправился на экскурсию в Ватерлоо? Право, не помню. Но помню, как шел от автобусной остановки вдоль сжатого поля, миновал скопление похожих на будки и при этом высоченных домов и оказался в местечке, состоящем сплошь из сувенирных лавок и дешевых ресторанов. Никаких посетителей в тот свинцово-серый день накануне Рождества, разумеется, не было. Не было даже ни одного школьного класса. Тем не менее при полном отсутствии зрителей, словно назло им, маленький пехотный отряд в наполеоновских мундирах маршировал по узким улочкам городка под бой барабанов и шум дудок, самой последней шагала неряшливая, дико размалеванная маркитантка, тащившая за собой тележку с клеткой, в которой был заперт гусь. Некоторое время я глядел вслед этим фигурам. Казалось, их гонит вечная круговерть: они то исчезали между домами, то снова появлялись на другом месте. Дело кончилось тем, что я еще купил билет на панораму, размещенную под куполом огромной ротонды. Обзорная площадка в центре открывает вид на битву (как известно, это любимый сюжет баталистов) со всех сторон света. Посетитель находится, так сказать, в центре событий. Под деревянной балюстрадой он видит как бы сценический пейзаж, где на окровавленном песке, между стволами деревьев и кустарником валяются кони (в натуральную величину), пехотинцы, гусары и рейтары с выпученными от боли или уже закатившимися глазами. Восковые лица, передвижные декорации, конская сбруя, оружие, кирасы и яркие мундиры, вероятно, набитые морской травой, войлоком и тому подобным тряпьем — и все-таки, судя по всему, подлинные. От этой чудовищной трехмерной картины, покрытой холодной пылью прошлого, взгляд устремляется к горизонту, на основную грандиозную панораму (сто десять на двенадцать метров). Ее написал в 1912 году французский маринист Луи Дюмонтен на внутренней стене ротонды, похожей на здание цирка. Значит, вот оно какое, думаете вы, медленно двигаясь по кругу, это искусство представления истории. Оно основано на искажении перспективы. Мы, уцелевшие, видим все сверху, видим все одновременно и все-таки не знаем, как это было. Вокруг расстилается пустое поле, на котором однажды за несколько часов погибли пятьдесят тысяч солдат и десять тысяч лошадей. В ночь после битвы здесь, должно быть, стоял многоголосый хрип и стон. Теперь здесь нет ничего, кроме бурой земли. И что в свое время сделали со всеми этими трупами и останками? Захоронили под этим памятником? И значит, мы стоим на груде мертвых? Она и есть наша наблюдательная вышка? И с нее открывается пресловутый исторический кругозор? Мне рассказывали, что неподалеку от Брайтона есть две рощи, которые были посажены на берегу после битвы при Ватерлоо, чтобы увековечить память о победе. Одна роща имеет форму наполеоновской треуголки, вторая — форму сапога Веллингтона. Эти очертания, разумеется, нельзя различить с земли. Считается, что символы задумывались для будущих путешественников на воздушном шаре. В тот день, осматривая панораму, я сунул в автомат несколько жетонов, чтобы послушать описание битвы на фламандском. Из того, что услышал, я понял примерно половину. «De nolle weg van Ohain, Hertog van Wellington, de rook van de pruisische batterijen, tegenananval van de nederlandse cavalerie»[31], — вероятно, стычки завязывались в различных местах, как это обычно и бывает. Четкой картины не возникло. Ни тогда, ни сейчас.

И, только закрыв глаза (я хорошо это помню), я увидел, как пушечное ядро рассекает ряд тополей и в воздухе летают разодранные в клочья зеленые ветви. И потом еще я вижу, как Фабрицио, юный герой Стендаля, бледный, с горящими глазами, блуждает по полю битвы и как упавший с коня полковник снова собирается с духом и говорит своему сержанту: «Ничего не чувствую, только старую рану на правой руке». Перед возвращением в Брюссель я немного подкрепился в одном из местных кафе. В другом конце зала сидела горбатая пенсионерка. Тусклый свет, падавший сквозь утолщенное стекло бельгийских окон, освещал шерстяной капор, зимнее пальто из толстого букле и митенки. Официантка подала ей тарелку с большим куском мяса. Старуха некоторое время присматривалась к своей порции, потом извлекла из сумки острый ножичек с деревянной ручкой и принялась разрезать мясо. Думаю, она родилась примерно тогда же, когда было закончено строительство железной дороги в Конго.

Первые сведения о способах и масштабах преступлений, жертвами которых стало туземное население в ходе освоения Конго, были обнародованы в 1903 году. О них сообщил Роджер Кейсмент, занимавший тогда должность британского консула в Бома. Кейсмент (в разговоре о нем с одним лондонским знакомым Коженёвский сказал, что тот мог бы поведать о делах, которые сам Коженёвский давно пытается забыть) составил докладную записку министру иностранных дел Британии лорду Лэнсдауну. В ней приводились точные данные о безжалостной эксплуатации чернокожих, которых на всех стройках колонии вынуждают работать без оплаты, только за самую необходимую еду, часто прикованными друг к другу, под заданный ритм, с рассвета до заката, в конечном счете по поговорке: «Пока не околеют». Тот, кто поднимется к верховьям Конго, не будучи ослеплен жаждой денег, писал Кейсмент, своими глазами увидит агонию целого народа во всех ее душераздирающих подробностях, перед которыми отступают в тень библейские истории о смертных муках. Кейсмент не оставлял никаких сомнений в том, что белые надзиратели ежегодно умерщвляют сотни тысяч рабов, увечат их, отрубают им руки и ноги, расстреливают их из револьверов. Это и есть наказания, ежедневно применяемые в Конго для поддержания дисциплины. Король Леопольд приглашает Кейсмента в Брюссель. Нужно было разрядить скандальную ситуацию, созданную вмешательством Кейсмента, и оценить опасность разоблачений Кейсмента для бельгийских колониальных компаний. Результаты труда, достигнутые чернокожими рабочими, сказал Леопольд, следует рассматривать как вполне законную замену налогов. А если персонал белых надзирателей допускает иногда досадные злоупотребления (этого король отнюдь не отрицает), то их следует приписать тому прискорбному, но, увы, непреложному факту, что климат Конго вызывает у некоторых белых некое затмение ума, которого, к сожалению, не всегда можно своевременно избежать. Поскольку такого рода аргументы на Кейсмента не подействовали, король Леопольд пустил в ход свое влияние в Лондоне. В результате англичане, с одной стороны, со всей дипломатической двуличностью расхвалили доклад Кейсмента как образцовый, наградив его автора титулом командора ордена Святых Михаила и Георгия. С другой стороны, не предприняли ничего, что нанесло бы ущерб бельгийским интересам. Когда через несколько лет Кейсмента командировали в Южную Америку (вероятно, с задней мыслью со временем устранить эту неудобную личность), он вскрыл там обстоятельства, во многом схожие с теми, что обнаружил в Конго. Разве что в джунглях Перу, Колумбии и Бразилии орудовали не бельгийские предприятия, а Амазонская компания, штаб-квартира которой располагалась в лондонском Сити. В то время в Южной Америке так же, как в Африке, истребляли целые племена и сжигали целые районы. Доклад Кейсмента и его безусловное заступничество за бесправных и преследуемых туземцев вызвали в министерстве определенное уважение, но многие влиятельные чиновники качали головой, слыша о таком донкихотском рвении, отнюдь не способствующем карьерному росту в общем-то многообещающего дипломата. Дело попытались уладить. Недвусмысленно давая понять, что у него уже вполне достаточно заслуг перед порабощенными народностями Земли, Кейсмента возвели в дворянское звание. Однако он не собирается переходить на сторону власти, напротив, его все больше интересуют природа и происхождение этой власти и порождаемый ею империалистский образ мысли. В конце концов логика его размышлений привела к тому, что перед ним во всей остроте встал ирландский, то есть его собственный, вопрос. Кейсмент вырос в графстве Антрим. Отец его был протестантом, мать — католичкой. По своему воспитанию он принадлежал к тем, чьей жизненной целью было сохранение английского господства над Ирландией. Перед Первой мировой войной, когда обострился ирландский вопрос, Кейсмент стал вникать в ситуацию «белых индейцев Ирландии». Обиды, наносимые ирландцам на протяжении веков, вызывали у него все более глубокое чувство сострадания. Почти половина населения Ирландии была уничтожена солдатами Кромвеля; позже тысячи мужчин и женщин в качестве белых рабов были высланы на острова Вест-Индии; в новое время более миллиона ирландцев умерли от голода; и по-прежнему большая часть каждого подрастающего поколения вынуждена эмигрировать с родины, — все это не выходило у него из головы. Окончательный выбор Кейсмент делает в 1914 году, когда провалилась программа гомруля, программа решения ирландского вопроса, предложенная либеральным правительством. Провалилась потому, что различные группы интересов в Англии поддержали — открыто и тайно — фанатичное сопротивление протестантов в Северной Ирландии. «We will not shrink from Ulster’s resistance to home rule for Irland, even if the British Commonwealth is convulsed»[32], — заявлял Фредерик Смит, один из самых активных представителей протестантского меньшинства. Под лоялистскими лозунгами оно готово было защищать свои привилегии, даже выступая с оружием в руках против правительственных войск. В ответ под ружье стали сто тысяч волонтеров, и даже на юге формировалось целое добровольческое войско. Кейсмент принимал участие в вербовке и вооружении этих волонтерских контингентов. Он отослал свои регалии в Лондон. От положенной ему пенсии он тоже отказался. В начале 191 5 года он едет с тайной миссией в Берлин, чтобы договориться с немецким правительством о поставках оружия для Ирландской освободительной армии. Кроме того, он надеется убедить ирландских военнопленных в Германии объединиться в повстанческую бригаду. Оба замысла не увенчались успехом, и Кейсмент на немецкой подлодке был доставлен в Ирландию. Его высадили в бухте неподалеку от городка Трали. Смертельно измотанный, продрогший насквозь в ледяной воде, он вброд выбирается на сушу. Ему уже пятьдесят один год, и его ожидает немедленный арест.

Он еще успел через одного священника передать сообщение «No German help available»[33], чтобы предотвратить обреченное теперь на провал восстание по всей Ирландии, назначенное на Пасху. Не его вина, что идеалисты, поэты, рабочие, ремесленники и учителя, ответственные за беспорядки в Дублине, пожертвовали своей и чужой жизнью в семидневных уличных боях. Когда восстание было подавлено, Кейсмент уже сидел в камере лондонского Тауэра. Адвоката у него не было. Обвинение представлял Фредерик Смит, к тому времени дослужившийся до чина государственного прокурора. Так что исход процесса был предопределен. Чтобы предотвратить возможные просьбы о помиловании, фрагменты так называемого черного дневника, найденного при обыске в квартире Кейсмента (что-то вроде хроники гомосексуальных связей обвиняемого), были разосланы таким влиятельным особам, как король Великобритании, президент Соединенных Штатов и папа римский. Подлинность черного дневника (до недавнего времени он хранился под замком в государственном архиве в Кью, на юго-западе Лондона) долго вызывала большие сомнения. Не в последнюю очередь потому, что государственные службы и инстанции, отвечающие за предоставление доказательной базы и формулировку обвинения в процессах против мнимых ирландских террористов, не раз навлекали на себя обвинения не только в волоките и подтасовках, но и в предумышленной фальсификации состава преступления.

Для ветеранов ирландского освободительного движения вообще было непредставимо, что кто-то из его мучеников может быть отягощен пресловутым английским пороком. Тем не менее с весны 1994 года, когда был открыт доступ к дневникам, не остается никакого сомнения в том, что они были написаны собственной рукой Кейсмента. Единственный вывод, который отсюда следует, заключается в том, что, возможно, именно гомосексуальность Кейсмента позволила ему подняться над общественными и расовыми предрассудками и распознать угнетение, эксплуатацию, порабощение и истребление тех, кто дальше всего был удален от центров власти. Дело слушалось в Олд-Бейли, Центральном уголовном суде Лондона. Как и следовало ожидать, Кейсмент был признан виновным в государственной измене. Председатель суда лорд Рединг (прежде его звали Руфус Айзекс) зачитал приговор: «You will be taken hence, — сказал он ему, — to a lawful prison and thence to a place of execution and will be there hanged by the neck until you be dead»[34].

Только в 1965 году британское правительство дало разрешение на эксгумацию останков Роджера Кейсмента из известковой ямы во дворе тюрьмы Пентонвиль, куда был сброшен труп. Но идентифицировать их вряд ли удастся.

VI

Недалеко от берега между Саутуолдом и местечком Уолберсуик перекинут узкий железный мост через Блайт. Когда-то по Блайту ходили к морю тяжелые суда, груженные шерстью.

Теперь река так заилилась, что стала почти несудоходной. Разве что на пологом берегу между трухлявыми лодками можно иногда заметить стоящую на якоре яхту. На высоком берегу нет ничего, только серая вода, топь и пустота. Мост через Блайт был построен в 1875 году для узкоколейки, связывавшей Хейлуорт с Саутуолдом, местные краеведы утверждают, что первоначально ее вагоны предназначались для китайского императора. Какой именно император Китая имелся в виду, мне так и не удалось выяснить, несмотря на длительные разыскания, я так и не понял, почему сорвался заказ. И почему маленький придворный состав (он должен был связать Пекин, тогда еще стоявший среди хвойных лесов, с одной из летних резиденций императора) в конце концов был взят на службу Великой восточной железной дорогой. Им пользовались главным образом курортники и воскресные туристы, и делал он всего шестнадцать миль в час.

Но все ненадежные источники согласны в том, что под черной лакировкой паровоза четко выделялись очертания герба с изогнутым силуэтом императорского зверя в облаке его собственного дыхания. Теперь о звере на гербе. Выше мы упоминали «Книгу о вымышленных существах», где приводится довольно полная таксономия восточных драконов, как небесных, так и обитающих на земле и на море. Считается, что одни держат на спине дворцы богов, а другие определяют русла ручьев и рек и охраняют подземные сокровища. Они закованы в броню из желтой чешуи, у них бородатая морда, выпуклый лоб над горящими глазами, короткие толстые уши и пасть всегда открыта, а питаются они опалами и жемчужинами. Некоторые достигают в длину трех-четырех миль. Изменяя положение, они обрушивают горы. Летая по воздуху, они вызывают страшные ураганы, срывают крыши с домов и губят урожаи. Поднимаясь из морских глубин, они производят водовороты и тайфуны. Усмирение стихийных сил в Китае испокон веков было теснейшим образом связано с церемониалом, служившим легитимации и увековечению огромной власти, воплощенной в особе императора. Владыки Трона Дракона соблюдали этот церемониал как в мелочах, так и во время крупных государственных мероприятий. Заключался он в том, что шеститысячная императорская челядь, состоявшая только из евнухов и женщин и расставленная по точно заданным линиям, в каждую минуту дня и ночи окружала единственного мужчину в тайном Запретном городе за пурпурными стенами. Во второй половине XIX века императорская власть достигла как высшей степени ритуализации, так и полного выхолащивания. Каждая придворная должность продолжала обрастать изощренными инструкциями, а тем временем империя под давлением внутренних и внешних врагов приближалась к краю гибели. В пятидесятых-шестидесятых годах восстание тайпинов, приверженцев христианско-конфуцианского учения о спасении мира, со скоростью огромного пожара охватило почти весь Южный Китай. Небывалое множество народу, измученного нуждой и бедностью, голодающие крестьяне, демобилизованные после Опиумной войны солдаты, грузчики, носильщики, рикши, моряки, актеры и проститутки устремились к самозваному Царю Небес Хун Сюцюаню, которому в лихорадочном бреду привиделось славное и справедливое будущее. Вскоре святое воинство, обрастая все новыми сторонниками, двинулось от Гуанси на север, захлестнуло провинции Хунань, Хубэй и Аньхой и весной 1853 года осадило крупный город Нанкин. После двухдневной осады город был взят штурмом и провозглашен столицей тайпинов. Все новые волны мятежников, окрыленных ожиданием счастья, накатывали на огромную страну. Более шести тысяч крепостей были захвачены и порой удерживались повстанцами, пять провинций в ходе постоянных боев были стерты с лица земли, за пятнадцать лет погибло более двадцати миллионов человек. Без сомнения, кровавый ужас, царивший тогда в Поднебесной, превосходит всякое воображение. Летом 1864 года, после семилетней осады, императорские войска взяли Нанкин. Защитники давно исчерпали свои последние ресурсы, давно утратили надежду на осуществление рая на земле, а ведь в начале восстания казалось, что до него рукой подать. Истощенные голодом и наркотиками, они окончательно сходили с ума и желали смерти. 30 июня покончил с собой Царь Небес. Его примеру последовали сотни тысяч его приверженцев, то ли из верности, то ли от страха перед местью победителей. Они умерщвляли себя всеми мыслимыми способами: мечом и ножом, огнем и веревкой; бросались вниз с крепостных стен и крыш домов. Известно, что многие даже хоронили себя заживо. Самоистребление тайпинов почти не имеет аналогов в истории. Утром 19 июля их противники, войдя в город, не нашли там ни единой живой души, только громкое жужжание мух висело в воздухе. Царь Небес, пророк вечного мира, лежал ничком в сточной канаве, говорилось в одной из депеш, отправленных в Пекин. Его распухшее тело едва умещалось в желтом (он всегда кощунственно щеголял императорским цветом) шелковом одеянии, украшенном изображением дракона.

Подавление восстания, вероятно, было бы невозможным, если бы находившиеся в Китае британские армейские контингенты поддержали тайпинов, а не вели собственные бои с императорскими войсками. Вооруженные силы британской государственной власти присутствовали в Китае с 1840 года, когда была объявлена так называемая Опиумная война. В 1837 году китайское правительство приняло ряд мер против торговли опиумом. Ост-Индская компания, которая разводила мак на полях Бенгалии, изготовляла наркотик и морем доставляла его в Китай (главным образом в Кантон, Амой и Шанхай), увидела в этом угрозу своим самым доходным предприятиям. Дело дошло до объявления войны, что было началом открытия Китайской империи, которая двести лет охраняла свои границы от чужеземных варваров. Во имя распространения христианской веры и свободной торговли, каковая считается главной предпосылкой прогресса всякой цивилизации, чужеземцы продемонстрировали превосходство западных пушек, взяли приступом несколько городов, а потом принудили китайцев к миру. Условиями подписания мирного договора были определенные гарантии для британских факторий на побережье, уступка Гонконга и воистину головокружительные репарации. Поскольку эта (с точки зрения англичан лишь временная) сделка не предусматривала доступа к торговым центрам внутри страны, они не исключали перспективу дальнейших военных действий, имея в виду, в частности, те четыре миллиона китайцев, которым можно было бы продать хлопчатобумажную продукцию, изготовляемую на прядильных фабриках Ланкашира. Впрочем, подходящий предлог для новой карательной экспедиции нашелся только в 1856 году, когда китайские офицеры в порту Кантона захватили грузовое судно, чтобы взять под стражу несколько подозреваемых в пиратстве членов команды, состоявшей исключительно из китайских матросов. В ходе этой операции китайцы сняли реявший на мачте британский флаг, вероятно, потому, что «Юнион Джек», этот символ британского владычества, в то время нередко использовался для маскировки незаконных перевозок. Но так как арестованное судно было зарегистрировано в Гонконге, а значит, вполне законно ходило под британским флагом, то этот в общем-то смехотворный инцидент в Кантоне был вскоре намеренно раздут до конфликта с китайскими властями. Представители компании заставили британцев поверить, что единственный выход — это захват портов и обстрел административных зданий в префектурах. Масла в огонь подлило и появившееся тогда же во французской прессе сообщение о том, как чиновники провинции Гуанси казнили священника-миссионера по имени Шапделен. Описание мучительной процедуры заканчивалось утверждением, что палачи вырезали сердце из груди казненного аббата, а потом сварили его и съели. Призывы к возмездию, все громче звучавшие во Франции, как нельзя лучше отвечали интересам военной партии в Вестминстере. Так что после соответствующей подготовки была затеяна совместная англо-французская кампания — редкое действо в эпоху империалистического соперничества. Это предприятие, сопряженное с величайшими логистическими трудностями, достигло своего апогея в 1860 году. Тогда восемнадцать тысяч британских и французских солдат высадились на берег в бухте Печили, в ста пятидесяти милях от Пекина. Их поддержало войско завербованных в Кантоне китайских вспомогательных отрядов, захватившее форты Дагу в устье реки Пейхо, окруженные соляными болотами, глубокими рвами, огромными брустверами и бамбуковыми палисадами. После безоговорочной капитуляции гарнизонов кампания была успешно закончена (с военной точки зрения). Но тут начались усиленные попытки завершить ее надлежащим образом, то есть путем переговоров. При этом делегаты союзников, несмотря на одержанную победу, все глубже и глубже погрязали в кошмарном лабиринте китайской дипломатии проволочек. Ее предписывал этикет империи и определяли страх и беспомощность императора. В конце концов переговоры провалились. Вероятно, потому, что ни один переводчик не сумел преодолеть полного непонимания между эмиссарами, имевшими принципиально различные представления об устройстве мира. Британцы и французы рассматривали подписание мирного договора как первый этап колонизации прогнившей империи, которой не коснулись духовные и материальные достижения цивилизации. Целью китайцев было показать чужеземцам, не имевшим понятия о китайских обычаях, насколько велика их вина (как посланцев стран-сателлитов, испокон веков облагаемых данью) перед Сыном Неба. И европейцам не осталось ничего иного, как на канонерских лодках подняться вверх по течению Пейхо и по суше продвинуться к Пекину. Молодой император, очень слабый здоровьем (он страдал водянкой), избежал грозившей конфронтации. 22 сентября в сопровождении беспорядочной толпы евнухов, мулов, тачек с багажом, носилок и паланкинов он покинул стены дворца и удалился в свое убежище в провинции Жэхэ. Командующим вражескими войсками было сообщено, что его величество император во имя исполнения закона соблаговолил отправиться на осеннюю охоту. Это, видимо, повергло союзников в состояние нерешительности относительно дальнейших намерений. И потому в начале октября они якобы совершенно случайно обнаружили в окрестностях Пекина волшебный сад Юаньминъюань с бесчисленным количеством дворцов, павильонов, аллей, фантастических беседок, храмов и башенных построек. На склонах искусственных гор в густых зарослях и светлых рощах паслись олени со сказочными рогами, и все это непостижимое великолепие природы и рукотворных чудес отражалось в темных водах, не волнуемых ни малейшим дуновением ветерка. Приходится признать, что этот рукотворный рай, опровергавший любую идею о дикости китайцев, послужил неслыханной провокацией. Солдаты, оказавшиеся бесконечно далеко от дома, привыкшие только к насилию, лишениям и подавлению своих страстей, разграбили и сожгли Юаньминъюань. Сообщения о том, что произошло в те октябрьские дни, не слишком надежны. Но сам факт позднейшей распродажи награбленного добра с аукциона в британском лагере говорит о том, что бо́льшая часть драгоценностей и украшений, оставленных сбежавшей императорской свитой, все, что было изготовлено из яшмы и золота, шелка и серебра, попало в руки грабителей. Затем более двухсот сооружений на просторной территории сада и прилегающих дворцовых участках, беседки, охотничьи домики и храмы по приказу командиров были преданы огню. Якобы в отместку за надругательство над британскими эмиссарами Локом и Парксом, а на самом деле прежде всего для сокрытия уже состоявшегося разрушения. Храмы, уединенные павильоны и беседки, построенные в основном из кедра, загорались с невероятной быстротой, и пламя с треском и грохотом стремительно распространялось по зеленым кустарникам и рощам, — писал капитан саперного отряда Чарльз Джордж Гордон. Вскоре было разрушено все, кроме нескольких каменных мостиков и пагод из мрамора. Полосы дыма еще долго висели над всей этой местностью, а большая туча пепла, затмившая солнце, была отнесена западным ветром в Пекин, где она через некоторое время опустилась на головы и дома жителей, которые сочли ее небесной карой. В конце месяца чиновники императора, устрашенные назидательным примером Юаньминъюаня, были вынуждены без дальнейших проволочек подписать мирный договор. Главными статьями этого договора, не говоря уж о новых непосильных репарациях, были право европейцев на свободное передвижение и беспрепятственную миссионерскую деятельность внутри страны, а также установление таможенного тарифа с целью легализации торговли опиумом. Взамен западные державы обещали содействовать сохранению династии, то есть истреблению тайпинов и подавлению сепаратистских волнений мусульманского населения в Шэньси, Юньнане и Ганьсу. По различным оценкам, в ходе выполнения этих обещаний от шести до десяти миллионов человек были изгнаны с мест своего проживания или убиты. Командующим деморализованной императорской армией был назначен упомянутый выше Чарльз Джордж Гордон, тридцатилетний капитан Королевского саперного отряда, довольно робкий, исполненный христианского духа, но вспыльчивый и склонный к тяжелой меланхолии (позже, при осаде Хартума, ему суждено было погибнуть геройской смертью). За короткое время он сделал эту армию настолько боеспособной, что при отставке, в знак признания особых заслуг, ему была вручена высшая награда Срединной империи — Желтая куртка всадника.

В августе 1861 года нерешительный император Сяньфэн оканчивал свои дни в изгнании в Жэхэ. К концу своей короткой, разрушенной развратом жизни он помутился разумом. Вода из подчревной области поднялась до сердца, из кровеносных сосудов во все промежутки ткани просочилась соленая жидкость, и клетки разлагающегося тела сновали в ней, как рыбы в море. Сяньфэн понес примерное наказание. Теряя сознание, он на собственных отмирающих членах и захлестнутых ядовитыми веществами органах испытал, что значило вторжение иноземных держав в провинции его империи. Теперь сам он был тем полем битвы, на котором происходило падение Китая. И только 22 августа его накрыла тень ночи, и он полностью погрузился в горячечный бред смерти. Поскольку перед положением в гроб над императором следовало совершить обряды, связанные со сложными астрологическими вычислениями, перевоз тела в Пекин не мог состояться до 5 октября. Три недели продолжалось шествие растянувшейся на две мили траурной процессии. Катафалк, водруженный на огромные золотые носилки, несли на плечах, ежеминутно страшась уронить, сто двадцать четыре отборных носильщика. Несли под проливными осенними дождями, вверх и вниз по горам, через черные долины и ущелья, через дикие перевалы, заметенные ледяным серым снегом. 1 ноября, когда похоронная процессия наконец достигла цели, по обеим сторонам дороги к Запретному дворцу, усыпанной желтым песком, были установлены экраны из синего нанкинского шелка, чтобы простой народ не мог лицезреть пятилетнего императора Тунчжи, который вместе с матерью следовал в роскошном паланкине за бренными останками императора. В последние дни Сяньфэн успел провозгласить этого ребенка наследником Трона Дракона. Теперь он и его мать Цыси (бывшая наложница, уже возведенная в сан вдовствующей императрицы) направлялись в свой дом. После возвращения двора в Пекин, естественно, разгорелась борьба за регентство, и вскоре бразды правления из рук несовершеннолетнего государя перешли к вдовствующей императрице, одержимой жаждой власти. Сановники, которые в отсутствие императора действовали как его представители, были обвинены в непростительном преступлении — заговоре против законной власти — и приговорены к смерти путем четвертования и разрезания на мелкие куски. Смягченный вариант приговора выражался в том, что государственным изменникам присылали шелковую веревку. Позволение повеситься самостоятельно считалось знаком милостивого снисхождения со стороны нового режима. После того как изменники Цзайюань и Дуаньхуа, видимо, без колебаний воспользовались предоставленной им привилегией, вдовствующая императрица стала самодержавной правительницей Китайского царства. Впрочем, лишь до того момента, когда ее собственный сын, достигнув совершеннолетия, попытался противодействовать лелеемым ею и в основном осуществленным планам дальнейшего распространения своего полновластия. И при таком положении вещей, спустя всего год после восшествия Тунчжи на трон, происходит нечто, почти равнозначное, с точки зрения Цыси, вмешательству Провидения. Император, не достигший и девятнадцати лет, заболевает. То ли он заражается оспой, то ли (по слухам) подцепляет другую хворь от танцоров и трансвеститов в цветочных кварталах Пекина. Он так слабеет, что окружающие предвидят его скорую кончину. А тут еще в декабре 1874 года планета Венера пересекает диск Солнца. Это дурное знамение. В самом деле, через несколько недель, 12 января 1875 года, Тунчжи умирает. Для путешествия в потусторонний мир его похоронили лицом на юг, облачили в одеяния вечной жизни, и он отправился к праотцам. Едва успели завершиться положенные траурные церемонии, как отравилась, приняв большую дозу опиума, семнадцатилетняя супруга почившего императора. Различные источники сообщают, что она находилась на последних месяцах беременности. В официальных сообщениях ее загадочную смерть приписали невыносимому безутешному горю. Но им не удалось полностью рассеять подозрение, что юная императрица была устранена, чтобы продлить регентство вдовствующей императрицы. Теперь положение Цыси тем более упрочилось, что она повелела назначить наследником трона своего трехлетнего племянника, который вскоре был провозглашен императором Гуансюем. Этот маневр противоречил всем обычаям, ведь Гуансюй в силу своего происхождения принадлежал к тому же поколению, что и Тунчжи, а потому, согласно непреложному конфуцианскому культу, не был уполномочен совершать религиозные ритуалы и исполнять почетные службы, необходимые для удовлетворения мертвых. Способы, которыми вдовствующая императрица (настроенная в общем-то весьма консервативно) отметала самые почтенные традиции, свидетельствовали о претензии на неограниченную власть, с каждым годом все более беспощадную. И, как все абсолютные монархи, она позволяла себе превосходящую всякое воображение расточительность, стремясь продемонстрировать всему свету исключительность своего положения. Ее правая рука — старший евнух Ли Ляньин — только на хозяйственные нужды тратил ежегодно чудовищную по тем временам сумму, шесть миллионов фунтов стерлингов.

