Юрий Корчевский

Бунтарь. За вольную волю!

© Корчевский Ю. Г., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Глава 1

РОК-МУЗЫКАНТ

К рок-музыке Михаил приобщился с восьмого класса. Слушал скверного качества магнитофонные записи вместе с друзьями. Какие группы были – «Кино» с Виктором Цоем! Одна «Группа крови на рукаве…» чего стоила. А «Машина времени» с Андреем Макаревичем, «Аквариум» с Борисом Гребенщиковым, «ДДТ» с Юрием Шевчуком, а больше всего нравилась «Ария» с Валерием Кипеловым. После девятого класса поехал из родной Тулы в Санкт-Петербург, в техникум геодезии и картографии поступил. После промышленной Тулы, где жил в старинной оружейной слободке, где все улицы имели оружейные названия – Курковая, Ствольная, Замковая, город на Неве восхитил. И не столько дворцами и храмами, к ним равнодушен был, сколько воздухом вольным. Во многих домах культуры концерты рок-групп проходили. Днём в техникуме учился, по вечерам, а то и по ночам подрабатывал, на жизнь и билеты на концерты деньги нужны. Тяжко приходилось порой, приходилось делать нелёгкий выбор – пару дней сытой жизни или билет на концерт. Завсегдатаем стал, знакомые среди фанатов появились. На концертах – бунтарский дух, протест против существующих порядков, для людей молодых куда как привлекательно.

После окончания техникума определиться не успел, как попал в армию. Специальность у Михаила редкая, попал в железнодорожные войска. Форму надел, из автомата несколько раз выстрелил, а после курса молодого бойца присяга и в тайгу, строить железную дорогу. Да не гражданскую, для подвижных ракетных комплексов. С одной стороны, повезло, на гражданку с опытом вернулся. И не в Тулу, а в Питер.

Соскучился в армии по року. Устроился геодезистом на землеустроительные работы, через старых знакомых фанатов стал в Дом культуры на репетиции одной современной рок-группы захаживать, с музыкантами близко познакомился. Парни простые оказались, общительные. Однажды барабанщик загрипповал, репетиция срывалась. Михаил наглости набрался, попробовал за барабаны сесть. Музыкального образования не было, но слух и чувство ритма имел. Сначала ошибался, но к концу репетиции удостоился одобрительного похлопывания по плечу.

– Если попрактиковаться, толк из тебя будет, – сказал бас-гитарист.

После репетиций парни винцом баловались. Михаил слышал, что и травку курили, но при нём не было. На радостях в близлежащий магазин сбегал, вина принёс, про закуску забыл. К музыкантам и их славе девушки липли как мухи на мёд. Кто-то вино ещё принёс. Шутки, обнимашки, женское повизгивание. Михаил после работы, не ел ещё, от выпитого поплыл. Ни в техникуме алкоголь не употреблял, не на что покупать было, ни в армии, командиры строгие были. А как работать устроился, едва не половина зарплаты на съёмное жильё уходила. Да и работой дорожил, учуют запашок после вчерашнего – и прощай.

Поплыл, ноги подкашиваются, голова кругом идёт. Забрался за кулисы, нашёл местечко укромное, прилёг. Одна мысль мелькнула. Хорошо, что пятница, завтра на работу не идти. И отключился. Похоже, последний стаканчик лишним был.

В себя приходил тяжело, голова не своя, да и шум какой-то вокруг. Веки размежил – светло вокруг. Вот же незадача, всю ночь проспал. Тело от неудобной позы затекло, встал с трудом. Во рту сухо, водички бы испить. Огляделся вокруг. Да не за кулисами Дома культуры он, а на улице, рядом с забором. Дожился! Пьянь подзаборная! Начал себя последними словами ругать. По мере того как в себя приходил, стал странности замечать. Мужики вокруг в одежде старинной. Кто попроще одет – рубаха, порты, на ногах сапоги. А один прошествовал в зелёном длинном пиджаке… э… да не пиджак это, скорее камзол, каким его на картине Михаил видел. А что более всего смутило – с оружием людишки-то. У кого за поясом топор, у кого сабля на ремне, а потом двое прошествовали, обличьем и кафтанами стрельцы, на плечах бердыши несут. Михаил глаза протёр, головой тряхнул. Не белочка ли его посетила? Но не запойный пьяница он. И стражники не исчезли. Вдоль улицы двое конных проскакали и тоже при оружии. Война началась? Но не на саблях же драться будут. Михаил одного мужика за руку поймал.

– Скажи, любезный, где я?

– Ох, и разит от тебя! Пить меньше надо! Под Рязанью ты, десять вёрст от города.

Мужик хихикнул, дальше побежал. Рязань? Да как он сюда попал? От Питера до Рязани тысяча километров, а он не помнил, чтобы на поезде ехал или самолётом летел. Нет, всё, больше спиртного ни капли! Теперь надо думать, как к понедельнику в Питер успеть, иначе – прогул с последующими выводами. Увидел колодец, направился к нему, пить хотелось сильно. Опередив его, к колодцу мужик подошёл. К ведру с водой присосался. Михаил дождался, пока человек напьётся, спросил:

– Правда Рязань рядом?

– Истинная правда! А ты чьих будешь?

Михаил не ответил, к ведру припал. Стало быть, он в самом деле под Рязанью. Пошарил по карманам, обнаружил только мелочь. На метро хватит, но какое в Рязани метро.

Мужики зашумели, побежали в одну сторону. И Михаил за ними. Один из них бросил на ходу:

– Сам Иван Исаевич будет.

– Это кто такой? – спросил Михаил.

– Да Болотников же!

Михаил ещё со школы знал одного Болотникова – предводителя восстания в начале семнадцатого века. Семнадцатого, блин! Это когда было? Четыре века назад. Мужика он догнал, за рукав дёрнул.

– Не гневайся, подскажи. Какой год сейчас?

– Семь тысяч сто четырнадцатый.

– Ого!

Только несколькими минутами позже сообразил – летоисчисление от сотворения мира, а не от Рождества Христова. Выходит, не галлюцинации у него, на самом деле попал в передрягу. Временная петля, сбой во времени? Да какая разница? Он в другом времени, и время это интересное, более чем. В школе восстание Болотникова проходили как-то быстро, вскользь, мельком. А теперь самому можно поучаствовать. Начал припоминать, а в голове знания скудные, отрывочные. Только три момента и вспомнил. Что Болотников – холоп князя Телятевского, что возглавил Иван Исаевич крестьянское восстание и что в итоге царские войска бунт подавили, а Болотникова казнили.

Не всё из школьного учебника соответствовало истине. На самом деле Болотников холопом не был никогда, а был служилым дворянином у князя Телятевского, прозванного в народе Хрипуном за сиплый голос. На какое-то время пропал со службы и объявился в Северских землях, да ещё с фальшивой грамотой, что он послан в Камаринскую волость, как официально именовались Северские земли, самим царевичем Дмитрием. На самом деле царевич был убит в Угличе в детском возрасте, а Лжедмитрием был беглый монах Гришка Отрепьев.

Василий Иванович Шуйский, князь и боярин при Борисе Годунове, боролся против Лжедмитрия, но после смерти Бориса переметнулся на службу к самозванцу. Отрепьев принялся ущемлять права бояр, освободил простой люд от налогов. Шуйский и бояре почувствовали угрозу для себя, организовали заговор и со второй попытки Отрепьева убили. Тело Лжедмитрия бросили на Ивановской площади, для обозрения москвичам. Поскольку лицо Самозванца было изуродовано, его прикрыли маской скомороха, совершив ошибку. Народ толпами валил смотреть на труп, а убедиться, что убит именно Лжедмитрий, не смогли. По Москве, а затем по губерниям поползли слухи, что царевич Дмитрий жив, успел сбежать. Фактически бояре сами подготовили почву для появления второго Лжедмитрия – Гаврилы Верёвкина и вновь с помощью поляков.

Уже через день после смерти Лжедмитрия Первого срочно был собран Земский собор. Ввиду срочности прибыть на него смогли только москвичи, подкупленные людишки выкрикнули на царство Шуйского. Однако многие города и губернии такой выбор не поддержали, поскольку сочли голосование неправомочным из-за малочисленности. Царю повиновались только Москва и несколько уездов московской губернии. Смутное время набирало обороты, угроза распада государства российского становилась реальной. Конечно, Михаил таких тонкостей всей подковёрной борьбы не знал. Побежал вместе с мужиками слушать Болотникова.

Предводитель восстания стоял на высоком крыльце, произносил речь. Михаил посмотрел, послушал. Несколько минут хватило, чтобы понять – врут школьные учебники про холопа. Лицо у Болотникова умное, говорит, как трибун, речь складная, пламенная, способная увлечь. Холоп на такое не способен.

Центром волнений сначала послужил Путивль в Северских землях, потом к движению примкнули стрельцы и казаки. К Болотникову присоединились отряды во главе с дворянами – Ляпуновым, Истомой Пашковым, Андреем Телятевским, даже князем Г. Шаховским. Казаками верховодил Илейко Муромец. Войско собралось огромное, до 30 тысяч, и имело артиллерию, у стрельцов пищали и ручницы, у крестьян и простого люда холодное и дробящее оружие, вроде кистеней, палиц да чеканов.

Болотников называл себя воеводой Дмитрия-царевича, рассылал прелестные письма (воззвания) к людям московским, призывая свергнуть Шуйского и посадить на трон царя истинного, продолжателя рода Рюриковичей. А покамест не идти в ополчение против войска Болотникова.

Сейчас слушали Ивана Исаевича люди простые, судя по одеждам – крестьяне, холопы, ремесленники. И слышали от воеводы Дмитрия то, что хотели, о чём мечтали. Освобождение от налогов, возможность перейти в Юрьев день от одного хозяина к другому, даже о даровании от Дмитрия за заслуги своей земли. А ещё возможность отомстить притеснителям, обидчикам.

«Берите их рухлядь, гоните взашей! А сопротивляться будут, живота лишайте», – взывал Болотников.

Холопам эти слова – как бальзам на душу. И заповеди Христовы враз забыты. У каждого человека внутри тёмная, злобная сущность есть. До поры до времени под спудом законов государства она, под установленным миропорядком, а ещё церковь внушает десять заповедей – не убий, не укради, не прелюбодействуй. А Болотников от имени царевича говорит: можно! Иди, убей, ограбь, жену снасильничай, лишь бы царевич на трон сел, он все грехи отпустит.

И Михаил под очарование велеречивых слов Болотникова попал. Прост с виду предводитель, незаносчив, слова простые и понятные говорит да убедительно. Да ещё какую-то струнку в душе Михаила задел. Рок-музыканты бунтари в душе, а здесь и сейчас в этом бунте поучаствовать самому можно. Да здравствует бунт! За справедливость! Забыл слова – русский бунт, он бессмысленный и беспощадный. Вроде и не подросток уже, а возможность побунтовать увлекла.

– Я пойду, прими в войско! – закричал мужик по соседству.

– И я! Меня возьмите, – закричал второй.

– Всех, кто хочет помочь делу праведному, благому, всех в войско возьму, – поднял руки Болотников. Кто грамоте разумеет – поднимите руки.

Поднялись две руки, помедлив, Михаил тоже поднял.

– Кто грамотен, подойдите.

Михаил через толпу вперёд пробился. Болотников их попросил на крыльцо подняться.

– Сейчас они списки составят и впредь будут вашими десятниками. Все их указания исполнять, как мои. Войско – оно дисциплины требует, иначе мы – сброд!

Так, неожиданно для себя, Михаил стал маленьким начальником. Но вывод сделал – впредь не высовываться без нужды. Толпа народа разделилась на три части, к каждому из писарчуков. Гусиным пером и жидкими чернилами Михаил не писал никогда, с непривычки получалось неряшливо, даже две кляксы поставил. Это не шариковой или гелиевой ручкой писать. Однако и у двух других грамотеев получилось не лучше.

Пока писали, Болотников ушёл, а вернулся со стрелецким полковником. Всё по форме – колпак, кафтан, рубаха, сапоги. Сбоку на ремне сабля, за поясом пистолет внушительных размеров.

– Сейчас Онуфрий, Григорьев сын оружие раздаст согласно спискам.

На небольшую площадку въехали три лошади, тянущие подводы с боевым оружием.

– Первый десяток! Подходи! – громогласно крикнул стрелецкий полковник.

А по спискам у каждого грамотея не десяток получился, а три. Мужиков-то, охочих до участия в бунте, много, а грамотных трое оказалось. Но полковник внимания не обратил. Каждого подходившего спрашивал:

– Чем владеешь?

Сообразно ответам оружие выдавал. Боевое железо, видавшее виды, видимо, трофейное, из арсеналов. Потёртое, со следами зазубрин на лезвиях, но без следов ржавчины. Видимо, в арсенале за оружием следили. Да и то, кто будет выдавать холопу или крестьянину новое оружие, если он им толком пользоваться не умеет. Сабля отечественная стоила новая шестьдесят копеек, сумма немалая. Шведская или дамасская от трёх до двенадцати рублей, деньги для простого люда заоблачные. На три рубля можно деревню купить, с землёй, холопами и скотиной. Люди простого звания брали и оружие попроще – топоры, кистени, железные палицы. Взяв в руки оружие, принимались им размахивать. Стрелецкий полковник с неодобрением заметил:

– Как бы не покалечили или не поубивали друг друга!

Помогавший ему стрелец махнул рукой.

– Один сдуру отрубит себе что-нибудь, другие враз поумнеют.

Михаил получал оружие последним. Что брать, если не владел ничем, кроме «калашникова»?

– Ручница есть? – спросил он.

– А совладаешь?

– Опыт есть, – соврал Михаил.

– Тогда бери и берендейку.

Стрелец глянул на Михаила с уважением. Обращаться с огнестрельным оружием многие не умели, а от звука выстрела закрывали глаза и уши. Что такое берендейка, Михаил не знал. Оказалось, наплечная сумка, где хранился порох, пыжи, пули. Получив ручницу, кремневый пистолет, сунул его за пояс. Ни кобуры, ни сумки для его хранения не полагалось. Сразу сообразив, что скорострельности ему не видать, Михаил попросил кинжал.

– Может, саблю?

– В ногах путаться будет.

Нашёлся кинжал. Ножны простые, деревянные, кожей обтянуты. Зато клинок хорошей стали, а рукоять простая. Не для парадов кинжал, для боя. Михаил в сторону отошёл, начал ручницу в руках вертеть. Тяжела, да и калибр изрядный. Ох, зря на такое оружие напросился. Патронов нет, дульнозарядное, сколько пороха засыпать, да что вначале? Кремневый замок приготовить или порох с пулей в ствол? Это сейчас литературные пособия, Интернет, где мусора много. Но пересилил гордыню, к стрельцу подошёл.

– Подскажи, братец, какова мерка? Из пищали стрелял, правда, давно. Как бы с зарядом пороха не переборщить, а то ствол разорвёт.

– Вопрос правильный. Смотри и запоминай. В берендейке мерка есть. Ею порох отмеришь. Засыпал в ствол, сверху пыж и прибей. Шомпол-то под стволом. – Стрелец говорил и показывал. – Потом пулю, а сверху ещё пыж, не то ручницу наклонишь, а она выкатится. Опосля курок взведи, маленькую щепотку пороха на полку подсыпь, крышечкой прикрой. В дождь не заряжай, порох подмокнет, подведёт. А уж затем пали по команде.

Стрелец ручницу поднял, спуск нажал. Оглушительно бабахнуло, дымом чёрным затянуло. Мужики от неожиданности ахнули, зашумели.

– Тихо! Привыкайте! У ворога нашего, войска московского, не только пищали имеются, а и пушки. Во много раз сильнее грохочут.

Один из селян спросил:

– Громом убивают?

– Эх ты, лапотник! Из пушки дроб каменный летит, або ядро. Как грохот услышал, быстро прячься, скажем – за дерево, уцелеешь тогда.

– Страсти-то какие! – перекрестился мужик.

Похоже, селянин пожалел, что записался в ополчение. Но Болотников опытен был, хитёр. На площадь вынесли два дымящихся котла.

– Подходи, налетай! Шулюм и каша, дабы порты не спадали.

Засуетились мужики. Ложки, у кого деревянные, у кого оловянные, почти у всех есть. С мисками, плошками плохо. Если вокруг малого котла в кружок сесть, можно и по очереди хлебать, то с большим так не получится. Но и миски принесли. Радости не было предела. Сначала шулюм бараний похлебали, пока не остыл, потом за гречневую кашу, сдобренную конопляным маслом, принялись. Тишина, только чавкание раздаётся.

Мясо ели редко, не каждую неделю, а то и месяц. Поэтому сытное мясное угощение склонило чашу весов колеблющихся на сторону Болотникова. Над новобранцами поставили сотника, и теперь десятники подчинялись ему. Сотник Твердила Фомин ещё вчера был десятником в стрелецком полку, внезапному возвышению был рад до чрезвычайности. Для начала познакомился с десятниками. К Михаилу сразу вопросы:

– Ты Засекиным кем приходишься?

Кто такие Засекины, Михаил не знал, но на голубом глазу ответил:

– Дальние родственники.

– То-то я смотрю – грамотный, одёжа нехолопская.

Немного позже Михаил узнал, что братья Засекины – князья, и сразу прикусил язык. Однофамилец просто. А вот одежду следует сменить, отличается он от всех – джинсы, футболка, кроссовки. Обычный прикид молодого горожанина.

– На сегодня велено отдыхать, утром выступаем.

Михаил не стал интересоваться куда. В любой армии подчинённые вопросов начальству не задают, приказы исполняют. Утром, после молитвы, кулеш, и войско выступило в поход. Впереди казаки конно, за ними стрельцы. У части стрельцов бердыши и сабли, у большей половины – пищали на плечах. За стрельцами ополчение нестройной колонной, а уж за ними обоз. Обоз на полверсты растянулся – провизия, взятое на меч барахло, женщины. А ещё в обозе несколько пушек на подводах. Пушки по обыкновению тех лет не на колёсном ходу, на деревянной станине, на подводах. Там же бочонки с порохом, ядра. Артиллерию пушкари сопровождают. Стрельцы и пушки – главная ударная сила войска Болотникова. Стрельцы обучены, командиры опытны, Болотников на них надеялся, и надежды эти в дальнейшем оправдались.

Насколько понял Михаил, войско двигалось на север, к Москве. И Лжедмитрий, и Шуйский, и Болотников понимали – в чьих руках Москва, тот правит царством Московским. Велико царство, изрядно в нём богатств, а порядка нет, одно слово – Смута.

Шли до полудня. Потом впереди шум, крики. Оказалось, вошли в село. Селяне под руководством поместных дворян оказали сопротивление. Казаки конные быстро расправились с селянами, кинулись грабить зажиточные избы. Воинство Болотникова жалованье не получало, жили грабежами. Особенно преуспели в этом казаки. Шли в авангарде, в населённые пункты врывались первыми, и наиболее ценные трофеи доставались им. У каждого казака перемётные сумы полны добром – ткани, одежда, а в кошелях не только медяки, но и серебришко позвякивает, услаждая слух. Стрельцы недовольны, казаки лишь посмеиваются. А распря и раздор в любом войске – это плохо. Ополченцы вошли в село последними. Ещё на околице Михаил увидел нескольких убитых казаками селян. Зрелище отвратительное – кровь, обезглавленные трупы. С непривычки Михаила затошнило, отвернулся. Ополченцы, войдя в село, кинулись по избам. А дворы-то уже обысканы-ограблены казаками и стрельцами. Ополченцам сущая мелочь досталась – поношенная одежда, ложки да миски. Всё забрали, подчистую. В селе небольшой привал, войску хлеб раздали, копчёную рыбу. Видимо, стрельцы высказали своё неудовольствие казакам, потому что после привала направились уже по разным дорогам.