Но чем более настойчиво демонстрировала она свой авторитет, тем больше нарастал в ней страх потери самодержавной власти, которую она так осмотрительно узурпировала. Бессонными ночами она бродила в причудливом мрачном дворцовом саду среди искусственных скал, зарослей папоротника, темных туй и кипарисов. По утрам она первым делом принимала растертую в порошок и растворенную в воде жемчужину как эликсир, сохраняющий неуязвимость, а днем, стоя у окон своих покоев, часами не сводила глаз с неподвижной поверхности северного озера, подобного живописному полотну (ей всегда нравилось любоваться безжизненными вещами). Крошечные фигурки садовников на дальних полях лилий или придворные, скользящие зимой на коньках по голубому льду, не напоминали ей о естественной подвижности человека. Скорее, они казались мухами в банке, уже обреченными на смерть. В самом деле, путешественники, посетившие Китай между 1876 и 1879 годами, сообщают, что провинции, где много лет держалась засуха, производили впечатление стеклянных тюрем. В Шаньси, Шэньси и Шаньдуне от голода и истощения погибло от семи до двадцати миллионов человек (точные подсчеты так никогда и не производились). Баптистский проповедник Тимоти Ричард пишет, например, что катастрофа выражалась во все более заметной замедленности всякого движения. Люди брели по стране в одиночку, толпами или длинными вереницами. Нередко даже легкое дуновение ветра сбивало их с ног, и они навсегда оставались лежать на обочине дороги. Иногда казалось, что поднятие руки, опускание век, последний вздох длятся полстолетия. Время останавливалось, а вместе с ним исчезали и все прочие измерения. Родители обменивались детьми, не в силах глядеть на смертные муки своих собственных детей. Деревни и города были окружены пыльными пустынями, над которыми то и дело проплывали дрожащие миражи речных долин и окруженных лесами озер. На рассвете, когда сквозь тяжкую дрему проникал шорох высохшей на ветвях листвы, людям на долю секунды мерещилось, что пошел дождь. Хотя столица и ее окрестности не страдали от самых страшных последствий засухи, вдовствующая императрица, получая известия о катастрофических событиях на юге, каждый раз приказывала приносить кровавые жертвы божествам шелка, дабы гусеницы не испытывали недостатка в свежей зелени. Жертвоприношения совершались в храме, в час восхождения вечерней звезды. Она испытывала глубокую привязанность к этим удивительным насекомым, предпочитая их всем прочим живым существам. Дома, где разводили шелковичного червя, были самыми красивыми строениями летнего дворца. Каждый день Цыси и дамы ее свиты в белых фартуках обходили просторные залы этих домов, наблюдая за продвижением работ. По ночам она часто в полном одиночестве сидела среди стеллажей, благоговейно прислушиваясь к тихому, равномерному, необычайно успокоительному шороху истребления, создаваемому бесчисленными червяками, пожиравшими свежую листву тутового дерева. Они были ее истинными верноподданными, эти бледные, почти прозрачные создания, расстающиеся с жизнью ради тонкой нити, которую прядут. В ее представлении это был идеальный народ, услужливый, готовый к смерти, быстро размножаемый, нацеленный на выполнение одной-единственной задачи. Не то что люди, на которых вообще нельзя положиться. Ни на тех, что живут за стенами дворца, ни на тех, что образуют ближайший круг. Эти, как она подозревала, в любой момент готовы переметнуться ко второму императору-ребенку, возведенному ею на трон. А мальчик все чаще огорчает ее своеволием. Пока еще Гуансюй, очарованный тайной новых машин, проводил бо́льшую часть времени, разбирая механические игрушки и часовые механизмы, купленные в Пекине, в лавке какого-то датского купца, пока еще удавалось переключать его растущее тщеславие на настоящий железнодорожный поезд, в котором он будет ездить по всей стране. Но уже недалек был тот день, когда на него свалится власть. А она, вдовствующая императрица, чем дальше, тем меньше могла от нее отказаться. Я представляю себе, что маленький придворный поезд с изображением китайского дракона, который позже курсировал между Хейлсвортом и Саутуолдом, первоначально был заказан для Гуансюя. И что заказ был отменен в середине девяностых, когда Гуансюй под влиянием реформаторов начал все более активно поддерживать тех, чьи цели полностью противоречили намерениям императрицы. Можно доверять сообщениям, что попытки Гуансюя захватить власть привели к тому, что его заточили в одном из дворцов на воде под Запретным городом и вынудили подписать отречение, согласно коему не ограниченные ничем права правления передавались вдовствующей императрице. Десять лет Гуансюй чахнул в своем изгнании на райском острове. С момента отречения его все сильнее терзали различные недуги: хронические головные боли, боли в спине, почечные колики, повышенная чувствительность к свету и шуму, слабость легких и тяжелая депрессия. Летом 1908 года они его доконали. В конце концов для консультации пригласили некоего доктора, знакомого с западной медициной. Он диагностировал болезнь Брайта. Но некоторые симптомы — мерцательная аритмия, синюшное распухшее лицо, желтый язык — указывали (по мнению разных специалистов) на медленное отравление. Кроме того, во время визита доктора Чу в императорское жилище ему бросилось в глаза, что полы и все предметы обстановки были покрыты толстым слоем пыли, как будто все обитатели давно покинули дом. Это означало, что уже много лет никто не заботился о благополучии императора. Гуансюй скончался в мучениях 14 ноября 1908 года. В предвечерних сумерках, или, как было объявлено, в час петуха. В момент смерти ему было тридцать семь лет. Семидесятитрехлетняя вдовствующая императрица, которая так планомерно разрушала его тело и дух, не пережила его, как ни странно, даже на сутки. Утром 15 ноября она (в общем, еще полная сил) председательствовала в Государственном совете, обсуждая создавшееся положение, но после обеденной трапезы, когда она назло придворным врачам съела на десерт свое любимое блюдо — райские яблочки с густыми сливками, у нее начался кровавый понос, от которого она уже не оправилась. Примерно в три часа дня она скончалась. Уже облаченная в саван, она продиктовала последний указ и простилась с царством, которое под ее почти полувековым регентством оказалось на грани распада. Теперь, сказала она, я оглядываюсь назад и вижу, что история состоит из сплошных бед и испытаний. Они накатывают на нас, как волна за волной накатывают на берег. На протяжении всех наших земных дней нет ни единого мгновения, сказала она, когда бы мы были действительно свободны от страха.

Отрицание времени, говорится в трактате об Orbis Tertius, — важнейшая аксиома философских школ Тлёна. Согласно этой аксиоме, будущее реализуемо только в форме нашего страха и надежды в настоящем, а прошлое — всего лишь в воспоминании. Согласно другому воззрению, мир и все, что в нем живет, создано всего лишь несколько минут назад, одновременно с его предысторией, столь же завершенной, сколь и иллюзорной. Третья доктрина описывает нашу Землю по-разному: как какой-то тупик в великом граде Господнем, как темную комнату, полную непостижимых образов, или как туманность вокруг некоего лучшего Солнца. Представители четвертой философской школы в свою очередь утверждают, что все времена уже истекли и наша жизнь — только угасающий отблеск безвозвратного процесса. В самом деле, мы же не знаем, сколько возможных мутаций мир уже пережил и сколько времени (если допустить, что оно есть) еще остается. Достоверно одно: ночь намного длиннее, чем день, если сравнивать отдельную жизнь, жизнь вообще или само время с соответствующей вышестоящей системой. «The night of time, — пишет Томас Браун в своем трактате „Сады Кира“ (1658), — far surpasseth the day and who knows when was the Aequinox?»[35] Такого рода мысли теснились и в моей голове, когда я, перейдя по мосту через Блайт, шагал вдоль заброшенного участка железной дороги, а потом спускался с возвышенности на просторную пустошь, которая тянется от Уолберсуика до Данвича — поселка, состоящего всего из нескольких домов. Местность эта настолько пустынна и заброшенна, что, если бы вас высадили здесь с корабля, вы вряд ли смогли бы сказать, где находитесь. На берегу Северного моря? А может быть, на берегу Каспийского? Или в заливе Лян-Тун? Справа от меня тянулись заросли камыша, слева — серый пляж, и казалось, Данвич так далеко, что до него не добраться никогда. Прошло, видимо, несколько часов, прежде чем впереди постепенно выступили смутные очертания шиферных и черепичных крыш и купол холма, поросшего лесом. Нынешний Данвич — последний остаток города, считавшегося в Средние века одним из крупнейших портов Европы. Когда-то здесь было больше пятидесяти церквей, монастырей и госпиталей, имелись верфи, крепостные укрепления, рыболовный и торговый флот (80 судов) и десятки ветряных мельниц.

Все это погибло и лежит под слоем наносного песка и гальки на дне моря, рассыпавшись на две-три квадратные мили. Церкви Святых Иакова, Леонарда, Мартина, Варфоломея, Михаила, Патрика, Марии, Иоанна, Петра, Николая и Феликса, возведенные на шаткой скале, обрушились одна за другой и постепенно ушли под воду вместе с почвой и осадочной породой, на которой некогда был построен город. Как ни странно, сохранились выложенные камнем шахты колодцев. Летописи сообщают, что эти приметы исчезнувшего города, освободившись от всего, что некогда их окружало, столетиями торчали из-под земли, как трубы некой подземной кузницы, пока окончательно не развалились. Но еще до 1890 года в Данвиче с берега моря можно было видеть колокольню в Экклзе.

Никто не понимал, каким образом она, не опрокинувшись, оказалась на уровне моря (ведь прежде она была, видимо, довольно высокой). Эта загадка не разгадана и по сей день. Но проведенное недавно модельное исследование таинственной башни делает вероятным предположение, что она была построена на песке и потому опускалась так медленно, что кладка почти не повредилась. Около 1900 года, после того как обвалилась и колокольня, на том месте, где обрушились церкви Данвича, осталась только руина церкви Всех Святых. В 1919 году и она, и окружавший ее погост с останками покойников сползли вниз с обрыва, и только западная квадратная башня еще некоторое время возвышалась над призрачным ландшафтом. Данвич достиг расцвета в XIII веке.

В те времена сюда ежедневно приходили корабли из Лондона, Ставорена, Штральзунда, Данцига, Брюгге, Байонны и Бордо. Четвертая часть большой парусной флотилии, которая в мае 1230 года вышла из Портсмута и доставила в Пуату сотни рыцарей с их лошадьми, многочисленную пехоту и всю свиту и челядь короля, была построена на верфи Данвича. Судостроение, торговля деревом, зерном, солью, сельдью, шерстью и кожами приносили такую прибыль, что вскоре Данвич смог принять все мыслимые меры предосторожности против нападений с суши и против моря непрерывно разъедавшего берег. Сегодня уже нельзя сказать, насколько добросовестно работали в те времена жители города. Известно только, что этих мер оказалось недостаточно. В ночь на 1 января 1286 года страшное наводнение так опустошило нижний город и территорию гавани, что в течение нескольких месяцев никто уже не понимал, где граница между морем и сушей. Повсюду виднелись обрушенные стены, мусор, развалины, сломанные перекрытия, треснувшие корпуса судов, размокшие массы глины, щебень, песок и вода. А потом, после восстановления, длившегося несколько десятилетий, 14 января 1328 года, после необычно тихой осени и благостного Рождества, пришла новая, еще более страшная беда. Снова ураганный северо-восточный ветер совпал с самым высоким приливом месяца. С наступлением темноты жители портового квартала, захватив имущество, которое можно было унести с собой, бежали в верхний город. Всю ночь морские валы, одна волна за другой, сносили дома. Крутящиеся в воде бревна и балки, как тараны, ударяли в еще не поваленные стены. На рассвете уцелевшие горожане, две-три тысячи человек, знатные господа, все эти Фицричарды, Фицморисы и Валейны, и жители верхнего города, и простой народ, сплоченные штормом, стояли толпой на краю пропасти и с ужасом вглядывались в глубину. Там, внизу, круговерть соленого прибоя, словно дробильная установка, затягивала в бело-коричневую пену тюки с товарами и бочки, разбитые краны, разодранные крылья мельниц, сундуки и столы, ящики, перины, дрова, солому и потонувший скот. В следующие столетия снова и снова происходили такие катастрофы, когда море вторгалось на сушу, да и в спокойные промежутки времени эрозия берега, естественно, продолжалась. Постепенно население Данвича смирилось перед неотвратимостью зла, прекратило безнадежную борьбу, повернулось к морю спиной и стало строить на запад. Насколько позволяли скудеющие средства, горожане из поколения в поколение сдвигали на запад свой медленно умирающий город. Можно сказать, что в этом бегстве отразилось одно из главных движений человеческой жизни на земле. Поразительно, как много наших поселений ориентированы и (если позволяют условия) смещаются на запад. Смещение на восток не имеет перспективы. Во времена колонизации американского континента можно было, в частности, наблюдать, как города еще развиваются в западном направлении, уже разрушаясь в восточных районах. По сей день в Бразилии половина провинций угасает, как пожарища, из-за истощения земель, если к западу от них осваивается новая территория. И в Северной Америке бесчисленные рассеянные поселения со своими бензоколонками, мотелями и торговыми центрами смещаются к западу вдоль дорожных ограждений и безошибочно поляризуются на этом пепле благоденствия и нищеты. Вот о чем напомнило мне бегство жителей Данвича. После первых тяжелых опустошений они стали строить на западном подступе к городу, но даже от возникшего там францисканского монастыря нынче осталось лишь несколько обломков. Данвич с его башнями и многими тысячами душ растворился в воде, песке, галечнике и прозрачном воздухе. Когда смотришь с лужайки на море, в том направлении, где когда-то стоял город, физически ощущаешь притягательную силу пустоты. Вероятно, поэтому Данвич уже в викторианское время стал чем-то вроде места паломничества для меланхолически настроенных писателей. В семидесятых годах сюда много раз приезжал, например, Алджернон Суинберн со своим заботливым слугой Теодором Уоттсом Дантоном. Он спасался здесь от лондонской литературной жизни, когда ее треволнения грозили разорвать его перенапряженные (с детства) нервы. Суинберн еще в молодости достиг легендарной известности, а фантастические беседы об искусстве в салонах прерафаэлитов и сочинение чудных возвышенных трагедий и поэм приводили его в состояние такого неистовства, что он терял власть над своим голосом и членами. Часто после этих квазиэпилептических приступов он неделями лежал ничком, «unfitted for general society»[36], будучи в состоянии общаться только с немногими близкими ему людьми. Когда ему становилось лучше, он проводил время в поместье родителей, а позже все чаще — на берегу моря, со своим верным Уоттсом Дантоном. Прогулки из Саутуолда в Данвич, по полям, где заросли камыша клонятся от ветра, вид пустынного моря действовали на него как успокоительное средство. Написанное в тех местах длинное стихотворение «У Северного моря» посвящено автолизу, постепенному самоуничтожению жизни. «Like ashes the low cliffs crumble and the banks drop down into dust»[37]. Припоминаю одно эссе, где я прочел, что как-то вечером, когда они с Уоттсом Дантоном забрели на кладбище церкви Всех Святых, Суинберну померещился на поверхности моря какой-то зеленый огонек. И будто бы он сказал, что этот огонек напомнил ему о дворце Кубла Хана, построенном на месте будущего Пекина как раз в то время, когда Данвич был одной из самых больших общин английского королевства. Если не ошибаюсь, в этом сомнительном эссе речь шла о том, что Суинберн в тот вечер во всех подробностях описал Уоттсу Дантону сей сказочный дворец. Белоснежные стены протяженностью четыре мили. Крепостные арсеналы, где хранились сбруя, седла и оружие. Склады и сокровищницы. Конюшни, где обозримыми рядами красовались самые породистые кони. Пиршественные залы, где поместилось бы более шестисот гостей. Жилые покои. Зверинец со стойлом для единорога. Наблюдательный холм высотой триста футов, насыпанный по приказу хана с северной стороны дворца. Крутые склоны этого холма, покрытого зеленой ляпис-лазурью (так якобы рассказывал Суинборн), целый год украшались самыми роскошными и шелковистыми экземплярами вечнозеленых деревьев. Их приходилось выкапывать с корнями и грунтом в местах произрастания и доставлять на большие расстояния на слонах, специально дрессированных для этой цели. Никогда ни прежде, ни потом (как якобы утверждал Суинберн в тот вечер в Данвиче) не было на свете ничего более прекрасного и умиротворяющего. Эту искусственную гору, зеленевшую даже посреди зимы, венчал замок того же зеленого цвета. Алджернон Суинберн, чья жизнь почти точно совпадает по времени с жизнью вдовствующей императрицы Цыси, родился 5 апреля 1837 года, он был старшим из шести детей адмирала Чарльза Генри Суинберна и его супруги леди Джейн Генриетты, дочери третьего графа Ашбернема. Обе фамилии ведут свой род с того далекого времени, когда Кубла Хан воздвигал свой дворец и когда Данвич вел торговлю со всеми странами, которых можно было достичь морским путем. Испокон веков Суинберны и Ашбернемы служили в свите королей, были знаменитыми воинами и военными чинами, владельцами обширных земель и путешественниками. Двоюродный дед Алджернона Суинберна, генерал Роберт Суинберн, странным образом (вероятно, вследствие своих нескрываемых ультрамонтанских взглядов) стал подданным его императорского и королевского апостолического величества и получил титул барона Священной Римской империи. Он до самой смерти занимал должность миланского губернатора, а его сын, скончавшийся в 1907 году в весьма преклонном возрасте, был камергером императора Франца Иосифа. Быть может, эта крайняя форма политического католицизма, исповедуемая представителем боковой линии Суинбернов, была первым признаком упадка рода. Но вот парадокс: потомок столь жизнестойких предков оказался существом, которому постоянно угрожал нервный срыв. Биографы Суинберна, дотошно изучавшие его происхождение и наследственность, долго ломали головы над этим вопросом, пока не пришли к согласному мнению, что автор поэмы «Аталанта» — это некий сверхъестественный феномен, возникший как бы из ничего. В самом деле, если судить хотя бы только по внешности, Суинберн явно пошел не в свою родню: маленький (значительно ниже среднего) рост; прямо-таки пугающе хрупкое сложение; тонкая шея — и необычайно крупная, даже в детстве, голова на слабых покатых плечах.

Эта и впрямь исключительная голова с торчащими во все стороны рыжими волосами, эти сияющие глаза цвета морской волны были, как сообщает один из однолеток Суинберна, «an object of amazement at Eton»[38]. В день поступления в колледж (летом 1849 года, когда Суинберну как раз исполнилось двенадцать лет) его шляпа была самой большой шляпой Итона. А некий Линдо Майерз, с которым Суинберн позже, в 1868 году, плыл из Гавра через Ла-Манш, описывает такой эпизод: порыв ветра сорвал шляпу с головы Суинберна, и она упала за борт; по прибытии в Саутгемптон они сумели найти подходящий для Суинберна головной убор только в третьем по счету магазине. Да и то, добавляет Майерз, пришлось снимать с тульи кожаную ленту и отдирать подкладку. Несмотря на диспропорции своей фигуры, Суинберн с детства (и особенно с тех пор, как прочел в газетах описание штурма Балаклавы) мечтал поступить в кавалерийский полк и погибнуть как beau sabreur[39] в столь же отчаянном бою. Еще во время учебы в Оксфорде эта мечта, похоже, затмевала все прочие его представления о собственном будущем. И только когда надежда на героическую смерть в бою окончательно разбилась (из-за его хилого тела), он очертя голову бросился в литературу, то есть выбрал, возможно, не менее радикальную форму самоуничтожения. Нервные кризисы становились все более тяжелыми, и Суинберн вряд ли пережил бы их, если со временем не подчинился бы режиму своего компаньона Уоттса Дантона. Уоттс вскоре взял на себя всю переписку, всю заботу о мелочах, повергавшую Суинберна в страшную панику, и тем самым почти на три десятилетия продлил его печальную участь. В 1879 году Суинберна, скорее мертвого, чем живого, после очередного нервного припадка перевезли на four-wheeler[40] в Патни-Хилл на юго-западе Лондона. Там, в скромной пригородной вилле по адресу Сосны, 2 они с тех пор и жили, избегая малейших волнений.

Режим был раз и навсегда установлен Уоттсом. Говорят, Уоттс Дантон весьма гордился изобретенной им системой выживания. «Swinbourne, — сказал он однажды, — always walks in the morning, writes in the afternoon and reads in the evening. And, what is more, at meal times he eats like a caterpillar and at night sleeps like a dormouse»[41]. Иногда на обеде присутствовал какой-нибудь гость, пожелавший лицезреть чудо-поэта в его пригородном изгнании. Тогда за стол в мрачной столовой садились трое. Тугоухий Уоттс Дантон громовым голосом вел беседу, а Суинберн, как воспитанный ребенок, склонял голову над тарелкой и молча поглощал огромную порцию говядины. Один из гостей, побывавших в конце века на обеде в Патни, пишет, что оба старика показались ему двумя странными насекомыми в лейденской банке. Каждый раз, взглянув на Суинберна, продолжает он, я невольно вспоминал пепельно-серую гусеницу шелкопряда, Bombyx mori. Быть может, из-за его манеры поглощать поданные блюда — кусочек за кусочком, а быть может, потому, что по окончании трапезы он впадал в состояние дремоты и внезапно пробуждался, словно оживленный электрической энергией. Взмахивая руками, он, как вспугнутый мотылек, носился по своей библиотеке, взбираясь на стеллажи и лестницы, чтобы снять с полок ту или иную драгоценность. При этом он расточал дифирамбы своим любимым поэтам: Марло, Лендору и Гюго, а также нередко с восторгом вспоминал случаи из своего детства, проведенного на острове Уайт в Нортумберленде. Однажды, например, в состоянии полной отрешенности, он припомнил, как сидел у ног своей тети Ашбернем и как эта древняя старуха рассказывала ему о своем первом бале, куда она юной девушкой ездила в сопровождении матери. Ночью, после бала, они отправились домой. Они проехали много миль по светлой от снега дороге, пока карета вдруг не остановилась рядом с группой темных фигур. Оказалось, что эти люди в трескучий мороз на перекрестке дорог хоронят самоубийцу. Записывая это воспоминание, которому полторы сотни лет, тот гость, и сам давно ушедший, замечает: я как сейчас вижу перед собой жуткую ночную сцену в духе Хогарта, нарисованную в свое время Суинберном. И одновременно вижу маленького мальчика с большой головой и вставшими дыбом огненными волосами, вижу, как он умоляюще ломает руки и просит: «Tell me more, Aunt Ashbournham, please tell me more»[42].

VII

В полдень, когда я, отдохнув на берегу, поднимался к пустоши Данвича, одиноко раскинутой над морем, стало необычно темно и душно. История возникновения этой печальной местности тесно связана со строением почвы и влиянием океанического климата. Но еще более решающую роль здесь сыграло оттеснение и разрушение густых лесов, длившееся столетиями и даже тысячелетиями. А ведь по окончании последнего ледникового периода они покрывали всю область Британских островов. В Норфолке и Суффолке это были главным образом дубравы и вязовые рощи, они расстилались на равнинах и непрерывными волнами, через легкие пригорки и ложбины, уходили к морю. Обратное движение началось с появлением первых поселенцев. Стремясь осесть на засушливых восточных участках побережья, они стали выжигать там леса. Если прежде леса причудливыми узорами колонизировали почву, постепенно срастаясь в сплошной покров, то теперь все более обширные пятна пожарищ постепенно вгрызались в зеленый мир листвы. Сегодня, пролетая на самолете над бассейном Амазонки или островом Борнео, видишь над крышей джунглей (похожей сверху на мягкую болотистую почву) огромные, как бы неподвижные горные цепи дымов. Легко представить себе возможные последствия этих пожаров, которые длятся иногда месяцами. То, что в Европе в прежние времена пощадил огонь, позже было вырублено на постройку жилищ и кораблей, а также на производство древесного угля, в огромных количествах используемого для выплавки чугуна. Уже в XVII столетии во всем островном королевстве остались только совсем незначительные, обреченные на гибель остатки прежних лесов. А великие пожары раздуваются теперь по другую сторону океана. Недаром необъятная страна Бразилия обязана своим именем французскому слову, означающему древесный уголь. Карбонизация, обугливание высших растений, непрерывное сжигание любой горючей субстанции — импульс нашего распространения по всей земле. От первой садовой свечи до газового фонаря XVIII века и от света первого фонаря до тусклого сияния дуговых ламп над бельгийскими шоссе — все это горение. Сжигание — самый глубинный принцип любого из производимых нами предметов. Рыболовный крючок, фарфоровая чашка ручной работы, телевизионная программа — производство их основано на одном и том же процессе сжигания. У придуманных нами машин, как и у наших тел, и у наших страстей, есть медленно угасающее сердце. Вся человеческая цивилизация с самого начала была не чем иным, как с каждым часом все более интенсивным тлением, и никто не знает, как долго она будет тлеть и когда начнет угасать. Пока еще светятся наши города, пока еще разгораются наши огни, костры, пожары. В Италии, Франции и Испании, в Венгрии, Польше и Литве, в Канаде и Калифорнии летом горят леса, не говоря уж об огромных, никогда не утихающих пожарах в тропиках. В Греции, на одном острове, который еще в 1900-х был сплошь покрыт лесами, я несколько лет назад наблюдал, с какой скоростью охватывает огонь иссушенную растительность. Я оказался тогда в предместье одного портового города. Помню, как стоял в группе возбужденных мужчин на обочине дороги: за нами мрачная ночь, перед нами, далеко внизу, на дне ущелья, бегущий, скачущий, уже загнанный вверх, на крутые склоны огонь. Никогда не забуду, как первые языки пламени коснулись можжевеловых деревьев — их темные силуэты с глухим треском взорвались один за другим, словно были сделаны из трута, и сразу же скукожились, тихо рассыпая искры.

Мой путь из Данвича сначала лежал мимо руин францисканского монастыря, вдоль нескольких полей и сквозь густой, почти непроходимый лесок, где переплелись кривые сосны, березы и заросли дрока. Я чуть было не повернул назад, но тут передо мной вдруг открылась вересковая равнина. Она расстилалась к западу, бледно-лиловая до глубокого пурпурного цвета. И белая колея, слегка извиваясь, пересекала ее посредине. Погруженный в неотвязные мысли и словно оглушенный этим безумным цветением, я брел по белой песчаной дороге, пока, к своему удивлению (чтобы не сказать к ужасу), не очутился перед той чащей, откуда вышел примерно час назад или, как теперь мне казалось, когда-то давно, в далеком прошлом. Единственным ориентиром на этой лишенной деревьев равнине была странная вилла с круглой стеклянной обзорной башней, абсурдным образом напомнившая мне Остенде. Только теперь я сообразил, что во время моего бездумного движения она показывалась каждый раз в совершенно неожиданной перспективе: то вблизи, то вдалеке, то слева, то по правую руку. А один раз эта обзорная башня очень быстро переместилась с одной стороны здания на другую, словно произвела рокировку. Как будто я нечаянно вместо реальной виллы увидел перед собой ее отражение. Я был совсем обескуражен. И мое замешательство еще усилилось, когда, продолжив путь, я заметил, что все без исключения указатели на развилках и перекрестках не имели надписей. Ни названий населенных пунктов, ни расстояний. Только немая стрелка в том или ином направлении. Если путник следовал своему инстинкту, то раньше или позже обнаруживал, что дорога все дальше отклоняется от цели, которую он наметил. Идти прямиком через поле? Исключено. Там заросли вереска высотой по колено. Мне не оставалось ничего иного, как держаться песчаной извилистой дороги и запоминать каждую примету, каждое самое незначительное смещение перспективы. Я прошел туда и обратно длинные отрезки дороги, я заметался по пустоши (вероятно, обозримой только из стеклянной башни бельгийской виллы), и в конце концов меня охватила паника. Низко нависшее свинцовое небо, болезненный фиолетовый цвет, от которого в глазах стоит туман, безмолвие, шуршащее, как море в раковине, рой мух вокруг меня — все это пугало, казалось жутким. Не могу сказать, как долго я блуждал в этом состоянии и каким образом нашел наконец выход. Помню только, что вдруг очутился на проселочной дороге, стоял под каким-то деревом, а горизонт вращался, будто я только что спрыгнул с карусели. Через несколько месяцев после этого приключения (непостижимого для меня и сегодня) мне приснилось, что я снова блуждаю по вересковой пустоши Данвича, снова бреду по бесконечной петляющей дороге и снова не нахожу выхода из этого лабиринта, созданного словно специально для меня. Надвигались сумерки, я смертельно устал и готов был улечься на землю где придется. И я набрел на какое-то возвышенное место, где был сооружен маленький китайский павильон (совершенно такой же, как в тисовом лабиринте Сомерлейтона). Взглянув вниз с этого наблюдательного пункта, я увидел в почти наступившей ночи тот самый лабиринт: светлую песчаную дорогу, черные четкие линии изгородей выше человеческого роста, простой (по сравнению с путями, которые я прошагал) узор. И во сне я с совершенной уверенностью знал, что этот узор — поперечный разрез моего мозга.