Михаил в селе в избы даже не заходил, грабить было ниже его достоинства. Пока он чувствовал себя в войске чужаком. Знакомых нет, говор другой, привычки. Как будто в другой, незнакомый мир попал. Впрочем, так оно и было. И посоветоваться не с кем, грубый вокруг народ. Все желания – пузо набить и награбить чужого добра.

К исходу дня Михаил устал от долгого перехода, в городе-то всё больше на метро и трамвае. Но из ополченцев никто не роптал, видимо, привычные были. Спать пришлось в лесу. Холопы бывшие, люди в житейских делах опытные, под телеги улеглись, а Михаил под тополем. Утром роса выпала, под телегами сухо, а Михаил в футболке влажной, да ещё замёрз. Средняя полоса в России – это не Сочи. Михаил парень глазастый, сметливый. Глядя на мужиков, быстро опыт перенимал и на следующую ночь сам под телегой устроился.

Не хотелось мародёрствовать, а пришлось. В футболке только днём, когда солнце светит, хорошо, а под утро и под телегой мёрз. В одном из сёл, в зажиточной избе, рубаху себе присмотрел да кафтан. Хозяина, бившегося до последнего у ворот, холопы вилами закололи, у калитки и оставили, в избу ворвались. Михаил здраво рассудил – хозяину одежда уже ни к чему, если Михаил себе не возьмёт, холопы растащат. По праву десятника он мог выбирать себе трофеи первым. Это если после стрельцов что-нибудь оставалось. Служивые люди не дураки, сами в первую очередь к богатым избам бежали. Опознать такие просто – изба зачастую пятистенка, а то и в два этажа, и крыша не вязанками соломы крыта, а деревянной черепицей. Сёла и деревни грабили не все, если жители присягали на верность Болотникову, не трогали, но брали ополченцев. Михаил понял – предводителю число потребно, пушечное мясо, дабы Москву количеством устрашить.

Холопы, обыскав хозяйские подвалы, вытащили бочонок пива и бочонок вина, тут же выбили дно. Черпали мисками, даже пили, опустив лицо в вино. Михаил не участвовал, помнил, к чему привела выпивка – к тому, что оказался здесь. Холопы с дармовой пьянки одурели, стали скандалить, принялись драться. Одному нос до крови расквасили, другому выбили зубы, третьему выдрали бороду. Михаил пытался драку остановить, но, получив пару увесистых ударов и угрозу получить нож в бок, бесполезное занятие оставил. Вседозволенность и выпивка превратила бунтовщиков в скотов. Зачали беспричинно бить селян, потом двое схватили девочку-подростка, разорвали на ней сарафан. Ополоумели! Мало того что многих селянок уже снасильничали, так до детей добрались. Не армия, а банда. Этого Михаил стерпеть уже не мог, подбежал, ударил одного холопа в глаз. Второй взревел, выхватил саблю из ножен. Тут уже о собственной жизни беспокоиться надо. Михаил шаг назад сделал, пистолет из-за пояса выхватил, курок взвёл.

– Остынь, охолонись! – приказал холопу.

– Да ты кто такой?!

Глаза у холопа кровью налились, прёт на Михаила. А вокруг уже толпа, взгорячённая вином и пивом, собралась, как же, бесплатный спектакль, развлечение! Выстрел прозвучал как гром среди ясного неба. От тяжёлой пули в упор голову холопа разнесло, как гнилой арбуз. Рухнул в пыль. Мгновенно тишина наступила. Михаил девочке:

– Ступай к мамке. Если обижать кто будет, зови меня.

Девочка разодранный сарафан обеими руками схватила, наготу прикрывая. Толпа вокруг, как выйти?

– Дорогу освободите! – приказал Михаил.

За эти несколько минут противостояния он как-то повзрослел, жёстче стал. Убил первого человека в жизни, да не врага, воина из войска Шуйского, а своего же товарища. Хотя какой холоп ему товарищ? Гнида! И не в происхождении дело, он тоже не голубой крови, а в мерзком поведении. Холопы расступились, образовав коридор. Девочка сначала медленно шла, не веря в своё спасение, потом побежала. Толпа стояла угрюмо. Первая потеря в десятке, и от кого? От рук десятника. Михаил о сделанном не пожалел.

– Все крещёные? А почто заповеди Христовы не чтите? Девочку, ребёнка обидеть – это по-людски? С каждым так же поступлю. Семьи-то у всех есть, представьте на месте этой девочки свою дочь! А, каково? Впредь наказывать буду подобные проступки смертью. Разойдись!

И неожиданно хлопки. Повернулся Михаил. Позади холопов стрелецкий сотник, в ладоши хлопает. Толпа сразу расходиться стала. Сотник же подошёл, похлопал одобрительно по плечу.

– Правильно сделал. Несколько случаев такого безобразия – и слухи по всей земле нехорошие пойдут. В войско Ивана Исаевича записываться не будут. Мы же правду и справедливость народу несём, а не обиды чиним. Держи своих в строгости, и я тебе в этом первый помощник.

– Спасибо за поддержку.

– Пустое, одно дело делаем. И ещё вот что: возьми в обозе ещё один пистоль. Вот выстрелил ты – и безоружен оказался. А если бы кинулись на тебя? На мелкие кусочки порубили бы. Пьяная ватага – как стадо баранов.

– Так и сделаю.

Михаил, не откладывая, в обозе ещё пистоль подобрал, сразу зарядил оба. Этим же днём почувствовал, что отношение к нему ополченцев изменилось. Не столько уважать стали, сколько бояться. Все приказания бегом исполнялись. А дня через два разговор подслушал.

– Крутой у нас десятник. Что не по нему, сразу пулю в лоб!

– О!

– Говорят, родня князьям Засекиным.

– Сразу видно, даже одёжа нехолопская.

Да уж, переоделся Михаил. Поверх футболки рубаху надел, сверху кафтан. Вот джинсы пока свои оставил да кроссовки, удобно в них. А ещё ложкой серебряной обзавёлся, деревянной пользоваться неудобно. Конечно, свои плюсы у липовой ложки были – губы не обожжёшь горячей похлёбкой, но и в рот её не возьмёшь, велика. В одном из поместий серебряную ложку с монограммой присмотрел, причём буквы совпадали с его инициалами. Получилось, как именную фамильную ценность приобрёл. Предположить не мог, какую роль в дальнейшем сыграет этот столовый прибор.

Холопы, вступившие в войско мятежника, жизнью были всецело довольны. Ещё бы! Работать не надо, кормят сытно за счёт царевича Дмитрия, да и вседозволенность развращала – грабили, мародёрствовали, бесчинствовали.

Стрелецкий сотник, чтобы сотня его совсем не разложилась, не спилась до Москвы, в свободное от переходов время стал ополчение обучать. Оружие у бунтовщиков самое разномастное. Сотник показывал приёмы сабельного боя или удары палицей, приёмы защиты. А за исполнением наблюдали десятники. С прохладцей мужики к оружным занятиям относились, но до первого серьёзного столкновения.

Подходили к Ельцу, как навстречу войско воеводы царского князя М. И. Воротынского. Княжеская рать из стрельцов, а впереди колонны Болотникова казаки. Казацкая вольница сразу в бой ринулась, думали смять стрельцов с хода. Наскок неудачным получился. Воротынский успел в шеренги стрельцов построить. Залп! Стрельцы дымом окутались, среди казаков первые потери. Стрелявшая шеренга шаг назад сделала, пищали перезаряжают, а на её место вторая шеренга выдвинулась. Ещё залп! Пуля из пищали свинцовая, тяжёлая, да ствол гладкий. А отсюда – точность стрельбы небольшая. Но стрельцов много, в шеренге не меньше сотни стрелецкой. Поскольку дистанция между казаками и стрельцами сокращалась, многие пули свои жертвы нашли. Третья шеренга заняла место второй – и снова залп. Выучка у московских стрельцов хорошая, да перезаряжать пищаль – дело долгое, мешкотное. Казаки, потеряв часть убитыми, часть ранеными, всё же доскакали до стрельцов. Обозлённые потерями, рубить стрельцов стали остервенело. Конный над пешим всегда преимущество имеет. Конь своей массой напирает, всадник сверху бьёт. Несколько минут – и почти вся первая шеренга порублена. Зато вторая перезарядить пищали успела. Дали нестройный залп, почти в упор. Дым, крики раненых, ржание лошадей. Не сдюжили казаки, кони во все стороны понеслись. Которые без седоков, на других еле держатся в седле раненые. Пока казаки атаковали, из обоза пушки подтянули, дружными усилиями с подвод их на землю опустили. На лафеты стволы положили. Пушкари засуетились. Один порох зерненый отбирает, специальным совком, прозываемым шуфла, в ствол засыпает. Тут же пыжи в ствол банником задвигают, другие ядра в ствол закатывают. Заминка из-за запальников случилась. Для выстрела необходимо на железной жаровне сначала запальники раскалить, а потом их к отверстию в казённике подвести, поджечь затравочный порох. Стрельцы Шуйского, видя нерешительность бунтовщиков, пошли в атаку с бердышами наперевес. Ситуация критическая. Стрелецкий полковник из войска Болотникова сам к пушкарям прибежал.

– Почему не стреляете?

– Запальники не готовы.

Заругался бранными словами полковник. До стрельцов наступающих уже двести метров. Но тут грянула первая пушка, за ней вторая, и пошла стрельба. Михаил наблюдал бой со стороны, видел, как ядра при точном попадании убивали сразу несколько стрельцов.

Замешкались наступающие. Если и была у них артиллерия, развернуть её не успели. Князь Воротынский на коне гарцует, саблей размахивает, подбадривает стрельцов. Пушечное ядро у самых ног коня упало, взрыв, фонтан земли. Лошадь в испуге понесла, князь к шее коня припал, остановить пытается.

Стрелецкий полковник, видя ситуацию, команду зычным голосом отдал:

– Стрельцы! Ополчение! Вперёд на ворога!

Стрельцы Болотникова и ополченцы сами бросились в наступление. В обоих противоборствующих сторонах стрелецкие полки, вооружение и выучка одинаковые, и быть бы бойне, да моральный дух войска Воротынского не на высоте. Не хотели стрельцы московские жизнь класть за Шуйского. Жалованье задерживали, а моральных стимулов нет. Болотников же от имени царевича Дмитрия стрельцам своего войска в случае взятия Москвы пообещал и жалованье задержанное выплатить, и сверху добавить. Холопам вольную и освобождение от налогов. Стимулы по тем временам высокие.

Не выдержало войско Воротынского, побежало. Проиграли бой позорно, с потерями. Мало того, трофеем бунтовщикам обоз достался с провизией и оружием. Первая серьёзная победа войска Болотникова, да где? В подбрюшье Москвы! Весть о разгроме быстро до Москвы, до Шуйского долетела. В августе этого же года войско мятежников разбило войско воеводы московского князя Ю. Н. Трубецкого под Кромами.

Болотников явил милость и снисхождение к разбитому войску Воротынского. И сам князь ускакал в Коломну, и стрельцы за ним бежали. Многие пищали на поле боя бросили, уж больно тяжелы ружья. Болотников, имея казаков и конные дворянские рати, мог бы отдать приказ – догнать и уничтожить. Однако кровожадность не проявил, явно в надежде склонить потом стрельцов из царского войска на свою сторону. Одержав победу, праздник устроили. В обозе Воротынского провизия. Стали в котлах похлёбку варить, кашу. Другие в рухляди рылись, примеряли на себя кафтаны стрелецкие, рубахи, порты.

Ополченцы, лишь малое время поучаствовавшие в бою, понесли потери. Стрельцы Воротынского бою обучены, опытные. Дав залп из пищалей, принялись рубить холопов бердышами. Фактически бердыш – как секира на древке копья, да и рожон есть. К стрельцу с бердышом близко не подступишься, щитом бы прикрыться, а нет их ни у кого, хотя в обозах были. Холопы полагали, саблями да палицами биться будут да большей частью против безоружных селян и горожан. И в самом деле – грабили удачно, сёла и хутора занимали. А столкнулись с регулярным войском – и куда смелость девалась? Ничего стрельцам противопоставить не могли. Защититься от ударов? Щитов нет, самим напасть? Не знают приёмов, саблями, как дубинками, размахивают. Кто поумнее, в обозе, оставленном Воротынским, стали искать бердыши, рогатины, совни. Полагали, древко длинное, к себе врага не подпустят. Ан каждым видом оружия владеть учиться надо.

Вот теперь стрелецкий сотник Твердила Фомин востребован стал. Мало кто от занятий увиливал, видели сами, конное войско царь выставить может. А жить каждому хотелось, и все надеялись на большие поблажки в будущем. К удивлению Михаила, копейщиков в его десятке едва не половина стала. И копьё, и рогатина, и совня – фактически одного вида оружие. У рогатины рожон длиннее и мощнее, а ещё перекладина железная есть. Рогатина – оружие охотничье, на медведя рассчитана. Поперечина не даёт зверю приблизиться к охотнику, а крепкое древко лапой не сломать. Только рогатина тяжелее копья, хорошо владеть ею может человек физически крепкий. Впрочем, холопы привычны к тяжёлому труду от зари до зари, и мышцы накачаны. Совня же имеет лезвие длинное, широкое и кривое, на манер морской абордажной сабли, рубить и колоть можно.

Простояв сутки, войско двинулось дальше. Чем ближе Московская губерния, тем чаще встречались опустевшие деревни. Опасаясь бунтовщиков, люди бежали в столицу, другие губернии, в основном восточнее Москвы. Почти все города южнее столицы, числом более семидесяти, были уже под властью Болотникова.

Через Оку переправлялись на пароме больше двух суток. Паром маленький, сновал по натянутому канату непрерывно, днём и ночью. Разбили бивак на берегу. Казаки, отправившись в разведку, установили, что изрядное воинство царское стоит в селе Троицком Коломенского уезда. Сотник Фомин, вернувшись с совещания у Болотникова, сказал десятникам готовиться к бою, завтра наступать. Михаил слова его передал своим бойцам. Вечером спать улёгся в пустующей избе да на перине. Мягко, удобно. Уже засыпал, как услышал голос:

«Обойди царскую рать слева, жив останешься и победе поспособствуешь».

Куда сон девался. Подскочил, осмотрелся. В комнате полумрак, да ведь нет никого. Может, причудилось? Да и странно – голос на его похож, на собственный. Списал на переутомление от пешего перехода, на нервное напряжение. Утром короткий завтрак всухомятку. Многие из воинства не ели, считалось, при ранении в живот сытому не выжить. Выстроились в боевой порядок. Впереди стрельцы, за ними ополчение, на правом фланге конные казаки. По замыслу Болотникова, во время боя казаки обойти царскую рать справа должны, по лугу, в тыл зайти.

Пушкари под прикрытием войска, артиллерию готовили. Со стороны противника они не видны, а в нужный момент огнём поддержат. Болотников рассчитывал на неприятный «сюрприз» для царского войска. Михаилу припомнились услышанные ночью слова. Своих бойцов на левый фланг поставил, за стрельцами. Только засомневался. Слева лес, пешим там драться несподручно. Лес если и годится, так резерв укрыть, скажем – конницу.

Впереди видны царские войска. Стрельцы в синих кафтанах, при бердышах и пищалях. Войско Болотникова в наступление двинулось. Русские воеводы чаще выбирали тактику оборонительную. Стоять на позициях, поджидать врага, зачастую за щитами гуляй-города. В обороне потери всегда меньше, и резерв в тылу спрятать можно, как туза козырного в рукаве.

Как рать вперёд двинулась, Михаил крикнул своим:

– За мной! Не отставать!

И понемногу влево от движения основных сил отклоняться стал. Казаки с правого фланга вскачь понеслись, забирая вправо. Царский воевода обеспокоился, свой левый фланг стрельцов разворачивать стал. Михаил ещё было подумал: а где же пушки?

В государстве Московском сразу несколько приказов было, занимавшихся вооружением, – Пушкарский, Бронный, Оружейный, не считая Стрелецкого, Казачьего и Иноземного строя. Пушкарский приказ занимался изготовлением пушек, пороха, ядер, обучением пушкарей. И артиллерия московская была на уровне европейской, а то и превосходила её. Иностранные послы отмечали хорошее качество литья пушек и отличную подготовку пушкарей. И количеством пушек Русь превосходила многие государства, уступив лишь к концу века Швеции и Османской империи.

Холопы, ведомые Михаилом, в лес вошли, начали роптать. И в самом деле – на бранном поле уже выстрелы слышны, звон оружия.

– Тихо! – оборвал возмущение холопов Михаил. Достанется и нам слава!

Знали холопы, прекословить нельзя, крут и быстр десятник на расправу. Михаил и сам пока не понимал, почему людей за собой в лес повёл. Послушался голоса, да и всё.

Впереди небольшая поляна на опушке, да неестественная. Деревья вырублены, на опушке сложены хлыстами, засека получилась, своего рода баррикада в сторону поля боя. А за деревьями пушки царские. Огни в жаровнях горят, пушкари у пушек застыли, готовые открыть огонь. Ждут, когда войско бунтовщиков подтянется. Тогда убийственный фланговый огонь откроют. Хитро задумано! Михаил сразу скомандовал:

– Руби их, ребята!

И сам первым на поляну выбежал. Нападения с тыла пушкари не ожидали. В руках банники да запальники. А бунтари крови жаждут, победы. Рубить, колоть мятежники начали. Не менее половины пушкарей вмиг полегли. Михаил сам главного пушкаря застрелил. Остальные пушкари в панике разбежались. Кто в лес, а кто прямо на поле боя. Михаил сначала своих бойцов хотел увести, а потом шальная мысль мелькнула. Пушки к бою готовы, заряжены, зачем бросать? Повернуть их на станинах, подправить прицел, да и пальнуть по царской рати.

Тяжела пушка, самому не справиться, холопы на помощь пришли, станину жердями довернули. А по вертикали вроде хорошо. Все пушки довернули, Михаил брошенный запальник нашёл, угли в жаровню сунул. Как раскалился железный изогнутый прут, схватил его и к крайней пушке. Поднёс запальник к отверстию, порох на затравочной полке вспыхнул, с некоторой задержкой – в секунду – пушка бабахнула. Михаил посмотрел, куда ядро угодило. Получилось лихо, сам не ожидал, в самую гущу царских стрельцов. Побежал к другой пушке, из неё выстрелил. Холопы, наблюдая за попаданиями, орали восторженно, приплясывали.

– Дай им жару!

Неожиданный пушечный удар во фланг привёл к большим потерям. Конечно, что батарея пушек стоит за засекой, знали военачальники царского войска. Но никто предположить в страшном сне не мог, что пушки начнут палить по своим. Во вражеском войске замешательство. Зато стрельцы и ополченцы Болотникова, получив неожиданную и нужную поддержку, ринулись в бой. Царские стрельцы начали отступать, а потом и вовсе побежали, спасая свои жизни. Разгром был полный. Бросились собирать трофеи. А Михаил и его холопы влезли на засеку, размахивали шапками. К ним подбежал Твердила. Отдышавшись, спросил:

– Кто захватил пушки?

– Фомин! Неужели не узнаёшь?

– А палил кто же?

– Мы палили!

– Так и доложу Ивану Исаевичу, он меня послал разузнать.

Михаил не имел военного образования и боевого опыта, но он понимал – надо бы преследовать отступающих, пленить, захватить обозы. Упустили! Большая часть царских стрельцов скрылась. Да не в Москву подались, а укрылись за стенами городскими Коломны, усилив гарнизон.

После боя, когда рать Болотникова пировать начала, отмечая победу провизией из захваченного обоза, к Михаилу Истома Пашков, предводитель тульского дворянства, подъехал. За ним ближние сподвижники. Истома с лошади спрыгнул.

– Ты Засекин будешь?

– Я, – поднялся Михаил.

– Узнаю благородную кровь дворян Засекиных. Пушки взять, разогнав прислугу, да вовремя атаку стрельцов поддержать не всякий десятник, а то и сотник сообразит. Хвалю! Самим Болотниковым послан благодарность выразить.

Князь обнял Михаила, как ровню. Михаил рот открыл возразить – однофамилец он, не благородного звания, да смалодушничал, промолчал! Князь продолжил:

– Не желаешь ли под мою руку перейти?

Окружение князя ненавязчиво холопов десятка Михаила оттеснило, дабы князь спокойно, без лишних ушей поговорить мог. Михаил голову опустил, хотел отказаться. Знал он, что Пашков с Ляпуновым в решающий момент перейдут на сторону Шуйского. А предателей в любом деле Михаил не любил. Как в заповедях? Предав единожды – кто тебе поверит? Князь принял его заминку за раздумья.

– Ответ сразу не даёшь, молодец. Серьёзный муж поступок свой обдумать должен, хвалю. Да ведь и главного не сказал, в качестве кого беру? Полагаю, старшим пушкарём. Славно у тебя получилось, все ядра в цель угодили. Бери подводы, грузи пушки, ежели согласен. С Иваном Исаевичем я утрясу. И холопы твои с тобой, ты их знаешь. Слышал – слушаются тебя, боятся, говорят – крут.

Князь наклонился.

– С чёрным людом, с мужичьём, так и надо. Дай им волю – всё разрушат, сожгут, людишек побьют. Не будет порядка. Сегодня отдыхай, а завтра с трофейными пушками в своём биваке жду.

Князь прижал к себе Михаила, вскочил на лошадь. Кавалькада унеслась. Михаил раздумывать стал. У Пашкова ратники опытны и обучены, вооружены хорошо, порядок и дисциплина есть. И повоевать под его началом вполне можно, но до поры до времени, до измены его в битве под Москвой. А ещё – находясь в рати Пашкова, можно узнать о планах изменника. Михаил не верил, что Пашков предал в одно мгновение, наверняка план перехода к Шуйскому обдумывал, своих дворян подбивал. Пусть идёт как идёт. А из пушек стрелять он научится. Как наводить, он интуитивно понял. Главное – какую мерку пороха в ствол сыпать, чтобы пушку не разорвало?

Пушки и огненные припасы – ядра, порох, каменный дроб и прочие мелочи – на подводы погрузили и с утра переехали в лагерь Пашкова. Занятно было – казаки Илейки Муромца стояли отдельно, рязанцы Ляпунова – своим биваком, так же как и туляки Пашкова, северская рать Телятевского тоже уединилась. И холопы, ополчение, своим лагерем стояли. Недалеко друг от друга, но отдельно. Похоже, дворяне не особенно дружили, как и другие предводители. Надо бы это обстоятельство запомнить и при случае использовать, решил Михаил. Интриганом он не был, но жизнь сама подталкивала.

В войске Пашкова дисциплины и порядка больше, это сразу чувствовалось. Наверное, так и должно быть, в его войске боевые холопы и служилые дворяне, война была их уделом, образом жизни. Холопы десятка Михаила смотрелись на их фоне едва ли не шайкой разбойников – в разномастной одежде, с разным оружием, довольно неопрятные. Взять волосы. Дворяне и боевые холопы острижены почти налысо. С такой причёской кожа на голове под шлемом не потеет, врагу ухватить за чупрун невозможно, а ещё живность не заводится. В походе не всегда возможность вымыться есть, поэтому вши и блохи – вопрос насущный. И бороды – в войске Пашкова, Ляпунова, Телятевского они оправлены, аккуратные, даже расчёски для бород и усов есть, маленькие, с частым гребнем. А у холопов в десятке Михаила бороды лопатой, от жира местами слиплись. Немудрено, после еды мужики о бороды руки вытирали.

Единственное объяснение, почему Пашков Михаила с десятком к себе пригласил, так это пушки. Фактически в десятке Михаила тридцать человек, с шестью пушками вполне управятся. По тем временам шесть пушек – сила грозная, серьёзная. Иметь пушки могло только царское войско. Дворяне могли купить пушки в Пушечном приказе, но негодные к службе в армии. Либо калибром малые, либо изношенные и списанные, либо трофейные, к которым ядра подобрать невозможно. Пушки подразделялись калибром по весу ядра – полуфунтовые, фунтовые, полуторафунтовые и так далее. Ядра могли быть каменные и свинцовые, применялся на близкой дистанции ещё дроб каменный или свинцовый, вроде картечи. Для пешцев такой выстрел подобен смертоносной метле.

Михаил после завтрака отправился к пушкарям стрелецким. Расспросил подробно о навесках пороха, некоторых других премудростях. Огненного боя, что пищального, что пушечного, в народе побаивались. В состав чёрного пороха входила сера, точно так же, по уверениям церкви, пах дьявол. А ещё пугал грохот. От порохового дыма и лица и форма у пушкарей зачастую тёмные, закопчённые. Ну, ровно черти из преисподней. Михаил лишь ухмылялся, слыша такие разговоры. Что с них взять, тёмные люди!

После суточного отдыха довольные одержанной победой мятежники двинулись к Коломне. Город старинный, укреплён хорошо, стены Коломенского кремля толстые, каменные, высокие.

К гарнизону крепости присоединились стрельцы из разбитого царского войска под селом Троицким. В городе запасы провизии есть, в кремле родники. Город не раз был в осаде – то татары, то рязанцы пытались себе город вернуть, изначально-то к княжеству рязанскому относился. Да всегда московские управители на Коломну с вожделением смотрели, уж больно удобно расположена, на слиянии Оки и Москвы-реки, на перекрёстке судоходных путей, из Балтики на Волгу.

Население посадов, извещённое стрельцами и испуганное, от войска Болотникова в кремле укрылось. Хоть и обширна территория крепости, а тесно в ней стало. Бунтовщики посады быстро заняли. Если кто там и оставался, так старики. Пограбили посады, а крепость с ходу, с налёта не возьмёшь. Уже начало октября, прохладно ночами. Мятежники довольны, что в чужих избах ночевать можно, не под телегами в чистом поле. Следующим утром бунтовщики на приступ пошли. Ни камнемётных машин, называемых на Руси пороками, ни артиллерийской подготовки не было. Полагали – тараном ворота выломают, да не вышло. В кремле гарнизон обучен, опытен. Из луков, из пищалей, из пушек стреляли. На стенах крепостные пушечки-тюфяки, стреляющие дробом. А ещё на штурмующих и смолу лили, и кипяток, швыряли камни. Много штурмующих живота лишились, а ещё больше с ожогами, переломами, ранениями из строя выбыло. Обозлённые неудачей военачальники войска мятежников распорядились пушки поставить. С полсотни пушек набралось, установили, стрелять начали. Да пушечки все калибра небольшого, стенам ущерба нет, а ворота захабом прикрыты, специальной стеной под прямым углом. Для осады крепостей специальные пушки надобны, осадными их называют, калибром большие, ядра по два пуда весом швыряют. А нет у войска Болотникова таких. В царском войске подобные орудия наперечёт, под них повозки крепкие, да не одна, и тянет их восьмёрка коней каждую повозку. Постреляли пушки, ядра только каменную крошку от стен выбивают. Что поделаешь, пушки полевые, супротив неприкрытой живой силы предназначены. Отступились. Военачальники у Болотникова совет держат. Решили оставить небольшой отряд, дабы не дать выйти из кремля царским ратникам. А самим на Москву походом идти. Впереди осень с её дождями, непроезжими дорогами. Цель мятежников Москва, а не Коломна, в столице царь, свержения и смерти которого бунтари желают.

По возможности шли быстрым маршем, ели только утром и вечером. Конница вперёд ушла, занимая сёла по коломенской дороге. За неделю добрались до села Коломенского, что всего в семи верстах от Москвы, здесь и остановились. Выдохлись люди и кони, зарядили дожди. Болотников гонцов разослал по городам и ратям малым. Для штурма города требовалось собрать все силы. Болотников ясно понимал, что Шуйский выставил против него все силы и от исхода сражения может зависеть исход всего восстания. Во все стороны от Коломенского отряды фуражиров отправились. Рать большая, ртов много, провизия нужна.

Когда погода была хорошей, ветер уносил тучи, выглядывало солнце, с возвышенностей было видно колокольню Ивана Великого, самое высокое строение Москвы, на территории Кремля. Многие поглазеть хотели, даже на деревья залазили.

Истома Пашков исчез на несколько дней, а объявился с лицом довольным. За ужином, в кругу приближённых, где довелось быть и Михаилу, похвастался:

– В стольном граде побывал.

Все присутствующие ахнули.

– Как так? А заставы царские?

– О! Заставы! Стоит одна, так я стороной объехал. Дорог-путей к Москве десятки ведут.

Михаил тоже полагал, что Москва практически окружена войсками царскими, как передовая во время войны. А Пашков похваляется:

– На улицах побывал, даже в Кремле, на Ивановской площади.

В глазах приближённых Михаил уловил тень сомнения. Как такое может быть? Один из предводителей восстания и свободно по столице прогуливается, где враг окопался? Или не знают Пашкова в лицо? После ужина размышлять стал. Чего Пашкову в Москве делать? Разведку проводил? Не по чину, он князь, для служивого дворянина или боевого холопа из смышлёных задача. Сомнение закралось. Скрывает что-то Истома. Не тайные ли переговоры вёл с Шуйским или его ближним окружением? Но доказательств нет, и сомнительно, что будут. Служилые дворяне Пашкову в рот смотрят, верят. И за Истомой последуют, плюнув на мятежников. Холопы всего лишь холопы.

Глава 2

МОСКВА

Служба в армии – хорошая школа взросления для мужчин. Михаил хорошо помнил слова сержанта во время службы:

«Солдат всегда должен быть занят. Иначе жди нарушения устава – пьянки, самоволки».

И Михаил решил действовать по такому же принципу. И холопов занять и обучить. Как сказал Болотников, надо дождаться подхода Илейки Муромца и более мелких отрядов. Для штурма Москвы требовались силы. По мнению Михаила, к столице уже надо было подходить всей ратью, ударить внезапно. А теперь Шуйский, узнав от лазутчиков, от простых жителей, что войско Болотникова под боком, принимает меры – стягивает в Москву ратников из близлежащих городов, пытается склонить на свою сторону дворян, предводителей отрядов из стана Ивана Исаевича. Позже оказалось – преуспел царь Василий. Да и «Ивашка», как пренебрежительно называли Болотникова в царском окружении, тоже противодействовал. Люди от него в Москву ходили, раздавали «прелестные» письма, на базарах и других людных местах вели разговоры, склоняли москвичей присоединяться к Болотникову.

Михаил у Пашкова заручился согласием пострелять из пушек. Стрельба без спросу в тылу могла вызвать тревогу, а то и панику.

– Давай, – кивнул Истома. – Только не переусердствуй, запасы пороха не велики, а впереди сражение с царским войском.

Немного отъехали на подводах, на небольшом возвышении пушки поставили. Слева роща, впереди грунтовая дорога, справа ложбина. В сторону дороги Михаил стрелять опасался, не приведи господи, проезжать кто-нибудь будет. Развернули пушки к роще, в качестве мишеней поставили пустые винные бочки. Вокруг Михаила доморощенные пушкари собрались. Видно, не по нраву занятия, физиономии кислые. Михаил подробно рассказал и наглядно показал, как пушку заряжать, как целиться. Пока объяснял, запальник в костерке раскалился. Михаил пальцем в наиболее сообразительного из холопов ткнул:

– Всё ли понял?

– Всё.

– Тогда наводи и стреляй.

Холопы на всякий случай подальше от пушки отошли, уши ладонями прикрыли. Афанасий деревянной большой киянкой станину подправил, потом клин подбил, уменьшив угол возвышения ствола. К жаровне сбегал, на Михаила вопросительно смотрит.

– Поджигай!

Вспыхнул порох у затравочного отверстия, секундная заминка и выстрел. Позиция дымом окуталась, ядро с шелестом к роще полетело, угодило в деревья. Видно было, как повалилось несколько молоденьких осин.

– Для первого раза неплохо. А только от бочек далеко ядро угодило.

К Михаилу несколько холопов подбежали.

– Шевеление какое-то в роще.

– Зверя дикого побеспокоили?

Роща проглядывалась не полностью, но перед стрельцами людей или повозок на опушке видно не было. Да и зверьё с приходом войск уйти должно туда, где потише. Медведи на зиму в берлогу залечь должны. Снега выпало мало, земля замёрзла. В иных местах намело, на санях сподручно ехать, а на возвышенностях ветер снег сдувал, земля голая, до каменистой плотности замёрзшая, тут только на подводе ехать.

Михаил сам второй выстрел сделать решил. Проследил, как мужики пушку зарядят, прицел подправил. Пушка бронзовая, допотопная, никаких противооткатных устройств нет, лафет примитивный. Пушка при выстреле подпрыгивает, прицел сбивается, перед выстрелом по новой наводить надо. Ошибку Афанасия учёл, перелёт был, подправил. Мужики снова разбежались, как только он запальник в руки взял. Ба-бах! Ядро к роще полетело, и вдруг взрыв, довольно сильный. Из рощи огонь, дым. Часть деревьев повалило. Мужики оторопели.

– Это что было?

А Михаил и сам ответить не может.

– Ты, ты и ты, остаться у пушек. Остальные за мной, оружие приготовить.

Стреляли каменным ядром из фунтовой пушки, а взрыв, как у тяжёлого гаубичного снаряда. Видел такой Михаил на учениях. Как к роще подошли, приказал цепью встать, а не толпой идти. В роще пороховым дымом пахнет. По поваленным деревьям эпицентр определил. Обломков полно, да не ветки. Тележные колёса, куски гнутых дощечек, явно от бочки, да много. Непонятно было, пока один из мужиков дощечку Михаилу не принёс. На ней чёрной краской кусок надписи:

«Порох зернёный. Пороховой приказ…»

А дальше только отдельные буквы, дощечка не целая, сломанная. Понял – бочка или скорее бочки с порохом на телеге были. Только как такая телега в рощу попала? Из войска Болотникова припрятали или отступающие пушкари Шуйского бросили? Или хуже того, делали припас для диверсии, подрыва на дороге или мосту? Теперь и не узнать.

– Пройдите-ка рощу, вдруг ещё что интересное сыщется, – приказал Михаил.

Больше интересного не нашлось. Зато через четверть часа прискакал один из приближённых к Пашкову служилых дворян.

– Это у вас бабахнуло? В лагере слышно было, обеспокоились.

– У нас. Удачно в бочку попали, – успокоил его Михаил.

– Как будто пороховой завод взорвался, – пробормотал служивый.

Сел на коня и отбыл. Желание палить из пушки как-то пропало, да и замёрзли уже. Морозец небольшой, но ветер. На ногах у мужиков сапоги, для зимы обувка не самая подходящая. Вернулись назад, как раз к обеду поспели.

С утра Михаил у Истомы отпросился.

– Хочу к знакомому сходить, – пояснил он.

– Да хоть на два дня, – махнул рукой Пашков.

Никакого знакомого в помине не было. А решил Михаил в Москву сходить. Во-первых, интересно город посмотреть. Какой он сейчас, видел. Правда, был в столице один день. Красную площадь посмотрел, Исторический музей, на большее времени не хватило, поезд в Питер вечером. А какая Москва средневековая? А ещё – интересно узнать мнение москвичей о Шуйском, о войске Болотникова. Поддерживают ли жители бунтовщиков? Кроме того, хотелось самому увидеть подготовку царских войск к штурму. Где заставы, есть ли подобие баррикад, где стоят пушки?

В войске Болотникова Михаил уже четыре месяца с хвостиком. Сначала воспринял бунт как игру. Покрушить замшелые устои самодержавия, как писали раньше в исторических книжках. Постепенно мнение стало меняться. Бунт – это кровь, зачастую невинных людей, это бесчинства, грабежи. И вблизи это выглядело не так весело. Кроме того, появился Лжедмитрий второй, да не один, при поддержке польских сабель. Да не спешит он к Болотникову на помощь, выжидает. Иностранного же владычества на Руси, польского шляхтича царём русского государства Михаил видеть не хотел. По правде получалось – участвуя в боях против царя, сам способствовал ослаблению царской власти и государства. Знал, что немного позже Минин и Пожарский с ополчением поляков изгонят, станет во главе государства новая династия царей – Романовы. Но сколько крови ещё прольётся на многострадальной русской земле? В общем, колебаться стал. Правилен ли его выбор? О предательстве не думал, как бояре. Им где выгоднее, ту сторону они принимают. А он? Вредит стране или помогает? Болотников, судя по его речам, хочет крестьянам, чёрному люду, холопам землю дать, вольную, освобождение от налогов. Но искренне ли так думает? Слова – всего лишь шелуха, зачастую призванная скрыть истинные намерения. А потому хотел сам посмотреть, проанализировать, сделать выводы.

До столицы всего семь вёрст, два часа бодрого хода. Заставу стрелецкую на дороге коломенской увидел загодя, отклонился влево. Правее Москва-река, подёрнутая тонким ледком. Кораблям уже поздно ходить, а на санях ездить рано, лёд непрочный.

Ума хватило оружие с собой не брать. Потому как с заставы его заметили, двое всадников отделились. Судя по кафтанам, не стрельцы, одеты добротно, шапки меховые на головах.

– Эй, ты кто такой будешь?

– Наговицына ключник.

Были в десятке Михаила двое, из столицы сбежали несколько лет назад с семьями, осели под Путивлем. Рассказывали как-то, сидючи вокруг котла за ужином, о боярине. Имя подействовало. Один из конных с коня спрыгнул.

– Кафтан расстегни.

Михаил просьбу исполнил. Ратник разочарованно хмыкнул, похлопал ладонью по рубашке. Карманов тогда в одежде не было, письма либо другие бумаги носили под рубашкой или в рукаве.

– Чист! – сказал ратник второму. А зачем в Коломенское ходил? Оно под Болотниковым.

– Сдался мне этот бунтовщик! В Авдотьине был. Боярин об урожае беспокоится, велел проверить, как хранится. Мыслю – перевозить в город запасы надо. Как бы Ивашка-мятежник деревню не захватил.

Тот, что на коне сидел, проверить Михаила решил, задал вопрос каверзный:

– Наговицын-то где живёт? Вроде в Кожухове?

– Откель? В Замоскворечье, почитай центр, Кремль виден.

Про Замоскворечье холоп говорил. Михаил полагал, что забыл мимолётный разговор, а в памяти осталось и в нужный момент всплыло.

– Верно. Ступай, передавай привет боярину.

– От кого?

– Петра Вьюнова, мы как-то рядом на смотре стояли, ещё в бытность Бориса Годунова.

– Как есть передам, слово в слово.

Всадники ускакали, Михаил дух перевёл. Едва не влип! А уж дальше шёл свободно. Ни войск не видно, ни ополченцев. Прохожие спокойно ходят, никакой паники, вроде и не стоит армия Болотникова под городом. Подводы с грузами едут, сбитенщик с красной рожей идёт, бабы с корзинами с торга возвращаются. Мирная жизнь. К храму какому-то вышел. Из дверей народ выходит со службы. Один из мужиков на каменную ограду влез, стал за Болотникова агитировать.