По ту сторону лабиринта клубились тени над дымкой пустоши, а потом одна за другой из глубины воздушного пространства выступили звезды. «Night, the astonishing, the stranger to all that is human, over the mountain-tops mournful and gleaming draws on»[43]. Казалось, я нахожусь в самой верхней точке Земли, там, где всегда сверкает неподвижное зимнее небо; словно эта пустошь замерла по стойке смирно, словно в песчаных промоинах затаились гадюки, ужи и ящерицы из прозрачного льда. Со скамейки павильона я вгляделся в ночь, распростертую далеко за пустошью. И увидел, что с южной стороны, ниже по берегу, от суши отвалились целые куски и погрузились в волны. Бельгийская вилла уже качалась над бездной, но в стеклянной рубке обзорной башни тучный человек в капитанской форме все еще торопливо возился с осветительной аппаратурой. Шарящие в темноте мощные лучи прожектора напомнили мне войну. Хотя в своем сне я недвижимо сидел в китайском павильоне, я одновременно стоял там, на пустоши, в одном шаге от края бездны. И понимал, как это скверно — заглядывать так глубоко вниз. Галки и вороны, кружившие над равниной, казались маленькими жуками, рыбаки на берегу были ростом с мышей, глухой шум морского прибоя, перемалывающего бессчетную морскую гальку, сюда не доносился. Но прямо под скалами, на черной груде земли лежали обломки взорванного дома. Среди обломков стен, раскрытых сундуков с одеждой, перил, опрокинутых ванн, покореженных отопительных батарей были зажаты странно вывихнутые тела жильцов, которые только что спали в постелях, сидели перед телевизором или разделывали камбалу рыбным ножом. Немного в стороне от этой картины разрушения я увидел одного-единственного старца с растрепанными седыми волосами, стоявшего на коленях рядом с мертвой дочерью; обе фигурки крошечные, как на сцене, отдаленной на несколько миль. Не было слышно ни последнего вздоха, ни последнего слова, ни последней безнадежной просьбы: «Lend me a looking glass; if that her breath will mist or stain the stone, why, then she lives»[44]. Нет, ничего. Тишина и безмолвие. Потом тихие, едва угадываемые звуки похоронного марша. Ночь движется к концу, наступает рассвет. На острове в белесом море проступают похожие на мавзолей очертания электростанции в Сайзуэлле и ее реакторов «Магнокс». Там, на Доггер-банке Северного моря, когда-то нерестились косяки сельди, а еще раньше, давным-давно, была дельта Рейна, где в наносном песке зеленели пойменные луга.

Часа через два после моего чудесного освобождения из лабиринта на пустоши я наконец добрался до местечка Мидлтон. Я собирался навестить писателя Майкла Хамбургера, живущего в Мидлтоне вот уже почти двадцать лет. Было четыре часа пополудни. На деревенской улице и в садах ни души. Мне показалось, что я не туда попал, что в шляпе и с рюкзаком за плечами я выгляжу как бродячий подмастерье из какого-то позапрошлого века, и я бы не удивился, если б на меня вдруг набросилась сзади шайка уличных мальчишек, или кто-то из здешних хозяев вышел бы за порог и крикнул: «Эй ты, убирайся, пока цел!» В сущности, каждый пеший путешественник и в наши дни (даже прежде всего именно в наши дни), если он не соответствует общепринятому представлению о воскресном туристе, тотчас вызывает подозрение у местных жителей. Видимо, поэтому так растерянно глядела на меня голубоглазая девушка в деревенской лавке. Дверной колокольчик давно отзвенел, и я уже довольно долго проторчал в маленькой бакалее, до самого потолка заставленной консервными банками и прочим нетленным товаром, когда она вышла из соседней комнаты, освещенной дрожащим светом телевизора, и, разинув рот, изумленно воззрилась на меня как на существо с другой планеты. Немного придя в себя, она окинула меня неодобрительным взглядом, задержав его на моей пыльной обуви. Я пожелал ей доброго дня, но она снова уставилась на меня в полном недоумении. Мне много раз приходилось наблюдать, что у сельских жителей при виде иностранца душа от страха уходит в пятки. И даже если чужак владеет их языком, они обычно плохо его понимают, а иногда не понимают вообще. Вот и эта деревенская девушка, у которой я попросил минеральной воды, в ответ лишь бессмысленно покачала головой. В конце концов она продала мне жестянку вишневой колы, и я, прислонившись к кладбищенской стене, осушил ее одним длинным глотком, как чашу цикуты, прежде чем прошел последние сто метров до дома Майкла.

Майклу было девять с половиной лет, когда он в ноябре 1933 года приехал в Англию вместе с матерью, братьями и сестрами, дедом и бабушкой. Отец Майкла покинул Берлин уже несколько месяцев назад. Он сидел, кутаясь в шерстяные пледы, в одном из практически не отапливаемых каменных домов Эдинбурга и рылся в словарях и учебниках. В Берлине он был профессором педиатрии в больнице Шарите, но, несмотря на это, теперь, в возрасте за пятьдесят, ему предстоял повторный квалификационный экзамен на незнакомом ему английском языке, если он хотел продолжать работать по специальности. Позже в своих автобиографических заметках Майкл опишет опасения семейства, путешествовавшего без отца. Самый большой страх они пережили тогда, когда им пришлось молча наблюдать, как два прирученных дедом волнистых попугайчика, которые до сих пор невредимо перенесли переезд, были конфискованы на таможне в Дувре. Нам пришлось стоять и беспомощно смотреть, как эти кроткие птицы навсегда исчезают за чем-то вроде ширмы, пишет Майкл. Собственное бессилие яснее, чем все прочее, показало нам, с какими ужасами связано перемещение в новую страну в подобных обстоятельствах. Исчезновение попугайчиков в таможенном зале Дувра было началом исчезновения берлинского детства. Новая идентичность обреталась по частям в течение следующего десятилетия. «How little there has remained in me of my native country»[45], — признается мемуарист, перебирая немногие оставшиеся ему воспоминания. Их едва ли хватит для некролога по исчезнувшему мальчику. Грива прусского льва, прусская нянька, кариатиды, держащие на плечах земной шар, таинственные звуки уличного движения и автомобильные гудки, проникавшие в квартиру с Литценбургер-штрассе, потрескивание в батарее центрального отопления, за обоями в темном углу, куда тебя ставили в наказание носом к стенке, противный запах щелочного мыла в прачечной, игра в камушки на газоне в Шарлоттенбурге. Ячменный кофе, свекольная ботва, рыбий жир и запретные малиновые карамельки из серебряной коробочки бабушки Антонины… Что, если это всего лишь плоды фантазии, миражи, растворившиеся в пустом воздухе? Кожаные сиденья в бьюике деда, станция Хазеншпрунг в Груневальде, берег Балтийского моря, Херингсдорф, песчаная дюна, окруженная чистым Ничто, «the sunlight and how it fell…»[46]. Каждый раз, когда (из-за какого-то смещения в духовной жизни) в памяти всплывает такой фрагмент, ты веришь, что можешь вспомнить все. Но в действительности, конечно, не вспоминаешь. Слишком много строений обрушилось, слишком много накопилось мусора, непреодолимы свалки и морены. Сегодня, оглядываясь на Берлин, пишет Майкл, я вижу только иссиня-черный фон и на нем серое пятно, рисунок грифелем, неразборчивые цифры и буквы: острое «s», «z», галочку «v», размазанные тряпкой и стертые с доски. Может быть, это расплывчатое пятно — все, что осталось на сетчатке глаза от тех руин, которые я застал в 1947 году, когда впервые приехал в родной город в поисках утраченного мной времени. В почти сомнамбулическом состоянии я несколько дней бродил мимо пустых фасадов, брандмауэров и развалин по бесконечным проспектам Шарлоттенбурга. И однажды в сумерках неожиданно очутился перед уцелевшим (тогда это показалось мне нелепостью) доходным домом на Литценбургерштрассе, где мы когда-то снимали квартиру. Я и сейчас еще ощущаю полоснувшее по лицу холодное дыхание подъезда. И вспоминаю чугунные лестничные перила, гипсовые гирлянды на стенах, угол, где всегда стояла детская коляска. Прежние (по большей части) фамилии жильцов на железных почтовых ящиках смотрелись элемен тами ребуса, который я должен был непременно раз га дать, чтобы сделать неслыханные события, имевшие место со времени нашей эмиграции, места не имевшими. Мне показалось, что все зависит от меня. Что стоит мне только захотеть, и оживет бабушка Антонина, которая отказалась ехать с нами в Англию. Что она, в точности как раньше, все еще живет на улице Канта. Что она не «убыла», как зна чилось в открытке Красного Креста, полученной нами вскоре после так называемого внезапного начала войны, что она и теперь, как тогда, заботится о благополучии своих золо тых рыбок, ежедневно моет их под краном в кухне, а в хорошую погоду выставляет на подоконник немного подыша ть свежим воздухом. Вот сосредоточусь на одно мгновение, составлю по слогам скрытое в загадке ключевое слово — и все станет снова таким, каким было прежде. Но я не смог составить это слово. И не смог заставить себя подняться по лестнице и позвонить в дверь нашей квартиры. Вместо этого с чувством тошноты я покинул дом. Я шел без цели и без простейшей мысли в голове, куда глаза глядят: миновал Весткройц, или Галльские ворота, или Тиргартен, не помню, помню только, что оказался на каком-то пустыре и что там были ровными рядами сложены кирпичи, десять на десять, по тысяче штук в каждом кубе или по девятьсот девяносто девять, потому что тысячный кирпич стоял сверху вертикально, то ли в знак покаяния, то ли для облегчения счета. Вспоминая сегодня об этом пустыре, я не вижу ни одного человека, вижу только кирпичи, миллионы кирпичей. В известной степени совершенный кирпичный порядок, вплоть до горизонта, а над пустырем берлинское ноябрьское небо, с которого вот-вот посыплется снег. Иногда я спрашиваю себя, откуда взялась эта мертвая тишина предзимья? Может, она — плод галлюцинации? И почему в этой пустоте, превосходящей всякое воображение, мне мерещатся последние такты увертюры к «Вольному стрелку» и непрерывное, целыми днями, целыми неделями, шипение иглы граммофона? Мои галлюцинации и сны, пишет Майкл в другом месте, часто переносят меня в некую местность, приметы которой указывают частью на Берлин, частью на деревенский Суффолк. Я стою, например, у окна на верхнем этаже нашего дома, но не вижу знакомых пойменных лугов и постоянно оживленных пастбищ. Взгляд с высоты нескольких сот метров уходит вниз на загородный поселок величиной с целую страну, пересеченный прямой, как стрела, автострадой, по которой стремительно несутся черные такси по направлению к Ванзее. Или я возвращаюсь в вечерних сумерках из долгого путешествия. С рюкзаком через плечо я подхожу к нашему дому, перед которым почему-то паркуются самые разные машины, мощные лимузины, моторизованные инвалидные кресла с огромными ручными тормозами и сигнальными гудками и зловещая карета скорой помощи цвета слоновой кости. В ней сидят две сестры милосердия, под чьими неодобрительными взглядами я неуверенно переступаю через порог и не понимаю, куда попал. Комнаты погружены в тусклый свет, стены голые, мебель исчезла. На паркетном полу разбросано столовое серебро, сплошь тяжелые ножи, ложки и вилки и приборы для рыбы. Их столько, что несчетное количество едоков могло бы поглотить Левиафана. Двое мужчин в серых плащах снимают со стены гобелен. Из ящиков с фарфором вываливается древесная шерсть. В моем сне потребовался час или больше, чтобы понять, где я нахожусь. Это не дом в Мидлтоне, а просторная квартира родителей мамы на Бляйбтройштрассе, улице Верности. В детстве музейные помещения этой квартиры производили на меня почти такое же сильное впечатление, как анфилады Сан-Суси. А сегодня здесь собрались все: моя берлинская родня, немецкие и английские друзья, родня жены, мои дети, живые и мертвые. Неузнанный, я пробираюсь между ними из салона в салон, «through galleries, halls and passages thronged with guests until, at the far end of an imperceptibly sloping corridor, I come to the unheated drawing room that used to be known, in our house in Edinbourgh, as Cold Glory»[47]. Там на слишком низкой табуретке сидит отец, он играет на виолончели, а на высоком столе лежит бабушка в нарядной одежде. Блестящие носки ее лакированных туфель указывают на потолок, лицо прикрыто серым шелковым платком. И, как всегда во время своих регулярных приступов меланхолии, она вот уже несколько дней не говорит ни слова. Из окна открывается вид на далекий силезский пейзаж: долина в синей раме лесистых гор и сияющий золотой купол храма. «This is Mysllowitz, a place somewhere in Poland»[48], — слышу я голос отца. А когда оборачиваюсь, успеваю увидеть только белое дыхание его слов в ледяном воздухе.

День клонился к вечеру, когда я добрался до дома Майкла в пойменных лугах на окраине Мидлтона. Я был признателен за возможность отдохнуть в тихом саду и рассказать Майклу о своих блужданиях по вересковой пустоши. Теперь мне невольно казалось, что я просто выдумал их. Майкл принес чайник, из которого то и дело вырывалось облачко пара, как из игрушечного паровозика. Все было тихо, не шелестели даже серые листья ветел, росших на луговой земле, по ту сторону сада. Мы беседовали о пустом и безмолвном месяце августе. «For weeks, — сказал Майкл, — there is not a bird to be seen. It is as if everything was somehow hollowed out»[49]. Все скоро поляжет, растут только сорняки, вьюнки душат кустарник, белые корни крапивы вылезают из-под земли, лопухи на голову выше человеческого роста, повсюду бурая гниль и клещи. И даже бумага, на которой с таким трудом выводишь слова и фразы, шершавая, словно вся в мучнистой росе. Видя все это, ты целыми днями и неделями ломаешь голову над вечным вопросом: ради чего ты продолжаешь писать? По привычке? Из честолюбия? Потому ли, что ничему другому не учился? Потому, что жизнь приводит тебя в изумление? Из любви к истине? От отчаяния? От возмущения? Неизвестно. Точно так же, как неизвестно, то ли писательство делает тебя умнее, то ли сводит с ума. Быть может, каждый из нас теряет кругозор ровно в той степени, в какой продвигается в своей работе. Быть может, по той же причине все мы склонны заблуждаться, принимая усложнение наших духовных конструкций за прогресс в познании. И при всем том мы смутно сознаем, что никогда не постигнем тех неизмеримых влияний, которые на самом деле определяют наш жизненный путь. Представьте себе, что ваш день рождения отмечается на два дня позже, чем день рождения Гёльдерлина. Неужели поэтому вас всю жизнь преследует его тень? Неужели поэтому вы снова и снова подвергаетесь искушению сбросить интеллект, как старый плащ, писать верноподданнические письма и стихотворения под псевдонимом Скарданелли и отделываться от неприятных посетителей, пришедших на вас поглядеть, обращаясь к ним «Ваше высочество!» и «Ваше величество!»? Неужели поэтому вы в пятнадцать-шестнадцать лет начнете переводить элегии, так как вас изгнали из родной страны? Возможно ли, что позже вы решитесь поселиться в этом доме в Суффолке только потому, что на железном водяном насосе в саду стоит 1770, год рождения Гёльдерлина? «For when I heard that one of the near islands was Patmos, I greatly desired there to be lodged, and there to approach the dark grotto»[50]. Гёльдерлин посвятил «Гимн Патмосу» ландграфу фон Хомбургу, а фамилия Хомбург была девичьей фамилией матери Майкла. Непостижимо, подумал я. Как возникает избирательное сродство? Как возникают аналогии? Как происходит, что в другом человеке вы видите самого себя, а если не самого себя, то вашего предшественника? Казалось бы, нет ничего удивительного в том, что спустя тридцать три года после Майкла я впервые прошел через английскую таможню. И в том, что я теперь собираюсь бросить свою профессию учителя, как сделал это он. И в том, что он поселился в Суффолке, а я в Норфолке. И в том, что мы оба сомневаемся в смысле нашей работы и оба страдаем аллергией на алкоголь. Но почему уже во время первого моего визита к Майклу у меня сложилось впечатление, что я жил (или когда-то давно побывал) в его доме? И жил во всем так же, как он? Этого я не могу объяснить. Помню только, что стоял в кабинете с высоким потолком и окнами на север и не мог отвести глаз от тяжелого секретера красного дерева, вывезенного еще из берлинской квартиры. Майкл сказал, что больше не работает в этой комнате из-за холода, царящего здесь даже среди лета. Мы говорили с ним об отоплении, а мне все больше и больше казалось, что не он, а я покинул этот кабинет, освещенный мягким северным светом. Что эти очечники, эти письма и письменные приборы, брошенные здесь явно несколько месяцев назад, были когда-то моими очечниками, письмами и приборами. И в пристройке, выходящей в сад, мне показалось, что я (или такой, как я) хозяйничал там бог весть сколько времени.

Ивовые корзины с растопкой из мельчайших веточек хвороста. Гладкие белые и светло-серые камни, раковины и прочие находки с морского берега в безмолвном собрании на комоде у бледно-голубой стены. Пакеты и картонки, сложенные стопкой в углу у двери в кладовку и ожидающие своего повторного отправления. Все это подействовало на меня как натюрморты, созданные моей собственной рукой, которая лучше всего удерживает ненужные вещи.

Заглянув в кладовку (для меня она обладала какой-то особой притягательностью), я увидел почти пустые стеллажи, где скучали банки с вареньем. На полке, в тени тисового дерева, росшего за окном, светились, нет, сверкали несколько дюжин красно-золотистых, прямо-таки библейских яблок. И меня охватило совершенно нелепое, противоречащее здравому смыслу чувство, что эти вещи — растопка, картонки, варенье, ракушки и шум моря у них внутри, — что все это уже пережило меня и Майкл ведет меня по дому, где я жил когда-то, давным-давно. Но такого рода мысли обычно исчезают так же быстро, как и возникают. Во всяком случае, с тех пор я в них не углублялся. Может быть, потому, что в них нельзя углубляться, иначе сойдешь с ума. Тем поразительнее (после всего этого) было то, что, перечитывая недавно автобиографические заметки Майкла, я наткнулся на имя Стэнли Керри, знакомое мне со времен Манчестера и с тех пор забытое настолько, что при первом чтении я почему-то не обратил на него никакого внимания. Майкл там описывает, как он девять месяцев служил в Собственном ее величества королевы полку Западного Кента. В апреле 1944 года его перевели из Мейдстона в Блэкберн под Манчестером, в батальон, размещавшийся в заброшенной прядильной фабрике. Вскоре после прибытия в Блэкберн однополчанин пригласил его на пасхальный понедельник к себе домой, в Бернли. Черные, блестящие от дождя булыжные мостовые, закрытые ткацкие фабрики и зигзагообразные (на фоне неба они казались ему драконовым посевом) линии домов, где жили рабочие, произвели на него впечатление полной безнадежности. Ничего подобного он до сих пор в Англии не видел. Странным образом, когда я через двадцать два года, осенью 1966-го, прибыл из Швейцарии в Манчестер, этот город Бернли, точнее, верховое болото поблизости от города, был целью и моей первой экскурсии. Я отправился туда вместе с одним отставным учителем начальной школы в День поминовения солдат, погибших на войне. Хорошо помню, как мы в красном пикапчике учителя возвращались в Манчестер. Мы ехали сквозь наступавшие сумерки (в четыре часа дня в тех местах уже темнеет) с верхового болота через Бернли и Блэкберн. И как Майкл в сорок четвертом, так и я во время своей поездки в Манчестер побывал в Бернли. И тот самый Стэнли Керри, с которым Майкл в свое время ездил из Блэкберна в Бернли, принадлежал к числу моих первых знакомств в Манчестере. Когда я поступал в Манчестерский университет, Стэнли Керри был, вероятно, самым старым преподавателем на немецком отделении (не считая двух профессоров). Он слыл чудаком, а чудачество его выражалось в том, что он сторонился своих коллег, бо́льшую часть учебного и свободного времени он посвящал не столько совершенствованию в немецком, сколько изучению японского и достиг в этом деле поразительных успехов. Когда я приехал в Манчестер, он занимался уже освоением японской каллиграфии. Он часами стоял с кистью перед большим листом бумаги, с величайшей сосредоточенностью нанося на него один иероглиф за другим. Я и теперь помню, как он однажды сказал мне, что одна из главных трудностей при письме состоит в том, чтобы кончиком писчего прибора мыслить только и единственно о выводимом слове и при этом совершенно забывать то, что собираешься описывать. Помню, что Стэнли выдал мне эту сентенцию (адресованную как писателям, так и школьникам, осваивающим чистописание) в японском саду, который он разбил за своим бунгало в Уайтеншоу. Помню, что день клонился к вечеру. Дерновые скамьи и камни потемнели, но в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь листья кленовых кустов, еще были заметны следы грабель на мелком гравии у наших ног. Стэнли, как всегда, был одет в немного помятый серый костюм и, как всегда, обут в коричневые замшевые туфли. И, как всегда, он всем телом, насколько было возможно, устремлялся к собеседнику — из интереса и из непременной вежливости. При этом он принимал позу человека, идущего против ветра, или лыжника-прыгуна, только что стартовавшего со стола отрыва. В самом деле, в беседе со Стэнли у вас нередко создавалось впечатление, словно он планирует вниз с высоты. Слушая вас, он улыбался и блаженно склонял голову на плечо, а когда говорил сам, казалось, что ему отчаянно не хватает воздуха. Нередко его лицо искажалось гримасой, от напряжения на лбу выступали капли пота, а слова выходили из него торопливыми толчками, что свидетельствовало о тяжелой внутренней заторможенности. Уже тогда было видно, что сердце его перестанет биться намного раньше срока. Вспоминая теперь о Стэнли Керри, я не могу постичь, как случилось, что в этом эксцентричном замкнутом человеке пересеклись судьба Майкла и моя судьба. Он встретил его в сорок четвертом, я — в шестьдесят шестом, и каждому из нас было в тот момент как раз двадцать два года. Я твержу себе, что такие совпадения происходят чаще, чем мы думаем, что мы все движемся друг за другом по одним и тем же орбитам, предначертанным нашим происхождением и нашими надеждами. Но я не в силах справиться с фантомами повторения, с этими призраками, все чаще мелькающими в моей голове. В любом обществе у меня возникает чувство, словно я где-то когда-то уже слышал те же мнения, высказанные теми же людьми, таким же образом, теми же словами, в тех же выражениях, с теми же жестами. Это физическое ощущение, скорее всего, можно сравнить с состоянием обморока, помрачения сознания от тяжелой кровопотери. Иногда оно держится очень долго и способно вызвать мгновенный паралич мышления, органов речи и неподвижность членов. Как если бы вы испытали внезапный удар. Этот феномен до сих пор не имеет убедительного объяснения. Возможно, речь идет о каком-то предвосхищении конца, о каком-то шаге в пустоту или о чем-то вроде зацикливания. Так застревает на одной музыкальной фразе патефон, не столько из-за повреждения механизма, сколько из-за неисправимого дефекта в заданной механизму программе. Как бы там ни было, то ли из-за перенапряжения, то ли по другой причине, в тот августовский вечер в доме Майкла мне несколько раз казалось, что я вот-вот потеряю почву под ногами. Я совсем было собрался уходить, но тут в комнату вошла Анна (пока мы беседовали, она успела пару часов отдохнуть) и подсела к нам. Не помню, она ли заговорила о том, что нынче никто больше не носит траур, даже черную повязку на рукаве или черную булавку на лацкане пиджака, но именно она, затронув эту тему, рассказала историю о некоем мистере Скуирреле, проживающем в Мидлтоне и уже почти достигшем пенсионного возраста. Этот человек, сколько его помнят, всегда носил траур, даже в юности, когда он еще не служил в похоронном бюро Уэстлтона. Несмотря на свою беличью фамилию, мистер Скуиррел не отличался ни расторопностью, ни живостью. Это был угрюмый неповоротливый великан, и хозяин похоронного бюро взял его на службу в качестве носильщика гробов не столько из-за траурной мании, сколько из-за огромной физической силы. В городке утверждали, сказала Анна, что у Скуиррела не было никакой памяти, что он не мог вспомнить ничего, что случилось с ним в детстве, в прошлом году, в прошлом месяце или на последней неделе. Так как же он поминал мертвых? Для всех это оставалось загадкой, на которую не было ответа. Странно также, что Скуиррел, невзирая на отсутствие памяти, с детства мечтал стать актером. И когда в Мидлтоне и в окрестных городках нашлись люди, которые по какому-то поводу собрались ставить пьесу на открытой сцене, он прожужжал им все уши о своем желании. И ему поручили наконец роль дворянина в спектакле «Король Лир». Этот персонаж появляется лишь в четвертом акте, молча следит за действием и произносит в конце одну или две реплики. Целый год, сказала Анна, Скуиррел зубрил эти две реплики. Он действительно произнес их в вечер премьеры самым проникновенным образом. Он и по сей день, при каждом более или менее подходящем случае, повторяет ту или другую реплику. Однажды, сказала Анна, мне самой довелось услышать, как в ответ на мое «Доброе утро!» он громким голосом отозвался с другой стороны улицы: «They say his banished son is with the Earl of Kent in Germany»[51]. Вскоре после того, как Анна рассказала эту историю, я попросил ее вызвать для меня такси. Позвонив и вернувшись, она сказала, что, вешая трубку, вспомнила сон, приснившийся ей, когда она спала после обеда. Я была с Майклом в Норидже, сказала Анна, и ему пришлось остаться там из-за каких-то обязательств, а ты вызвал мне такси. Такси подъехало и оказалось большим блестящим лимузином. По словам Анны, я придержал дверцу, а она заняла место на заднем сиденье. Лимузин бесшумно тронулся, и не успела Анна откинуться на спинку сиденья, как он уже покинул город и въехал в невообразимо густой, пронизанный лучами солнца лес, простиравшийся до самого дома Майкла в Мидлтоне. Нельзя было сказать, с какой скоростью — то ли быстро, то ли медленно — шла машина, но двигалась она не по обыкновенной дороге, а по чудесному, мягкому, иногда слегка извилистому шоссе, в атмосфере плотнее воздуха. Было в ней что-то от тихо струящейся воды. За окном скользил лес, я с совершенной ясностью видела его до самых мельчайших, не поддающихся описанию подробностей. Крохотные соцветия на мху болота. Тоненькие стебли травы. Дрожащие папоротники. И прямые стволы деревьев, серые и коричневые, гладкие и шершавые, исчезающие на высоте нескольких метров в непроницаемой листве кустарников. Выше цвели мимозы и мальвы, а со следующего этажа этого пышного лесного мира белоснежными и розовыми облаками свисали сотни лиан. Ветви деревьев походили на реи парусных кораблей, груженных орхидеями и бромелиями. А еще выше, на той высоте, куда почти не пробивается взгляд, качались вершины пальм, их перистые и веерные кроны были того бездонного, как бы подсвеченного золотом или латунью, черно-зеленого цвета, каким написаны кроны деревьев на полотнах Леонардо, например на портрете Джиневры де Бенчи или в «Благовещении». Все это было невероятно и прекрасно, сказала Анна, теперь я и вовсе не понимаю почему. И чувство движения в лимузине без водителя я даже не могу описать. Мы и не ехали вовсе, а парили. Нечто подобное я испытала только один раз, в детстве, когда смогла пролететь над землей несколько дюймов. Она рассказала мне об этом в саду, уже охваченном теменью ночи. Мы стояли около Гёльдерлиновой колонки, ожидая такси, и с ужасом, от которого у меня волосы встали дыбом, я смотрел, как в черном сиянии, падающем от окна гостиной на каменную дыру колодца, по зеркальной поверхности воды плывет жук. От одного темного берега к другому.

VIII

На следующий день после моего визита в Мидлтон в баре отеля «Краун» я разговорился с одним голландцем по имени Корнелис де Йонг, который уже не раз побывал в Суффолке и теперь носился с идеей приобрести здесь недвижимость — больше тысячи гектаров земли. Де Йонг, как он мне рассказал, вырос на плантации сахарного тростника в окрестностях Сурабаи, а позже, окончив аграрную академию в Вагенингене, продолжил семейную традицию в несколько редуцированном виде, возделывая сахарную свеклу в окрестностях Девентера. Задуманное им перемещение бизнеса в Англию, сказал де Йонг, имеет в первую очередь причины экономические. Соседствующие друг с другом крупные имения, какие снова и снова выставляются на продажу в Восточной Англии, у него на родине вообще не попадают на рынок. И домов, которые практически даром прилагаются к таким землям, в Голландии днем с огнем не найти. Ведь голландцы, сказал де Йонг, в свои лучшие времена вкладывали деньги главным образом в города, а англичане, напротив, в землю. В тот вечер мы просидели в баре до закрытия. Разговаривали о расцвете и закате обеих наций и своеобразных тесных связях, которые вплоть до конца XX века существовали между историей сахара и историей искусства. Сверхприбыли от возделывания сахарного тростника и торговли сахаром скапливались в руках всего нескольких семейств, и поскольку другие возможности демонстративного потребления были весьма ограничены, значительная часть богатства тратилась на обстановку и содержание роскошных сельских имений и городских дворцов. Именно Корнелис де Йонг указал мне на то, что многие крупные музеи, например Маурицхёйс в Гааге или галерея Тейт в Лондоне, основаны фондами сахарных династий или еще как-то связаны с сахарным бизнесом. Капитал, аккумулированный различными формами рабовладельческой экономики в XVIII–XIX веках, сказал де Йонг, и теперь находится в обороте, приносит проценты и проценты с процентов, растет и приумножается во много раз и постоянно своими силами дает новые побеги. Одним из самых надежных способов легитимации таких денег испокон века было меценатство, покупка и выставление напоказ предметов искусства. Сегодня наблюдается дальнейшее вздувание цен на крупных аукционах. Это почти уже смешно, сказал де Йонг. Сто миллионов за полметра раскрашенного холста — не предел, через год-другой будет превышена и эта цена. Иногда, сказал де Йонг, мне кажется, что все произведения искусства покрыты сахарной глазурью или вообще сделаны из сахара. Как изготовленный венским придворным кондитером макет битвы при Эстергоме, который в припадке ужасной меланхолии съела (до последней крошки) императрица Мария Терезия. Наутро после того, как мы обсудили, в частности, даже методы выращивания и производства сахара в Индокитае, я отправился с де Йонгом в Вудбридж.

Он хотел осмотреть свой будущий участок к западу от этого городка, а я уже давно собирался посетить заброшенный парк Боулджа, который с северной стороны граничил с его землей. Дело в том, что в Боулдже почти двести лет назад родился писатель Эдвард Фицджеральд, о котором пойдет речь ниже. Он и похоронен был там же, летом 1883 года. Попрощавшись с Корнелисом де Йонгом (как мне показалось, с взаимной сердечностью), я свернул с дороги А-12 и полями прошел до Бредфилда, где Фицджеральд появился на свет 31 мая 1809 года в так называемом Белом доме, от коего нынче сохранилась лишь оранжерея. Главный корпус сооруженного в середине XVIII века здания, где было достаточно места для многочисленного семейства и не менее многочисленной челяди, был до основания разрушен в 1944 году. В него попал реактивный снаряд, нацеленный, вероятно, на Лондон. Как и прочее «оружие возмездия» (англичане называли эти ракеты «doodle bugs»[52]), он внезапно сорвался с траектории и угодил в отдаленный Бредфилд, причинив, так сказать, совершенно бесполезный ущерб. И от Боулдж-холла, соседнего господского дома, куда Фицджеральды въехали в 1825 году, тоже ничего не осталось. Он сгорел в 1926 году, и еще долго посреди парка чернели его обуглившиеся стены. Руину снесли полностью только в послевоенное время, вероятно, чтобы использовать строительный материал. Сам парк нынче заброшен, трава пожухла, огромные дубы умирают, теряя ветку за веткой. Кое-где обломками кирпичей подлатали дорожки, но на них полно выбоин, в которых стоит черная вода. Заброшена и рощица, окружающая маленькую церковь, не слишком бережно обновленную Фицджеральдами. Повсюду валяется гниющее дерево, ржавое железо и прочий мусор. Могилы наполовину провалились в землю, затенены разрастающимися кленами. Неудивительно, подумал я невольно, что Фицджеральд, ненавидевший погребения (как и все другие торжественные церемонии), не пожелал быть похороненным в таком мрачном месте и завещал развеять свой пепел над сверкающей поверхностью моря. И все-таки его похоронили рядом с уродливым мавзолеем его семейства — злая ирония судьбы, против которой бессильно даже собственноручно написанное завещание.

Англо-норманнский клан Фицджеральдов более шести столетий жил в Ирландии, прежде чем родители Эдварда решили обосноваться в графстве Суффолк. Семейное состояние, приобретенное в конфликтах с другими феодалами, а также благодаря беспощадному угнетению местного населения и едва ли менее беспощадной брачной политике, считалось легендарным даже во времена, когда богатства высшего социального слоя начали достигать запредельных размеров. Помимо владений в Англии Фицджеральдам принадлежали почти необозримые ирландские земли, все движимое и недвижимое имущество на этих землях и тысячи практически крепостных крестьян. Мэри Франсес, мать Эдварда, единственная наследница этого состояния, несомненно, была одной из богатейших женщин королевства. Ее кузен Джон Перселл, женившись на ней (согласно семейному девизу, «stesso sangue, stessa sorte»[53]), отказался от собственного имени и принял фамилию Фицджеральд, признавая более высокий социальный статус своей супруги. А Мэри Франсес Фицджеральд, напротив, выйдя замуж за Джона Перселла, разумеется, не позволила ограничить себя в своих имущественных правах. На сохранившихся портретах она изображена как дама мощного телосложения, с сильно покатыми плечами и прямо-таки устрашающим бюстом. Многие современники находили в ней поразительное сходство с герцогом Веллингтоном. Как и следовало ожидать, на ее фоне кузен, ставший ее мужем, вскоре поблек, являя собой незначительную и чуть ли не презираемую фигуру. Тем более что все его попытки обрести независимую позицию (в эпоху стремительно развивающейся промышленности он занимался горным делом и разными спекулятивными предприятиями) приводили к одному провалу за другим. Кончилось дело тем, что он просадил и все свое немалое состояние, и деньги, выданные ему супругой. Проиграв тяжбу о банкротстве в одном из лондонских судов, он приобрел репутацию безнадежного неудачника, которого из жалости содержит жена. В этих обстоятельствах он бо́льшую часть времени проводил в своем поместье в Суффолке, увлекаясь охотой на перепелов и вальдшнепов и тому подобными делами, а Мэри Франсес держала двор в своей лондонской резиденции. Иногда она приезжала в Бредфилд в канареечно-желтой карете, запряженной четверкой вороных, с повозкой собственного багажа и целой сворой лакеев и горничных. Надо же было взглянуть на детей и кратким пребыванием в доме поддержать свои притязания на власть даже в этой, весьма далекой от нее области. Когда она приезжала или уезжала, Эдвард с сестрами и братьями всегда стояли, словно окаменев, у окон детских комнат на верхнем этаже или прятались в кустах у ворот поместья, слишком запуганные ее великолепием, чтобы осмелиться выбежать ей навстречу или помахать рукой на прощание. В шестьдесят с лишним лет Эдвард Фицджеральд вспоминает визиты своей матери в Бредфилд. Иногда она в своих шелестящих платьях, окутанная облаком духо́в, поднималась по крутой лестнице на верхний этаж в детскую, расхаживала там некоторое время, словно какая-то странная великанша, бросала несколько замечаний и снова быстро исчезала «leaving us children not much comforted»[54]. Поскольку и отец все больше погружался в свой собственный мир, надзор за детьми был полностью перепоручен гувернантке и домашнему учителю, которые тоже жили на верхнем этаже. Свою подавленную злость на хозяев, с чьей стороны они испытывали нескрываемое презрение, эти двое, естественно, вымещали на своих воспитанниках. Страх перед наказаниями и унижениями, вечные задания по арифметике и правописанию (самым противным было еженедельное сочинение отчета госпоже матушке) да совместные малоприятные трапезы с наставником и мадемуазелью определяли ежедневный режим этих детей. Они почти не общались с ровесниками, а потому в свободное время безмерно скучали: просто лежали на вощеном синеватом полу в своей комнате или бездумно смотрели из окон в парк, где обычно не было ни души. Разве что один из садовников провезет по газону тачку или отец с егерем вернутся с охоты. Только в особенно ясные дни, вспоминает позже Фицджеральд, дети могли рассмотреть призрачные очертания кораблей, крейсировавших у берега в десяти милях от Бредфилда, и помечтать об освобождении из своего узилища. Родительский дом, устланный тяжелыми коврами, заставленный золоченой мебелью, битком набитый произведениями искусства и туристическими трофеями, вызывал у Фицджеральда такой ужас, что позже, вернувшись из Кембриджа, он никогда больше не переступал его порога. Вместо того чтобы (как положено) поселиться в доме, он занял крошечный двухкомнатный коттедж на краю парка и прожил в нем пятнадцать лет, с 1837 по 1853 год, ведя холостяцкое хозяйство. Это во многом предопределило его позднейшие чудачества. В своем уединенном убежище он читал на многих самых разных языках; писал бесчисленные письма; комментировал фразеологический словарь; подбирал слова и цитаты для полного толкового словаря морских терминов и наклеивал вырезки во всевозможные scrap-books[55]. Особый интерес вызывало у него эпистолярное наследие прошлых эпох, например переписка мадам де Севинье. Она для него была значительно более реальной особой, чем даже его еще живые друзья. Он перечитывал ее снова и снова, цитировал ее в собственных письмах, непрерывно расширял свои примечания к ее суждениям. Он вынашивал план составления «Словаря Севинье», предполагая не только снабдить комментариями всех ее адресатов и все географические названия, но и приложить к комментариям что-то вроде ключа к истории развития ее эпистолярного искусства. Фицджеральд не довел до конца проект «Севинье», как не довел до конца и все прочие свои литературные проекты. Вероятно, он и не хотел доводить их до конца. Только в 1914 году, на излете эпохи, этот обширный материал (он и по сей день хранится в нескольких картонных ящиках в библиотеке Тринити-колледжа) издала в двух томах одна из внучатых племянниц Фицджеральда. С тех пор эти два тома стали библиографической редкостью. Единственный труд, который Фицджеральд завершил и опубликовал при жизни, — это его чудесный перевод стихов персидского поэта Омара Хайяма, с которым он через восемьсот лет ощутил теснейшее избирательное сродство. Фицджеральд называет бесконечные часы, которые он посвятил переложению двухсот двадцати четырех строк «Рубайата», собеседованием с покойным, попыткой донести до нас весть от него. Сочиненные им для этого английские стихи в своей мнимо нечаянной красоте имитируют анонимность, далекую от всякой претензии на авторство. Каждое слово указывает на ту невидимую точку, в которой (иначе, чем в злосчастном ходе истории) имеют право сойтись средневековый Восток и угасающий Запад. «For in and out, above, about, below, ’T is nothing but a Magic Shadow-Show, Play’d in a Box whose Candle is the Sun, Round which the Phantom Figures come and go»[56]. «Рубайат» был опубликован в 1859 году. И в том же году от тяжелых травм, полученных во время несчастного случая на охоте, в муках скончался Уильям Браун, который для Фицджеральда значил, вероятно, больше, чем любой другой человек на свете. Впервые их пути пересеклись во время каникулярного путешествия по Уэльсу. Фицджеральду тогда было двадцать три года, а Брауну только что исполнилось шестнадцать. Сразу после смерти Брауна Фицджеральд еще раз вспоминает в одном письме, как он после короткой встречи на пароходе, идущем в Бристоль, увидел Брауна однажды утром в Тенби, в пансионе, где оба квартировали. Щека Брауна была слегка испачкана мелом после игры на бильярде, замечает Фицджеральд, который был так растроган, словно они не виделись бог весть сколько времени. Многие годы после первой встречи в Уэльсе Браун и Фицджеральд приезжали друг к другу в Суффолк или, соответственно, в Бедфордшир. Ездили по округе в одноконном экипаже, ходили пешком по полям, обедали в какой-нибудь придорожной гостинице, глядели на облака, вечно плывущие на восток, и, может быть, иногда чувствовали на челе течение Времени. «A little riding, driving, eating, drinking etc. (not forgetting smoke) fill up the day»[57], — записывал Фицджеральд. Браун обычно брал с собой рыболовные принадлежности, ружье и кое-что для рисования акварелей, а Фицджеральд — книгу, которую он, однако, вряд ли читал, потому что не мог отвести глаз от своего друга. Неясно, отдавал ли он себе отчет (тогда или вообще когда-нибудь) в том, какое им двигало чувство. Но уже одна его постоянная озабоченность состоянием здоровья Брауна была признаком глубокой страсти. Браун, несомненно, был для Фицджеральда чем-то вроде идеала, но именно поэтому с самого начала над ним, казалось, витала тень бренности, вызывая опасения «that perhaps he will not be long to be looked at. For there are signs of decay about him»[58], — записывал Фицджеральд. То, что Браун позднее женился, ничуть не повлияло на отношение к нему Фицджеральда, но лишь оправдало его смутное предчувствие, что он не сможет удержать друга и что тот обречен на раннюю смерть. Объяснение в любви, на которое Фицджеральд, вероятно, так никогда и не решился, состоится только в письме с соболезнованиями, написанном вдове. Наверное, она удивленно, даже, может быть, ошеломленно выронила его из рук. Фицджеральду было пятьдесят, когда он потерял Брауна. С тех пор он все больше уходил в себя. Он уже давно отказывался принимать участие в помпезных обедах, на которые его регулярно вызывала в Лондон мать. Ритуал совместной трапезы казался ему самым отвратительным из всех отвратительных ритуалов высшего общества. Теперь он отказался даже от редких посещений галерей и концертных залов столицы и только в порядке исключения выходил в свет. «I think I shall shut myself up in the remotest nook of Suffolk and let my beard grow»[59], — писал он. Он так бы и поступил, если бы и эту среду обитания не изуродовали помещики нового пошиба, выжимавшие из своих земель столько, сколько удавалось выжать. Они валят деревья, жаловался он, они вырывают с корнем живые изгороди. Птицам скоро деваться будет некуда. Исчезают рощи, одна за другой. Опушки, где прежде весной росли первоцветы и фиалки, вспаханы и утрамбованы. Если раньше вы шли из Бредфилда в Хаскетон по прекрасной тропе, то сегодня вы словно пересекаете пустыню. Из-за антипатии, которую Фицджеральд с детства испытывал к своему классу, ему глубоко претила эксплуатация земель (с каждым годом все более беспощадная), умножение частной собственности (достигаемое все более сомнительными средствами) и все более радикальное ограничение общего права. «And so, — говорил он, — I get to the water: where no friends are buried nor Pathways stopt up»[60]. После 1860 года он и в самом деле проводил бо́льшую часть своего времени на берегу моря или на борту яхты, приспособленной к плаванию в открытом море. Он построил ее за свой счет и окрестил именем «Скандал». Из Вудбриджа он отправлялся в Дебен, а оттуда вниз по берегу до Лоустофта, где набирал команду своей яхты, ища среди рыбаков того, чье лицо напомнило бы ему Уильяма Брауна.

Он ходил на яхте и дальше, в Северное море. И поскольку он всегда отказывался наряжаться для особо торжественных случаев, то и теперь не носил вошедших в моду матросок, предпочитая им старый сюртук и крепко сидящий на голове цилиндр. Единственной его уступкой внешней элегантности (требуемой от владельца яхты) было длинное белое боа из перьев. Известно, что он любил надевать его на палубе. Было видно издалека, как оно развевается за ним на ветру. В конце лета 1863 года Фицджеральд решил дойти на «Скандале» до Голландии, чтобы увидеть в Гаагском музее портрет юного Луиса Трипа кисти Фердинанда Боля, написанный в 1652 году. По прибытии в Роттердам спутник Фицджеральда, некий Джордж Манби из Вудбриджа, уговорил его для начала осмотреть огромный портовый город. И вот мы, пишет Фицджеральд, ездили целый день в открытом экипаже то туда, то сюда, так что я вообще перестал понимать, где нахожусь, и к вечеру смертельно устал. Второй день, в Амстердаме, прошел столь же неприятным образом, и только на третий день мы наконец, после всяких глупых происшествий, добрались до Гааги, но музей как раз закрылся до следующей недели. Фицджеральд, сильно измотанный суетой сухопутного путешествия, воспринял это как личное оскорбление, обругал тупоголовых голландцев, своего спутника Джорджа Манби и самого себя и в приступе ярости и отчаяния решил немедленно ехать в Роттердам и поднимать паруса. В те годы Фицджеральд проводил зимние месяцы в Вудбридже, где снимал несколько комнат у жестянщика на рынке. Часто видели, как он, ничего не замечая вокруг, бродит по городу в своей ирландской накидке и, по большей части (даже в дурную погоду), в домашних шлепанцах, а за ним по пятам следует черный Лабрадор Блетсо, подаренный ему еще Брауном. В 1869 году, после ссоры с женой жестянщика, которой казались подозрительными эксцентрические привычки жильца, Фицджеральд находит свое последнее пристанище — покосившийся крестьянский дом на окраине города. Здесь, по его словам, он устроился для заключительного акта. Его весьма скромные потребности с течением времени становились все скромнее. Он уже много десятилетий принимал только вегетарианскую пищу, потому что поглощение в огромных количествах полусырого мяса, которое его современники считали необходимым для поддержания жизни, вызывало у него отвращение. Теперь он почти полностью отказался от абсурдной, на его взгляд, готовки, пил только чай и не ел почти ничего, кроме хлеба и масла. В погожие дни он сидел в саду, где вокруг него порхали белые голуби, остальное время проводил у окна, откуда открывался вид на гусиный выгон, обрамленный подстриженными деревьями. И в таком одиночестве, судя по его письмам, он пребывал в поразительно хорошем настроении, даже если на него иногда нападали «синие бесы меланхолии» (так он их называл), которые много лет назад свели в могилу его сестру Андалусию. Осенью 1877 года он еще раз съездил в Лондон, чтобы послушать «Волшебную флейту» в оперном театре «Ковент-Гарден». Однако в последний момент он отказался от этого намерения из-за ноябрьского тумана, дождя и уличной слякоти. Все равно, писал он, «Ковент-Гарден» только испортил бы столь дорогие ему воспоминания о пении Малибран и Зонтаг. «I think it is now best, — писал он, — to attend these Operas as given in the Theatre of one’s own recollections»[61]. Правда, вскоре Фицджеральд уже не сможет устраивать таких спектаклей-воспоминаний, потому что музыку, звучавшую у него в ушах, заменит непрерывный шум. Кроме того, у него значительно ослабло зрение. Теперь ему пришлось носить очки с синими и зелеными стеклами, и сынишка его экономки читал ему вслух. На фотографии семидесятых годов (единственной, которую он позволил сделать) он отворачивает лицо, потому что его больные глаза, как писал он своим племянницам, слишком сильно моргали при прямом взгляде в объектив. Почти каждое лето Фицджеральд на несколько дней ездил в Норфолк, в гости к своему другу Джорджу Краббу, священнику церкви в Мертоне. В июне 1883 года он отправился туда в последний раз. Мертон находится милях в шестидесяти от Вудбриджа, но поездка по железной дороге, которая при жизни Фицджеральда повсюду раскинула свою сложную сеть, вместе с пятью пересадками занимала целый день.

Что волновало душу Фицджеральда, когда он, откинувшись на мягкую спинку сиденья, смотрел из окна вагона на скользящие мимо живые изгороди и пшеничные поля? Этого мы не знаем. Но, возможно, он (как и много лет назад в почтовой карете на пути из Лестера в Кембридж) почувствовал себя ангелом, потому что внезапно, без всякой причины, на глаза ему навернулись счастливые слезы. На вокзале в Мертоне его встречал Крабб с двуколкой. День был необычайно жарким, но Фицджеральд сказал что-то о холодном воздухе и всю дорогу кутался в свой ирландский плед. За столом он выпил немного чая, но есть отказался. Около девяти он попросил стакан бренди и воды и отправился спать наверх. На следующий день рано утром Крабб слышал, как он ходит по комнате, но, когда поднялся, чтобы пригласить его к завтраку, увидел, что он лежит на постели. Мертвый.

Тени уже стали длинными, когда я пришел из Боулдж-парка в Вудбридж, где остановился на ночь в трактире «Булл Инн». Хозяин отвел мне комнату наверху лестницы, под самой крышей, куда доносился звон стаканов из бара и гомон гостей, а иногда громкий вскрик или взрыв смеха. После закрытия шум затих. Слышно было только, как скрипят каркасные балки: на жаре старое дерево раздалось вширь, а теперь снова сжималось по миллиметру, трещало и кряхтело. Мой взгляд непроизвольно шарил в темноте незнакомого помещения, пытаясь отыскать трещину в том направлении, откуда доносились шорохи. Должно быть, она проходила там, где облупилась штукатурка или из-под облицовки осыпался раствор. А когда я на миг закрывал глаза, мне казалось, что я лежу в каюте на корабле, что мы находимся в открытом море, что весь дом поднимается на гребне волны, слегка дрожит и потом со вздохом погружается в глубину. Заснул я только на рассвете с криком дрозда в ушах и вскоре снова проснулся. Мне приснился мой утренний провожатый, Фицджеральд. Он сидел в саду без сюртука, в рубашке с черным шелковым жабо и цилиндром на голове за синим столом, обитым жестью. Вокруг цвели мальвы выше человеческого роста, в песчаной промоине под кустом бузины копошились куры, а в тени растянулся черный пес Блетсо. Хоть я и не мог видеть во сне себя самого, я все-таки сидел (значит, в качестве привидения) напротив Фицджеральда и играл с ним в домино. По ту сторону цветника до самого конца света, где высились минареты Хорасана, расстилался равномерно зеленый и совершенно пустой парк. Но это не был парк Фицджеральдов в Боулдже. Это был парк в одном ирландском поместье у подножия горной гряды Слив-Блум, где я совсем недолго гостил однажды. Во сне я различил вдалеке четырехэтажное, заросшее плющом здание, где, наверное, и по сей день ведет свою отшельническую жизнь семейство Ашбери. Во всяком случае, когда я с ними познакомился, их образ жизни был чудным, чтобы не сказать нелепым. Тогда, спустившись с гор, я зашел в какую-то сумрачную лавчонку, чтобы узнать, можно ли в Кларахилле найти место для ночлега. Хозяин лавки, некий мистер О’Хэр, в странном коричневом плаще из тонкого хлопка, втянул меня в длинный разговор, который крутился, насколько я помню, вокруг теории всемирного тяготения Ньютона. Внезапно он прервал нашу беседу следующей тирадой: «The Ashburys might put you up. One of the daughters came in here some years ago with a note offering Bed and Breakfast. I was supposed to display it in the shop window. I can’t think what became of it or whether they ever had any guests. Perhaps I removed it when it had faded. Or perhaps they came and removed it themselves»[62]. Мистер О’Хэр отвез меня к дому Ашбери на своем грузовичке и остался ждать на заросшем травой дворе, пока меня не пригласят войти. Только после многократного стука дверь отворилась, и предо мной предстала Кэтрин в своем выцветшем красном летнем платье, такая скованная, словно она застыла на месте при неожиданном появлении незнакомца. Она глядела на меня широко открытыми глазами. Точнее, она глядела сквозь меня. Я изложил свое дело, но прошло довольно много времени, прежде чем она очнулась и, отступив в сторону, едва заметным жестом левой руки пригласила меня войти и присесть в кресле, стоявшем в холле. Когда она молча удалялась по каменным плитам пола, мне бросилось в глаза, что она шла босиком. Она бесшумно исчезла в темноте заднего плана, точно так же бесшумно появилась из тьмы через несколько минут, которые показались мне неизмеримо долгими, и кивнула. Потом провела меня по широкой, поразительно удобной лестнице на второй этаж и по различным коридорам в большую комнату, из высоких окон которой открывался вид на крыши конюшен и каретных сараев, на огород и часть прекрасного пастбища, волнуемого ветром. За ним, где-то далеко, в речной излучине мерцала вода, набегавшая на низкий берег. Еще дальше зеленели деревья, и над ними на фоне ровной небесной синевы угадывалась едва различимая линия гор. Не помню, как долго я простоял в нише среднего из трех окон, погрузившись в созерцание этого зрелища. Но помню, что услышал голос Кэтрин, ожидавшей меня у двери: «Will this be all right?»[63] И что, обернувшись к ней, пробормотал какую-то несусветную глупость. Комнату, похожую на зал, я по-настоящему оценил только после ухода Кэтрин. Дощатый пол был покрыт бархатным слоем пыли. Занавеси и обои были сняты. Беленные известью стены отливали голубизной, как кожа умирающего. Они напоминают, говорил я себе, одну из тех удивительных карт Крайнего Севера, на которых почти ничего не обозначено. А вся обстановка комнаты состояла из одного стола, одного стула и узкой разъемной железной кровати. (Такую походную кровать для высших армейских чинов можно разобрать в несколько приемов.) И когда бы я ни отдыхал на этой кровати в течение нескольких следующих дней, мое сознание всякий раз давало сбои, так что я порой не мог сказать, как я сюда попал и где вообще нахожусь. Всякий раз мне казалось, что я, тяжело раненный, в горячке, лежу пластом в каком-то лазарете. Я слышал невыносимо пронзительные крики павлинов, и мне казалось, что они доносятся не со двора, где птицы всегда сидели на высокой куче скопившейся годами рухляди, но с поля битвы где-нибудь в Ломбардии, а над полем, над всей разоренной страной, кружит воронье. Армии давно ушли дальше. Только я лежал, проваливаясь из одного обморока в другой, в дотла разоренном доме. Эти картины все теснились и теснились в моей голове, тем более что и Ашбери под своим собственным кровом жили как беженцы, которые сотворили нечто ужасное и не решались осесть на месте, где нашли временное пристанище. Бросалось в глаза, что все члены семейства постоянно в какой-то прострации сидят в коридорах и на лестничных клетках, порознь или рядом друг с другом. Даже ели они в основном стоя. В том, что они делали, не было ни плана, ни смысла. Их повседневные занятия казались выражением не столько некой навязчивой идеи, сколько глубокой, хронической растерянности. Младший сын Эдмунд, исключенный в 1974 году из школы, сколачивал с тех пор десятиметровый пузатый корабль, хотя сам же как-то сказал мне, что не имеет понятия о судостроении и не собирается выходить в море на этой бесформенной посудине. «It’s not going to be launched. It’s just something I do. I have to have something to do»[64]. Миссис Ашбери собирала цветочные семена, помещала их в бумажные пакетики, надписывала названия, дату, место сбора, цвет и прочие данные. Я не раз видел ее на запущенных клумбах и даже далеко в лугах, где она осторожно нахлобучивала на засохшие цветы свои пакетики и привязывала их ниткой. Потом она срезала стебли, приносила их домой и развешивала на бечевке, связанной из множества кусков и растянутой вдоль и поперек по всему помещению бывшей библиотеки. И столько стеблей, завернутых в белое, висело под потолком, что они образовывали что-то вроде бумажного облака. И миссис Ашбери (когда она, стоя на библиотечном столе, вешала или снимала шуршащие семенные емкости) наполовину скрывалась в этом облаке, как возносящаяся в небо святая. Снятые пакетики в каком-то непонятном порядке хранились на полках, давно освобожденных от книжного груза. Не думаю, что миссис Ашбери знала, в каких полях должны будут некогда взойти собранные ею семена, и точно так же Кэтрин и две ее сестры, Кларисса и Кристина, не знали, почему они каждый день проводят несколько часов в одной из северных комнат (где скопилось бессчетное количество лоскутьев) за шитьем разноцветных наволочек, покрывал и прочего постельного белья. Словно дети великана под действием злых чар, три незамужние девушки, почти ровесницы, сидели на полу среди гор своего текстильного запаса и работали, работали, лишь изредка обмениваясь словом. Их движение, когда они, сделав стежок, отводили нить в сторону и вверх, напоминало мне о вещах столь древних, что становилось страшно за немногое еще остающееся время. Кларисса как-то призналась, что когда-то они носились с мыслью основать фирму по оформлению интерьеров. Но этот план, как она сказала, провалился из-за их неопытности. И еще из-за того, что в округе у них не нашлось бы заказчиков. Может быть, поэтому они на завтра распарывали все, что успевали сшить за день. Возможно также, что в воображении им грезилась такая красота, что готовые вещи неизбежно их разочаровывали. Я думал об этом, когда во время одного из моих визитов в мастерскую они показали мне несколько работ, избежавших расчленения. Свадебное платье из сотен шелковых лоскутков, висевшее на манекене, без пуговиц, вышитое, нет, скорее, затканное паутиной шелковых нитей, казалось почти ожившим шедевром колористического искусства. При виде такой роскоши и совершенства я тогда не поверил своим глазам. Как сегодня не верю своим воспоминаниям.