– Ненастоящий царь Шуйский-то! На соборе подкупленными людишками выкрикнут! Нет в нём крови Рюриковичей! Истинный царевич Дмитрий в столицу…

Мужик не договорил, за полы армяка его стащили прихожане, бить стали. Мужик вырвался, из носа кровь течёт, бросился бежать. Никто его не догонял, только кричали вслед:

– Ату его! Босяк безбожный!

М-да, видимо, не очень жаловали в столице агитаторов Болотникова. Да почти всегда так было, народ сам по себе, цари правят. Народ выживает при любом строе, бояре за чины, за должности дерутся. Любая должность при дворе – это кормление сытное.

Что удивило – Москва-то небольшая. По меркам того времени, велик город, а по современным – провинциальный город в сто – сто десять тысяч жителей. Не все улицы мощены, кривые, деревянных изб полно. Каменные дома у знати, у купцов зажиточных да больше в центре. Многое выглядит не так. На Красной площади ни ГУМа, ни Исторического музея, а торговые палатки, огромное торжище. Стены Кремля уже красно-кирпичные, воздвигнутые итальянскими зодчими. Подошёл к Фроловской башне, как называлась тогда Спасская. У ворот стрельцы. Постоял, посмотрел. Народ свободно проходит, не как сейчас. И он затесался в толпу богомольцев, внутрь Кремля прошёл. Батюшки светы! Теремного дворца ещё нет, зато стоят монастыри – Чудов, Вознесенский, Спасо-Преображенский, действующие, монахи снуют. К сожалению, монастыри и некоторые храмы большевики, придя к власти, снесли, борясь с «опиумом для народа». Но стоят уже Богоявленский и Успенский соборы, возведённые при Иване третьем Аристотелем Фиораванти. На месте Грановитая палата и Архангельский собор. Никаких туристов в помине нет. Кремль – деловой и духовный центр царства.

Ходил, любуясь красотой архитектуры, пока не столкнулся с молодым парнем, почти сверстником своим. Лицо строгое, даже немного надменное, кафтан с меховым воротником из соболя, сабля на боку. Сразу видно – служилый дворянин. Михаил сразу шапку стянул, поклон отбил.

– Прощения прошу за свою неловкость, – повинился он.

– Холоп! – брезгливо бросил молодчик.

Когда дворянин немного отошёл, Михаил спросил у проходившего писаря, показывая на парня:

– Это кто такой будет?

– Скопин-Шуйский, ноне в чинах, родственник царский.

– Благодарствую.

Вот это да! Сам Скопин-Шуйский! Насколько помнил Михаил историю, именно этот военачальник нанёс армии Болотникова сокрушительное поражение. Знать бы, кинжал захватить следовало бы, его легко спрятать. Да следовать за Скопиным и в удобном месте удар смертельный нанести. Глядишь, история государства по-другому бы пошла.

Михаил Скопин-Шуйский рано осиротел, и воспитывала его мать, Елена Петровна, урождённая княгиня Татева. С приходом к власти близкого родственника Василия Шуйского жизнь Михаила меняется, он становится воеводой. Победы молодого воеводы в дальнейшем вызывают зависть у царского окружения и самого царя. Знатный князь Иван Михайлович Воротынский пригласил Михаила быть крёстным отцом его сына. Крёстной матерью была Екатерина, дочь Малюты Скуратова. Из её рук принял Михаил чашу с отравленным вином и выпил. Вскоре почувствовал себя плохо, из носа хлынула кровь. Слуги унесли его домой, после двухнедельной болезни молодой воевода скончался 29 апреля 1610 года. Сам Василий Шуйский, дабы развеять подозрения в своей виновности, демонстративно рыдал над гробом племянника, устроил пышные похороны. Погребён Скопин-Шуйский был в Архангельском соборе, усыпальнице царей мужеска пола, в особом приделе.

Шуйского дворяне обвиняли в смерти племянника, но прямых доказательств не было.

Михаил после некоторого раздумья двинулся за воеводой. Зачем – и сам не знал. Скорее всего, хотел узнать адрес, где Скопин проживает.

Воевода вышел через Никитские ворота, отвязал коня от коновязи, бросил охраннику медяху. Михаил приуныл. Разве за конём успеешь? Однако Скопин на лошадь не сел, повёл в поводу. А через квартал, на Воздвиженке, к воеводе человек подошёл в охабне. Михаил глаза потёр. Кажется или в самом деле Истома Пашков? Вот это встреча! Ну да, оба дворяне, голубых кровей. И какая разница, что они представители противоборствующих армий?

Михаил боялся приблизиться, если Пашков обернётся, вмиг узнает преследователя. И тогда быть беде, если не успеет убежать. Но дворяне шли, не оглядываясь. Кого им бояться? Они сами при власти. Скопин-Шуйский рукоятью плети в ворота имения постучал, слуга тут же отворил, поклонился.

– Хозяин, коня рассёдлывать? – расслышал Михаил.

Ага, стало быть, это хоромы Скопина.

Михаил развернулся, пошёл назад. Очень любопытная встреча. О чём беседовать двум воеводам? Не иначе как Пашков договаривался о переходе своей рати на царскую сторону. Вот же змея подколодная! А ведь Истома ещё с Прокопием Ляпуновым, предводителем рязанской рати, дружен зело. Илейко же Муромец для дворян чужой человек. Хоть и улыбаются при встрече, а улыбки притворные, и за глаза называют казака «чубатым выскочкой».

Ой, заговор зреет внутри войска Болотникова. Если посчитать число всех ратников, что за дворянами стоят, так третья часть войска получится. Ежели переметнутся дворяне на сторону Шуйского, царские войска сразу перевес ощутимый получат. Сейчас активных боевых действий обе стороны не ведут, потому что подкреплений ждут. Но такое противостояние долго продолжаться не будет. Армии, что в походе, хоть на биваке, кормить надо. К тому же войско Болотникова менее дисциплинированно, особенно ополчение. В самый опасный момент, накануне боя, могут отправиться грабить окрестные сёла, подвести. Болотников и сам это обстоятельство понимал. А ещё зима впереди, с морозами и снегами. Стрельцам в Москве непогоду пережидать легче, в тепле и сытости.

Михаил долго мучился – идти к Болотникову, рассказать о своих подозрениях? А факты? Кроме встречи Пашкова со Скопиным-Шуйским в Москве – никаких. Да ещё и вопросы к самому Михаилу возникнут. Сам-то что делал в Москве? Кто посылал и зачем?

Подозрение подтвердилось следующим днём. Ночью рать Ляпунова снялась с занимаемых позиций и ушла в Москву, к Шуйскому. Ляпунов обласкан царём был. Ещё бы, усилить царскую рать в самое трудное время, когда каждый воин на счету.

Спохватился Болотников, да поздно. В обороне мятежников брешь большая. А ведь Ляпунов мог поступить хуже, под покровом ночи ударить по бунтовщикам, вырезать холопов. Не до конца продумал переход Ляпунов. Если бы заранее согласовал с царскими воеводами, сейчас расклад сил был бы иной. Первая крупная измена в войске Болотникова, Ляпунова, случилась пятого ноября.

Зима в этом году ранняя, но ещё морозов сильных нет и снега мало. А как ударят холода? У войска Болотникова тёплой одежды нет, тяжело придётся. Понятно, добыть грабежом могут. Но много ли зипунов, ферязей или тулупов у богатых? А крестьян грабить Болотников запрещал, иначе обиды пойдут и в войско притока новобранцев не будет.

Михаил понял, что дворяне – союзники ненадёжные. Вот рязанец Ляпунов. От измены Болотникову выгоду поимел, царскую милость. И другие дворяне, глядя на него, поступят так же. Осторожничать Михаил стал. Пашкову при встрече улыбается. А сам велел своим ополченцам пушки держать заряженными и рогожей не прикрывать. Для скорого выстрела надо только свежего пороха подсыпать к затравочному отверстию и поджечь. Фактически – несколько секунд затратить. И у пушек караул выставлял из двух человек, на всякий непредвиденный случай. С подходом ещё одного отряда казаков Болотников решил – пора штурмовать столицу, а то уже в рядах мятежников волнения начались, разброд.

Но царский воевода Скопин-Шуйский опередил Болотникова на день. В войске Ивана Исаевича подготовка к штурму шла, как из Москвы показались полки стрельцов, по флангам их – конница. Традиционное построение русского войска. В лагерях повстанцев сразу тревога поднялась. Завыли трубы, забегали воины, всадники коней начали седлать. И все вместе выстраивались в порядок, да сноровки и опыта недостаточно, без малого не успели. Кто успел задержать на малую толику времени царское войско, так пушкари. Пушки тогда использовались в обороне, никогда в наступлении, лафеты не позволяли передвигать пушки в рядах пешцев. Вот здесь пригодилось, что у Михаила пушки заряжены. Пока двое жаровни разжигали, другие пороха подсыпали, сами пушки навели. По горизонтали наводили поворотом самого лафета, а по вертикали клиньями. Тренировки, которые Михаил с пушкарями проводил, помогли. Действовали быстро, слаженно.

– Пушки, залпом, пли!

Громыхнули пушки, батарея дымом окуталась. Среди московских стрельцов потери появились. Да больно велика рать московская! Михаил командовать стал.

– Банником стволы чистить!

Пушкари и сами знали, но кто-то мог поторопиться. После выстрела в стволе могли остаться тлеющие кусочки пыжей, и, если в ствол засыпать шуфлу пороха, произойдёт холостой выстрел, заряжающего покалечит или убьёт.

– Пороха по мерке – заряжай!

И эту команду исполнили.

– Пыжи в стволы!

Работали усердно. За пыжами ядра зарядили и снова пыжи из тряпья поверх. Пока до стрельцов московских далеко, надо стрелять ядрами, они далеко летят. А при метком попадании несколько стрельцов убивают или калечат. Да и психологический эффект велик. Смелость нужна, на пушки в лоб идти, когда твои сотоварищи рядом от ядер падают. Кто без головы, а кто с оторванной рукой. И среди других отрядов мятежников пушкари успели пушки зарядить, огонь открыть. Но только мало артиллерии у Болотникова было. А Скопин, хоть и молод был, опасность наступлению в пушках увидел. На батареи конницу пустил. У Михаила пушки зарядили, и вдруг справа конница, сабли наголо, гикают удало.

Подвижная, быстро перемещающаяся по горизонту цель для пушкарей – самая непростая мишень. Станок каждой пушки деревянным воротилом повернуть надобно. Пока развернули, конница переместилась, снова наводить надо. Михаил решил выжидать. Конница развернулась перед батареей, в полусотне метров. Медлить нельзя, Михаил закричал:

– Пли!

Пушки грянули разом. Заряжены были свинцовым дробом, и эффект был ужасающим. На такой короткой дистанции поразило дробом всех – людей, коней. Некоторые кони ранены, бьются в конвульсиях. Два уцелевших всадника нахлёстывают коней, удаляясь от батареи.

– Заряжай дробом! – командует Михаил.

Споро работали пушкари. Да и как не торопиться, если от этого жизнь зависит не только чужая, но и своя. Ворвись конница на батарею, всех порубили бы. За стрельбой по коннице Михаил упустил ситуацию на поле боя. А она изменилась не в лучшую сторону для войск Болотникова. Скопин-Шуйский сосредоточил самые боеспособные полки в центре, ударом рассёк войско мятежников надвое. Казакам Муромца бы с тыла зайти, ситуацию опасную выправить, а конница изменника Ляпунова не даёт. Звон железа, пальба из пищалей, грохот пушек, крики ратников, вопли раненых, ржание лошадей, какофония звуков оглушающая.

Михаил с пушкарями дал ещё залп, а затем стрелять стало опасно, своих можно задеть. Войска поперемешались, у стрельцов форма одинаковая, не понять, где чьи. По ощущениям, бой шёл уже часа два-три, упорный, никто уступать не хотел. Перед бунтарями конечная цель похода – Москва, купола храмов видны. Кажется – ещё напор и ворвутся мятежники в богатый город. О! Славно пограбить можно! Из всех городов того времени столица самый зажиточный город, а уж золотые купола храмов буквально затмевали разум своим блеском. Для царских войск Москва, с её Кремлём, как оплот, как знамя, символ. Здесь царь, митрополит Гермоген, а главное – семьи стрельцов и дворян, самое дорогое сердцу воина. Если многие города и губернии сдавались Болотникову без боя или даже поддерживали, то Москва стояла. Здесь уже видели Лжедмитрия первого с его поляками, попытками насадить чуждую веру – католицизм. И видеть Лжедмитрия второго столица решительно не желала.

Обе стороны несли потери, каждая яростно дралась, обе жаждали победы. От неё зависело многое. Не за царя дрались войска Шуйского, за веру христианскую, привычный уклад жизни, за семьи. У мятежников мотивация другая – земли крестьянам, возможность быстро разбогатеть на грабежах. И всё пока эфемерное, в обещаниях. Болотников грамоту от царевича Дмитрия показывал, но самого Дмитрия никто в войске не видел. А для селянина важно увидеть лично, руками пощупать, у крестьян психология такая.

Московские воеводы опытнее, где слабину видят, бросают подмогу, маневрируют полками удачно и своевременно. Болотников и его воеводы уступали москвичам, да ещё выучка и дисциплина в войске бунтовщиков хромали. Постепенно москвичи теснить стали, что на флангах, что в центре. Войско Болотникова сопротивлялось, но вынуждено было пятиться, отходить, а потом и вовсе побежало. Это была первая победа Шуйского. «Многих воров побили, и живых многих поймали», – писали после боя в летописях.

Михаил, хоть и не стратег был и даже без военного образования, ситуацию оценил. Москвичи давят на всех участках, холопы побежали. Но стрельцы войска мятежников ещё держались. Бежать, бросая оружие, для Михаила было бы унизительно. Всё же в войске он воин, пушкарь, мужик, в конце концов.

– Грузите пушки и огневой припас на сани, – распорядился он.

Приказ был выполнен с быстротою. Одна пушка была заряжена дробом, её уложили на последние сани прямо на лафете. Остальные пушки после выстрелов не заряжали, уже некогда было. Обоз тронулся. К пушкарям подлетел на коне один из помощников Болотникова.

– К Серпухову отходим! Пушки сберегай!

И умчался. Да и без напоминаний Михаил пушки бы не бросил. Не успели версту проехать, как сзади разбойничий посвист, топот копыт. Михаил замыкал свой обоз, поскольку опасность могла настичь сзади. Он справедливо полагал, что командир должен быть там, где опасно, своими глазами видеть ситуацию. Догоняли обоз всадники из конницы Шуйского. Один из верховых на пике имел чёрный флажок как опознавательный знак. Отряд невелик, в полсотни сабель, но пушкарям обороняться особенно нечем. Михаил увидел только один выход.

– Стой! – приказал он возничему.

А тот ушам не верит. Как остановиться, когда сзади догоняют?

– Лошадь держи под уздцы! – приказал он ездовому.

Пушка заряжена, одно плохо – жаровни потушены, запальные трубы холодные. Так пистолеты за поясом есть. Два холопа по приказу Михаила, немного сдвинули сани, фактически наводя пушку по горизонту. Михаил к запальному отверстию пушки пороха подсыпал, поднёс пистолет, взвёл курок и нажал спуск. От искр кремневого замка пистолета воспламенился порох на стволе пушки, у затравочного отверстия. Выстрел! Сани густым чёрным дымом окутались. От отдачи сани вперёд швырнуло, Михаила задело, он упал. Сани оглоблями лошадь вперёд толкнули. Не ожидавшая подвоха лошадь на колени рухнула, билась в постромках. Михаил голову повернул. Как там преследователи? Повезло, что в пушке не ядро было, а дроб. Разлёт свинцовых картечин широк, да и точность прицеливания не так важна, как при стрельбе ядром.

Всадники понесли серьёзные потери. Лежали люди, валялись кони. Несколько оставшихся в живых разворачивали коней.

– Заряжайте пушку! – приказал Михаил. – Шустро!

Пушкари поторапливались. Нападение на батарею было первым при отступлении, но не последним. Михаил в это время подсыпал пороха на затравочную полку в пистолете. Горящую жаровню на санях не повезёшь, загорится. А пистолет выручил раз, выручит и другой. Через несколько вёрст соединились со стрельцами отступавших бунтовщиков. Обрадовались и пушкари, и стрельцы. Для пушкарей стрельцы прикрытие, а для стрельцов огневой щит. С каждой верстой отступающих становилось всё больше, примыкали маленькие отряды и одиночки из разбитого войска. В Серпухове задержались на несколько суток, собирая отставших. Так получилось, что казаки отряда Муромца отступали к Туле, а пешцы Болотникова к Калуге. Преследования царских войск не опасались, им самим раны зализать надо. Но и в Серпухове сидеть нельзя. Болотников понимал, что царские войска его в покое не оставят, будут преследовать. Так и получилось. И сам царь, и воевода Скопин-Шуйский на волне эйфории от первой победы жаждали добить Болотникова.

Переход для мятежников выдался трудным. В обозах раненые, а ещё холодно, снега полно. Частично по льду замёрзших рек, а то и санными путями, изымая по пути сани у селян, добрались до Калуги. Болотников сразу стал укреплять оборону. Вот где пригодились пушки. В самой Калуге немного пушек было, да с войском десятка три пушек и тюфяков прибыло. Войско в городских избах разместилось. Тепло, печи топятся, и провизия пока есть.

Войско Скопина-Шуйского подошло к Калуге 10 декабря 1606 года, осадило город. Расположились в окрестных деревнях, а во многих местах разбили походные шатры. Крепостные стены с наскока лихого не взять, Калуга – город укреплённый. А ещё снега замели, завьюжило. Попробовали стрельцы Скопина город взять штурмом, да от пушек потери понесли, отступились. Скопин решил город измором взять, блокировав дороги, дабы лишить подвоза продовольствия. И жителям есть надо, и многотысячному войску Болотникова. Огневых припасов у мятежников хватает, да порох хлеба не заменит.

С каждым днём осады в городе голоднее становилось. Болотников стал по ночам из города верных людей гонцами посылать во все города, которые верными ему оставались. Самыми боеспособными и числом изрядным оказались казаки Илейко Муромца, обосновавшиеся в Туле. Осады города не было, отогрелись, отоспались и отъелись в городе и на просьбы Болотникова откликнулись. Через гонцов сговорились, когда ударить на Скопина. Болотников должен был прорвать осаду изнутри, а Муромец с конниками снаружи кольца блокады. Однако пришлось выжидать до весны, когда снег сойдёт и земля подсохнет. Прорваться хотели все мятежники, ибо оголодали. Болотников созвал всех пушечных начальников.

– Казаки Муромца в дневном переходе от Калуги. Мыслю – завтра с марша ударят по войску царскому. Надо поддержать. Как бой завяжется, всем пушкарям огненным боем бить беспрерывно. Если атака удачно складываться будет, сами пойдём на прорыв.

– А как же пушки? С телегами быстро не получится.

– Придётся бросить, – жёстко ответил Болотников. Пушки ещё добудем, а воинов мало осталось, о них думка.

Бросать пушки Михаилу жалко, уже успел почувствовать всю их мощь, сам видел эффект. Но разумом понимал – иного выхода нет. Однако решил несколько подвод приготовить, из тех, что покрепче. Глядишь – получится хоть два-три тюфяка вывезти. Но и сомнения были. Пороха всего три небольших бочонка, ядер мало, свинцового дроба всего шесть мешочков. Это на пять-шесть полноценных залпов его шести пушек. Не получится ли, что вывезет с трудом пушки, а из-за отсутствия огненного припаса их потом всё равно бросить придётся?