Вечером накануне моего отъезда мы с Эдмундом стояли на террасе, прислонившись к каменной балюстраде. Было так тихо, что мне казалось, будто я слышу крики сновавших в воздухе летучих мышей. Парк погрузился во тьму, когда Эдмунд после долгого молчания вдруг произнес: «I have set up the projector in the library. Mother was wondering whether you might want to see what things used to be like here»[65]. В библиотечной комнате миссис Ашбери уже ждала, когда начнется сеанс. Я занял место рядом с ней под балдахином из бумажных пакетиков, свет погас, аппарат застрекотал, и на голой стене над каминной полкой появились безмолвные картины прошлого. Иногда они почти неподвижно застывали в стоп-кадрах, иногда сменялись рывками, иногда смазывались из-за скорости или густой ретуши. Это были сплошь натурные съемки. Из окна на верхнем этаже снимали пейзаж на среднем плане, купы деревьев, поля и луга. И напротив, въезжая из парка во двор усадьбы, снимали фасад дома, который сначала казался игрушечным, а потом становился все выше и в конце концов чуть ли не вываливался из рамки. На снимках — ни малейшего следа заброшенности. Подъездные дорожки посыпаны песком. Живые изгороди подстрижены. Грядки в огороде выполоты. Хозяйственные постройки (за это время развалившиеся) еще в полной сохранности. На более поздних снимках Ашбери в светлый летний день сидят за чаем в чем-то вроде открытой палатки. День был такой чудесный, комментировала миссис Ашбери, мы праздновали крестины Эдмунда. Кларисса и Кристина играют в бадминтон. Вот Кэтрин держит на руках черного шотландского терьера. А вон там, на заднем плане, старый дворецкий несет ко входу тяжелый поднос. Вон горничная в чепце стоит у двери, прикрывая ладонью глаза от солнца. Эдмунд поставил новую бобину. Последовали кадры, снятые в садах и на полевых работах. Помню худенького мальчика, катившего огромную старомодную тачку. Помню косилку, которую тянет маленькая лошадка. Возница ростом с карлика направляет косилку туда-сюда, проводя по газону безупречно ровные линии. Помню темную теплицу, где растут огурцы, и залитое светом, почти белоснежное поле, где десятки жнецов срезают колосья и вяжут снопы. Когда закончилась последняя пленка, в библиотеке, освещенной теперь лишь слабым светом из прихожей, воцарилась долгая тишина. Эдмунд уложил проектор в футляр и покинул комнату. И только после этого миссис Ашбери разговорилась. Она рассказала, что вышла замуж в 1946 году, сразу после отставки мужа. Несколько месяцев спустя, после скоропостижной смерти свекра, они уехали в Ирландию (хотя вовсе не так представляли себе свою будущую жизнь), поскольку им предстояло вступить во владение имением, которое тогда практически невозможно было продать. В то время, сказала миссис Ашбери, я не имела ни малейшего понятия об ирландских условиях жизни. Я и сегодня чувствую себя здесь чужой. Помню, что в первую ночь я и сам проснулся в этом доме с таким чувством, словно я не от мира сего. Лунный свет из окна так странно падал на слой стеарина (капающий со свечей стеарин за сто с лишним лет покрыл весь пол), что мне показалось, будто я витаю над каким-то ртутным озером. Мой муж, сказала миссис Ашбери, принципиально никогда не высказывался на предмет жизни в Ирландии, хотя во время гражданской войны он насмотрелся ужасов. А может быть, именно поэтому. На мои вопросы он давал такие скупые ответы, что я только постепенно сопоставила кое-какие факты из истории его рода и истории землевладельческого класса, безнадежно обедневшего за несколько десятилетий после гражданской войны. Но общая картина, которую я сумела таким образом составить, оставалась схематичной. Кроме моего весьма сдержанного мужа, сказала миссис Ашбери, источниками информации об ирландских обстоятельствах (частью смешных, частью трагичных) были легенды, возникшие в ходе медленной деградации наших слуг, которых мы унаследовали вместе со всей прочей обстановкой и которые, так сказать, сами уже принадлежали истории. Так, например, только спустя много лет после переезда сюда я узнала от нашего дворецкого Куинси кое-что о страшной ночи, когда подожгли дом Рандольфов (милях в шести от нашего поместья). Было это летом 1920 года. Рандольфы как раз ужинали с родителями моего будущего мужа. Мятежные республиканцы, по словам Куинси, для начала собрали в вестибюле всех слуг и без обиняков заявили, что дают им час. Пусть соберут свои пожитки да приготовят чай себе и борцам за свободу. После чего будет разожжен большой пожар расплаты. Первым делом, сказала миссис Ашбери, нужно было разбудить детей и переловить всех собак и кошек, совершенно сбитых с толку предчувствием беды. Потом, согласно описанию Куинси, который в то время был камердинером полковника Рандольфа, все обитатели дома стояли на газоне среди багажа, разных предметов меблировки и прочих бессмысленных вещей, которые в спешке хватают люди, не помня себя от страха. Куинси рассказал, что в последний момент ему пришлось еще раз взбежать на третий этаж, чтобы спасти какаду старой миссис Рандольф, которая, как выяснилось на следующий день, из-за этой катастрофы полностью лишилась до тех пор вполне здравого рассудка. Все беспомощно смотрели, как республиканцы выкатили из автомобильного сарая большую цистерну бензина, прокатили ее по двору, с громким «Heave ho!»[66] вкатили по ступеням в вестибюль — и отпустили. Через несколько минут после того, как в вестибюль бросили факелы, из окон и из-под крыши рванулось пламя. И вскоре можно было подумать, что вы заглядываете в жерло огромной печи, наполненной бушующим огнем и искрами. Не думаю, сказала миссис Ашбери, что можно составить хоть приблизительное понятие о том, что происходит при виде этого зрелища в головах тех людей, которых это прямо касается. Во всяком случае, Рандольфы, которым эту ужасную новость (всегда как-то ожидаемую, но никогда не считавшуюся возможной) принес приехавший на велосипеде садовник, в сопровождении родителей моего мужа бросились сквозь ночь на видный издалека пожар. Когда они прибыли на место катастрофы, те, кто поджег их дом, давно исчезли. Рандольфам оставалось только заключить в объятия детей и опуститься на землю рядом с застывшей от ужаса безмолвной толпой слуг, сидевших на корточках перед пожарищем. Так теснятся на плоту потерпевшие кораблекрушение. Только к рассвету огонь постепенно утих, и из дыма выступили черные очертания руин. Позже, сказала миссис Ашбери, эти руины были снесены. Сама я никогда их не видела. В целом за время гражданской войны было сожжено двести-триста господских домов. Между сравнительно скромными усадьбами и сельскими замками аристократии вроде Саммерхилла, где некогда провела счастливые дни австрийская императрица Елизавета, не делалось никакого различия.

Поджоги домов были, очевидно, самым действенным средством выкуривания и изгнания семейств, отождествляемых (справедливо или несправедливо) с ненавистной английской государственной властью. В течение нескольких лет после окончания гражданской войны даже те, кого пощадили, при любой возможности покидали страну. Оставались только семьи, не имевшие никаких доходов, кроме тех, которые им удавалось извлечь из своего хозяйства. Любая попытка продать дом или землю была заведомо обречена на провал. Во-первых, потому, что во всей округе не нашлось бы покупателей, а во-вторых, даже если бы покупатель нашелся, на выручку от продажи нельзя было прожить и двух месяцев в каком-нибудь Борнмуте или Кенсингтоне. С другой стороны, в Ирландии тоже никто не знал, что будет дальше. Все сельское хозяйство развалилось, работники требовали зарплат, которых предприниматели не могли себе больше позволить, сеяли все меньше, доходы падали. С каждым годом положение становилось все более безнадежным, явные признаки обнищания — все более угнетающими. Содержать дом хотя бы в минимальном порядке уже давно стало невозможным. Краска на окнах и дверях облупилась, занавеси износились, обои отстали от стен, обивка на мебели обтрепалась, везде протекало, и везде стояли жестяные ванны, тазы и кастрюли для сбора воды. Вскоре пришлось отказаться от комнат на верхнем этаже и даже от целых частей дома и занять несколько помещений нижнего этажа, хоть как-то пригодных для жилья. Паутина затянула оконные стекла на запертых этажах, развелась сухая гниль, жучок развез споры грибка по самым дальним углам, на стенах и потолках выступили жуткие бурые, фиолетовые и черные разводы, иногда величиной с бычью голову. Половицы рассохлись, перекрытия провисли, панели и лестничные пролеты, давно прогнившие изнутри, внезапно рассыпались в желтую, как сера, пыль. Снова и снова посреди этого ползучего, в какой-то мере ставшего привычным, уже не замечаемого, да и не заметного, если глядеть на него изо дня в день, распада происходили внезапные катастрофические обрушения, обычно после долгих дождей или засух или просто при перемене погоды. Едва появлялась возможность держаться определенной линии, приходилось сдавать позиции из-за непредвиденно резкого ухудшения ситуации. И вы оказывались в действительно безвыходном положении, загнанным в угол, как пленник в собственном доме. Говорят, что двоюродный дед моего мужа, сказала миссис Ашбери, проживал исключительно в кухне своего некогда богатого аристократического дома в графстве Клэр. Будто бы он годами ел на ужин простое блюдо из картофеля, приготовленное его дворецким, ставшим заодно и поваром. Но все-таки он продолжал надевать к ужину черный сюртук и непременно выпивал бутылку бордо из своего не совсем еще опустевшего погреба. Кровати деда и дворецкого тоже стояли в кухне. Куинси рассказал мне, что обоих звали Уильям и что оба они умерли в один день в возрасте далеко за восемьдесят. Я часто спрашивала себя, прибавила миссис Ашбери, это дворецкий держался сознанием своего долга до тех пор, пока его хозяин не перестал в нем нуждаться, или дед после кончины своего изнуренного слуги испустил дух, потому что знал, что без его помощи не проживет и дня. Возможно, течение дней еще как-то оставалось в своем русле благодаря слугам, которые часто десятилетиями исполняли свою работу за ничтожное вознаграждение, ведь они, как и их хозяева, не нашли бы в своем возрасте другого пристанища. Когда умирали слуги, тогда и тем, о ком они заботились, оставалось недолго. С нами дело обстояло точно так же, хотя мы разделили общую участь деградации с некоторым опозданием. Я догадывалась, что Ашбери смогли сохранить поместье вплоть до послевоенного времени только благодаря постоянным доходам от более крупного наследства, полученного в начале тридцатых годов. К моменту смерти моего мужа от него осталась крохотная часть. Не смот ря на это, я всегда была убеждена, что когда-нибудь дела пойдут лучше. Просто не желала принимать к сведению, что общество, к которому мы принадлежали, давно разорилось. Вскоре после нашего приезда в Ирландию был продан с молотка замок в Горманстоне, потом поместья Страффан (1949), Картон (1949), Френчпарк (1953), Киллин-Рокингем (1957), Пауэрскорт (1961), не говоря уж о небольших имениях. Мас штабы нашего семейного фиаско стали для меня ясны лишь тогда, когда мне пришлось полагаться только на свои силы. Так как денег на оплату батраков не хватало, я была вынуждена остановить сельские работы. Я продавала землю участками, и некоторое время это спасало нас от самого худшего. Пока у нас в доме оставался хоть один слуга, было еще возможно сохранять видимость респектабельности как перед соседями, так и в собственных глазах. Только когда умер Куинси, я действительно оказалась в безвыходном положении. Сначала отнесла на аукцион серебро и фарфор. Потом картины, одну за другой, потом продала библиотеку и предметы обстановки. Найти покупателя, который приобрел бы весь наш запущенный дом, так никогда и не удалось. И мы оказались привязаны к дому, как проклятые души к своему месту. Все наши начинания — бесконечное шитье девочек, садоводство, которым занимался Эдмунд, план устроить гостиницу — все провалилось. Ведь вы же, сказала миссис Ашбери, первый гость, который добрался сюда с тех пор, как мы почти десять лет назад повесили свое объявление в лавке Кларахилла. К сожалению, я человек непрактичный, склонный к вечной мечтательности. Все мы нежизнеспособные фантазеры, дети — такие же, как я. «It seems to me sometimes that we never got used to being on this earth and life is just one great, ongoing, incomprehensible blunder»[67]. Когда миссис Ашбери закончила свою историю, мне показалось, что смысл ее заключался в невысказанной просьбе, чтобы я остался у них и разделил их (с каждым днем все более праведную) жизнь. Я не остался, и этот… отказ еще и сегодня иногда омрачает мою душу. На следующее утро мне пришлось долго искать Кэтрин, чтобы попрощаться. Я нашел ее наконец в огороде, заросшем красавкой, валерианой, дудником и высоченным ревенем. На ней было то же красное летнее платье, что и в день моего приезда. Она стояла в тени тутового дерева, которое некогда отмечало центральную точку огорода, окруженного высокой кирпичной стеной, и смотрела, как я через зелень и сорняки прокладываю себе путь к этому тенистому острову. «I have come to say good bye»[68], — сказал я, входя под свод густых ветвей. В руке она держала что-то вроде шляпы пилигрима, такого же красного цвета, с широкими полями. Теперь, когда я стоял с ней рядом, она казалась мне очень далекой. «I have left my address and telephone number, so that if you ever want…»[69] Она смотрела сквозь меня пустыми глазами. Я оборвал фразу, потому что не знал, как ее закончить. Я заметил, что Кэтрин все равно меня не слушала. «At one point, — промолвила она через некоторое время, — at one point we thought we might raise silkworms in one of the empty rooms. But then we never did. Oh, for the countless things one fails to do!»[70] После этого короткого разговора я еще раз увидел (или подумал, что увидел) Кэтрин Ашбери спустя много лет, в Берлине, в марте 1993 года. Я доехал на метро до Силезских Ворот и бродил некоторое время в тамошнем унылом районе, пока не наткнулся на маленькую кучку людей, толпившихся перед запущенным строением (бывшим сараем для извозчичьих пролеток или чем-то в этом роде). За этим фасадом менее всего можно было вообразить театр, но на афише с репертуаром значились неизвестные мне до сих пор строки из пьесы Якоба Михаэля Рейнгольда Ленца. Внутри сумрачного помещения нужно было, как выяснилось, занять места на низких деревянных стульчиках, отчего вы сразу чувствовали себя ребенком, ожидающим чуда. И прежде чем я успел отдать себе отчет в такого рода мыслях, она уже, невероятным образом, появилась на сцене. В том же красном платье, с теми же русыми волосами, в той же широкополой шляпе. То была она — или ее двойник, Екатерина Сиенская, в пустой комнате, вдалеке от родительского дома, уставшая от полуденного жара, колючек и камней. Насколько я помню, на выцветшем заднике был нарисован какой-то крутой горный склон, может, в Трентино, у подножия Альп. Он был цвета морской волны, как будто только что вынырнул из полярного моря. Когда солнце зашло, Екатерина опустилась наземь под невидимым деревом, сняла башмаки и шляпу пилигрима и отложила ее в сторону. Я думаю, сказала она, я здесь засну, подремлю хотя бы. Не волнуйся, душа моя. Тихий вечер укроет своим плащом больные чувства…

От Вудбриджа до Орфорда добрых четыре часа ходу. Дороги к морю ведут по просторной песчаной местности, которая к концу долгого сухого лета на многих участках почти напоминает пустыню. Эти места всегда были малонаселенными, невозделанными и, в сущности, представляли собой овечье пастбище, раскинувшееся до самого горизонта. Когда в начале XIX века пастухи со своими стадами исчезли, повсюду разрослись вереск и кривые деревья. Владельцы Рендлсхем-холла, Садборн-холла, Оруэлл-парка и Аш-Хай-Хауса, делившие между собой почти всю область песчаных отмелей, по мере сил поощряли это развитие, чтобы создать благоприятные условия для охоты на мелкую дичь, все более входившей в моду в викторианскую эпоху. Теперь крупные усадьбы и земли скупали разбогатевшие промышленники, стремившиеся войти в высшее общество. Если прежде они исповедовали принципы разумной эксплуатации природных ресурсов, то теперь отказывались от них ради совершенно бесполезной, направленной только на разрушение (но, видимо, никому не казавшейся извращением) охоты. В течение столетий охота в специально отведенных заповедниках и угодьях была привилегией королевского дома или потомственного дворянства, а теперь каждый, кто хотел перечеканить свои биржевые доходы в социальный статус и репутацию, несколько раз в сезон демонстративно устраивал в своем доме так называемые hunting parties[71], которые стоили бешеных денег. Авторитет хозяина находился в прямой зависимости не только от ранга и имен приглашенных, но и от числа их жертв. Все управление имением определялось тем, что было необходимо для обеспечения и преумножения поголовья дичи. Тысячи и тысячи фазанов выращивались в вольерах, а потом выпускались на огромные охотничьи участки, потерянные для сельского хозяйства и по большей части недоступные простым людям. Ущемленные в своих правах сельские жители, не находя себе занятия, хоть как-то связанного с охотой (разведение фазанов, уход за собаками, работа егеря, загонщика), нередко были вынуждены покидать насиженные места, где жили многие поколения их предков. Характерно, что в начале столетия в Холлсли-Бей, прямо на морском берегу, был построен трудовой лагерь для безработных (позже так называемый Колониал-колледж). Оттуда спустя некоторое время лишние люди эмигрировали в Новую Зеландию или Австралию. Сегодня в зданиях бывшего трудового лагеря размещается колония-поселение для несовершеннолетних. Они работают группами на окружающих полях, и их легко узнать издалека по ярко-оранжевым курткам. Культ фазанов достиг своего апогея перед Первой мировой войной. Только в Садборн-холле тогда служили две дюжины егерей и специальный портной, занимавшийся пошивом и мелким ремонтом егерских ливрей. Бывало, что за один-единственный день охотники убивали здесь шесть тысяч фазанов, не говоря уж о прочей птице, зайцах и кроликах. Эти головокружительные цифры аккуратно записаны в амбарных книгах конкурировавших друг с другом хозяйств. К самым крупным охотничьим и земельным хозяйствам на песчаных отмелях относилось Бодзи-Истейт, занимавшее восемь тысяч моргенов на северном берегу Дебена. Сэр Катберт Куилтер, поднявшийся из низов предприниматель, в начале восьмидесятых годов построил на красивом месте в устье реки семейную резиденцию. Частично она напоминала господский дом в елизаветинском вкусе, а частично — дворец какого-нибудь индийского магараджи.

Сооружая сие архитектурное чудо, Куилтер верил, что оно неопровержимо продемонстрирует законность его прав на добытое им положение в обществе. Он и девиз для герба подобрал себе столь же бескомпромиссный и великосветский — «Plutôt Mourir que Changer»[72]. Такие деятели, как он, находились тогда на пике осознания своей мощи. С их колокольни нельзя было увидеть, почему дела не всегда будут идти как прежде, от одного сенсационного успеха к другому. Тем более если на той стороне реки в Феликсстоу, где в последние годы возник модный морской курорт, любила отдыхать германская императрица. Яхта «Гогенцоллерн», неделями стоявшая там на якоре, была надежной приметой безграничных возможностей, которые открывались перед духом предпринимательства. Под патронатом императорских высочеств побережье Северного моря, оснащенное всеми достижениями современной жизни, могло стать оздоровительной колонией для высших сословий. Отели на скудной почве вырастали, как грибы после дождя.

Строились купальни, прокладывались променады, в море множились причалы. Даже в самом заброшенном углу всей округи, на Шингл-стрит, где сегодня остался один-единственный унылый ряд одноэтажных домов и хижин и где я еще никогда не встречал ни единого человека, в те времена, если верить источникам, был построен (ныне бесследно исчезнувший) курзал на двести гостей, с грандиозным названием «German Ocean Mansions»[73] и исключительно немецким персоналом. Вообще, в те годы через Северное море устанавливались самые разные связи между Британской и Германской империями. Монументальная безвкусица, свойственная тем, кто желал любой ценой обеспечить себе место под солнцем, и была в первую очередь выражением этих связей. Несомненно, воткнутая в дюны англо-индийская крепость-мечта Катберта Куилтера соответствовала эстетическому чувству германского кайзера, как известно, обожавшего экстравагантности самого немыслимого рода. И наоборот: легко представить себе, что Куилтер, увеличив свое состояние на очередной миллион, пристраивал к своему пляжному замку очередную башню. Или вообразить его в качестве гостя на борту «Гогенцоллерна», где он, например, вместе с другими приглашенными господами из адмиралтейства занимается гимнастическими упражнениями, каковые, как правило, предшествовали воскресным богослужениям в открытом море. Такой деятель, как Куилтер, вдохновившись примером императора Вильгельма, мог бы вынашивать по-настоящему отважные планы! Мог бы, к примеру, ради поддержания физической формы нации превратить участок побережья Феликсстоу-Нордерней-Зильт в рай на свежем воздухе. Мог бы основать новую цивилизацию Северного моря и даже учредить всемирный англо-германский альянс, символом коего служил бы сооруженный на острове Гельголанд кафедральный собор, видный издалека в открытом море. Реальный ход истории, конечно, оказался совсем другим, ведь всегда, когда мы рисуем себе самое радужное будущее, приближается очередная катастрофа. Разразилась война, немецких служащих отелей отослали обратно на родину, летние гости не приехали, однажды утром над берегом, как летающий кит, появился дирижабль, по ту сторону Ла-Манша бесконечные товарные вагоны и теплушки повезли на фронт войска, целые регионы были перепаханы разрывами снарядов, в зоне смерти между фронтами фосфоресцировали трупы. Немецкий кайзер потерял свою империю, и наш Катберт Куилтер стал медленно разоряться, наблюдая, как его казавшиеся неисчерпаемыми миллионы настолько скукожились, что ведение хозяйства утратило всякий смысл. А вот Реймонд Куилтер, которому суждено было унаследовать поместье Бодзи, внес свою лепту в развлечение курортной публики Феликсстоу (теперь чуть менее аристократичной): он устраивал на пляже сенсационные прыжки с парашютом. В 1939 году ему пришлось продать большой дом государству. На вырученные деньги Реймонд Куилтер уплатил долги по налогам и продолжал финансировать свое страстное увлечение авиацией. Продав семейную резиденцию, он переехал в бывшую квартиру своего шофера, но при всем том сохранил привычку во время поездок в Лондон останавливаться в отеле «Дорчестер». Там ему оказывали особое уважение, каждый раз в честь его прибытия поднимая британский флаг и штандарт Куилтера (золотой фазан на черном поле). Возможно, эта редкая привилегия объяснялась тем, что в глазах персонала гостиницы, весьма сдержанного в подобных вопросах, он пользовался репутацией истинного рыцаря, ведь он без всякого, видимо, сожаления расстался со всеми землями, скупленными его двоюродным дедом. Кроме небольшого свободного капитала, он мог назвать своей собственностью только самолет и взлетную дорожку на заброшенном поле. Подобно имению Куилтера, в годы после Первой мировой войны разорялись и другие многочисленные поместья. Брошенные владельцами дома либо разрушались, либо использовались по иному назначению: как интернаты для мальчиков, исправительные колонии, психбольницы и приемные лагеря для беженцев из Третьего рейха. В поместье Бодзи долгое время располагалась лаборатория под руководством Роберта Уотсона-Уотта, она разрабатывала радарную поисковую систему, которая своей невидимой сетью пронизывает теперь все воздушное пространство. Вообще местность между Вудбриджем и морем и сегодня битком набита военными установками. Двигаясь по этому широкому плато, то и дело минуешь казарменные ворота и огороженные участки, где в ангарах, слегка закамуфлированных посадками корявых сосен, в заросших травой бункерах лежит оружие, которого (в случае надобности) вполне хватит, чтобы в кратчайшие сроки превратить целые страны и континенты в дымящиеся груды камня и пепла. Эта картина встала передо мной, когда я, усталый от долгого пути, недалеко от Орфорда попал в песчаную бурю. В ту ночь с 16 на 17 октября 1987 года Рендлсхемский лес, протянувшийся на многие квадратные мили, был по большей части превращен в бурелом. Я уже выходил на восточную опушку, как вдруг, за несколько минут, небо, только что безмятежно сиявшее над головой, потемнело и подул ветер, поднимая над высохшей равниной пыльные смерчи, подобные привидениям.

Остаток дневного света начал гаснуть, все очертания исчезали в серо-коричневых, сотрясаемых непрерывными мощными порывами ветра удушающих сумерках. Я присел на корточки за стеной из сдвинутых вместе корневищ и смотрел, как со стороны горизонта медленно затягивается петля духоты. Напрасно, вглядываясь в сгущавшуюся круговерть, я пытался различить ориентиры в своем поле зрения. Они бесследно исчезали, и с каждым мгновением пространство становилось все теснее. Даже в самой близи вскоре не осталось ни малейшей линии или фигуры. Пыльная пудра струилась слева направо, справа налево, со всех сторон во все стороны, поднималась вверх, сыпалась вниз с высоты, сплошной гул и мелькание продолжались, наверное, час. А тем временем, как я позднее узнал, в округе бушевала страшная гроза. Когда песчаная буря улеглась, из мрака постепенно выступили волнообразные заносы, похоронившие под собой бурелом. Задыхаясь, с пересохшим ртом и горлом, я выполз из образовавшейся вокруг меня ямы. Я казался себе последним, кто остался в живых после гибели в пустыне целого каравана. Кругом стояла мертвая тишина, ни дуновения, ни птичьего крика, ни шороха, ничего. И хотя снова посветлело, солнце в зените продолжало скрываться за висевшими в воздухе облачками тончайшей, как цветочная пыльца, пудры. Это все, что остается от земли, медленно размалывающей самое себя. Остаток пути я прошел в состоянии невменяемости. Помню только, что язык у меня прилипал к гортани и мне казалось, будто я не двигаюсь с места. Добравшись наконец до Орфорда, я первым делом взобрался на крепостную башню, откуда открывался вид на низкие кирпичные дома поселка, на зеленые сады и бледные болотистые поля, тянувшиеся к северу и к югу вдоль теряющегося в далекой дымке морского берега. Крепость Орфорда была построена в 1165 году и много веков оставалась важнейшим бастионом против постоянно угрожавших здешним местам вторжений.

И только когда Наполеону ударила в голову идея завоевания Британских островов (как известно, его инженеры собирались проложить туннель под Ла-Маншем и мечтали об армаде воздушных шаров), британцами были приняты новые защитные меры: вдоль берега, на расстоянии нескольких миль друг от друга, они соорудили мощные круглые сторожевые башни. Только между Феликсстоу и Орфордом имеется семь этих так называемых башен-мартелло; насколько мне известно, они так никогда и не пригодились. Гарнизоны вскоре были сняты, и пустые каменные стены служат с тех пор главным образом совам, которые отправляются с их зубцов в свои бесшумные ночные полеты. В начале сороковых годов техники Бодзи установили вдоль берега первые радарные вышки, жуткие деревянные сооружения высотой более восьмидесяти метров. В тихие ночи было слышно, как они кряхтят, скрипят и трещат. Об их назначении знали так же мало, как и о назначении других многочисленных секретных объектов, спешно воздвигнутых тогда в военных исследовательских станциях вокруг Орфорда. Все это, конечно, дало повод для самых различных домыслов о невидимой сети смертельных излучений, новом нервно-паралитическом газе и прочих превосходящих всякое воображение средствах массового уничтожения, которые будут пущены в ход в случае высадки немецкого десанта. В самом деле, до недавнего времени в архивах Минобороны лежала папка с надписью «Evacuation of the Civil Population from Shingle Street, Suffolk»[74]. В отличие от других подобных документов, с которых секретность снимается через тридцать лет, эта папка должна была оставаться под грифом «75». Если верить слухам (похоже, неистребимым), она содержала такие подробности о каком-то инциденте, имевшем место на Шингл-стрит, которые и по сей день нельзя предать гласности. Я слышал, например, что на Шингл-стрит в свое время экспериментировали с биологическим оружием, способным сделать необитаемыми целые области земли. А еще я слышал о системе трубопроводов, уходящих в море: в случае иностранного вторжения можно со скоростью взрыва разжечь нефтяной пожар такой интенсивности, что поверхность моря начнет бурлить. Говорят, в ходе этих экспериментов по ошибке (если можно так сказать) погибла целая рота английских саперов. Они умерли самой ужасной смертью, мы знаем это от свидетелей, своими глазами видевших на берегу и в лодках в открытом море обугленные трупы скорчившихся от боли людей. А некоторые утверждают, что в огненной стене сгорели не английские саперы, а отряд немецких десантников в английской униформе. Когда в 1992 году, после долгой дискуссии, развернутой местными газетами, с папки Шингл-стрит в конце концов был снят гриф секретности, выяснилось, что, кроме нескольких сравнительно безобидных указаний на опыты с газом, в ней нет ничего, что оправдывало бы ее засекречивание и подтверждало бы слухи, которые держались здесь с конца войны. «But it seems likely, — пишет один из комментаторов, — that sensitive material was removed before the file was opened and so the mystery of Shingle Street remains»[75]. Слухи вроде тех, что ходили о Шингл-стрит, держатся так упорно потому, что Минобороны в период холодной войны снова открыло на побережье Суффолка исследовательские центры по разработке секретного оружия и окружило их строжайшим молчанием. Жителям Орфорда, к примеру, приходили в голову кое-какие предположения о том, что происходит на станции Орфорд-Несс.

Она хорошо видна из города, но практически столь же недоступна, как пустыня Невада или атоллы южных морей. Что до меня, то я еще очень хорошо помню, как в 1972 году, во время своего первого приезда в Орфорд, я стоял в порту, пытаясь разглядеть вдали территорию, которую местные называли не иначе как The Island[76]. Она напоминала какую-то дальневосточную штрафную колонию. Но прежде я изучил по карте своеобразное строение берега у Орфорда. Меня заинтриговала экстратерриториальная, так сказать, отмель Орфорд-Несс. Камень за камнем, на протяжении тысячелетий, она сдвигалась с севера сюда, к Олдборо. И получилось, что на участке длиной двенадцать миль река, которую в нижнем течении называют Ор, прежде чем излиться в море, течет вдоль линии берега (позади нынешней, то есть перед прежней). Если тогда, во время моего первого пребывания в Орфорде, переправа на «остров» исключалась, то теперь ничто не препятствовало такому намерению. Министерство обороны несколько лет назад прекратило секретные разработки, и один из мужчин, подпиравших стену в порту, без проблем, за несколько фунтов, согласился перевезти меня туда, а когда я закончу свою экскурсию и махну ему рукой, доставить обратно. Пока мы на его синем дизельном катере пересекали реку, он рассказал мне, что народ и теперь, как и раньше, избегает туда ездить. Даже такие ценители одиночества, как береговые рыбаки, после нескольких попыток перестали забрасывать там по ночам свои удочки — вроде как игра не стоит свеч. Но на самом деле этот сдвинутый «остров» — богом забытое место. Там никто не выдерживал. В некоторых случаях дело доходило до хронических душевных болезней. На другом берегу я распрощался со своим паромщиком, перелез через высокую насыпь и двинулся по асфальтовой дороге (уже заросшей травой) через бесцветное широкое поле. День был пасмурный, гнетущий и такой безветренный, что не шевелились даже стебли тонкой степной травы. Уже через несколько минут мне стало казаться, что я иду по неоткрытой земле, чувствуя себя совершенно свободным и безмерно подавленным. Помню как сейчас, что в голове у меня не было ни единой мысли, и с каждым шагом пустота во мне и пустота вокруг меня все росла и тишина становилась все глубже. Внезапно меня пронизал почти смертельный ужас, вероятно, потому, я думаю, что прямо у меня из-под ног выскочил заяц, прятавшийся на обочине в зарослях травы. Выскочил, заметался туда-сюда вдоль разбитой дороги, а потом двумя прыжками снова рванул в поле. Он, должно быть, сидел, скорчившись, с бешено колотящимся сердцем, на своем месте. И ожидал, не в силах двинуться, когда я пройду, и чуть было не опоздал спасти свою жизнь. И тот крошечный миг, когда охвативший его паралич превратился в паническое движение бегства, и был тем мигом, когда меня пронзил его ужас. С прежней, непостижимой отчетливостью я вижу, что произошло в тот ужасный момент, едва ли составивший долю секунды. Вижу кромку серого асфальта, каждую отдельную травинку; вижу, как заяц выскакивает из своего укрытия; вижу его прижатые к спине уши, какое-то расколотое, странно человеческое лицо; глаз, от страха чуть не вывинчивающийся из головы. И в его взгляде, на бегу обращенном назад, я ловлю свое отражение. Как будто я слился с ним в единое целое. Только через полчаса, когда я дошел до широкого рва, отделяющего степь от огромной гравийной отмели, спускающейся к морю, у меня перестало так сильно стучать сердце. Я еще долго стоял на мосту, ведущем на территорию бывшей исследовательской станции.

Далеко позади меня на западе обозначались едва заметные легкие взгорья обитаемой земли, к северу и к югу сверкало прочерченное узким желобом заиленное русло мертвого речного рукава, а впереди не было ничего, кроме разрушения. Вокруг виднелись засыпанные массой камней бетонные строения, где в течение большей части моей жизни трудились сотни техников. Издали эти сооружения, вероятно, из-за их странной конической формы, смотрелись как могильные курганы.

В доисторические времена в таких могилах хоронили великих властителей со всей их утварью, серебром и золотом. Впечатление, что я нахожусь в ареале, предназначение коего выходит за пределы мирского понимания, усиливалось еще множеством построек, напоминавших храмы или пагоды. Они никак не вязались с военными сооружениями. Но чем ближе я подходил к этим руинам, тем быстрее испарялось представление о таинственном острове мертвецов; я воображал себя среди руин нашей собственной цивилизации, уже погибшей когда-то в будущем. Как для рожденного после нас пришельца, который в полном неведении о природе нашего общества бродит среди груд оставленного нами металлолома, так и для меня оставалось загадкой, что за существа жили и работали некогда на этой земле. Для чего могли служить примитивные приспособления внутри бункеров? Железнодорожные рельсы под крышами? Крюки на стенах, частично еще сохранивших кафель? Душевые сетки величиной с тарелку? Скаты и сточные ямы? Где и в какое время я в тот день действительно побывал на Орфорд-Нессе, я не могу сказать даже сейчас, когда пишу эти строки. Помню только, что под конец шагал вдоль высокой дамбы от Чайниз-Уолл-Бриджа мимо старой насосной станции к месту рыбалки, слева от меня — черный лагерь бараков в голой степи, справа, по ту сторону реки, твердая земля, суша. Когда я, сидя на молу, ожидал своего паромщика, из облаков вдруг вырвалось закатное солнце и осветило искривленный берег моря. Прилив поднял реку, вода заблистала, как белая жесть; с радиомачт, торчащих из прибрежных болот, донеслось равномерное, едва слышное гудение. Между кронами деревьев выглянули близкие (рукой подать) крыши и башни Орфорда. Там, подумал я, был когда-то мой дом, моя малая родина. И внезапно, во все более ослепительном контурном свете, мне померещилось, что в темнеющих красках вечера, тяжело хлопая на ветру, крутятся крылья некогда исчезнувших мельниц.

IX

Из Орфорда я направился в сторону материка. На одном из красных автобусов Омнибусной компании Восточных графств добрался через Вулбридж до Йоксфорда, а оттуда по бывшей римской дороге двинулся пешком в северо-западном направлении, и таким образом оказался в малонаселенной местности, простирающейся ниже поселка Харлстон. Я прошагал пешком примерно четыре часа и не увидел вокруг ничего, кроме уже почти скошенных полей до самого горизонта; кроме неба, затянутого глубокими тучами, и крестьянских дворов на расстоянии одной-двух миль друг от друга, окруженных небольшими купами деревьев. Лишь один грузовик попался мне навстречу, пока я топал по этой (как бы бесконечной) прямой. И я не знал тогда, как не знаю и теперь, был ли мой героический марш-бросок благодеянием для меня или мукой. Иногда в этот день (в моей памяти всплывает то его свинцовая тяжесть, то его невесомость) тучи слегка раздвигались, и солнце веером рассыпало на землю свои лучи, освещая то или иное место. В прежние времена такими символами на религиозных картинах обозначали воздействие некой вышестоящей инстанции. Ближе к вечеру я добрался до проселочной дороги, которая пересекает так называемый cattle-grid[77] римской дороги и ведет вниз через пустошь к окруженной темным водяным рвом ферме Моут, где Алек Гаррард вот уже добрых два десятилетия трудится над моделью Иерусалимского храма. Алеку Гаррарду за шестьдесят. Всю жизнь он работал на земле. Вскоре после окончания деревенской школы он увлекся моделированием и, как многие, начал с того, что долгими зимними вечерами мастерил из маленьких деревяшек знаменитые барки и парусники вроде «Катти Сарк» и «Мэри Роуз». Это занятие вскоре переросло в страстное увлечение. Прибавьте сюда интерес, который он как проповедник методистской церкви давно уже питал к фактическим основам библейской истории. И вот однажды вечером в конце шестидесятых годов, когда он как раз загонял в стойло скотину (он сам мне рассказал об этом), ему пришла в голову идея построить Иерусалимский храм в точности таким, каким он был в начале нашей эры. Ферма Моут — тихий, мрачноватый дом. Каждый раз, когда я во время своих визитов, свернув сюда с проселочной дороги, подходил к входной двери по мостику через ров, нигде не было видно ни души. Даже приведя в действие тяжелый латунный молоток, вы не вызовете никого из дома. Неподвижно стоит в палисаднике чилийская араукария. Даже утки на воде рва не движутся. Заглянув в окно, вы увидите мебель, дремлющую на своих постоянных местах как бы с незапамятных времен: блестящие, как зеркало, обеденный стол и кресла; комод красного дерева; стулья с высокими спинками, обитые красным бархатом; камин и фарфоровые безделушки на каминной полке.

И вам покажется, что обитатели дома уехали или умерли. Но как раз тогда, когда после продолжительного ожидания и прислушивания вы соберетесь уходить в убеждении, что, видимо, пришли не вовремя, вы обнаружите, что Алек Гаррард, стоя в стороне, ожидает вас. Так было и в тот летний день, когда я пришел сюда пешком из Иоксфорда. Алек Гаррард, как всегда, был одет в зеленый рабочий комбинезон, и на носу у него, как всегда, красовались очки часовщика. Мы обменялись несколькими ничего не значащими словами и направились прямо к сараю, где ждет своего завершения Иерусалимский храм. Правда, процесс завершения идет так медленно, что от года к году почти не заметно никакого прогресса. Но это объясняется, во-первых, размерами мастерской, площадь коей составляет почти десять квадратных метров, а во-вторых, крошечностью и точностью отдельных деталей. До завершения процесса еще далеко, хотя Алек Гаррард, как он мне сказал, за это время сильно сократил хозяйство, чтобы иметь возможность полностью посвятить себя созиданию храма. У него осталось всего несколько голов скота, сказал он, да и то скорее из симпатии к животным, чем ради выгоды. Просторные пашни вокруг дома (вы же сами видели, сказал он) почти все снова заросли луговой травой, а сено он продает на корню одному из соседей. На трактор он не садился уже целую вечность. Почти каждый день он работает над храмом хотя бы несколько часов. Прошлый месяц ушел на раскрашивание примерно сотни фигурок высотой в один сантиметр, и уже больше двух тысяч таких фигурок населяют территорию храма. Что уж говорить об изменениях, сказал Алек Гаррард, которые приходится снова и снова вносить в конструкцию, когда исследования приводят к новым выводам. Ведь археологи, как известно, расходятся во взглядах относительно точного устройства храма. Да и мои собственные, часто добытые ценой больших усилий результаты, сказал Алек Гаррард, не в любом случае надежнее, чем мнения несогласных друг с другом ученых. По словам Алека, его модель считается нынче самой точной из всех когда-либо созданных копий храма. К нему регулярно приезжают визитеры со всего света, историки из Оксфорда и исследователи Библии из Манчестера, археологи из Святой Земли, ортодоксальные иудеи из Лондона и агенты евангелических сект из Калифорнии, которые предложили ему заново (по его расчетам) построить храм в пустыне Невада. Его завалили своими проектами телевизионщики и издатели. Даже лорд Ротшильд предложил установить готовую модель в вестибюле своего сельского замка в окрестностях Эйлсбери и показывать ее публике. Единственное преимущество, которое до сих пор принесло Алеку внимание, вызванное его работой, состоит в том, что его родня и соседи, более или менее открыто сомневающиеся в его вменяемости, перестали так уж сильно донимать его своими презрительными замечаниями. По словам Алека Гаррарда, ему вполне понятно, как легко можно счесть безумцем человека, который год за годом все сильнее запутывается в паутине своих фантазий да еще торчит в холодном сарае, занимаясь, в общем, бессмысленной и бесцельной работой. Это не лезет ни в какие ворота, особенно если человек забывает обрабатывать свои поля и выклянчивать положенные ему денежные пособия. Меня, сказал Алек Гаррард, никогда не заботило мнение моих соседей, разжиревших на сумасбродной аграрной политике брюссельских деятелей. Но то, что моей жене и детям подчас мерещилось, будто я спятил, — вот это, сказал Алек Гаррард, огорчало меня больше всего. Больше, чем я мог себе в этом признаться. Поэтому день, когда на мой двор въехал на своем лимузине лорд Ротшильд, был действительно поворотным пунктом в моей жизни. Ведь с того дня моя родня стала считать меня ученым, который занимается исследованиями серьезных вещей. С другой стороны, постоянно растущее число посетителей, конечно, отвлекает меня от работы. А работы предстоит еще ужасно много. Можно сказать, что сегодня, когда я уточняю так много сведений, работать во всех отношениях труднее, чем десять или пятнадцать лет назад. Один из этих американских евангелистов спросил меня однажды, получил ли я свое представление о храме путем Божественного откровения. «And when I said to him it’s nothing to do with divine revelation, he was very disappointed. If it had been divine revelation, I said to him, why would I have had to make alterations as I went along? No, it’s just research really and work, endless hours of work»[78], — сказал Алек Гаррард. Нужно штудировать Мишну, продолжал он, и все прочие доступные источники, и римскую архитектуру, и особенности сооружений, воздвигнутых Иродом в Масаде и Бородиуме, ведь только так приходишь к правильным идеям. Вся наша работа в конечном счете опирается на идеи, только на идеи, а они постоянно меняются и вынуждают нас разрушать то, что мы уже считали законченным, и начинать все сначала. Вероятно, я бы никогда не связался со строительством храма, имей я понятие о тех требованиях, какие предъявит мне моя работа, все более безбрежная и все более основательная. Ведь чтобы добиться впечатления жизненной достоверности, следует изготовить вручную и вручную же расписать каждый сантиметровый кессон на перекрытии колоннад, каждую из сотен колонн и каждый отдельный камешек из многих тысяч тесаных камней. Теперь, когда края моего поля зрения постепенно начинают темнеть, я подчас спрашиваю себя, закончу ли я свою стройку. Что, если все, что я создал до сих пор, всего лишь жалкая поделка? Но бывают дни, когда в окна льется вечерний свет и я поддаюсь своему воображению. И вижу все сразу как единое целое: храм с его портиками и жилыми помещениями для священнослужителей, римский гарнизон, бани, продуктовый рынок, места для жертвоприношений, извилистые переходы и лавки менял, огромные ворота и лестницы, постоялые дворы, и внешние провинции, и горы на заднем плане. И на миг мне кажется, что все уже завершено и я заглядываю в просторы вечности. Напоследок Алек Гаррард извлек из груды бумаг какой-то иллюстрированный журнал и показал, как это выглядит сегодня: белые камни, темные кипарисы, а посреди — сияющий золотой купол кафедрального собора в скалах, который мне тут же напомнил купол нового реактора «Сайзуэлла». В лунные ночи он сверкает над сушей и над морем, как какая-то святыня. Храм, сказал Алек Гаррард, когда мы покидали мастерскую, просуществовал всего сто лет.

«Perhaps this one will last a little longer»[79]. Мы еще немного постояли на мостике через ров, и Алек рассказал мне о своей слабости к уткам, парочка которых тихо скользила по воде, подбирая корм; время от времени он вытаскивал его из кармана брюк и рассыпал для них. Я всегда, сказал Алек Гаррард, держал уток, еще в детстве, и всегда цвета их оперения, особенно темно-зеленый и белоснежный, казались единственно возможными ответами на вопросы, не дававшие мне покоя. Так было всегда, сколько я себя помню. На прощание я сказал, что пришел сегодня пешком из Йоксфорда и собираюсь идти дальше в Харлстон. И Алек предложил подвезти меня на своей машине, потому что у него и самого есть дела в городе. Потом мы полчаса молча сидели рядом в кабине его пикапа, и мне хотелось, чтобы эта короткая поездка никогда не кончалась, «that we could go on and on, all the way to Jerusalem»[80]. Но вместо этого мне пришлось сойти в Харлстоне у гостиницы «Лебедь». Зданию гостиницы несколько сотен лет, а ее номера, как выяснилось, обставлены самой ужасающей мебелью, которую только можно вообразить. Изголовье розовой кровати представляло собой конструкцию высотой примерно в пять футов с многочисленными встроенными ящичками и полочками, окрашенную «под черный мрамор» и напоминавшую алтарное украшение. Тонконогий туалетный столик был изукрашен золочеными арабесками. А зеркало, встроенное в платяной шкаф, отражало вас в странно искаженном виде. Поскольку дощатый пол был очень неровным и сильно покатым по направлению к окнам, все предметы мебели стояли как-то косо, и даже во сне меня преследовало чувство, что я нахожусь в доме, который вот-вот рухнет. Поэтому на следующее утро я с известным облегчением покинул гостиницу «Лебедь» и, держась восточного направления, вышел из города на поля. Местность, которую я пересек, сделав большой крюк, была почти такой же малонаселенной, как та, где я находился позавчера. Поселки, в которых редко насчитывается больше дюжины домов, расположены на расстоянии примерно двух миль друг от друга. Все они без исключения носят имена патронов приходских церквей, то есть называются Сент-Мэри, Сент-Майкл, Сент-Питер, Сент-Джеймс, Сент-Эндрю, Сент-Лоуренс, Сент-Джон и Сент-Кросс, отчего и весь район жители называют Святые. Здесь, например, говорят: «Не bought land in the Saints, clouds are coming up over the Saints, that’s somewhere out in the Saints»[81] и т. п. Я сам, шагая по этой в основном лишенной деревьев и все-таки необозримой равнине, говорил себе: «That I might well get lost in The Saints»[82]. Запутанная английская система пешеходных троп то и дело вынуждала меня изменять направление. А в тех местах, где обозначенная на карте дорога была распахана или заросла, приходилось идти наобум, куда глаза глядят. Несколько раз мне казалось, что я заблудился, но около полудня вдали замаячила круглая башня церкви Святой Маргариты в Илкетсхолле. Через полчаса я уже сидел, прислонившись спиной к какому-то надгробию, на кладбище местной общины, численность коей не изменилась со времен Средневековья. Священники, служившие в XVIII и XIX веках в таких захолустных приходах, нередко вместе с семьями жили в ближайших городках и просто наезжали в свои церкви один-два раза в неделю, чтобы отслужить мессу или как-то еще соблюсти порядок. Одним из таких священников церкви Святой Маргариты в Илкетсхолле был преподобный Айвз, математик и довольно известный эллинист. Он жил с женой и дочерью в Банги. Поговаривали, что он любил опрокинуть вечером бокал Канарского игристого. Дело было в 1795 году. Летом священника часто посещал молодой французский дворянин, бежавший в Англию от ужасов революции. Айвз беседовал с ним о поэмах Гомера, об арифметике Ньютона и о поездках в Америку, где побывали они оба. И какие там просторы, и какие там безграничные леса, и какие высокие стволы, вздымающиеся вверх, как колонны величайших соборов. А водные массы Ниагары, низвергающиеся в бездну! Что означал бы их вечный гул, если бы на берегу водопада не стоял человек, ощущая свое безмерное одиночество в этом мире? Шарлотта, пятнадцатилетняя дочь священника, упоенно прислушивалась к этим беседам, особенно когда благородный гость живописал фантастические истории, в которых фигурировали украшенные перьями воины и индейские девушки, чья темная кожа свидетельствовала о блеклости морали. Однажды, говорят, она так расчувствовалась, что даже выбежала в сад. Речь как раз шла о преданном псе некоего отшельника, сопровождавшем одну из таких индианок, чья душа уже склонялась к христианству. Позже, когда рассказчик спросил Шарлотту, что именно так растрогало ее в его описании, она ответила, что, прежде всего, образ этого пса с фонарем, который он нес на палке, зажатой в зубах, освещая перепуганной Атале опасную дорогу в ночи. Такие мелочи всегда захватывают сильнее, чем высокие мысли. Так что изгнанный из своего отечества и, несомненно, окруженный романтической аурой благородный виконт в течение нескольких недель постепенно вошел в роль домашнего учителя и близкого друга. Вполне естественное развитие событий, само собой разумеется, тут вам и французский язык, и диктанты, и светские беседы. Шарлотта просила своего друга разработать дальнейшие планы обучения. Ее интересовала древняя история, топография Святой Земли и итальянская литература. Долгие послеобеденные часы они проводили за чтением «Освобожденного Иерусалима» Тассо и «Новой жизни», и нередко при этом на шее девушки выступали алые пятна, а сердце виконта громко стучало и подкатывало под самый шейный платок. День обычно заканчивался уроком музыки. В доме сгущались сумерки, а в саду еще сиял вечерний свет, когда Шарлотта исполняла ту или иную пьесу из своего репертуара, а виконт «appuyé au bout du piano»[83] молча ее слушал. Он отдавал себе отчет, что совместные занятия с каждым днем все больше их сближают, пытался проявлять максимальную сдержанность, пребывал в убеждении, что не отважится поднять перчатку Шарлотты, и все же чувствовал, что его тянет к ней с неотразимой силой. С некоторым недоумением, напишет он позже в «Замогильных записках», я заранее увидел тот момент, когда буду вынужден удалиться. Прощальный ужин был глубоко печальной трапезой, за которой никто не знал, о чем говорить. После ужина, к удивлению виконта, не мать, но отец вместе с дочерью удалился в гостиную. А матери пришлось играть необычную, нарушающую все приличия роль. Пустив в ход все свое обаяние, как замечает виконт, она попросила его руки для своей дочери, чьи чувства, как она сказала, полностью принадлежат ему. У вас больше нет отечества, сказала она, ваши имения конфискованы, ваши родители мертвы, что может позвать вас назад во Францию? Оставайтесь с нами и вступайте в наследство здесь как наш приемный сын. Виконт вряд ли мог оценить все великодушие этого предложения неимущему эмигранту. Оно было сделано явно с одобрения преподобного Айвза и повергло виконта в полное душевное смятение. С одной стороны, он ничего так сильно не желал, как провести остаток дней вдали от мира в лоне этого семейства. С другой стороны, пишет он, наступил мелодраматический момент, когда он вынужден был признаться, что уже женат. Пусть заключенный им во Франции брак (который устроили его сестры, в определенной степени через его голову) оставался делом формальным, это ни в малейшей степени не смягчало невыносимость его мучительного положения. Ведь он угодил в него и по своей вине. И когда он отвергает сделанное мадам Айвз предложение отчаянным воплем: «Arrêtez! Je suis marié!»[84], она падает в обморок. Ему не остается ничего иного, как в ту же минуту покинуть гостеприимный дом с твердым намерением никогда больше туда не возвращаться. Позже, записывая свои воспоминания о том злополучном дне, он спросит себя: что, если бы он промолчал, если бы согласился провести всю жизнь как gentleman chasseur[85] в захолустном английском графстве? Вероятно, я бы не доверил бумаге ни единого слова, вероятно, я бы в конце концов даже забыл родной язык. И так ли уж много, спрашивает он себя, потеряла бы Франция, если бы я таким образом растворился в воздухе? И не стала бы жизнь лучше в конечном счете? И разве правильно растрачивать свое счастье на реализацию таланта? И покроет ли все, что написано мной, мою могилу? И вообще сможет кто-нибудь еще понять это в измененном до основания мире? Виконт пишет эти строки в 1822 году. Теперь он посол Франции при дворе Георга IV. Однажды утром, когда он работает у себя в кабинете, камердинер докладывает, что его желает видеть некая леди Саттон. На пороге появляется незнакомая дама в сопровождении двух мальчиков лет шестнадцати, она так взволнована, что, кажется, с трудом держится на ногах. Виконт берет ее за руку и усаживает в кресло. Мальчики становятся по сторонам кресла. Дама же, слегка отведя в сторону черные траурные ленты чепца, произносит тихим, срывающимся голосом: «Mylord, do you remember me?»[86] И я, пишет виконт, узнал ее. Спустя двадцать семь лет я снова сидел рядом с ней, и слезы навернулись мне на глаза, и сквозь пелену этих слез я видел ее совершенно такой же, какой она была в то сошедшее в тень лето. «Et vouz, Madame, me recon-naissez-vouz?»[87] — спросил я ее. Она, однако же, ничего не ответила, но лишь взглянула на меня с печальной улыбкой, так что я догадался, что мы любили друг друга много больше, чем я себе тогда признавался. Я ношу траур по моей матушке, сказала она, отец умер несколько лет назад. С этими словами она отняла у меня свою руку и прикрыла лицо. Мои дети, продолжала она через некоторое время, — сыновья адмирала Саттона, за которого я вышла через три года после вашего отъезда. Простите меня. Сегодня мне больше нечего сказать. Я подал ей руку, сказано в записках виконта, и, пока она шла через дом, вниз по лестнице к своей карете, я держал ее руку у своего сердца и чувствовал, как она дрожит всем телом. Когда она отъезжала, два мальчика в трауре сидели напротив нее, как двое немых слуг. «Quel boulversement des destinées!»[88] В следующие четыре дня, пишет виконт, я еще четыре раза виделся с леди Саттон в Кенсингтоне (она оставила мне адрес). Мальчиков каждый раз не было дома. И мы разговаривали и молчали, и с каждым «Вы помните?» наша прошлая жизнь все отчетливее вставала перед нами, поднимаясь из бездны времени. Во время четвертого моего визита Шарлотта попросила меня замолвить словечко за старшего из ее сыновей перед лордом Каннингом. Каннинг был тогдашним губернатором Индии, а ее сын собирался ехать в Бомбей. По ее словам, она приехала в Лондон единственно ради этой просьбы, а теперь ей нужно возвращаться в Банги. «Farewell! I shall never see you again! Farewell!»[89] После нашего мучительного расставания я на долгие часы запирался в своем кабинете в посольстве и, прерываемый снова и снова лишь напрасными размышлениями и сожалениями, переносил на бумагу нашу горестную историю. И при этом во мне неотвязно звучал вопрос: не теряю ли я еще раз Шарлотту? Не предаю ли я ее окончательно уже тем, что веду эти записи? Но правда и то, что иначе как с помощью записей я не мог избавиться от воспоминаний, овладевавших мной так часто и так неожиданно. Останься они запертыми в моей памяти, они становились бы со временем все тяжелее и тяжелее, так что я бы сломался под их бременем. Месяцами и годами воспоминания, незаметно разрастаясь, дремлют в нашей душе, пока какая-то мелочь, безделица не вызовет их наружу, и они странным образом ослепят нас, закроют от нас реальную жизнь. Как часто поэтому я считал воспоминания и перенесение их на бумагу предосудительным, в сущности, унизительным, проклятым занятием! И все же, что бы мы были без воспоминаний? Мы не смогли бы привести в порядок простейшую мысль, самое чувствительное сердце лишилось бы способности испытывать склонность к другому сердцу, наше существование состояло бы из бесконечной смены бессмысленных мгновений, и от прошлого больше не осталось бы и следа. Какого только горя нет в нашей жизни! Она так полна извращенных фантазий, так напрасна, она почти тень тех химер, которых выпускает на волю наша память. Чувство изолированности во мне становится все более пугающим. Вчера, проходя по Гайд-парку, я показался себе таким жалким, таким отторгнутым пестрой толпой. Словно издалека я смотрел на красивых молодых англичанок. Куда девалось страстное смущение, которое я испытывал прежде, держа их в объятиях? Сегодня я почти не поднимаю глаз от работы. Я стал почти невидим, в какой-то степени я похож на мертвеца. Может быть, поэтому (если смотреть с моей колокольни) мир, почти покинутый мною, окружен особой тайной.

История встреч с Шарлоттой Айвз — всего лишь крошечный фрагмент мемуаров виконта де Шатобриана, растянутых на несколько тысяч страниц. В 1806 году в Риме в нем впервые возникает желание измерить все глубины и бездны своей души. В 1811 году Шатобриан всерьез приступает к осуществлению проекта, и с этого момента всегда, когда позволяют обстоятельства его столь же славной, сколь и мучительной жизни, он записывает свой опус, захватывающий все более широкие сферы жизни. Развитие его личных чувств и мыслей происходит на фоне великих преобразований тех лет: революция, ужасы террора, изгнание, взлет и падение Наполеона, Реставрация и буржуазная империя сменяют друг друга в бесконечной пьесе на сцене мирового театра. Пьеса вызывает сострадание и у привилегированного зрителя, и у безымянной толпы. Кулисы все время сдвигаются. С борта корабля мы видим побережье Виргинии, мы посещаем морской арсенал в Гринвиче, мы с изумлением наблюдаем грандиозное зрелище московского пожара, прогуливаемся по паркам богемских курортов и становимся свидетелями обстрела Тионвиля. Сигнальные огни освещают крыши города, занятые тысячами солдат. Раскаленные траектории ядер пересекаются в темном воздухе. И перед каждым пушечным залпом яркий отблеск взлетает в голубой зенит над громоздящимися облаками. Иногда шум битвы затихает на несколько секунд. И тогда слышен рокот барабанов, гул медных труб и пронзительные, проникающие до мозга костей, дрожащие на грани безумия вопли командиров. «Sentinelles, prenez garde à vouz!»[90] Такого рода красочные описания военных игрищ и государственных мероприятий во всей совокупности мемуаров составляют, так сказать, кульминационные пункты истории, слепо плетущейся от одного несчастья к другому. Летописец, который присутствовал при событии, еще раз переживает то, что он видел. Он записывает свой опыт на собственном теле, совершая акт членовредительства. Эти записи делают его типичным мучеником того, на что обрекает нас Провидение, он уже при жизни лежит в гробу своих воспоминаний. Восстановление прошлого с самого начала ориентировано на день избавления, в случае Шатобриана на 4 июня 1848 года, когда он выронил из руки перо на первом этаже дома на рю дю Бак. Комбур, Ренн, Брест, Сен-Мало, Филадельфия, Нью-Йорк, Бостон, Брюссель, остров Джерси, Лондон, Беклс и Банги, Милан, Верона, Венеция, Рим, Неаполь, Вена, Берлин, Потсдам, Константинополь, Иерусалим, Невшатель, Лозанна, Базель, Ульм, Вальдмюнхен, Теплице, Карлсбад, Прага и Пльзень, Бамберг, Вюрцбург и Кайзерслаутерн и между ними всегда Версаль, Шантийи, Фонтенбло, Рамбуйе, Виши и Париж — вот всего лишь некоторые станции путешествия, пришедшего теперь к концу. В начале карьеры стоит детство в Комбуре, описание которого производит незабываемое впечатление. Франсуа-Рене был младшим из десяти детей, из коих первые четверо прожили всего несколько месяцев. Следующие получили при крещении имена Жан-Батист, Мари-Анна, Бенинь, Жюли и Люсиль. Все четыре девочки отличались редкой красотой, особенно Жюли и Люсиль, которые погибнут в бурях революции. Семейство Шатобриан живет в полной изоляции, лишь с несколькими слугами, в господском доме в Комбуре, в просторных покоях и переходах которого могло бы заблудиться целое рыцарское войско. Кроме нескольких соседей-дворян, вроде маркиза де Монлуэ и графа Гойон-Бофора, в замке почти не бывает гостей. Особенно зимой, пишет Шатобриан, часто проходили целые месяцы, когда ни один проезжий или незнакомец не стучал в ворота нашей крепости. Печальной была окружавшая нас пустошь, но еще бо́льшая печаль царила внутри одинокого дома. Бродя под его сводами, вы чувствовали себя словно в монашеской обители. В восемь звонил колокол к вечерней трапезе. После ужина мы еще несколько часов сидели у огня. В камине жалобно завывал ветер, мать вздыхала на канапе, а отец, которого я видел в сидячем положении только за едой, непрерывно расхаживал туда-сюда по огромному залу. Он всегда носил просторное одеяние из белой шерстяной ткани с начесом и такой же колпак на голове. Стоило ему во время этих променадов немного удалиться от центра комнаты (освещенной только мерцающим огнем камина и одной-единственной свечой), как он начинал исчезать в тени. Когда он совсем пропадал во тьме, слышались только его шаги, а потом он вдруг снова появлялся, как привидение, в этом своем странном одеянии. Летом в хорошую погоду мы часто сидели до ночи на крыльце дома. Отец стрелял из ружья в пролетающих сов, а мы, дети, вместе с матерью смотрели на черные кроны леса и вверх на небо, где одна за другой загорались звезды. В семнадцать лет, пишет Шатобриан, я покинул Комбур. В один прекрасный день отец объявил мне, что с этого момента я должен идти своим путем, что мне пора поступать в Наваррский полк и что завтра я через Ренн отправляюсь в Камбре. Вот вам, сказал он, сто луидоров. Не промотайте их и не опозорьте вашего имени. К моменту моего отъезда он уже страдал прогрессирующим параличом, который вскоре сведет его в могилу. Левая рука постоянно дергалась, и он придерживал ее правой. Так он и стоял, вручив мне свою старую шпагу, перед кабриолетом, уже ожидавшим меня на нашем зеленом дворе. Мы проехали мимо рыбного пруда, я еще раз оглянулся и увидел, как блестит ручей у мельницы и кружатся ласточки над камышом. Потом я взглянул вперед, в широкое открывшееся передо мной поле.