Но один аргумент чашу сомнений перевесил. Если пушки бросить, всех пушкарей в пешцы переведут. Михаил уже обучил пушкарей в меру своих знаний и способностей. Из разрозненной, необученной команды, фактически разбойничьей шайки, получилась слаженная и относительно спаенная пушечная прислуга. Всё, решено, надо пушки забирать. Отобьют их во время прорыва, стало быть, так карта легла. Собрал своих пушкарей, задачу объяснил. Поняли, согласились. Из крестьян, боящихся звука выстрелов поначалу, вполне боеспособная батарея получилась. Правда, не было тогда такого слова, позже появилось, при Петре Великом, после его вояжа в Европу. Но Михаил именовал свою команду именно так, как привык в своё время.

С первыми лучами солнца подогнали подводы к пушкам, зарядили орудия, разожгли огонь в жаровнях, засыпав древесного угля. Берёзовый, он долго тлел, давая хороший жар. Пушки на стенах крепостных стоят, их ещё на возках к подводам спускать надо. На площади у ворот и на прилегающих улицах уже войско бунтарей собралось. Немного конницы, пешцы. Ближе всего к воротам стрельцы, они в первом эшелоне пойдут, как воины более опытные, стойкие. Все в напряжении, сам Болотников на смотровой площадке стены нервно ходит. Час прошёл, другой, когда послышались приглушённые вначале звуки боя – выстрелы из пищалей, потом крики, звон оружия. Звуки всё ближе и ближе. Показались всадники, теснившие царские войска. Это казаки Муромца пробивались к городу. Настал черёд вступать в бой и войску Болотникова. Иван Исаевич со стены сбежал, на лошадь сел, крикнул:

– Братья мои! Настал и наш черёд! Будем биться упорно, прорвёмся все или умрём, как один.

Распахнулись ворота, стали первыми всадники выезжать. Да медленно получалось, ворота – как узкое бутылочное горлышко. Михаил, как и другие пушкари на стенах, своим отмашку дал. Загрохотали пушки. Ядра долетали до шатров стрельцов царских, рвали рогожу, ломали опоры палаток.

– Заряжай дробом! – приказал Михаил.

Воеводы царские смекнули, что казаки с осаждёнными сговорились, прорыв последует, стрельцов и дворянское ополчение по тревоге подняли, бросили к городу. А пушки палят, развернуться полкам не дают. Сзади, с тыла, уже казаки рубят пешцев. Уже и воины Болотникова московских стрельцов атаковали. Михаил стрельбу пушек прекратил, иначе своих задеть можно.

– Грузите пушки на подводы да поторапливайтесь.

Никого торопить не надо, люди сами понимали, что времени у них мало. Случись прорваться, Скопин все полки к месту прорыва подтянет, тогда плохо придётся.

Получилось погрузить все пушки и огненные припасы. Для пушкарей подвод уже не хватило, да и не рассчитывал Михаил людей по подводам сажать, иначе обоз длинный получится, потери неизбежны будут. В ворота уже последние пешцы бегут.

– Вперёд! Ездовые, нахлёстывайте коней!

Сейчас всё решали минуты. Задержись они, московские стрельцы место прорыва закроют, да хоть пушками дробом стрелять зачнут. Пешцы впереди бежали, за их спинами подводы неслись. Телеги подбрасывало на ухабах, и Михаил опасаться стал, как бы пушки из-за тряски не вывалились, да уж лучше потерять одну, чем всю батарею на стенах бросить. Не приспособлены ломовые лошади для скачки, непривычно им, но версту, самую опасную, выдержали, одолели. И пушки удалось в сохранности вывезти, что большой удачей было. Казаки Илейки сдерживают московских стрельцов, но вырвалось уже войско Болотникова из Калуги. Теперь путь один – в Тулу, где казаки Муромца отсиживались зимой. Туда же собирались все желающие к войску примкнуть. Переход выдался тяжёлым. Люди из-за голодной зимы истощены, кони, но в сёлах и деревнях разживались харчами, повеселели, надежда появилась. Хуже – рать московская по пятам следовала. Казаки Муромца разделились. Один отряд впереди идёт, в авангарде. Другой сзади, в арьергарде, отход прикрывает. Стычки иной раз не по одному разу в день. Поскольку обоз плёлся между основными войсками и казаками арьергарда, Михаил, как и его пушкари, стычки своими глазами видели. Один раз, когда москвичи насели сильно, Михаил не выдержал:

– Снимайте два тюфяка! Заряжай!

Жаровню разожгли, пока запальные пруты накалялись, Михаил стал шапкой размахивать, привлекая внимание казаков. Один увидел, подскакал.

– Чего тебе?

– Две пушки к бою готовы. Передай своим – пусть в стороны расступятся.

– Это мы мигом!

Казак передал своим просьбу Михаила.

– Готовься! – закричал Михаил пушкарям.

Надо уловить момент, когда казаки расступятся, а конница Скопина не успеет. Казаки по команде есаула в стороны подались, образовав на несколько секунд коридор.

– Пли! – скомандовал Михаил.

Грянул залп двух тюфяков. О, не зря пушкари возились с подводами, таскали тяжёлые пушки. От свинцового дроба московская конница потери понесла ощутимые. Казаки, пользуясь растерянностью, замешательством противника, в атаку бросились. Порубили московитов знатно. Зато несколько дней никто из московской рати не преследовал. Михаил не сомневался, что войско Скопина следует по пятам, но пока оторваться возможности не было. Он ошибся. В мае 1607 года царское войско выступило из Серпухова на юг. В походе против бунтовщиков были полки воевод Петра Урусова, Ивана Шуйского, Михаила Туренина, Андрея Голицына, Прокопия Ляпунова, Фёдора Булгакова. Поход возглавил сам Василий Шуйский. Через несколько дней с ними соединился полк Скопина-Шуйского, оповещённый гонцом о походе царя. В общей сложности царское войско насчитывало тридцать тысяч ратников.

Столько же имел Болотников. На реке Восьме, притоке Беспуты, войска столкнулись. Бой начался лишь на следующий день. Болотников занимал позиции на Климовском поле, у деревни Аксиньино, на левом фланге он, на правом Андрей Телятевский. Правее Телятевского Маврин овраг, затем Хомятинские и Коломенские кусты и южнее Лискин овраг. Болотников справедливо полагал, что овраги не дадут коннице нанести удар справа.

Напротив Болотникова стояли царские войска, между деревнями Хомутово и Балакирево. У обоих сторон пушки, и битва началась с пушечной пальбы.

Михаил со своей батареей располагался в Коломенских кустах, небольшой кусок ровной земли, поросший обильно кустами орешника и бузины. Начал пальбу ядрами, царская артиллерия отвечала тем же. Первыми в атаку пошли повстанцы. Наскочили на царские войска, рубка пошла. Пушки смолкли. Сражались ожесточённо. Через некоторое время царские войска прогибаться стали, отступать понемногу. Повстанцы воодушевились.

– Бей ворога! – кричал Болотников, подбадривая своих воинов. Ещё усилие – и побегут москвитяне!

Однако в царском войске были люди, хорошо знавшие местность, в частности тульский воевода Телятин. Он дал проводников Прокопию Ляпунову. Рать Ляпунова обошла войско Болотникова справа, по Маврину оврагу, а Телятин с четырьмя тысячами своих воинов зашли в тыл слева, по Волчьему оврагу. И, когда Болотников уже предвкушал победу, обе рати царя ударили мятежникам в тыл.

Болотников тоже был хитёр и тактику знал, всё же не одну битву прошёл, в начале боя послал отряд казаков в тысячу семьсот сабель в тыл москвитянам. Этих казаков сейчас не хватило сдержать удар конницы Ляпунова. Войско Болотникова оказалось в тисках. Спереди царские полки и сзади, а резервов нет. Даже не рубка началась, а избиение. Число раненых и убитых с каждой минутой возрастало кратно. Не выдержали ополченцы, бросая оружие, стали разбегаться. Стойко держались лишь стрелецкие полки Болотникова и рать Телятевского.

Михаил, находившийся с пушками в Коломенских кустах, одним из первых заметил выдвигавшуюся из оврага конницу Ляпунова.

– Развернуть пушки вправо! Целься! Огонь! – скомандовал он.

Стреляли по готовности, залп вышел нестройным, но урон всадникам нанесли. Михаил сразу увидел предателя Прокопия. Сам встал у тюфяка, навёл, запал поднёс к казённику. Выстрел! Но Ляпунов на коне успел сместиться в сторону, возглавляя атаку. Заряд дроба свалил нескольких конных воинов, но Прокопий уцелел. Оценив угрозу, Ляпунов выделил небольшой отряд, который поскакал на пушкарей. Батарея только сделала залп, пушкари суетились, заряжая пушки. Всадники Прокопия ворвались на батарею, стали рубить обслугу пушек. Холопы пробовали отбиваться банниками пушечными, запальными прутами, всем, что оказалось под рукой. На Михаила налетел всадник, саблю занёс. Он успел выхватить пистолет из-за пояса, выстрелил почти в упор, дистанция пару метров. Всадник завалился на правый бок, свалился с лошади. А на Михаила ещё один наскакивает. Пришлось разряженный пистолет бросить, выхватить второй. Всадник успел заметить оружие в руке Михаила в последний момент, а уклониться времени не хватило. Выстрел. Свинцовая пуля крупного калибра развалила голову, как переспелый арбуз. Михаил успел окинуть взором батарею. Дело плохо, всадники добивали последних оставшихся в живых пушкарей. Михаил подобрал оброненный пистолет, кинулся в кусты. Прячась за ними, бросился бежать. Пушкари погибли, пушки захвачены.

Битва при Восьме закончилась поражением Болотникова. Убитыми и пленными Иван Исаевич потерял двадцать тысяч человек. Казаки, что заходили в тыл царскому войску, оказали отчаянное сопротивление. Отстреливались из пистолетов, дрались на саблях. Большей частью были убиты, оставшиеся попали в плен и затем казнены.

Войско Болотникова стало отходить на юг, к Туле. Шуйский отрядил на преследование три полка – Каширский, наименее потрёпанный, Прокопия Ляпунова и Скопина-Шуйского. Уводить всё войско от Москвы в Тулу царь опасался. Многочисленные лазутчики докладывали царю, что в сторону столицы идёт войско Лжедмитрия II. Отступая, войско Болотникова бросило обоз и все пушки.

Царские войска тоже понесли серьёзные потери, им нужно пополнение и отдых. От Стародуба в сторону столицы шла рать Дмитрия, но слишком медленно. Часть мятежников Болотникова, войско которого было разбито при Восьме, примкнуло к Дмитрию II и влилось в состав Тушинского лагеря.

Три полка под общим началом Скопина преследовали отступающее войско мятежников. Чтобы сдержать противника, повстанцы устраивали на проезжих дорогах засеки, обстреливали царских ратников из луков. Рать несла потери, но всё же 30 июня подошла к Туле и осадила.

Михаил пробирался к Туле сам, от бегства армии Болотникова отклонился в сторону, восточнее. И это его спасло, по дорогам разъезды царских войск шастали, его бы сразу сцапали. А ему и защититься нечем. Оба пистолета за поясами, но разряжены. Ещё нож есть, но это не оружие против пики или сабли. По дороге подворовывал с крестьянских огородов редиску, огурцы, репу, тем и жил два дня. Вошёл в Тулу одновременно с Болотниковым, но его сильно потрёпанное войско с севера города, а он с востока. В городе уже были войска мятежника, несли службу на заставах. Иван Исаевич сразу в Кремле обосновался, за каменными стенами. На стенах и пушки стоят, и огненные припасы есть. Рядом, буквально за стеной, завод Пушечного приказа, где пушки льют. Одной стороной Кремль на реку Упу смотрит, оттуда нападения ждать не приходится. Стены красного кирпича, высокие, метров по двенадцать, а башни так и выше. Не одну осаду Кремль выдержал, от татар жители там укрывались и отбивались удачно. Часть войска в Кремле расположилась, благо – площадь велика. А ещё часть по периметру города расставлена самими воеводами – Шаховским и Телятевским.

Болотников, предвидя осаду и помня, как в Калуге зимой голодно было, распорядился провизию искать по амбарам людей богатых – дворян и купцов. Удача улыбнулась, у боярина тульского Ивана Кравцова в амбарах муки сотни пудов изъяли, да мяса копчёного, да рыбы солёной. Всё выволокли повстанцы, подчистую, обидев тем боярина. Боком вышла мятежникам такая экспроприация, боярин обиду затаил великую, отомстил жестоко. Сначала к Скопину-Шуйскому побежал, указал, как в город войти без боя.

– Голодранцы они, а не войско! – жаловался он. Всех повесить надо, аки воров.

Царские рати в город вошли. Неделю стоят, месяц. Уже не одну попытку штурма Кремля предприняли, да бесполезно, только потери несли. Михаил, как человек, проверенный боями, был назначен воеводой Шаховским главным пушкарём на южной, наиболее атакуемой стене. Во многом неуспехи и потери царского войска с пушками на этой стене связаны. Сам царь с окружением в Тулу приехал. И тут Иван Кравцов снова отличился. Самолично к государю пробился, идею подал, как Кремль взять. Предложение было простое – перегородить реку ниже Кремля по течению. Вода Кремль затопит. Царь обрадовался. И Кремль взять можно, а ежели мятежники при этом потонут, захлебнувшись, так это даже и хорошо. По приказу Василия Шуйского посадские люди под приглядом стрельцов перегородили реку мешками с песком. Чёрные люди поняли сразу, для чего делается эта запруда. Одни рыдали, другие тихо посылали проклятия царю и его войску. Скажи громко, отведаешь плетей, а хуже того – припишут в сообщники мятежников. Река начала разливаться. В первый день мятежники беспокойства не ощутили. Кравцов же проник в Кремль, пугал людей скорой гибелью. В Кремле, кроме войска, были ещё женщины и дети. Михаил, туманно помня историю, не в деталях, предложил набрать команду охочих людей и плотину взорвать, благо запасы пороха в крепости велики. Секретность сохранять не умели. Сотники сразу к воинам пошли, выкрикать добровольцев на рискованное дело. Мало того, объясняли, что надо будет сделать. Кравцов, вот же иуда, разговоры эти услышал, Кремль покинул и к Скопину. Доложил в точности, как плотину взорвать хотят.

– А пусть попробуют! Стрельцы запруду охраняют, порушить не дадут.

В Ивановской башне Кремля, называемой ещё Тайницкой, был сыздавна прорыт подземный ход к реке. В случае осады через ход тайный можно было выбраться гонцу. Кстати, через ход этот Болотников посылал гонцов к Михаилу Молчанову и Григорию Шаховскому, отряды которых были вблизи города. Вот только ответа или помощи не дождался.

Ночью охочие люди с бочонками пороха попытались пройти к реке через подземный ход. Затея не удалась, ход был затоплен разлившейся водой. Тогда удальцов спустили на верёвках со стены. Они исчезли в ночи, а через время со стороны запруды крики, звон оружия. Всю команду охочих людей стрельцы изрубили.

Царю не терпелось покончить с Болотниковым. Лжедмитрий II уже Северскую землю занял и Брянщину. Шуйский опасался, что Дмитрий на Москву двинется, пользуясь удобным случаем, что главная рать и сам царь не в столице, а в Туле.

А вода разливалась, в Кремле уже по колено. Затопило подвалы. Башни на погребу, где хранился порох. Хуже того, в других подвалах испорчены водой соляные припасы и мука. К угрозе утонуть присоединилась угроза голода. Уже осень, холодно, кругом в крепости вода. Четвёртый месяц осады на исходе. Царь через переговорщиков предложил Болотникову переговоры. Болотников и Телятевский явились в царский шатёр в броне, при оружии. Уговорил хитрый Шуйский сдаться на милость, пообещав крови не пролить. Поверил Болотников. Десятого октября по его приказу были открыты перед царским войском Одоевские ворота Казанской башни. Обманул царь. Князь Телятевский был отпущен, Григорий Шаховской схвачен и отправлен в ссылку. Самого Болотникова заковали в железа, на телеге, в железной клетке отправили под сильным конвоем в Москву, на потеху москвичам. Из Москвы перевезли в Каргополь, где выкололи глаза и утопили. Царь крови не пролил, остальных пленных мятежников повесили.

Михаил развязки дожидаться не стал. Как только среди осаждённых пронёсся слух, что Болотников и Телятевский переговоры с Шуйским ведут, понял – надо уносить ноги из Кремля. Ещё есть шанс спастись. Вопрос – как? У всех ворот Кремля с наружной стороны царские стрельцы. Подземный ход ещё залит водой, хотя запруду частично разобрали, и вода стала уходить с залитых территорий. Оставалось – на верёвке со стены спуститься. Подозвал пушкарей, с которыми за несколько месяцев осады тесно познакомился.

– Болотников на милость царя сдаться хочет. Мыслю – бежать надо. Князей либо дворян Шуйский помиловать может. А чёрный люд повесит. Кто со мной?

Некоторые сразу отошли в сторону. Один в оправдание пробормотал:

– Семья у меня здесь, жена, детки. Как их бросить?

Согласилось пять человек.

– Плавать умеете?

Ещё один ушёл.

– Я на воде держусь, как топор.

Зато другие по смотровым площадкам стен пробежались, нашли крепкие верёвки. По таким ночами спускали и поднимали в Кремль гонцов, лазутчиков. Прошли к Наугольной башне. Угловая, выходила к реке, с северной стороны Кремля. Здесь стрельцов не было, река плескалась прямо у стены.

Один за другим спустились на верёвке. Дождались друг друга, прижавшись к стене. Здесь полоса суши в метр шириной. Михаил спустился первым, всё же он инициатор. Пока спускались другие, осматривался. Полуразобранная плотина видна, на ней стрельцы. Течением реки их как раз туда снести может. Береговая полоса тянулась вдоль стены Кремля и шла дальше, уже вдоль каменной стены пушечного завода. Сейчас завод стоял, работный люд частью разбежался, а кто и к Болотникову примкнул. Похоже, именно этим путём выбирались гонцы. Не перебираться же вплавь с бумагами? Чернила расплывутся, да и бумага расползаться будет. За забором пушечного завода тишина, не стучат молоты, не гудят плавильные печи. У Михаила мелькнула мысль перелезть через забор, там отсидеться, но оставил её. На заводе охрана, чужаков приметят, стрельцам выдадут. Он остановился, осмотрел парней.

– Ты шапку выбрось стрелецкую, а ты кинжал. Все в воду.

Свои пистолеты Михаил ещё в Кремле оставил. Большие, под полами кафтана их не скроешь, стрельцы по наличию оружия сразу опознают в них бунтовщиков. Особо разбираться не будут, схватят и в поруб бросят. И ещё одно обстоятельство было – выходить из города надо поодиночке. Группа молодых парней – это подозрительно. Видимо, об этом подумали остальные.

– Расходиться нам надо, – нерешительно сказал один.

– Сам так мыслю. По домам пойдёте или за вольную жизнь?

– А что в избе сидеть, на боярина спину гнуть? Пошалим, попьём кровушку у дворян.

– Тогда выходим из города поодиночке. Где встречаемся?

– На Косой горе.

– Это где?

– Да вон она видна, уже за городом.

Михаил присмотрелся. Какая гора? Холм высокий, один склон круче другого, оттого и название.

Глава 3

ШАЙКА

Выбраться из города оказалось сложно. По улицам отряды стрельцов ходят. К прохожим мужеска пола сразу подходят. И к Михаилу подходили.

– Ты кто таков будешь?

– Сын боярский Засекин.