Мне предстояло идти час от Илкетсхолл-Сент-Маргарет до Банги и еще один час от Банги через пойменные луга долины Уэйвни на другую сторону Дитчингема. Дитчингем-Лодж был виден уже издалека. Он стоит у подножия довольно крутого взгорья, этот совершенно отдельный дом на краю равнины, где поселилась Шарлотта Айвз после своей свадьбы с адмиралом Саттоном и где она прожила много лет. Когда я приблизился, оконные стекла сверкнули в солнечном свете. Какая-то женщина в белом фартуке (какое необычное зрелище, подумал я) вышла под навес, поддерживаемый двумя колоннами, и подозвала черную собаку, прыгавшую в саду. Больше никого не было видно. Я двинулся вверх по склону, дошел до главной улицы, пересек скошенные поля и добрался до кладбища, расположенного довольно далеко от Дитчингема. На нем похоронен старший из двоих сыновей Шарлотты, именно тот, что собирался сделать карьеру в Бомбее. Надпись на каменном саркофаге гласит: «At Rest Beneath, 3rd Febry 1850, Samuel Ives Sutton, Eldest Son of Rear Admiral Sutton, Late Captain 1st Battalion 60th Rifles, Major by Brevét and Staff Officer of Pentioners»[91]. Рядом с могилой Сэмюэля Саттона возвышается еще более впечатляющий, также сложенный из тяжелых каменных плит и увенчанный урной монумент. Прежде всего мне бросились в глаза круглые отверстия на верхнем краю боковых частей. Чем-то они напомнили мне отдушины, какие мы раньше проделывали в коробках с кормом из листьев, куда сажали пойманных майских жуков. Возможно, подумал я, какой-нибудь чувствительный родственник собственноручно провертел эти дырки в камне на тот случай, если покойник в своем гробу вдруг захочет подышать воздухом. Даму, удостоенную столь нежной заботы, звали Сара Камелл. Она скончалась 2б октября 1799 года. Будучи супругой дитчингемского врача, она могла принадлежать к числу знакомых семейства Айвз. И вполне вероятно, что Шарлотта со своими родителями присутствовала на похоронах и, может быть, даже на поминках сыграла на фортепьяно павану. Мы еще и сегодня можем составить понятие о возвышенных чувствах, которые культивировались тогда в кругах, где вращались Сара и Шарлотта. Достаточно взглянуть на витиеватый шрифт эпитафии, которую приказал высечь на светло-зеленом камне надгробия доктор Камелл, переживший свою супругу почти на сорок лет.

Firm in the principles and constant

In the practice of religion

Her life displayed the peace of virtue

Her modest sense, Her unobtrusive elegance

Of mind and manners,

Her sincerity and benevolence of heart

Secured esteem, conciliated affection,

Inspired confidence and diffused happiness[92].

Кладбище в Дитчингеме было почти последней остановкой на пути моего странствия по графству Суффолк. Близился вечер, и я решил снова подняться на главную дорогу и немного пройти по ней по направлению к Нориджу до ресторана «Мермэйд» в Хеденгеме, где наверняка будет открыт бар, откуда я смогу позвонить домой, чтобы за мной прислали машину. Путь, который мне предстояло пройти, ведет мимо Дитчингем-холла. Дом с необычными темно-зелеными ставнями, построенный примерно в 1700 году из красивых сиреневых кирпичей, стоит немного на отлете над извилистым озером в раскинувшемся во все стороны парке. Позже, когда я в «Мермэйд» ждал Клару, мне пришло в голову, что обустройство парка наверняка заканчивалось в то время, когда в этой местности жил Шатобриан. Такие парки, как в Дитчингеме, с помощью которых правящая элита могла окружить себя приятным для глаза, как бы безграничным пейзажем, вошли в моду во второй половине XVIII века. Проектирование и проведение необходимых для emparkment[93] работ нередко растягивалось на два-три десятилетия. Для округления уже имевшегося владения нужно было в большинстве случаев докупать или приобретать в обмен различную недвижимость. Приходилось перемещать улицы, дороги, отдельные хозяйства, а иногда целые селения, поскольку желательно было, глядя из дому, видеть природу, свободную от всякого следа человеческого присутствия. Поэтому нужно было заменять заборы широкими рвами, на рытье которых уходили тысячи и тысячи рабочих часов, а потом ждать, пока эти рвы зарастут травой. Само собой разумеется, что при таком глубоком вмешательстве не только в природу, но и в жизнь окрестных общин нередко возникали конфликты. Известно, например, что в свое время один из предков графа Феррерса, теперешнего владельца Дитчингем-холла, в момент явно неприятного для него столкновения недолго думая пристрелил своего управляющего. За что и был приговорен к смертной казни пэрами верхней палаты и публично повешен в Лондоне на шелковой веревке. При закладке ландшафтных парков дешевле всего обходилась посадка деревьев небольшими группами или отдельными экземплярами, хотя этому часто предшествовала вырубка лесных участков, которые не вписывались в общий замысел, и выжигание неприглядных кустарников и зарослей. Сегодня в большинстве парков сохранилась лишь треть посаженных тогда деревьев, каждый год деревья погибают от старости и других причин и вскоре мы сможем себе представить, в какой торричеллиевой пустоте стояли крупные сельские усадьбы в конце XVIII века. Пустота считалась идеалом природы. Позже этот идеал (в довольно скромном масштабе) попытался осуществить и Шатобриан. В 1807 году, вернувшись из долгого путешествия в Константинополь и Иерусалим, он приобрел поместье Ла-Валле-о-Лу, небольшой садовый домик, спрятанный между лесистыми холмами. Там он начинает писать свои воспоминания, и в самом начале он пишет о деревьях, которые посадил, и о том, что за каждым из деревьев он ухаживает собственноручно. Теперь, пишет он, они еще так малы, что я укрываю их от солнца своей тенью. Но позже, когда они вырастут, они укроют меня в своей тени и будут оберегать мою старость, как я оберегал их во времена их юности. Я чувствую, что привязан к деревьям, я посвящаю им сонеты, элегии и оды и желал бы, чтобы мне было дано умереть среди них. Снимок сделан лет десять тому назад в Дитчингеме, в один из субботних вечеров, когда господский дом в благотворительных целях был открыт для широкой публики. Я стою, прислонившись к ливанскому кедру и пребывая еще в полном неведении о нехороших вещах, которые произойдут.

Этот ливанский кедр, высаженный при закладке парка, одно из тех деревьев, из которых столь многие, как сказано, уже исчезли. Примерно с середины семидесятых годов число деревьев стало быстро убывать. Среди наиболее распространенных в Англии видов дело дошло до тяжелых утрат, а в одном случае даже до полного истребления. Примерно в 1975 году болезнь вязов, идущая с южного побережья Голландии, достигла Норфолка. Не прошло и двух-трех лет, как у нас в округе не осталось ни одного живого вяза. В июне 1978 года шесть вязов, затенявшие пруд в нашем саду, еще раз покрылись чудесной светло-зеленой листвой и через несколько недель засохли. С невероятной быстротой вирусы пробежали по корням целых аллей и вызвали сужение капиллярных сосудов, из-за которого деревья в кратчайшие сроки погибают от жажды. Болезнь распространяют летучие жуки, и они безошибочно находят даже отдельные экземпляры вязов. Одним из самых совершенных деревьев был почти двухсотлетний вяз, одиноко растущий в чистом поле, недалеко от нашего дома. Он заполнял воистину огромное воздушное пространство. Помню, большинство вязов в округе уже поддались болезни, а его бесчисленные, слегка асимметричные, изящно зазубренные листья все шевелились на ветру, словно зараза, истребившая его род, не посмеет его коснуться, бесследно пройдет стороной. А потом, недели через две, эти, казалось бы, неуязвимые листья потемнели, пожухли и еще до начала осени превратились в пыль. В то же время я начал замечать, что кроны ясеней все больше и больше оголяются, а листва дубов редеет и обнаруживает странные мутации. Сами деревья стали выгонять листья прямо из жестких ветвей и уже летом сбрасывать множество твердых желудей, твердых как камни, уродливых и покрытых липким веществом. Буки, которые до сих пор еще как-то держались, за несколько засушливых лет пришли в жалкое состояние. Листья достигали лишь половины своей нормальной величины, все орешки без исключения были пустыми. Один за другим погибали на пустоши тополя. Мертвые стволы еще частично держатся вертикально, но частично лежат в траве, разбитые и поверженные ветром.

В конце концов в 1987 году по стране прокатился шторм, какого здесь никто не видел прежде. Его жертвой, согласно официальным подсчетам, пали четырнадцать миллионов взрослых деревьев, не говоря уж о подлеске и кустарниках. Это случилось в ночь с 16 на 17 октября. Шторм с Бискайского залива внезапно обрушился на западное побережье Франции, пересек Ла-Манш и прошел над юго-восточными частями острова в Северном море. Я проснулся в три часа ночи не столько из-за сильного грохота, сколько из-за странного тепла и духоты в комнате. В отличие от других равноденственных штормов, которые я помню, этот наступал не отдельными порывами, но равномерным, непрерывным, казалось, все усиливающимся накатом. Я стоял у окна и смотрел сквозь едва не лопавшееся стекло вниз, на кроны больших деревьев соседнего епископского парка. Они гнулись и рассекались порывами ветра, как водоросли, изборожденные волнами в темном течении. Белые тучи плыли во мраке, снова и снова в небе полыхали жуткие зарницы. (Позже я узнал, что это происходит, когда высоковольтные провода соприкасаются друг с другом.) Наверное, один раз я на мгновение отвернулся от окна. Во всяком случае, в моей памяти сохранился момент, когда я не поверил своим глазам, снова выглянув в окно: там, где только что воздушная волна набегала на черную массу деревьев, тускло светился пустой горизонт. Мне показалось, что кто-то раздвинул занавес и я упираюсь взглядом в бесформенную, переходящую в преисподнюю сцену. В тот момент, когда над парком появился необычный ночной свет, я понял, что там, внизу, все разрушено. И все же я надеялся, что эту жуткую пустоту можно объяснить как-то иначе, ведь за шумом бури я не расслышал ни малейшего намека на треск, который раздается при лесоповале. Только потом я сообразил, что корни до последнего удерживали деревья от падения, деревья не валились, но медленно ложились на землю, а их сплетенные кроны не расплющивались, но оставались неповрежденными. Целые участки леса полегли таким образом на землю, как колосья на сжатой ниве. На рассвете буря немного утихла, и я решился выйти в сад, и долго стоял, задыхаясь от горя, среди этого разорения. Ощущение было такое, словно находишься в аэродинамической трубе: воздушная струя была еще слишком сильной и слишком теплой для этого времени года. Вековые деревья, обрамлявшие прогулочную тропу в северном конце парка, лежали на земле, словно попадали в обморок. Среди огромных турецких и английских дубов, ясеней, платанов, буков и лип валялись кустарники, еще вчера укрывавшиеся в их тени, а сегодня раздавленные и сломанные: туи и тисы, лещины и лавры, остролистные падубы и рододендроны. Взошло сияющее солнце. Некоторое время еще дул ветер, потом вдруг все стихло. Ничто больше не шевелилось, разве только птицы, которые гнездились в кустах и на деревьях, испуганно сновали в ветвях, зеленевших в этом году до самой осени. Не знаю, как я пережил первый день после бури, помню только, что посреди ночи, усомнившись в том, что видел собственными глазами, я еще раз прошелся по парку. Поскольку буря разразилась во всей округе, все лежало в полной тьме. Ни малейший отблеск наших жилищ и транспортных путей не замутнил неба. Зато взошли звезды, такие великолепные, какие я видел только в детстве над Альпами или во сне над пустыней. С далекого севера до южного горизонта, где прежде заслоняли вид деревья, рассыпались мерцающие знаки, дышло Возничего, хвост Дракона, треугольник Тельца, Плеяды, Лебедь, Пегас, Дельфин. Они совершали свое неизменное, нет, даже более торжественное движение по кругу. Но если в ту блистательную ночь после бури царила полная тишина, то в зимние месяцы не умолкал пронзительный скрежет пилы. До самого марта пятеро рабочих постоянно распиливали ветви, сжигали мусор, таскали и грузили стволы. Наконец с помощью экскаватора были вырыты большие ямы, куда свалили корневища, многие размером со стог сена. И здесь в самом буквальном смысле слова наверху оказалось то, что пряталось в самом низу. Лесная почва, на которой еще в прошлом году между папоротниками и мхами росли подснежники, фиалки и анемоны, была теперь покрыта слоем тяжелой глины. Лишь болотная трава, чьи семена пролежали в глубине бог весть сколько времени, взошла пучками на совершенно спекшейся земле. Солнечное излучение, ничем больше не ослабляемое, в кратчайшие сроки разрушило все тенелюбивые растения сада, и нам все больше казалось, что мы живем на краю степи. Там, где еще недавно на рассвете птицы, множество птиц, распевали так громко, что приходилось иногда закрывать окна в спальне, где в полдень над полями взмывали жаворонки, где вечерами из чащи доносилось щелканье соловья, теперь не слышалось почти ни одного живого звука.

X

В одном из фолиантов из наследия Томаса Брауна под общим переплетом обнаруживаются самые разные сочинения. О пользе и украшении декоративных садов. О захоронении урн под Брамптоном. Об устройстве искусственных холмов и гор. О растениях, упомянутых святыми пророками и евангелистами. Об острове Исландия. О старосаксонском языке. Об ответах Дельфийского оракула. О рыбах, которыми питался наш Спаситель. О привычках насекомых. О соколиной охоте. О старческом чревоугодии и многом другом. Там же имеется некий каталог, озаглавленный

[94]

В нем перечислены странные книги, картины и редкости и прочие необычайные вещи. Одна часть этих вещей действительно была собрана самим Брауном в его коллекции раритетов, но другая (и бо́льшая) часть явно составляла чисто воображаемую, существующую исключительно в голове Брауна и доступную только через буквы на бумаге сокровищницу. В кратком предисловии, адресованном неизвестному читателю, Браун ставит Musaeum Clausum в один ряд с такими знаменитыми в свое время собраниями, как Музей Альдрованди, Музей кальцеолярий, Каза Аббеллитта и репозитории Рудольфа в Праге и Вене. Среди печатных и рукописных редкостей этого музея хранится, в частности, принадлежавший герцогам Баварским трактат царя Соломона о тенях мышления, а также переписка (на древнееврейском языке) Молинеи Седанской и Марии Схурман из Утрехта, двух самых образованных женщин XVII столетия. Кроме того, в этом музее имеется компендиум подводной ботаники, где представлено все, что растет на скальных грядах и в долинах морского дна, полностью описаны все водоросли, кораллы и водяные папоротники, все несомые теплыми течениями кусты, все острова растений, гонимые пассатами от континента к континенту, но никем прежде не замеченные. Далее воображаемая библиотека Брауна содержит цитируемый Страбоном фрагмент сообщения путешественника Пифея, где говорится, что воздух на Крайнем Севере, по ту сторону острова Туле, столь плотен, что им нельзя дышать, так как он напоминает слизь медуз и студенистых морских созданий. Упомянута в каталоге Брауна и пропавшая поэма Овидия Назона «written in Getick language during his exile in Tomo»[95]. Будто бы ее обнаружили завернутой в вощеную ткань в Саварии, у границы Венгрии. То есть именно там, где, по преданию, Овидий умер, возвращаясь в Рим из своей ссылки на Черное море, то ли после помилования, то ли после смерти Августа. В музее Брауна обнаруживаются самые различные раритеты. Рисунок мелом, на котором изображен большой базар в аравийской Альмахере (базар устраивали ночью, спасаясь от жары). Картина битвы римлян с даками на замерзшем Дунае. Мираж морской прерии у побережья Прованса. Сулейман Великолепный верхом на коне во время осады Вены перед лагерем сплошь белоснежных шатров, достигающем горизонта. Морской пейзаж с айсбергами, на которых сидят моржи, медведи, лисы и дикие птицы. А также целый ряд эскизов, сохраняющих для зрителей самые страшные методы пыток. Закапывание живьем в землю, применяемое персами. Четвертование, принятое у турок. Виселичные праздники фракийцев. И снятие кожи с живого человека, начинающееся разрезом между плечами (его подробнейшим образом описывает Томас Минадори). Где-то между природой и противоестественностью мы встречаем «the portrait of a fair English Lady, drawn Al Negro or in the Aethiopian hue»[96]. По мнению Брауна, темный колорит делает англичанку намного красивее, чем ее обычная природная бледность. И он приводит незабываемую для него подпись: «Sed quandam volo nocte Nigriorem»[97]. Но эти изумительные рукописи и раритеты — еще не все. В Musaeum Clausum хранится многое другое. Медали и монеты. Драгоценный камень из головы коршуна. Крест, вырезанный из черепной кости лягушки. Яйца страусов и колибри. Самые пестрые в мире перья попугая. Порошок против цинги, изготовленный из высушенных ползучих водорослей Саргассова моря. «A highly magnified extract of Cachundè employed in the East Indies against melancholy»[98]. А также герметически закрытый стеклянный сосуд с извлеченным из эфирных солей газом, каковой под влиянием дневного света так быстро улетучивается, что изучать его можно только в зимние месяцы или при мерцании бононского карбункула. Все это значится в богатом реестре диковин естествоиспытателя и врача Томаса Брауна. Но я сейчас не буду продолжать их перечисление. Назову, пожалуй, только бамбук, служивший в эпоху византийского императора Юстиниана странническим посохом двум персидским монахам, долгое время прожившим в Китае ради выяснения тайн шелководства. Внутри этого посоха монахи благополучно переправили через границы Поднебесной первые кладки шелкопряда и доставили их в западную часть мира.

Живущий на тутовнике шелкопряд (Bombyx mort) относится к роду Bombycidae, отряду чешуекрылых. Шелкопрядами называют самых разных бабочек, в том числе таких красивых, как большой вилохвост (Harpyia vinula), монашенка (Liparis monacha) и грабовый шелкопряд (Saturnia carpini). Однако настоящий шелкопряд — это невзрачный мотылек длиной в дюйм и с размахом крыльев всего в полтора дюйма. Окраска его крыльев — пепельная с бледно-коричневыми полосками и пятном в форме месяца, часто едва различимым. Единственное занятие этой бабочки — размножение.

Самец умирает вскоре после оплодотворения. Самка несколько дней откладывает одно за другим триста-пятьсот яичек, после чего тоже умирает. Как говорилось в одном толковом словаре 1844 года, вылупившиеся из этих яиц гусеницы появляются на свет (так сказать, выходят в свет) в черной, как бы бархатной шубке. Во время своей краткой, длящейся шесть-семь недель, жизни они четыре раза впадают в спячку. Из каждой спячки, теряя кожу, они выходят обновленными, более белыми, гладкими и крупными, становятся все более красивыми и почти прозрачными. После последней линьки на шее гусеницы появляется краснота — знак, что близится время преображения. И гусеница перестает пожирать листву, беспокойно мечется по кругу, устремляется в высоту и в небо, словно презирая низменный мир, пока не найдет подходящее место. Теперь можно начинать. Можно прясть свою нить из смолистых соков, возникающих у нее внутри. Если умерщвленную винным спиртом гусеницу разрезать вдоль спины, то обнаружится пучок многократно сплетенных друг с другом сосудиков, похожих на кишки. Они заканчиваются впереди на пасти двумя очень изящными отверстиями, через которые изливается упомянутый выше сок. В первый рабочий день гусеница прядет небрежную, беспорядочную, непрочную пряжу, служащую для укрепления кокона. А потом, постоянно двигая головой туда-сюда и разматывая из себя непрерывную нить почти тысячефутовой длины, она строит свою собственную яйцеобразную оболочку. В этом футляре, не пропускающем ни воздуха, ни влаги, гусеница в последний раз сбрасывает кожу и превращается в куколку. В этом состоянии она пребывает две-три недели, пока из куколки не вылупится описанная выше бабочка. Родиной шелковичного червя, видимо, являются все те страны Азии, где тутовое дерево, служащее ему пищей, встречается в диком виде. Червь жил здесь на свободе, предоставленный самому себе. Но из-за его полезности человек взял его под свою опеку. История Китая замечательна тем, что здесь за две тысячи семьсот лет до рождения Христа царствовал легендарный император Хуан-ди. Он правил более ста лет и обучил своих подданных строить колесницы, корабли и мельницы для грубого помола. Он подвигнул свою первую супругу, Лэй-цзу, уделить внимание шелковичным червям и произвести опыты по их применению, дабы императрица личным трудом способствовала счастью своего народа. Поэтому Лэй-цзу сняла червей с деревьев дворцового сада и перенесла их в императорские покои, где они, защищенные от своих природных врагов и от капризов погоды, столь частых весной, великолепно размножились, положив начало так называемому домашнему шелководству. Впоследствии разматывание паутины, ткачество и вышивание тканей стало благородным занятием всех императриц, а из рук императриц перешло в руки всего женского пола. Китайские правители всеми мыслимыми способами поощряли разведение шелковичного червя и производство шелка. Через несколько поколений шелководство приобрело такой размах, что слово «Китай» стало синонимом страны шелка и неисчерпаемого шелкового богатства. Караваны торговцев шелком за двести сорок дней пересекали Азию от китайского океана до побережья Средиземного моря. Несмотря на это огромное расстояние (а может быть, как раз из-за него) и по причине чудовищных наказаний, грозивших за распространение знаний о шелководстве за пределами Поднебесной, производство шелка тысячелетиями ограничивалось Китаем. Пока два упомянутых выше монаха со своими полыми бамбуковыми посохами не прибыли в Византию. После того как шелководство развилось при греческом дворе и на островах Эгейского моря, минуло еще одно тысячелетие, прежде чем это экзотическое искусство через Сицилию и Неаполь проникло на север Италии, в Пьемонт, Савойю и Ломбардию, и Генуя и Милан расцвели как европейские столицы шелковой культуры. Из Северной Италии до Франции знание о шелководстве добралось за полстолетия. Это было заслугой, прежде всего, Оливье де Серра, который по сей день считается отцом французского сельского хозяйства. Его руководство для землевладельцев «Сельское хозяйство и земледелие», опубликованное в 1600 году, за короткий срок выдержало тринадцать изданий и произвело такое сильное впечатление на Генриха IV, что король, посулив ученому множество наград и милостей, пригласил его в качестве первого советника в Париж к премьер-министру и министру финансов Сюлли. Де Серр не горел желанием передавать управление своим собственным имением другому человеку. Он согласился принять предложенную ему должность при условии, что ему милостиво разрешат ввести во Франции шелководство. Для этого нужно было сначала выкорчевать из дворцовых садов все дикорастущие деревья и засадить пустые пространства тутовником. Король пришел в восторг. Но прежде чем практически реализовать план де Серра, ему пришлось преодолеть сопротивление Сюлли, чье мнение он обычно высоко ценил. А Сюлли сопротивлялся шелковому проекту то ли потому, что искренне считал его величайшей дурью, то ли потому, что подозревал в де Серре (возможно, не без оснований) будущего соперника.

Аргументы, которые Максимильен де Бетюн герцог дю Сюлли привел в этом споре со своим сувереном, изложены в шестнадцатом томе его мемуаров. Много лет назад я приобрел этот труд за несколько шиллингов на распродаже в городке Эйлшем к северу от Нориджа.

С тех пор это роскошное издание 1788 года, напечатанное в типографии Ф.-Ж. Десура в Льеже, на улице Золотого Креста, принадлежит к числу моих самых любимых книг. Климат Франции, начинает свои рассуждения Сюлли, непригоден для шелководства. Весна здесь приходит слишком поздно. Но даже весной обычно царит слишком большая влажность, каковая иногда опускается на поля, а иногда поднимается с полей. Одно это неблагоприятное, ничем не устранимое обстоятельство в высшей степени вредно как для шелковичных червей, которых весьма трудно было бы довести до стадии линьки, так и для тутовых деревьев, для роста которых самое главное условие — мягкий воздух, особенно в такое время года, когда они начинают покрываться листвой. Не говоря уж об этом принципиальном соображении, продолжает Сюлли, следует иметь в виду, что сельские работы и занятия во Франции никому (кроме разве законченных лентяев) не оставляют времени на безделье. И потому шелководство в крупных масштабах отвлечет сельских жителей от привычных ежедневных трудов и тем самым от надежных и выгодных заработков. Рабочую силу придется инвестировать в заведомо сомнительное предприятие. Правда, допускает Сюлли, крестьяне, по всей видимости, легко согласятся на такое преобразование. Ибо кто же откажется сменить тяжелый труд на другое занятие, если для него, как для шелководства, требуется куда меньше усилий? Но именно в этом, утверждает Сюлли, таится опасность. И он выкладывает солдатскому королю самый, как ему кажется, козырной аргумент против распространения шелководства во Франции. Из крестьянства, пишет Сюлли, испокон веков рекрутировались лучшие мушкетеры и кавалеристы. Занимаясь работой, годной только для женских и детских рук, оно потеряет свою мужскую стать, столь ценную для блага государства. И потому вскоре нельзя будет рассчитывать на потомство, необходимое для развития военного искусства. Шелководство, продолжает Сюлли, повлечет за собой вырождение сельского населения и, соответственно, прогрессирующее разложение городских классов. Виной тому роскошь и ее свита — леность, изнеженность, похотливость и расточительность. Во Франции тратят слишком много средств на роскошные сады и помпезные дворцы, на дорогие предметы обстановки, на золотые украшения и фарфоровую посуду, на кареты и кабриолеты, на празднества, ликеры и духи, на должности, которые покупают по спекулятивным ценам. И даже на светских барышень-невест, которых продают с аукциона тому, кто за них больше даст. Я бы не советовал моему королю вводить шелководство, которое будет способствовать дальнейшему развращению нравов по всей стране. Возможно, теперь следовало бы вспомнить добродетели тех, кто умеет довольствоваться малым. Несмотря на возражения премьер-министра, шелковая культура за несколько десятилетий прижилась во Франции. Не в последнюю очередь это произошло благодаря изданному в 1598 году Нантскому эдикту, который гарантировал веротерпимость (пусть в определенных границах) в отношении гугенотского населения. До этого момента гугеноты подвергались жестоким преследованиям, а теперь те, кто играл выдающуюся роль в распространении шелководства, получили право оставаться в своем французском отечестве. Под влиянием французского примера шелководство почти в то же время удостоилось королевского патронажа в Англии. Там, где ныне находится Букингемский дворец, на площади в несколько моргенов, Яков I приказал разбить тутовый сад. А во дворце Тиоболдз, своей любимой загородной резиденции в Эссексе, он устроил собственную оранжерею для разведения гусениц. Интерес Якова к этим прилежным созданиям был так велик, что он часами наблюдал за ними, изучая их жизненные привычки и потребности. Даже в поездки по стране он брал с собой шкатулку, полную королевских червей, к коей был приставлен специальный камердинер. Яков приказал высадить в довольно засушливых восточных графствах Англии более ста тысяч тутовых деревьев. Этими и другими мерами он заложил основы крупного мануфактурного производства. В начале XVIII века оно вошло в период расцвета, потому что после отмены Людовиком XIV Нантского эдикта в Англию бежали более пятидесяти тысяч гугенотов. Многие из них имели богатый опыт разведения шелковичных червей и изготовления шелковых тканей. Семейства ремесленников и предпринимателей, такие как Лефевр и Тиллетт, де Аг, Мартино и Колюмбин, осели в Норидже, в то время втором после Лондона английском городе, где уже в начале XVI столетия существовала пятитысячная колония фламандских и валлонских ткачей. К 1750 году третье поколение гугенотских ткачей Нориджа стало поколением самых состоятельных, влиятельных и культурных деловых людей во всем королевстве. На их предприятиях и предприятиях их поставщиков каждый день кипела жизнь. В одной монографии о шелковых мануфактурах в Англии говорится, что когда путешественник зимним вечером в кромешной тьме издалека приближался к Нориджу, то, к своему изумлению, он видел город, залитый светом, льющимся из окон мастерских, затянутых проволочной сеткой. Усиление света и увеличение труда — это и есть параллельные друг другу линии развития. Сегодня наш взгляд не в состоянии проникнуть за тусклый отсвет, лежащий над городом и его окрестностями. И при мысли о XVIII столетии меня охватывает изумление. Сколько же людей (по крайней мере, в некоторых местах) задолго до индустриализации почти на всю жизнь впрягали свои бедные тела в ткацкие станки, в эти клетки, сколоченные из деревянных рамок и планок, увешанные гирями и напоминавшие орудия пыток.