Фамилия на Руси известная, причём Михаил не лгал, это была его настоящая фамилия.

– Кафтан распахни.

Михаил кафтан не застёгивал на пуговицы, полы в стороны руками разводил, показывая, что оружия нет. Отпускали, поскольку вёл себя Михаил независимо, держался с высокомерием. Насмотрелся он на дворян, на их манеру поведения, стрельцы небрежение к себе чувствовали. Холоп себя по-другому ведёт, заискивает, как привык всю жизнь делать. Это уже в крови, не вытравишь. Но выбрался из города. А пушкарям повезло не всем, на Косую гору только трое пришли, да и то к вечеру. Михаил совещание устроил.

– Что делать будем? Кушать надо, спать где-то. Есть два пути, как я думаю. Первый – податься к царевичу Дмитрию, он сейчас на Брянщине, в Москву направляется. А второй – уйти от Москвы и Тулы подальше, богатеньких пощипать, чтобы жизнь мёдом не показалась.

Задумались парни. К войску Дмитрия примкнуть – многие заботы снимутся. О пропитании заботиться не надо, об оружии. Куда царевич прикажет идти, туда пойдут. Михаил знал, куда новый самозванец пойдёт, в Тушино, где большим лагерем встанет. Но и его разобьют, хоть и польская поддержка войсками и деньгами будет.

И у маленькой шайки плюсы и минусы есть. Небольшой группе легче укрытие найти, пропитаться. Но и разбить её проще. Почти у каждого дворянина, не говоря о князе или боярине, своя небольшая личная рать имеется.

Молчание парней затянулось. Михаил уже решил рукой махнуть и жить единолично. Один из парней, Кир Власов, спросил:

– А кто атаманом у нас будет?

– Вам решать.

– Чего тут думать? Если ты, так я согласен.

Остальные согласились, поддержали. Так Михаил атаманом разбойничьей ватажки стал. Он смотрел правде в лицо. Они именно ватажка, шайка разбойничья, и не иначе. Не работать собираются, а грабить богатеев, тем и жить. По Марксу – Энгельсу, экспроприация экспроприаторов. Ну не идти же свергать царя на Москве? У него рать, сила. И сломить её может только другая сила, большим числом. На устои государства Михаил посягать не думал. А парни о таких высоких материях не мыслили. У них думки попроще – поесть досыта, вина хмельного выпить, боярина-злодея и кровопийцу ограбить, наказать. День прожить в сытости и тепле – уже хорошо. О том, что завтра будет, никто не думал. Михаил условие поставил.

– Подчинение полное! Кто не согласен, в ватажке не держу.

Одному всегда плохо. Человек – существо общественное. Соратник рядом поможет, выручит в трудную минуту, поделится последним куском хлеба. То, что парни его атаманом выдвинули, конечно, льстило, но и ответственность большая. Теперь он, а не Болотников или его воеводы должен заботиться о пропитании, ночёвках, оружии да многом ещё. А ещё – куда направиться? На запад, так там очередной Лжедмитрий. В Москву? Упаси бог! Остаются южное и восточное направления. Почему выбрал восточное, сам не понял. Скорее всего, подспудно в голове сидело – неспокойно на юге. Именно там себе Болотников холопов в рать набирал, соблазнял посулами, сейчас там неспокойно. Владимирская или Нижегородская губернии привлекали. И живут зажиточно, одна Желтоводная ярмарка у Нижнего чего стоит, и волнений там не было.

До темноты шли, удаляясь от опасной сейчас Тулы. Местность холмистая, леса полями перемежаются. На ночь в лесу устраивались, не впервой. Михаил по обыкновению устроился под разлапистой елью. Даже в дождь под елью сухо и утром росой не накрывает. Да и мягко на подстилке из опавшей хвои. Парни, уставшие за переход да натерпевшиеся волнений, пока из Кремля и города выбирались, уснули быстро. А Михаилу сон в голову не идёт, мысли одолевают. Правильно ли он сделал, сбив ватажку? Не лишит ли их жизни? А ещё – чем кормить, где взять оружие? В принципе, на ватажке он не настаивал, это выбор парней. Решив так, почувствовал некоторое облегчение и уснул. Утром проснулся от перестука тележных колёс. Привстал, прислушался. Лошадь одна и телега одна. Растолкал парней.

– Телега! Тихо только. Ты – лошадь под уздцы хватаешь, вы двое на ездового. Не бить, сразу топор отобрать.

Топор – не только плотницкий инструмент. Для крестьянина в поездках и оружие. На своём подворье оружием вилы являются, вне избы – топор. Есть у скульптора Шадра такое произведение «Булыжник – оружие пролетариата». А для крестьянина – топор. В умелых руках оружие грозное и эффективное. Конечно, крестьянина грабить – последнее дело. Что у него взять, кроме испрелой рубахи? Но топор точно пригодится на первое время. Пробежали по лесу немного, ориентируясь на звук. По лесной грунтовке телега, сивая кобыла её тянет, на подводе мужик восседает, и груз лежит, рогожей прикрыт. Кир телегу догнал, в уздцы вцепился, лошадь покорно встала. Мужик возмущённо на облучке вскочил.

– Ты кто такой?

А сбоку уже парни – Аким Текутьев и Афанасий Бочкин.

– Приехал, дядька! Да ты не пужайся, живота не лишим. Что у тебя под рогожей?

Афанасий сразу руку под облучок, топор вытащил, за пояс себе определил. Михаил сзади телеги стоит, наблюдает, как парни действуют, подстраховывает.

– Дык, репу в Тулу везу, барин приказал.

Афанасий рогожу откинул. В самом деле репа, в сыром виде вполне съедобная, не только в пареном.

– Мы возьмём немного, дядька. Ты не обижайся, жрать охота.

Набрать бы репу, да не в чего. Один из парней рубаху снял, туда нагребли. Михаил рукой махнул, все в лес пошли. Ездовой несколько раз обернулся, не веря, что отделался легко. Лошадь тронул. Ватажка в лес отошла, дабы с дороги видно не было, репу разделили на равные кучки, очистили, грызть начали. Репа плотная, сочная, на зубах хрустит, сладкая, с лёгкой горчинкой. С голодухи слаще мёда. В Кремле поголодать пришлось, когда залило и припасы съестные испортились, а вчера весь день не ели. Голод утолили, а главное – топор есть. Михаил рассудил – мужик из деревни или села ехал, значит – им в ту сторону по дороге идти надо. Ездовой про барина говорил, разузнать надо, где изба богатея, и напасть.

Полчаса отдыха парням дал.

– Подкрепились? Теперь поднимайтесь.

Повёл их по дороге. Версты через две небольшое село показалось, видна колокольня церкви.

– Стоп! Всем сесть или лечь. Посмотреть надо, где барская усадьба.

– А зачем садиться? – спросил Афанасий.

– Чтобы тебя меньше видно было. Нахрапом в село идти нельзя, вдруг там стрельцы или дворянин свою малую рать имеет? Попадём, как кур в ощип. Сначала присмотреться надо, а потом действовать быстро и решительно. Ясно? Наблюдаем все.

В селе спокойно, посторонних не видно. Главное – стрельцов нет, их униформа всегда заметна. Кафтаны в зависимости от полков зелёные, синие, красные. А у селян одежда одинаково унылая – серая, чёрная, пачкается меньше. Село небольшое, об одной улице, проглядывается насквозь. И большая изба, с поверхом, в селе одна, явно барина. Только стоит для ватажки неудобно, в центре, недалеко от церкви. Конечно, богатеи на окраине не селятся, их в центр тянет. Вопрос только – добр ли барин, справедлив ли? Если к селянам хорошо относится, вступятся крестьяне за него, как бы и ватажников не побили. А коли злыдень, так и не поможет никто, смело грабить идти можно. Колебался Михаил. Тем временем ворота усадьбы распахнулись, выехал возок – одноколка. Кто не знает – об одной оси. И повернул возок в их сторону.

– Парни – вы двое, по ту сторону дороги! А мы с Афанасием с этой стороны. Действуем, как с нонешним мужиком на подводе. Я сигнал дам кукушкой.

Залегли в кустах. Из села выходит дорога, после села расходится в две стороны. Куда одноколка поедет? На развилке вправо повернула, к ватажке. Возок всё ближе, в нём один человек, явно барин, судя по кафтану. Когда до лошади несколько метров оставалось, Михаил закуковал кукушкой. Кир на дорогу выбежал, лошадь за уздцы схватил. Да и остальные не медлили, бросились к возку. Барин вскочил, парней плёткой стал охаживать, крича при этом:

– Окаянные! Кончилось ваше беспутное время!

Афанасий и Михаил барина за ногу схватили, дёрнули на себя, выволокли упавшего мужчину из возка на землю. Распалённый ударами плети по лицу, Афанасий топор из-за пояса выхватил, над барином занёс.

– Стой! – схватил его за руку Михаил. – Сначала попытаем маленько.

Парни в войске Болотникова уже убивали и перед кровопролитием не остановились бы. Барин испугался. Видно, не добирались до его села взбунтовавшиеся холопы, не видел он бунта. Глаза у барина испуганные сделались, на лбу пот выступил. Осознал, что на волосок от смерти был.

– Не… не… надо пытать.

– Как скажешь. Назовись.

– Дворянин Бобрик, фамилия такая.

– Где оружие дома хранишь, провизию?

Барин молчал.

– Атаман, позволь, я ему руку отрублю или ногу.

Афанасий снова топор занёс.

– Скажу. А вы что же, в избу мою пойдёте?

– Ты как думал? Если соврал, страшная смерть тебя ждёт, на куски тебя порубим, – припугнул Михаил.

Он не был кровожадным и четвертовать барина не собирался. Но парни, как и барин, приняли его слова за чистую монету.

– Не надо, – простонал Бобрик. – Всё отдам!

– Девки-то в доме есть? Уж больно охота телеса потешить, – плотоядно улыбнулся подошедший Кир.

– Дочки у меня, три. Их не трогайте! – взмолился барин.

– Так ты же добровольно выдать ничего не хочешь, плетью вон размахивал. Морду поверни. Видишь – у сотоварища моего на лице след от плети? Думаешь, простит он? Говори, не зли атамана! – взъярился Афанасий.

– Всё отдам, что просите, только дочек не троньте.

– Слово даю, волос с их головы не упадёт, – кивнул Михаил. – Поднимайся.

Барин поднялся, пальцы тряслись, и сам он выглядел мокрой вороной. Михаил в возок поднялся.

– Что же ты, барин, медлишь? И ты рядышком садись. Езжай медленно, чтобы парни мои не отстали.

Барин за вожжи взялся, лошадь развернул. Ехали к селу и по селу медленно. Встречные селяне шапки перед барином ломали, кланялись. Барин же пошевелиться боится, ответить. Подъехали к воротам, слуга створки распахнул, возок въехал, за ним во двор парни вошли. Слуга прикрикнул:

– Вы кто такие?

– Лукьян, не шуми, – повелел барин.

– Веди в избу, но помни. Ведёшь себя послушно, никого не тронем пальцем. Вздумаешь сопротивляться или слугам прикажешь, никого не пощадим. Нам терять нечего.

Бобрик закивал головой. Сошёл с возка, пошёл в избу. За ним гурьбой ватажники. Сени прошли, барин в трапезную дверь открыл, а за ней супружница его, думала – с гостями хозяин. А получилось – с непрошеными. Барин себя в руки взял:

– Марья, бери дочек и в спальню и носа не кажи.

Вот что хорошо у женщин в те времена было, так это полное и беспрекословное подчинение мужчине. Ушла супружница.

– Сначала оружейную открывай, да поторапливайся, – предупредил Михаил.

Хозяин в сени вышел, за ним парни. Бобрик с деревянного гвоздя связку ключей снял, в дальнем углу навесной замок открыл, довольно увесистый. Сам дверь распахнул и войти хотел, да Михаил придержал.

– Здесь постой. Кир, пригляди за хозяином.

Михаил внутрь вошел. Небольшая комнатка без окон. На полках оружие разложено. Всё смазанное, жирным блеском отливает. Две сабли в ножнах, рогатина в углу стоит, нож боевой с локоть длиной. А ещё пара пистолетов, бочонок с порохом, мешочек с пулями свинцовыми.

– Афанасий, Аким, берите сабли, сразу на пояса. За барином смотрите. Кир, тебе нож, всё лучше топора.

Себе Михаил забрал оба пистолета, мешочек с пулями.

– Барин, давай ещё мешочек, пороха отсыпать.

Можно и бочонок забрать, без пистолетов порох барину не нужен. Но бочонок тяжёл, дубовый, да и как носить его? Неудобно. Барин льняной мешочек принёс. Михаил отсыпал изрядно, горловину завязал. В голову мысль пришла:

– У тебя ткани есть ли?

– Как в избе без ткани? Есть, вестимо.

– Давай посмотрим.

Барин думал – с собой ткани заберут. Нашлось три небольших рулона – парча, тонкий белёный лён и шёлк чёрный.

– Кир, отхвати кусок в аршин длиной и забери.

– Весь рулон?

– Аршин. Нам всё не надо.

Кир кусок ножом отхватил, да с запасом.

– При себе держи.

Кир за пазуху затолкал.

– Хозяин, накрывай на стол, проголодались мы. Да без подвоха. Как обещали, поедим и уйдём.

Бобрик засуетился. Раньше прислуга накрывала, а теперь самому пришлось. Славный обед получался. Хлеба вволю, каша гречневая с убоиной да рыба копчёная. Хозяин ещё вина кувшин выставил, но Михаил парням кулак показал, и к вину не притронулся никто. И не потому, что Михаил трезвенник, а в чужом доме они. Здесь осторожность соблюдать надо. Хозяин-то себя в руки взял, небось, планы строит, как грабителей захватить. Во дворе слуги есть, Михаил их видел. Даст команду – накинутся скопом и с вилами, ещё неизвестно, кто победителем будет. Не зря говорят – дома и стены помогают. Наелись от пуза, из-за стола встали.

– Хозяин, хлебушка-то на дорожку заверни в тряпицу и до ворот проводи.

Хлеб Аким забрал. Из дома во двор вышли. Слуги у амбара собрались, но барин молчит. А куда ему деваться, если Кир у левого бока хозяина нож держит? Так и вышли на улицу. Афанасий спросил:

– А почему не на возке?

– Там двое с трудом умещаются, – ответил Михаил.

– Тогда постромки обрезать надо было. Мы уйдём, а он в уездную управу помчится с челобитной, обидели, дескать.

– А и пусть едет. У него дорога одна, а у нас сто.

Михаил по солнцу определился с направлением, зашагал по дороге. Парни за ним, переговариваются между собой. Михаил на северо-восток путь держал, к Венёву. Доберутся за пару дней. А в целом хотел подальше от Москвы, в Великий Устюг или Нижний Новгород. Это уже как получится. И мордву беспокойную обойти надо, земли их совсем рядом. По всей Руси восстания полыхали, на юге был Лжедмитрий I, потом Болотников, Лжедмитрий II, на юго-востоке мордва, больше из-за веры, не хотели уходить от традиционного язычества в христианство, на востоке – татары и башкиры. А с запада поляки. Ляхи всегда жадно смотрели на восток. Сначала Украину под себя подмяли, часть русских земель. И претензии на русский трон имеют, ничем не обоснованные. Немного позже подавления восстания Болотникова свои войска введут, Москву оккупируют, Кремль разграбят.

Михаил вкратце, без деталей, историю знал, учили в школе. Потом учёба в техникуме в Санкт-Петербурге. Город исторический, хочешь – не хочешь, историю знать будешь, коли каждый день проходишь мимо Зимнего дворца или по Аничкову мосту с его конями. Но одно дело – слушать, читать, а другое – участвовать самому. В реальности – кроваво, неорганизованно, даже бестолково. А прикинул – это же сколько жизней бунты и волнения унесли? Половина страны в разрухе, мужики дерутся, а на полях лебеда растёт да крапива. Стал сомневаться – нужны ли бунты стране? Но о том перед ватажниками молчал. Самому надо осмыслить, переварить, выводы сделать. Вот в селе, где они были и барина слегка пощипали, какой-никакой, а порядок есть. Поля ухожены, мужики трудятся. Выходит – где бунта нет, есть порядок, и куда бунтовщики с их крамольными речами не добрались, нет разрухи. А на тысячах таких деревень страна стоит. К тому же все Дмитрии фальшивые, это факт. И получается – царевичи, знамя восстания – ложные.

К Венёву подошли через два дня, но в город не заходили. Даже если там нет царских войск, есть личные дружины дворян. Силами с ними тягаться не получится, это изначально понятно. Потому город обошли стороной, буквально по окраинам.

Города – это ориентиры на местности, поскольку карт топографических не было, а существовали в единичных экземплярах, рисованные от руки, с искажениями, да и то были у царя и воевод. Современный человек карты имеет точные, GPS-навигаторы, проще ориентироваться.

Ватажка где воровала овощи с огородов, а где и грабила. В деревнях и сёлах брали только еду, у селян денег и ценностей нет, в лучшем случае обручальное колечко медное, ценности не представляющее. После Венёва, вёрст через тридцать, ограбили дворянина. Понаблюдали за селом, ближе к вечеру через забор перелезли. Хозяин или прислуга двери запереть не успели, в избу всей ватажкой ввалились. Оружие забрали, харчи, а ещё деньги. Перед тем как грабить, Михаил белый шёлк на широкие полосы порезал ножом, приказал повязки на лица надеть.

– Это зачем? – удивились парни. Раньше так не делали.

– Чтобы лица скрыть, опознать не смогут. А ещё – устрашить.

Объяснение парней устроило, повязки надели. Не применяли повязки на Руси, а в Европе использовали. Европейские страны невелики, и по описанию найти проще и быстрее. Но Михаил вперёд смотрел. Рано или поздно государство верх возьмёт. Губные старосты на местах начнут бунтовщиков по весям и городам искать. Государева машина действует медленно, со скрипом, но неотвратимо, и Михаил хотел уберечь парней и себя от неприятностей.

Повязки белые хозяина и домочадцев испугали. На Руси белый цвет траурным был, покойников в белый саван одевали, когда возможность была. Чёрный цвет как траурный позже появился. Барин всё безропотно отдал, трусоватым оказался. Да и как не отдать, если грабителей четверо да при оружии. У барина слабое место – семья. Начни он сопротивляться, семья пострадает. Деньги, рубли серебряные в мешочке отдал. Михаил заподозрил, что деньги непоследние, но обыскивать потаённые уголки в большой избе или хозяина пытать не стал. Перед уходом поели, домочадцы к ужину готовились, стол накрыт был, да не успели. Вкусно, сытно, парни довольные ушли. Михаил задумал белые повязки как фирменный знак задействовать. Дворяне общаются меж собой на дворянских собраниях, посещают соседей-дворян. Слухи быстро расходятся. Если жестокости не проявлять, держать данное слово, не убивать и не пытать, так и сопротивляться не будут. Когда до оружия доходит, потери бывают с обеих сторон, а рисковать парнями не хотелось. Конечно, представления о благородных разбойниках наивны, но и люди в те времена другие были, сейчас бы сказали – простодушные. Время было жестокое, но милосердие было в цене. После того как Шуйский, дав царское слово Болотникову, нарушил его, даже дворяне восприняли это негативно. Царь – и нарушение прилюдно данного слова. Не должно так быть, царь – пример для подданных, коли он помазанник божий.

Деньги, мешочек серебра, Михаил решил приберечь до тяжёлых дней. Жизнь ватажки неустроенная, как завтра будет или через месяц, неизвестно. Вот тогда деньги пригодиться могут, а пока они неприкосновенный запас, их подушка безопасности, спасательный круг.

Парням про деньги объяснил, вроде поняли, согласились. Михаил ещё подспудную мыслишку имел, причём она родилась, когда он ощутил вес мешочка с деньгами. Забраться в глубинку, купить парням землю, если захотят хлебопашествовать. Всё же не на хозяина работать будут, продавая свой труд за копейки, а на себя. Вырастил урожай и продал. Но в первую же ночёвку столкнулся с подлостью. Уже под утро какое-то движение услышал. Приоткрыл глаза – Аким. Мало ли, по нужде отошёл. И в сон снова провалился. Только смежил веки, придремал, Кир за руку трясёт.

– Атаман, проснись. Беда у нас!

– Что случилось?

Куда и сон делся, присел на земле.

– Аким пропал, давно уже.

Михаил вскочил. Не к губному ли старосте Аким пошёл, товарищей сдать и прощение заработать? Глазами место ночёвки обвёл. А мешочка с деньгами нет. Михаил его не прятал, но ещё вечером деньги рядом лежали. Затмил Акиму блеск и звон серебра разум.

– Деньги пропали, – сказал Михаил.

– И узелок с хлебом и салом, – упавшим голосом добавил Афанасий. – У своих же украл!

Оба парня возмущались бесчестным поступком Акима. Потом Афанасий предложил:

– Атаман, мы догоним, деньги отберём.

– Пустое. Много времени потеряно. Да и откуда ты знаешь, в какую сторону он пошёл?

– Проще пареной репы. На траве роса, вон следы видны.

– Тогда чего стоите? Я здесь ждать буду.

Михаил в поимку Акима не верил, у беглеца и вора фора по времени час. Но парни с места сорвались и побежали, как гончие по следу. Михаил растянулся на опавшей хвое. М-да! Потеряли люди устои. Конечно, пребывание в войске Болотникова никого не сделало лучше, благороднее, напротив, пробудило самые низменные инстинкты – грабить, мародёрствовать, насиловать, убивать. До появления Лжедмитрия I, затем Второго ситуация была иной. В бога верили, чтили заповеди, в конце концов, боялись законов, губного старосты. Сейчас все устои отброшены, люди чувствуют – всё дозволено и никакого наказания не будет. Иллюзия! Пока парней не было, Михаил стал размышлять, как построить будущую жизнь. Бродить по лесам, воровать с огородов или грабить богатеев – не по душе. В один несчастливый день их прибьют, как бешеных псов. А кроме того, не за горами осень, слякоть и грязь, за ней зима. Надо заранее искать укрытие – избу. А ещё пропитание. Вопросов много, ответа пока нет.

Далеко за полдень послышались голоса, звуки ударов. Михаил встал. К месту ночёвки парни волокли упирающегося Акима. Лицо его в кровь разбито, одежда порвана. На лицах парней синяки. Видимо, сопротивлялся Аким.

– Атаман! Взяли изменника и вора. Денежки при нём были!

Афанасий из-за пазухи вытащил мешочек, бросил наземь. Михаил к Акиму подошёл, посмотрел в глаза. Парень прямого взгляда не выдержал, голову опустил.

– Скажи, Аким, обидел ли я тебя чем-нибудь? Хлебом обделил?

– Не было такого.

– Тогда объясни, почему деньги у своих украл и убёг?

– Избу хотел купить, жить хорошо.

– Ты деньги ватаги украл. Парни, какое определим наказание?

Парни переглянулись, ответить не успели, Аким закричал:

– Вы не княжий суд, а ты, атаман, не губной староста!

– Ой, про закон вспомнил! – всплеснул руками Михаил. – А когда жратву крал и деньги, о законе помнил? Или о парнях, которых голодными оставил? Кстати, где поймали его?

– У парома через Березину.

Где эта река и сколько вёрст до неё, Михаил не знал, но парням не показал.

– Далековато, – протянул он.

– А то! Казнить его! Как изменника подлого! – вскричал Афанасий.

– Кир, твоё мнение?

Кир потрогал заплывший от удара глаз.

– Повесить либо утопить гниду.

Уже два голоса за смертную казнь. Аким дожидаться решения атамана не стал, своей ногой ударил Афанасия под колено, тот упал, а Аким бежать бросился. Нет, любое преступление против своих товарищей наказано быть должно. Михаил выхватил пистолет, выстрелил Акиму в спину. Упал несостоявшийся беглец, застонал. К нему Кир подбежал, саблю выхватил, на Михаила смотрит.

– Не марай руки, сам сдохнет. Деревни далеко, места глухие, помощь оказать некому.

Аким кровь изо рта сплюнул, сказал:

– Чтобы вы все сдохли! Ненавижу!

И испустил дух. Парни в шоке. Свой же, кому верили, предал. А всё деньги, зло в них, не зря в Писании сказано. Кир перекрестился.

Есть было нечего, хоронить Акима никто не собирался. Михаил мешочек с деньгами подобрал. Хорошо, что так кончилось. А доведись стычка, бой, Аким в любую минуту их подвести мог. Как разглядеть человека, если знакомы несколько дней? Воистину – чужая душа – потёмки. Шагали молча. У каждого камень на сердце. Впереди село. Михаил останавливаться не стал.

– Пообедаем в харчевне, горячего хочется.

А приблизились – в селе крики слышны, визг. Из избы выбежала простоволосая женщина, за ней явно один из воинов армии Болотникова. На голое тело кафтан надет с чужого плеча, рожа дикая совершенно. Мужик женщину за волосы схватил, повалил, сарафан задрал, портки с себя снимать стал. Афанасий сплюнул.

– Голытьба подзаборная бесчинствует!

Михаилу увиденное не по душе. Прибить бы насильника. Но с другой стороны – свой, из разбитого войска Болотникова. А ещё – неизвестно, сколько вот таких «воинов» в селе. Да и не воины это, отребье, потерявшее совесть и честь. А может – никогда её не имели. Как образно написал в своё время ленинградец Даниил Гранин, совесть в человеке – это малое представительство бога. И парням противно, но сдержались, мимо прошли. Из следующей избы истошный детский крик. Не выдержал Михаил, туда побежал. Страшная картина открылась. На полу мёртвая, вся в крови, мать. Обезумевший от вседозволенности и крови холоп саблей рубит крестьянина, буквально на куски. На полатях испуганные дети кричат, ручонками глаза прикрыли. Это уже беспредел. Выхватил Михаил пистолет, выстрелил в голову татю. Не воин это, убийца, садист безжалостный. Таким место в аду, а не на земле. Убийца рухнул, дети от грохота выстрела замолчали. Следом за Михаилом в избу вбежали его парни. От увиденной картины застыли. Кир спросил:

– За что же он так с селянами?

Михаил лишь плечами пожал. Для садиста, маньяка, убийцы жалость неведома и причина не нужна. Ему поизгаляться надо, власть над слабым показать. Михаил внутри кипел от негодования.

– Парни, вы сами холопами были, в деревнях жили. Если бы с вашими родителями так? Ни за что?

– Говори, атаман, что делать?

Парни решительно настроены были. Сами убивали, но то в бою, не бесчинствовали. В армию Болотникова пошли за справедливость сражаться, за землю, за сносные условия жизни и работы. Конечно, в боях зачерствели душой, но увиденное их потрясло.

– Идём по избам, накажем всех, кто бесчинствует, зло творит.

Михаил за стол уселся, пистолеты перезарядил. Сабли у него не было, под ногами путается, да и привычнее пистолеты. Как последний шанс на выживание – нож есть. Так и пошли по селу, заходя в каждую избу по пути. Во многих избах избитые, покалеченные, а то и убитые. А мучителей не видно. Подступился к селянину Михаил:

– Кто обидел? Где они?

– Не ведаю, ушли.

– Куда ушли?

Селянин принял их за ту же шайку, явно боялся. Мужик молчал, от страха пальцы на руках мелко дрожали.

– Успокойся, мы грабить и убивать не будем. Губным старостой посланы мучителей покарать.

Откуда взялись слова про губного старосту, Михаил сам не понял, ляпнул для убедительности. У парней лица удивлённые, тоже не ожидали. В уездах и губерниях были губные избы, во главе губной староста из дворян, при нём целовальники, дьяк и целый штат помощников. Губные избы осуществляли полицейские и карательные функции, местное самоуправление. Военное управление уездом или губернией осуществлял воевода, тоже назначавшийся из дворян служивых. Ему подчинялись все войска и военачальники на вверенной территории. Воевода отвечал за укрепления городов, их оборону, командовал постоянным войском, проводил смотры и проверки дворянского ополчения, следил за обучением военному делу, выдавал жалованье, поступающее из казны, осуществлял судебные функции в случае войны, воинских преступлений.

Мужик обрадовался, сразу доверием проникся, надеждой. Ох, наивный, словам поверил. Вышел из избы, рукой показал:

– Через две избы вся шайка собралась, бражничают, девок да баб сильничают!

– Собирай мужиков, пусть вилы берут, топоры. Пусть по избам пройдут. Где воры, пусть на месте убивают.

В те времена всех преступников ворами называли, хоть убийц, хоть конокрадов, хоть насильников. Отсюда и прозвище Лжедмитрия II – «Тушинский вор».

Мужик побежал собирать односельчан, кто жив остался и способен сопротивление оказать. А Михаил и его парни в избу, где гулянка разбойников в разгаре. Никакие они не воины за справедливость, коли бесчинства творят. На крыльце Михаил остановился, оба пистолета из-за пояса вытащил, курки взвёл, сказал Киру:

– Дверь отворяй.

Вошли в сени, потом в саму избу. О, пьянка в разгаре, за столом пять пьяных морд, все уже в подпитии. Ещё двое на полу в углу девок насилуют. Михаил сразу пистолеты вскинул, выстрелил прицельно в одного разбойника, во второго. А парни его за сабли и разбойников за столом рубить. Пьяные да наглые отпор дать не сумели. Две минуты, и все сидевшие за столом мертвы. Насильники вскочили, пытаются портки подтянуть. А оружие их – сабли, на полатях валяются, и добраться до клинков возможности нет. Парни не дают.

– Кир, ищи верёвку и вяжи.

– Ты кто такой? Командовать взялся!

– Афанасий, отрежь ему язык поганый, чтобы не гавкал!

– Лучше причиндалы, ему они не пригодятся.

Разбойник в сторону прыгнул, схватил железную кочергу, стоявшую у печи. Афанасий сделал выпад, уколол саблей в грудь. Разбойник кочергу обронил, за кровящую рану схватился. Афанасий вторым ударом в грудь добил, всё равно не жилец. Второй насильник глаза выпучил, стоит ни жив ни мёртв, язык к нёбу присох, только мычит. Кир верёвку принёс, руки связал.

– Выводи во двор, пусть селяне своё слово скажут.

Девки, что в избе были, выбежали, к своим избам помчались. А народ уже и сам спешит к избе, где разбойники бражничали и смерть свою нашли. Когда собралась толпа, стали кричать:

– Отдайте нам его, на части разорвём душегуба!

Насильник съёжился. Он один и без оружия, а товарищи его уже мертвы, с апостолом Петром разговаривают. Куда и хмель из дурной головы девался. Ни один человек в его защиту не выступил.

– Миряне! – поднял руку Михаил. – Что с татем и насильником делать будем?

– По Ярославовой правде – повесить! В назидание другим и аз отмщение, – выступил вперёд крестьянин в изрядных летах, с седой бородой.

Селяне дружно его поддержали:

– Вздёрнуть его! Вздёрнуть!

– Кир, веди его к дереву, заслужил.

Разбойник дёргаться начал, ругаться нещадно. Михаил рукоятью пистолета ему в зубы дал.

– Попридержи поганый язык! Лучше молитву сочти!

Разбойник выбитые зубы выплюнул. А селяне уже и верёвку принесли, через крепкий сук берёзы перекинули, петлю завязали. Разбойника схватили, подтащили к дереву, петлю на шею набросили, за другой конец верёвки схватились, стали натягивать. Разбойник в воздух поднялся, задёргался, а через время стих.

– Бросьте его и тела других, что в избе, в лес, на съедение зверям диким. Не достойны твари эти христианского погребения и отпевания! – сказал Михаил. – Души их чёрные уже в аду и мучиться будут вечно.

– Спасибо от всего мира за избавление от татей, – выступил вперёд старик.

– Самим надо обороняться. Пришли лихие людишки, берите вилы и топоры, гоните.

– Так ведь убьют!

– Они и так ваших селян убили, да не одного, баб и девок ваших обесчестили. А вы в избы свои забились. Вместе вы сила, а поодиночке перебьют. Губный староста или мы, помощники его, везде не поспеем, велик уезд-то.

– Это верно. Может, откушаете, не побрезгуете?

– Откушаем, почему не уважить честной народ.

Пока селяне, мужская часть, трупы разбойников из избы вытаскивали, Михаил пистолеты зарядил, парням приказав:

– Оружие татей осмотрите. Если хорошее, забирайте себе.

В другой избе, где кровопролития не было, всем миром собрали обед, усадили Михаила и парней его как дорогих гостей. Накормили до отвала. Пища простая, но сытная. Михаил поднялся.

– Пора и честь знать, за угощение спасибо!

Михаил наклонил голову, поясной поклон отвесить – это уже перебор. Холопы перед ним, не равные.

– Не забывайте наше село, захаживайте! Благодарствуем за помощь в трудный час!

Селяне проводили до конца улицы. Когда отошли изрядно, Афанасий сказал:

– В первый раз за два года деревенские благодарили и обедом угостили. Не скрою – приятно. Вроде доброе дело сделал. Выходит, хлеб насущный можно не только грабежом добывать.

– Кто бы сомневался.

– Атаман, – спросил Кир. – А ты зачем помощником губного старосты представился? Для солидности?

– А что бы ты на моём месте сказал? Мы тоже разбойники, но добрые? Сам видел, что эти творили! Хуже татар или ляхов.

– Может, нам и дальше так представляться, – предложил Кир.

– По обстоятельствам смотреть надо. А вдруг и в самом деле на настоящих людей губного старосты нарвёмся? Мы же самозванцы, если по сути.

– Жалко, – огорчился Кир.

– Поторопился ты, атаман, – заметил Афанасий. – Надо было переночевать в селе. Под крышей, да утром ещё бы покормили.

«Да, наверное, поторопился», – мысленно согласился Михаил. За перипетиями уже вечер, опять ночевать в лесу. Как бы ночью дождь не пошёл, тучи собираются. От села отошли вёрст на десять. Как темнеть начало, сошли с дороги в лес, лёжку себе устроили, нарезав веток. Улеглись, уснули быстро. А к утру дождь. Забрались втроём под большую ель, под ней сухо, вода по веткам скатывается, как в шалаше. Дождь до полудня продолжался. Ветер постепенно тучи разогнал, выглянуло солнце.

– Поднимайтесь, парни. Пора идти.

По размокшей грунтовой дороге идти плохо, грязь на сапоги липнет. Пошли обочь, по траве. За изгибом дороги шум послышался, звуки ударов, крик. Побежали вперёд. За деревьями не видно, что происходит. За поворотом показался возок. На возке барин, саблей от трёх нападавших отбивается. У одного из разбойников тоже сабля в руке, пытается ею до барина достать. Но у того положение выигрышное, он на возке, выше нападающего. Ещё двое с дубинами, подступятся к возку, а барин саблей махнёт, они отбегают. То ли из воинства Болотникова, то ли просто разбойники, но суть одна. Тати, увидев троицу Михаила, приняли её за своих, приободрились. Один из них ухитрился барину по ноге дубиной ударить сильно. Барин не удержался, на одно колено рухнул, а другой тать саблей ему голову снёс. Взвыли разбойники от радости. А тут и ватажка подоспела. Михаил пистолеты выхватил, один выстрел в разбойника с саблей, другой в мужика с дубиной. Последнего татя Афанасий зарубил.

– Чего они на него напали? – пожал плечами Кир.

– Может, лошадь хотели забрать, может, бывшие холопы барина, отомстить хотели, кто теперь скажет? – ответил Михаил. – Афанасий, обыщи убитых.

Сморщился Афанасий. Тела убитых в крови, руки поганить не хочет. Но приказ атамана выполнил. У того, что саблей размахивал, за пазухой письмо нашли. Царевич Дмитрий призывал православных под свои знамёна, велел к Москве идти. Михаил прочитал письмо вслух. Кир сплюнул, Афанасий скривился, как от кислой груши-дички. Михаил письмо порвал. Афанасий у барина мешочек с медяками нашёл. Явно подать собирал у селян. У крестьян серебра нет, за урожай медяками платят или плодами своего труда – зерном, репой, капустой, морковью. Денег в мешочке не так много, да медь тяжёлая. Михаил мешочек за пазуху себе определил. Не пропадать же деньгам? Решил медяками постой и еду на постоялых дворах оплачивать. Хватит в лесу мокнуть на ночёвках.

– Может, барина убитого сбросим да на возке его поедем? – предложил Кир.

– Нельзя. И возок и лошадь в ближних сёлах опознают сразу. Нас убийцами сочтут. Дальше объяснять? Лошадь с телом барина сама возок к дому привезёт. А нам чужую вину на себя брать не следует.

– Ох, и умён и прозорлив ты, атаман! – восхитился Кир. – Я бы не додумался.

– Потому ты не атаман, – засмеялся Афанасий.

Без лошади плохо, скорость передвижения пешком пятнадцать-семнадцать вёрст за день, или двадцать пять километров. В переходы втянулись, благо груза почти нет. Хуже другое – погода окончательно испортилась, зарядили дожди, резко похолодало. Да и ноябрь уже. Пожалуй, где-то на время надо останавливаться. Днями Переславль-Рязанский прошли.

– Парни, до Шацка недалеко. Надо поднажать. В городе останемся зимовать. Ежели повезёт, и с работой определимся.

– В поле не хочу, – помотал головой Кир.

Афанасий смеяться стал как сумасшедший.

– Ой, не могу, насмешил! Где ты в ноябре в поле работу видел? Урожай убран, в закромах лежит.

– Кстати, парни. А что делать-то умеете?

Оказалось, плотничать да землю пахать, рожь жать. Что с них взять, в деревне родились и жили сельским трудом. В войске Болотникова научились копьё держать да саблей размахивать. Для города этих умений мало. Каменщики нужны, гончары, печники, кожевенники. Но везде навык нужен, опыт. В эти профессии сызмальства идут, учениками, за крышу и стол, хотя изначально на самую тяжёлую работу.

Но повезло, видимо, – Господь за добрые дела сподобил. Недалеко от Шацка, когда город вдали увидели, промокшие насквозь от моросящего, нудного дождя, встретили на дороге мужа. Мужа не в смысле женатого. Мужами назывались люди солидные – бояре, дворяне или служивые в чинах. Подлое же сословие мужиками называлось. Подлое – не в смысле гадкое, скверное, а потому как подле господина своего, холоп-то сам по себе не бывает, он чей-то.

Коляска у мужа сломалась, колесо отвалилось. Либо чека выпала, либо перетёрлась. Одному человеку не исправить. Один должен возок приподнять, а лучше вдвоём, ещё один колесо на ось насадить, чеку вставить, если она есть. На худой конец из подручных материалов сделать, чтобы до близкого города дотянуть. Кир сразу спросил:

– Возок непростой. Грабить будем? На дороге-то никого, видаков нет.

– Поможем. Муж явно городской, а нам там какое-то время жить.

Михаил пистолеты за поясом подальше за полы промокшего кафтана сдвинул. Подошли, барин, или кто он есть, смотрит настороженно. Ныне в одиночку по дорогам передвигаться опасно, видимо, необходимость толкнула. Михаил поздоровался вежливо:

– День добрый, господин хороший. Помочь?