Возможно, самая примитивность этого симбиоза нагляднее, чем всякая более поздняя форма нашей индустрии, демонстрирует, что мы можем удержаться на земле, только впрягаясь в изобретенные нами машины. Понятно, что ткачи и чем-то похожие на них ученые и прочие пишущие люди особенно подвержены меланхолии и всем вытекающим из нее несчастьям. Об этом можно прочесть в немецком журнале того времени «Практическая психология». Да это и немудрено, если работа вынуждает человека постоянно сидеть в скрюченной позе, непрерывно напряженно размышлять и бесконечно пересчитывать сложные искусственные раппорты. Мы плохо представляем себе то чувство безысходности, те бездны отчаяния, куда может завести постоянная, не знающая так называемого досуга, доходящая до галлюцинаций рефлексия, опасение, что ты ухватил не ту нить. Однако у душевной болезни ткачей есть и обратная сторона, и о ней стоит здесь упомянуть. Ткани, изготовленные (задолго до промышленной революции) на мануфактурах Нориджа: «Silk brocades and watered tabinets, satins and satinettes, camblets and chevrettes, prunelles, callimancoes and florentines, diamantines and grenadines, blondines, bombazines, bell-isles and martiniques»[99], в своем воистину фантастическом многообразии, в своей изменчивой, почти не выразимой словами красоте, выглядят так, словно их создала сама природа, как оперение птиц. Я часто думаю об этом, рассматривая чудесные цветные полоски тканей в книгах образцов с таинственными цифрами и знаками на полях. Они выставлены в витринах маленького музея Стрейнджерс-холл, который когда-то был городским домом бежавшего из Франции семейства, занимавшегося шелкоткачеством. Вплоть до закрытия Нориджских мануфактур в конце XVIII века эти каталоги образцов, чьи страницы всегда казались мне листками единственной настоящей книги (не то что наши изделия с текстами и картинками), всегда лежали в конторах импортеров по всей Европе, от Риги до Роттердама, от Санкт-Петербурга до Севильи. А сами ткани отправлялись из Нориджа на ярмарки Копенгагена, Лейпцига и Цюриха, а оттуда на склады оптовиков и торговых домов. Бывало, что та или иная полушелковая фата в заплечном коробе еврейского бродячего торговца добиралась до Исни, Вайнгартена или Вангена.

Разумеется, и в тогдашней, довольно отсталой Германии, где в некоторых столицах вечерами по дворцовым площадям еще гоняли свиней, прилагались величайшие усилия для развития шелководства. В Пруссии Фридрих пытался с помощью французских иммигрантов привить шелковую культуру. Он распорядился заложить плантации тутовника, даром раздать шелковичных червей и выплатить значительные премии тем, кто с пользой займется шелководством. В 1774 году только в провинциях Магдебург, Хальберштадт, Бранденбург и Померания было получено примерно семь тысяч фунтов чистого шелка. Примерно так же обстояли дела в Саксонии, в графстве Ханау, в Вюртемберге, Ансбахе и Байройте, в австрийских поместьях князя Лихтенштейна. Курфюрст Пфальца Карл Теодор, прибыв в 1777 году в Баварию, немедленно основал в Мюнхене Генеральную дирекцию шелководства.

В Эгелькофене, Фрайзинге, Ландсхуте, Бургхаузене, Штраубинге и даже в Мюнхене без промедления были заложены большие шелковичные сады и на всех прогулочных тропах, земляных валах и вдоль всех улиц посажены тутовые деревья, построены оранжереи и шелкопрядильные мастерские и фабрики и нанята целая армия служащих. Но, как ни странно, шелководство, с таким энтузиазмом поощряемое в Баварии, прекратилось прежде, чем успело развернуться в полную силу. Исчезли шелковичные сады, тутовые деревья были пущены на дрова, служащие отправлены на пенсию, кипятильные котлы, сучильные станки и стеллажи разобраны, проданы или убраны. 1 апреля 1822 года Королевское интендантство дворцовых садов направляет в Генеральный комитет сельскохозяйственного союза документ, который до сих пор хранится в Мюнхенской государственной библиотеке. В нем говорится, что ныне еще живущий старый мастер художественного окрашивания Зейболт при предыдущем правлении девять лет служил охранником шелковичных червей и надзирателем за линькой и сучением нитей с окладом жалованья 350 флоринов. Будучи опрошен Интендантством, он сообщил для протокола, что в его время на окрестных полях вокруг города были высажены и пронумерованы тысячи тутовых деревьев, каковые поразительно быстро пошли в рост и дали великолепную листву. Из этих деревьев, сказал Зейболт, в настоящее время только одно стоит в саду у ворот суконной фабрики фон Уцшнейдера. Второе дерево, насколько ему известно, находится в саду бывшего монастыря августинцев, каковые не проводили опыты по разведению шелковичного червя. Шелководство не оправдало меркантильных расчетов. Но главная причина столь быстрого упадка шелковой культуры заключалась в том, что немецкие государи стремились внедрить ее любой ценой. Граф фон Райгерсберг, баварский посланник в Карлсруэ, в своей докладной записке сообщает, что в Пфальце, где шелководство было развито сильнее всего, каждый подданный, бюргер или крестьянин, имеющий более моргена земли, независимо от обстоятельств и цели, для которой он использует свои поля, обязан в течение определенного времени предъявить шесть тутовых деревьев. При этом он ссылается на высказывания инспектора Калла, единственного, еще занимающегося плантациями в Шветцингене. Каждый будущий гражданин должен был посадить два дерева, каждый крестьянин — одно, каждый новый подданный, имеющий вывеску ремесленника, булочника или трактирщика, — одно. Далее, всем постоянным, временным и наследственным арендаторам предписывалось высадить определенное число деревьев, Приходы должны были обсадить тутовником все площади, улицы, гати, межи, даже кладбища, и таким образом подданных вынуждали ежегодно покупать из питомников государственной Шелковой компании сто тысяч штук саженцев. В каждой общине сажали тутовые деревья и ухаживали за ними двенадцать человек. Кроме того, предполагалось взять на службу двадцать девять старост по шелководству, а специальных надзирателей в каждой деревне освободить от барщины и оброка и платить им суточные сорок пять крейцеров в день. Затраты, согласно этому распоряжению, частично возлагались на приходские общины, а частично на крестьян путем налогов. Такая нагрузка, никак не оправданная экономической выгодой, плюс безжалостные денежные штрафы и телесные наказания за любое нарушение предписаний вызывали в народе глубочайшую ненависть к шелковому делу. И сама по себе неплохая идея была похоронена под грудой прошений, ходатайств, жалоб и судебных исков. Юридические и административные инстанции погрязли в бумажной волоките. И после смерти Карла Теодора курфюрст Макс Йозеф положил конец этому безудержному безумию, отменив всю принудительную систему, как полагали, раз и навсегда. В 1811 году, то есть в период упадка немецкой шелковой культуры, отчеты так называемых пограничных полков, которым Императорско-королевский придворный военный совет поручил изучать шелководство в полевых условиях, были также весьма неутешительными. Из Валашско-Иллирийского пограничного полка в Карансебеше и Германо-Банатского пограничного полка № 12 в Панчеве поступили два примерно одинаковых меморандума, подписанные полковниками Михалевичем и Хординским. В них сообщалось, что первоначально поголовье червей подавало надежды на благополучное развитие. В Глогау, Перлашвароше и Избитие оно прошло первую спячку, а в Хомолице и Оппове — уже вторую. Однако штормовые ветры и проливные дожди, а также внезапный град сбросили червей с листвы, и все поголовье погибло. Кроме того, говорится далее в отчетах, черви страдают от многочисленных врагов, воробьев и скворцов, каковые с большою жадностью глотают высаженное на деревья потомство. Полковник Минитинович из полка в Градисканах жалуется на плохой аппетит червей, на дурную погоду, на злющих комаров, ос и мух. А полковник Миллетич из пограничного полка № 7 в Бродах доводит до сведения начальства, что черви и бабочки, каковые еще 12 июля сего года находились на деревьях, были частично сожжены нынешней жарою. Или же подохли, поскольку не могли есть сильно пожухлую листву. Несмотря на эти провалы, баварский государственный советник Йозеф фон Хацци в 1826 году издает «Учебник по шелководству для Германии». Старательно обходя прежние неудачи и ошибки, он настойчиво защищает культуру шелка как важную отрасль развивающейся национальной экономики. Труд Хацци, задуманный как исчерпывающее пособие, примыкает к «Искусству ухода за шелковичными червями» графа Дандоло из Варезе (Милан, 1810), «Разведению шелковичных червей» Бонафу, «Руководству по шелководству» Больцано и «Введению в использование шелкопряда» Кеттенбайля. Чтобы воскресить шелководство в Германии, пишет фон Хацци, важно понять совершенные ошибки: насаждение его в приказном порядке, стремление установить на производство шелка государственную монополию и до смешного мелочное администрирование, которое душит всякую деловую инициативу. А шелку вовсе не нужны специальные постройки и учреждения, они всегда дороги и похожи на казармы и госпитали. Нужно, чтобы все происходило как некогда в Греции и Италии, чтобы шелководство рождалось как бы из ничего. Чтобы им занимались в комнатах и покоях как побочным делом женщины, дети, домашние слуги, бедняки и старики, короче говоря, все те, кто нынче ничего не зарабатывает и не имеет заслуг. Фон Хацци полагает, что шелководство, поставленное на народную основу, не только принесет бесспорные преимущества в соревновании с другими нациями, но и улучшит гражданское положение женского пола и всех прочих частей населения, непривычных к регулярному труду. К тому же наблюдение за невзрачным насекомым, которое под опекой человека проходит определенные стадии развития и в результате производит самые тонкие и самые полезные материалы, есть наиболее подходящее средство для воспитания и образования юношества. Фон Хацци убежден, что порядочность и чистоплотность необходимы для любого общества, а повсеместное распространение шелководства есть наилучший способ привить эти добродетели низшим слоям. Более того, пишет фон Хацци, разведение шелковичной гусеницы в лоне большинства немецких семейств приведет к моральному преображению нации. Фон Хацци опровергает различные ложные представления и предрассудки, связанные с шелководством. Не следует думать, пишет он, что черви лучше всего разводятся в навозных кучах или на груди юных девушек. В холодные дни не требуется топить для них печи, в грозу закрывать окна, а для устранения дурных миазмов вешать на окна пучки полыни. Куда разумнее, утверждает фон Хацци, просто соблюдать во всем строжайшую дисциплину и гигиену, ежедневно проветривать комнаты и при необходимости обкуривать жилые помещения хлорным газом, изготовляемым из морской соли, растертого в порошок марганца и небольшого количества воды. Газ обойдется недорого. Живя среди гусениц, полагал фон Хацци, легко избежать таких недугов, как желтуха или чахотка, и народное предприятие, полезное и выгодное во всех отношениях, как бы само собой распространит знания в самых широких кругах. Хотя мечта государственного советника фон Хацци о шелковой культуре, преобразующей нацию, в свое время не нашла отклика (вероятно, из-за крупных просчетов в недалеком прошлом), через сто лет к ней возвратились немецкие фашисты. Они подошли к делу со свойственной им основательностью. К своему немалому удивлению, я обнаружил это летом прошлого года, когда разыскивал в образовательном центре того городка, где родился, учебный фильм о рыбном промысле в Северном море и наткнулся на ленту о немецком шелководстве, явно из той же учебной серии. В противоположность жутко темному, почти полуночному селедочному фильму, шелководческий фильм был прямо-таки наполнен воистину ослепительной яркостью. Мужчины и женщины в белых лабораторных халатах в пронизанных светом, только что оштукатуренных помещениях производили некие манипуляции с белоснежными прядильными рамками, белоснежными бумажными листами, белоснежной марлей, белоснежными коконами и белоснежными льняными мешочками для рассылки. Весь фильм задуман как обещание самого лучшего и самого чистого из миров. Сильное впечатление еще усиливается при чтении прилагаемой к пособию брошюры, предназначенной, по всей вероятности, для учителей. Согласно плану, провозглашенному фюрером на съезде партии в 1936 году, говорится в брошюре, Германия должна за четыре года достигнуть независимости во всех отраслях, где может быть проявлена немецкая одаренность. И, разумеется, новая программа развития шелководства, разработанная рейхсминистром продовольствия и сельского хозяйства, рейхсминистром труда, рейхсминистром лесного хозяйства и рейхсминистром авиации, откроет новую эру в истории Германии.

Лицензированная рейхсгруппа шелководов, Берлин, в составе рейхсобъединения германских животноводов (секция «Мелкие домашние животные»), входящего в рейхссословие кормильцев общества, ставит перед собой следующие цели: повышение производительности на всех имеющихся предприятиях, агитация за шелководство через прессу, кино и радио, создание образцовых питомников гусениц как центров обучения, поощрение всех шелководов путем организации окружных, областных и местных профессиональных правлений, посадка миллионов тутовых деревьев на незанятых землях, в населенных пунктах и на кладбищах, на железнодорожных насыпях и на обочинах шоссе. Значение шелководства для Германии, рассуждает профессор Ланге, автор брошюры F212/1939, состоит не только в том, что прекратятся обременительные закупки за границей, но и в той важной роли, которая отводится шелку в поступательном развитии независимой экономики. По этой причине и в школах следует пробуждать интерес немецкой молодежи к шелководству, хотя и не насаждать его принудительно, как во времена Фридриха Великого. Намного правильнее добиваться, чтобы учителя и ученики занимались этим делом по своему свободному выбору. Если тщательно продумать новые возможности школьной работы в области шелководства, пишет профессор Ланге, то можно было бы окаймлять школьные дворы тутовыми деревьями и разводить гусениц шелковичного червя в школьных помещениях. В конце концов, шелковичная гусеница, присовокупляет профессор Ланге, помимо своей явной ценности является почти идеальным учебным пособием. Ее можно весьма дешево получать в любых количествах и содержать как ручное домашнее животное без клеток или загонов. На любой стадии развития она пригодна для самых различных опытов (взвешиваний, измерений и т. п.): для демонстрации строения и особенностей насекомого, равно как и для других мероприятий, необходимых человеку в воспитательной работе, а именно для приручения, изучения негативных мутаций, контроля за производительностью, отбора и умерщвления во избежание деградации расы. В самом фильме можно увидеть, как шелководы государственного питомника в городе Целле принимают присланный материал, как они раскладывают его в чистые ящики, как происходит линька и кормление голодных гусениц, многократное перекладывание, прядильная работа на плетеных решетках и, наконец, умерщвление. Если прежде для уничтожения коконы выкладывали на солнце или заталкивали в разогретые печи, то теперь их сваливают в котел, вмурованный в стену и постоянно кипящий. Распластанные в плоских коробках коконы должны были три часа лежать над паром, поднимающимся из чана. Покончив с одной массой, шелководы тут же брались за следующую, пока полностью не заканчивали дело уничтожения.

Сегодня, 13 апреля 1995 года, я заканчиваю свои записки. Сегодня у нас Чистый четверг, день Омовения ног, день памяти святых Агафона, Карпа, Папилуса и Герменгильда. В этот день ровно триста девяносто семь лет назад Генрих IV издал Нантский эдикт. В этот день двести пятьдесят три года назад в Дублине впервые была исполнена оратория Генделя «Мессия». В этот день двести двадцать три года назад Уоррен Гастингс был назначен губернатором Бенгалии. В этот день сто тринадцать лет назад в Пруссии была основана антисемитская лига. В этот день семьдесят четыре года назад произошла бойня в Амритсаре, когда генерал Дайер приказал показательно расстрелять пятнадцатитысячную толпу повстанцев, собравшихся на площади, известной под названием Джаллианвала-Багх. Немало людей из числа тогдашних жертв было, вероятно, занято в производстве шелка, которое в то время на самых простых основаниях развивалось в Амритсаре и вообще по всей Индии. В этот день пятьдесят лет тому назад в английских газетах сообщалось, что город Целле взят частями Красной армии, неудержимо продвигающейся вперед, к долине Дуная, а немецкие войска отступают по всему фронту. Да, и напоследок: в этот день, в Чистый четверг 13 апреля 1995 года, мы утром еще не знали, что отец Клары, которого отправили в Кобургскую больницу, скончался вскоре после госпитализации. Сейчас, заново обдумывая нашу историю, состоящую почти сплошь из бедствий и несчастий, я почему-то вспомнил, что для дам высшего света ношение тяжелых одеяний из черной тафты или черного крепдешина считалось единственно уместным выражением глубочайшего траура. Говорят, например, что на похоронах королевы Виктории герцогиня фон Тек появилась в платье с плотными оборками из черного мантуанского шелка и тогдашние журналы мод назвали его воистину умопомрачительным. Для одного этого туалета и для демонстрации своего непревзойденного мастерства в области траурного шелка фабрика «Уиллетт и племянник» в Норидже (непосредственно перед своим закрытием) изготовила отрез шелка длиной в шестьдесят шагов. А Томас Браун замечает в своем трактате «Ошибки и заблуждения» (жаль, я уже не смогу найти это место), что в его время в Голландии был обычай в доме покойника занавешивать черным траурным крепом все зеркала и все картины с изображениями пейзажей, людей или плодов земли. Дабы ни они, ни покидаемая навеки родина не отвлекали душу на ее последнем пути. Браун был сыном торговца шелком и потому, вероятно, имел в этом деле наметанный глаз.

Сноски

1

«Добро и зло, как мы знаем, растут в этом мире вместе и почти неразлучно» (англ.; пер. С. В. Шервинского; цитата из «Ареопагитики» Мильтона).

2

Безусловного прощения заслуживают те несчастные души, которые, совершив пешее паломничество, теперь стоят на берегу и наблюдают, без понимания, ужас сражения и глубокое отчаяние побежденных (фр.).

3

Что он умер от неизвестных причин (англ.).

4

Глухой и темной ночью (англ.).

5

Так что пора закрывать все пять врат познания. Мы не намерены распускать наши мысли и предаваться снам, плетя узор из паутины и зарослей дремучего леса (англ.).

6

Чтобы красиво сыграть трагический финал этой великой пьесы (англ.).

7

Битва у Питере-Хилла и освобождение Ледисмита: вид с высоты птичьего полета, запечатленный с наблюдательного аэростата (англ.).

8

Свара (англ.).

9

Это было похоже на веселую игру, а потом они вдруг упали, почти одновременно (англ.).

10

Мы потом их достали, много лет спустя. Один самолет назывался «Большой Дик», а другой — «Леди Лорелея». Пилоты — Рассел П. Джадд из Версаля, штат Кентукки, и Луис С. Дэвис из Афин, штат Джорджия. Чего уж там от них осталось, какие кости и клочья, все здесь и похоронили (англ.).

11

Зоны безработицы (англ.).

12

Самый благотворный (англ.).

13

Битва в Саутуолдской бухте (англ.).

14

Помогите спасти дождевые леса (нидерл.).

15

Добро пожаловать на Голландское королевское кладбище (англ.).

16

Гроб из латуни для святого князя небесного Сант-Зебольта (старонем.).

17

Пассажиры Сандберг и Стромберг, вылетающие в Копенгаген (нидерл.). Мистер Фримен, вылетающий в Лагос (англ.). Сеньора Родриго, будьте любезны (исп.).

18

Облако пепла над вулканом Пинатубо (нидерл.).

19

Просим срочно пройти на посадку к выходу С4 (англ.).

20

Бизнес-парки (англ.).

21

Читальня моряков (англ.).

22

По курсу биплан Мориса Фармана. Белая паровая яхта, идущая под белым флагом, движется вдоль горизонта на юг (англ.).

23

Как города украшают свои улицы к войне! Это был лес! Это был человек! Есть уголок в чужой земле, который будет Англией всегда! (англ.)

24

Принцип поджигает фитиль! (англ.)

25

Не забывай французский, мой милый! (фр.)

26

Это книга о судьбах тех, кто лишился отечества, об отверженных и потерянных, о лишенных будущего, книга о тех, кто одинок и кого избегают (фр.).

27

Близятся к завершению, а все дороги в Боснии заполонили банды грабителей, в том числе конных. Даже леса вокруг Сараева кишат мародерами, дезертирами и авантюристами всех мастей. Значит, особо не попутешествуешь (англ.).

28

Много мечтаний, редкая вспышка счастья, немного гнева, за которыми следуют разочарование, годы страданий и конец (фр.).

29

Белое пятно оказалось мрачным местом (англ.).

30

Все здесь вызывает у меня антипатию — люди и вещи, но больше всего люди. Все эти африканские лавочники и торговцы слоновой костью с их корыстными инстинктами. Жалею, что приехал сюда. Жалею настолько, что испытываю горечь (фр.).

31

Дорога по ущелью Охайн, герцог Веллингтонский, дым прусских батарей, контратака нидерландской кавалерии (нидерл.).

32

Мы не отступим от Ольстерского сопротивления самоуправлению Ирландии, даже если это будет потрясением для всего Британского Содружества (англ.).

33

Немцы не придут на помощь (англ.).

34

Вас доставят отсюда в тюрьму, а оттуда — на место казни, где вас повесят за шею и вы будете висеть, пока не умрете (англ.).

35

Ночь времени давно накрыла день, и кто знает, когда было Равноденствие? (англ.)

36

Не мог выйти на люди (англ.).

37

Так скалы низкие крошатся, в прах рассыпаются валы (англ.).

38

Объект изумления в Итоне (англ.).

39

Отчаянный саблист (фр.).

40

Извозчик (англ.).

41

Суинберн всегда утром гуляет, днем пишет, а по вечерам читает. Более того, когда наступает время еды, он ест как гусеница, а ночью спит как соня (англ.).

42

Расскажи еще, тетя Ашбернем, пожалуйста, расскажи еще (англ.).

43

Ночь, удивительный гость, неведомый людям пришелец, в парадном мерцании звезд встает над вершинами гор (англ.).

44

Позвольте ваше зеркало; возможно, ее дыхание затуманит стекло — тогда она жива (англ.).

45

Как мало осталось во мне от моей родины (англ.).

46

Солнечный свет и как он ложится (англ.).

47

Через галереи, вестибюли и переходы, где толпились гости, в самом конце чуть покатого коридора я прошел в нетопленую гостиную, которую мы у себя дома, в Эдинбурге, называли Холодной залой (англ.).

48

Это Мысловице, место где-то в Польше (англ.).

49

Неделями не услышишь птичьих голосов. Как будто все каким-то образом опустошено (англ.).

50

Поскольку, когда я услышал, что один из ближайших островов — Патмос, я возмечтал сойти на него и приблизиться к темному гроту (англ.).

51

Говорят, его изгнанный сын находится в Германии с графом Кентом (англ., искаженная цитата из «Короля Лира», пер. М. А. Кузмина).

52

Жуки-скакуны (англ.).

53

Одна кровь, одна судьба (ит.).

54

Оставляя нас, детей, без внимания и ласки (англ.).

55

Рукодельные альбомы (англ.).

56

Снаружи и внутри, внизу, на небосводе / Волшебный театр теней открыт во всей природе. / Свеча вселенского театра — Солнце, / И тени вкруг него приходят и уходят (англ.).

57

Прогуляться верхом, прогуляться в экипаже, немного поесть, выпить и т. д. (не забыть выкурить трубку) — вот и день прошел (англ.).

58

Что на него, скорее всего, смотреть осталось недолго. Потому что вокруг него признаки распада (англ.).

59

Думаю, мне следует забиться в самый глухой уголок Суффолка и отрастить бороду (англ.).

60

И вот я ухожу к воде, где не похоронены друзья и не закрыты дороги (англ.).

61

Я полагаю, сейчас лучше всего посещать эти оперы в театре собственных воспоминаний (англ.).

62

Может, вас примут Ашбери. Одна из дочерей заходила сюда несколько лет назад с объявлением, где предлагался завтрак и постель. Она просила повесить его у меня в витрине. Не помню, что с ним сталось, нашлись ли у них постояльцы. Скорее всего, я выбросил его, когда оно выцвело. Или они пришли и сами его сняли (англ.).

63

Так будет хорошо? (англ.)

64

Я не буду спускать его на воду. Просто я этим занимаюсь. Должен же я чем-то заниматься (англ.).

65

Я установил проектор в библиотеке. Мать интересовалась, не захочешь ли ты поглядеть, как тут все было устроено раньше (англ.).

66

Ну-ка, разом! (англ.)

67

Подчас мне кажется, что мы так никогда и не научились жить на этой земле и что жизнь — это просто огромная, постоянная, непонятная ошибка (англ.).

68

Я пришел попрощаться (англ.).

69

Я оставил свой адрес и номер телефона, так что если вы захотите когда-нибудь… (англ.)

70

Когда-то мы думали выращивать шелкопрядов в пустой комнате. Но так никогда этого и не сделали. О, сколько же всего так никогда и не делается! (англ.)

71

Охотничьи праздники (англ.).

72

Лучше умереть, чем изменить себе (фр.).

73

Немецкие особняки на океане (англ.).

74

Эвакуация гражданского населения с Шингл-стрит, Суффолк (англ.).

75

Но, видимо, секретные материалы были изъяты прежде, чем это дело открыли, так что тайна Шингл-стрит остается (англ.).

76

Остров (англ.).

77

Ограждение от скота (англ.).

78

А когда я ему сказал, что это не имеет ничего общего с Божественным откровением, он был очень разочарован. Если было Божественное откровение, сказал я ему, тогда зачем я все время что-то менял, продвигаясь вперед? Нет, это было просто исследование и работа, бесконечные часы работы (англ.).

79

Возможно, этот просуществует немного дольше (англ.).

80

Чтобы мы так и ехали по дороге в Иерусалим (англ.).

81

Он купил землю в Святых, тучи сгущаются над Святыми, это где-то там, в Святых (англ.).

82

Тут недолго и заблудиться, в этих Святых (англ.).

83

Опершись о фортепиано (фр.).

84

Ни слова больше! Я женат! (фр.)

85

Охотник (англ.).

86

Вы помните меня, милорд? (англ.)

87

А вы, мадам, узнаете меня? (фр.)

88

Какое крушение судеб! (фр.)

89

Прощайте! Я не увижу вас больше никогда! Прощайте! (англ.)

90

Часовые, поберегись! (фр.)

91

Здесь похоронен 3 февраля 1850 года Сэмюэль Айвз Саттон, старший сын контр-адмирала Саттона, покойный капитан 1-го батальона 60-го стрелкового полка, при выходе в отставку произведенный в звание майора и штаб-офицера (англ.).

92

Тверда в своих принципах и верна / Своей вере, / Ее жизнь являла собою мир добродетели / скромности, сдержанной элегантности / Ума и манер, / искренности, сердечности и доброжелательности / Неизменного уважения, светлой любови / вдохновенной уверенности и спокойного счастья (англ.).

93

Зд.: парковых (англ.).

94

«Запечатанный музей, или Тайная библиотека» (лат.).

95

Написанная им на гетском языке, когда он жил в изгнании в Томах (англ.).

96

Портрет прекрасной английской леди, написанный в черных тонах, или эфиопских оттенках (англ.).

97

Но желанная мне чернее ночи (лат.; Марциал, Эпиграммы, I, 115; пер. Ф. А. Петровского).

98

Концентрированный экстракт кашунде, который в Восточной Индии используют для исцеления от меланхолии (англ.).

99

Глазет и муарированный поплин, атлас и сатинет, камлот и шеврет, прюнель, коломянка и флорентин, диамантин и гренадин, блондин, бомбазин, бель-иль и мартиника (англ.).

Content

Винфрид Зебальд
Кольца Сатурна. Английское паломничество

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Сноски