– Если сможете.

У мужчины руки грязные, видимо, сам пытался колесо надеть. Парни поднатужились, возок с одной стороны приподняли, Михаил колесо на ось надел.

– Чека есть ли запасная? Без неё и десяти саженей не проехать.

– Вроде под облучком была.

Кир доску, служащую сиденьем для ездового, отодвинул. Под доской ящик для мелочей. Чека нашлась, вставили в ось.

– Доброго пути!

Михаил шапку приподнял. У мужчин любой головной убор шапкой назывался, кроме тафьи. Вроде маленькой тюбетейки, её и дома люди благородного звания носили, и под шапкой. Мужчина на сиденье возка уселся. Ездового не было, а вожжи длинные, до мягкого сиденья дотягивались. Возок тронулся, ватажка вслед зашагала. А возок через полсотни саженей и остановись. Дошли парни, а муж спрашивает:

– В Шацк идёте?

– Туда, любезный.

– Садитесь, подвезу.

Кир с Афанасием на облучок влезли. Тесно двоим, но лучше ехать, чем ногами грязь месить. Михаил рядом с мужем уселся, места много. Парни вожжи взяли. Кир губами причмокнул:

– Но, родимая.

А лошадь ухоженная, сытая, трёхлетка. И сбруя кожаная, хорошей выделки, знать, при деньгах муж. Вежливое обращение Михаила сыграло роль. Муж спросил сразу:

– Кто такие?

– Я боярский сын Михаил Засекин, а то воины мои. Из-под Тулы возвращаемся, в ополчении князя Петра Урусова воевали.

– Доходили до нас слухи, что Болотникова разбили, а самого в оковах в Первопрестольную отправили.

– Так и есть, – кивнул Михаил.

Про дворянского сына и Петра Урусова Михаил соврал, да кто проверит? Не говорить же, что супротив царя воевал под водительством Ивана Исаевича. Мужчина оживился, Михаил внушил ему уважение. Помощь оказал, говорил вежливо, не как холоп и в возок попутчиком не напрашивался, что говорило о достоинстве, холопу не присущем.

– Мои-то холопы разбежались. Кто к Болотникову о прошлом годе подался, а кто ноне к царевичу Дмитрию. Из дворни два старика остались – конюх да привратник да девки и бабы. Пойдёте ко мне служить?

– Сколько жалованья положите?

– Сговоримся. Харчи мои, крыша, коней дам. А о цене завтра поговорим.

– Правильно, серьёзные дела на ходу не решаются.

– Неспокойно в Шацке. Моего соседа обокрали, ограбили, самого побили.

Ага, охрана мужу нужна, семье, домовладению. Сама удача в руки идёт, отказываться грех. Немного поспорить завтра надо, цену набить, но не переборщить. Они бы за крышу и харч согласились, но показать нельзя. Ватажке деваться некуда, зима на носу. Шацк оказался небольшим городком на берегу Шачи. Городской стражник было шагнул в центр городских ворот, путь загораживая, но седока узнал, проезд освободил. Михаилу подтверждение – человек этот в городе известен. Проехали по улицам, пустынным и грязным.

– Правой руки держись, – сказал мужчина Афанасию.

А как свернули на улицу, приказал:

– Второй дом от угла – мой. Сворачивай к воротам.

Афанасий с облучка спрыгнул, в ворота кулаком постучал. Открылась калитка, выглянул дед. Возок опознал, подслеповато прищурившись, и седока в нём.

– Ох ты, Господи! Хозяин приехал Гаврила Нестерович! Сейчас-сейчас.

Михаил и Кир с возка спрыгнули. Негоже гостям в возке в чужое подворье заезжать, для хозяина обида. Ворота распахнулись, лошадь сама, без понукания вошла. Конюх уже навстречу спешит, под уздцы животину взял.

– В избу шагайте, с домочадцами познакомлю.

Гаврила Нестерович не спеша, по-хозяйски, в дом вошёл. В трапезной супружница его и две дочки, погодки, лет пятнадцати-шестнадцати.

– Татьяна Семёновна, знакомься. Михаил, дворянский сын, и два боевых холопа. Герои, Ивашку Болотникова били. А пока у нас служить будут. Так что обидеть вас никто не посмеет, вон какие орлы.

Михаил, а за ним парни кивнули, потом к красному углу поворотились, перекрестились. Каждый из парней, начиная с Михаила, назвался.

– Авдотье скажи, пусть снедать собирает. А я молодцов провожу.

Хозяин провёл их в небольшую избу на заднем дворе. Три комнаты, в одной жили конюх и привратник. Две другие Гаврила Нестерович парням отвёл.

– Одежду снимайте и сушить её, печь горячая. А покушать Авдотья принесёт.

Привратник активное участие в обустройстве принял. С Афанасием в амбар сходил, матрацы принесли и подушки. Мокрую верхнюю одежду у печи повесили, сапоги стянули. В избе тепло, сухо. Ежели весь день под дождём провёл, на ветру, так благодать. Только обустроились, Авдотья на подносе горшки с едой принесла. Щи с убоиной, каша, хлеба половину каравая. Парни голодные, молоды, вмиг всё умяли и на полати.

– Хорошо-то как! Как дома, – протянул Кир и уснул сразу.

Не дом, чужое жилище, а всё же на время пристанище. Афанасию Михаил сказал:

– Атаманом меня больше не называй и Киру скажи. Для вас я Михаил, боярский сын.

Никто их не беспокоил, выспались всласть. А утром Авдотья завтрак принесла. Через время хозяин Михаила вызвал. Он среди троих старший, с ним и говорить надо. Хозяин в трапезной сидит, но один. Домочадцы в деловых разговорах не участвовали никогда, это мужское.

– Хорошо отдохнули? – осведомился хозяин.

– Твоими молитвами, Гаврила Нестерович.

– Вот и славно. Харчи, изба устраивают?

– Вполне.

– Ваша задача – дом охранять, семью, чтобы волос с головы моих домочадцев не упал. Ну и меня в поездках. За службу два медяка в день плачу.

– Каждому из парней, а мне – четыре, – уточнил Михаил.

– Договорились.

Хозяин руку протянул для пожатия. Если пожал, считай – договор в силе, хоть бумаг не подписывали. Купцы так договор скрепляли на значительные суммы. И попробуй подведи, слухи вмиг разойдутся, никто дела иметь не будет с нарушителем договора.

Вернувшись в избу, Михаил парням о договоре с хозяином сказал.

– Не продешевил?

– Крыша, стол, коней даст и деньги. Вполне прилично. Не много, но думаю, со всем войском царевича Дмитрия нам воевать не придётся. А теперь чистить оружие, одежду.

Одежда за ночь высохла, но грязная была. И на клинках точки ржавчины появились. Не любит сталь влаги. Михаил пистолеты почистил, смазал, свежим порохом зарядил. Подумал ещё – надо на торг сходить, прикупить пороха и свинца для пуль. Подмок слегка порох в мешочке. Но чёрный порох чем хорош – подсушишь осторожно, от огня открытого подальше, и снова использовать можно.

Служба оказалась нетяжёлой. На второй день конюх парням коней вывел, вытащил сёдла и упряжь. С конями «познакомиться» надо, чтобы за хозяев признали. Дали им по морковке, погладили. Осмотрели копыта – в порядке ли подковы? Конюх едва не обиделся.

– Я за ними слежу!

В порядке оказались и сёдла, что порадовало. Каждый день один из парней дежурство нёс. Как стук в ворота, привратник семенит открывать калитку, а один из парней приглядывает – не чужаки ли, до хозяйского двора жадные, пожаловали? Хозяин изредка, раз в неделю, а то и в десять дней, выезды с вотчины делал. Тут уж на облучке один из парней, а впереди, на коне Михаил. Хозяин доволен, эскорт не хуже, чем у других дворян, и чувствует себя под защитой. Вскоре выпал первый снег, ударили первые морозы. Гаврила Нестерович денежку выделил парням на тёплые шапки и тулупы. Как говорится, короля делает свита. Если боевые холопы одеты плохо, не по погоде, окружающие скажут – беден барин и скуп. Хозяин лицо терять не хотел. В один день Афанасий сказал:

– Век бы так служил! Не в поле спину гнуть.

– Во-во, я тоже согласен, – поддакнул Кир.

За всю зиму одно происшествие случилось. При выезде Гаврилы Нестеровича из заснеженного леса ватажка высыпала, человек семь, явно холопы, в руках дубины. Волосьями обросшие, в одежде грязной и драной. Из-за заснеженных елей на санный путь выскочили, путь перегородили. Михаил медлить не стал. Не поздороваться из чащи выбежали, не доброго пути пожелать, а ограбить. Выхватил пистолет, выстрелил в самого опасного – здоровяка с огромной сучковатой дубиной, тут же другой, наверное, предводитель, заорал:

– Бей их, робята!

Михаил из второго пистолета выстрелил.

С облучка Афанасий соскочил, первого набежавшего саблей ударил. Вмиг куда боевой пыл делся, бросились врассыпную. Только что были, и нет никого, только на санном пути три трупа. Чтобы дорогу освободить, Михаил и Афанасий за ноги трупы с пути оттащили. Гаврила Нестерович удовлетворённо кивает.

– Молодцы, быстро расправились. Одному бы мне погибель была.

При следующей поездке Михаил саблю на пояс прицепил. Иначе разрядил он пистолеты в грабителей, и сражаться нечем. Не рассчитывал он на целую шайку.

Вечером Авдотья, кроме ужина, и кувшин с вином принесла.

– Хозяин велел подать.

Дожили до весны, снег сошёл, земля и дороги просохли. Лжедмитрий II, настоящее имя которого неизвестно, по предположениям – еврей из Белой Руси, свою армию на Москву повёл. Поскольку сам в воинском деле не смыслил, воеводой назначил поляка Рожинского. В начале лета 1608 года армия самозванца к Москве подошла, разбила лагерь в подмосковной деревне Тушино. Василий Шуйский не имел достаточно войска атаковать и разбить армию самозванца. Мелкие отряды Лжедмитрия разошлись по всем окрестным губерниям. Грабили, насиловали, убивали, а ещё сманивали холопов в своё войско. Соратники самозванца, поляки Сапега и Лисовский, осадили главный духовный центр Руси – Троице-Сергиев монастырь. Царь рассылал гонцов во все губернии с требованием собирать ополчение и собираться в Первопрестольной. А только бедна Русь ноне на ратных людей. Кто в битве с Болотниковым полёг, а кто из дворян к Шуйскому неприязненные чувства питает, не хочет с дружиной в Москву идти. Среди поместного дворянства брожение умов, разговоры о слабости царя, невозможности его навести в государстве порядок. Мало того, что царевич Дмитрий холопов мутит, так ещё и поляков привёл. А те к народу русскому относятся хуже, чем к собакам, презирают, бьют смертным боем даже без вины. Хуже того, на православную веру гонения. Троице-Сергиев монастырь держится ещё, но народ к мощам Сергия Радонежского на поклонение прийти не может. Поляки навязать Руси веру католическую хотят.

Одним днём Гаврила Нестерович с Михаилом разговор завёл, вроде как случайно. Настроение прощупывать начал. Как-де относится к царю выкрикнутому, да нет ли желания помочь, уйти в столицу? Да всё полунамёками, в обход, со смешком. Михаил спросил в лоб:

– Гаврила Нестерович, мы у тебя уже полгода служим. И вроде ничем не провинились. Или обиделся на что? Так скажи прямо.

– Упаси бог! Ты ватажник справный, и парни твои в зазорном, скажем, питие неумеренном не замечены. Правильно боевых холопов держишь, в порядке.

– Тогда не пойму я что-то, к чему клонишь?

– А не хочешь ли в Первопрестольную податься? В городе ополчение собирается. Рать невелика, так из маленьких ручейков река складывается.

– Гонишь?

– Помилуй мя, Господи! И в мыслях не имел. Узнать хочу, стоит ли мне твёрдо на тебя и холопов твоих надеяться. Сманят посулами, и бросишь меня. Как тогда?

– Мы же договорились, руки жали.

– Так-то оно так. Да бывают интересы народные али государственные.

– Гаврила Нестерович, закончим разговор. Невместно мне слушать, даже обидно. Повода мы не давали и впредь не дадим. А если тебя не устраиваем, других присмотрел, так скажи, в тот же день уйдём.

– Не ерепенься, пусть идёт по-прежнему. А сейчас отдадим должное трапезе.

Глава 4

В ЧУЖОМ ОБЛИЧЬЕ

После странного разговора Михаил с парнями поговорил, спросил, как служится да есть ли желание уйти. Оба парня изъявили желание остаться.

– Какая-никакая деньга идёт. Крыша над головой, харчи справные, одёжа за хозяйский кошт. Лучше найдём ли? – ответил Афанасий.

Остались. В государстве непорядок, провинция без царя управляется, поместным собранием. А из Первопрестольной слухи доходят то диковинные, то страшные. Лето прошло, осень, снова зима в свои права вступила. Снега выпало мало, едва грязь прикрыл, зато морозы ударили. Для средней полосы вполне терпимые, хуже бывало. Реки льдом сковало. Лёд ещё тонкий, по нему ездить не рисковали. Одним утром Гаврила Нестерович попросил Михаила с парнями в Тростяное съездить. Недоимка там. Сельский староста обещал всё обозом по осени доставить, а уж зима, а обоза нет.

– Ты там построже с ним, Михаил. Совсем от рук Лукьян отбился. Али случилось что?

Кони застоялись, парни засиделись. Предстоящую поездку с радостью восприняли. До Тростяного на конях два часа ходу, только размяться. Коней не гнали, наглотаются в галопе холодного воздуха ещё, лёгкие у лошадей слабые. Добрались до моста через Аву. Речушка неглубокая, да берега крутые. Через реку мост деревянный, узкий, только одной телеге проехать. Вот одни сани-розвальни на мосту и стояли. А ездового, селянина, плетью стегал конный стрелец. На другом берегу ещё двое конных гарцуют возле возка. Ага, понятно. Селянин господину дорогу не уступил. А похоже, он первый на мост въехал, да не успел освободить. На санях груз под рогожей, а лошадёнка у селянина старая, спина провалена, можно сказать, кляча. Если бы стрелец плетью селянина не стегал, уж мост давно бы освободился. Михаил к мосту подъехал, с коня спрыгнул, к саням подошёл.

– Ты что творишь, служивый?

А стрелец развернулся и Михаила плетью ударил. В последний миг Михаил голову наклонил, удар по тёплой шапке пришёлся, а всё равно чувствительно. Вскипел Михаил, никогда его ещё плетью не стегали, а главное – без вины. Кровь в голову ударила, глаза застила. Выхватил молниеносно пистолет, в стрельца выстрелил. С такой дистанции промахнуться невозможно. От удара тяжёлой свинцовой пулей стрельца из седла вышибло. Селянин рот разинул, на лице красные рубцы от ударов плётки. Парни, как и стрельцы на той стороне, в лёгком шоке и растерянности. Парни сабли повыхватывали, стрельцы коней направили на мост, тоже за клинки схватились. Селянин проезду мешает. Один из стрельцов походя его саблей по голове ударил. На то секундочку потерял, а Афанасий уже на мосту. Михаил, чтобы между лошадьми не попасть да не быть сбитым и затоптанным, на сани забрался ловко, как обезьяна. И тулуп не помешал, ежели живым остаться хочется. У Афанасия положение выгоднее, коня стрельца его конь к кляче теснит. Михаил второй пистолет выхватил, старается удобный момент для выстрела уловить. А стрелять не пришлось, Афанасий стрельца срубил. Протиснулся между перилами и клячей, а второй стрелец рядом задом пятится. В возке с сиденья какой-то чин вскочил, кричит:

– Никон, царевича Дмитрия отребье! Убей его!

Михаил обернулся.

– Кир, оставь лошадь и за мной!

Сам с саней на мост, а с пролёта на лёд. Убоялся, что не выдержит лёд удара, да не случилось. На откос взобрался, оскальзываясь. За ним Кир карабкается. Кинулись к возку. Раз смертоубийство произошло, свидетелей оставлять нельзя, тем более служивых. С облучка возка ездовой спрыгнул, тоже в стрелецком кафтане. Михаил Киру крикнул:

– Бери ездового!

А сам к возку. В возке стоит молодой мужчина, немного постарше Михаила, из-за пояса пистолет достаёт. Униформа на нём видна, из-под распахнутой шубы. Оба вскинули пистолеты, одновременно грохнули выстрелы, чёрным дымом затянуло. Левую щеку Михаила болью обожгло, что-то тёплое потекло. Но его выстрел оказался удачнее. Служивый рухнул в возке с пробитой головой. Кир ещё с ездовым дерётся. Помочь надо. Михаил саблю выхватил, вдвоём на стрельца насели, зарубили. Опытный оказался, вдвоём еле одолели. Михаил обернулся – как там Афанасий? А тот со своим противником справился, с коня спрыгнул, взял крестьянскую клячу под уздцы, свёл с моста, освободив проезд. Пока Афанасий и Кир за лошадьми на ту сторону моста ходили, Михаил решил обыскать убитого мужа. Чего служивому делать так далеко от столицы? Вот ведь засранцы, другого слова не подберёшь. Не гонор их, не высокомерие, встреча без кровопролития обошлась бы. Убийство служивых людей – преступление серьёзное, губной избой или Разбойным приказом обязательно расследоваться будет. В возке походный сундучок, на замок заперт. Взломать сначала хотел, да побоялся саблю сломать, а другого инструмента нет. Но раз есть замок, стало быть, должен быть ключ. Нашёлся ключ в мошне на поясе у убитого служивого. Отпер Михаил замок, откинул крышку. О! Изрядный мешочек серебра. Михаил на руке прикинул. Килограмма на три потянет. А сколько в рублях – непонятно, не купец он, те с минимальной погрешностью определяли. Жалованье служивым людям казна всегда серебром платила, не медяками и не золотом. Заведено так издавна было. А ещё несколько бумажных свитков при сургучных печатях. Михаил один свиток развернул, читать стал.

«Мы, Великий князь московский и государь, повелеваем назначить князя Михаила Засекина воеводой Мурома и уезда. Воинским ратям и дворянскому ополчению подчиняться беспрекословно». Дата и подпись Шуйского.

Михаил вытер внезапно вспотевший лоб, потом мазнул по щеке, вымазав ладонь кровью. Убитый-то полный тёзка! Да ещё и князь. Другую бумагу осторожно взял, чтобы кровью не измазать. А там список дворян, которые жалованье на содержание своих дружин получить должны. Стало быть, денежки в мешочке – это жалованье и есть. Мысли в голове заметались. Взять деньги и уйти? Можно парням их долю отдать и разойтись на все стороны. Ватажки уже нет, и он не атаман. Пусть каждый свою жизнь обустраивает как хочет. Но ещё мысль мелькнула. Сначала отмахнулся – бред полный. А потом замер, обдумывать стал. А почему нет? Взять бумаги, сундучок, в униформу переодеться. Фотографий нет и ещё три века не будет. К тому же он тоже Михаил Засекин. Как знак свыше, перст судьбы указующий. Михаил оглянулся. Парни неподалёку стоят, переговариваются.

– Оба сюда! – крикнул Михаил.

И изложил оба варианта.

– Так ты хочешь воеводой стать? – удивился Кир.

– Если получится.

– А мы?

– При мне будете, вот как они были, – показал на убитых стрельцов Михаил.

– Так деньги у нас ещё в избе у Гаврилы Нестеровича, – чуть не взвыл Афанасий.

Ну да, мешочек с медяками и такой же с серебром. Для парней целое состояние.

– Вот ты и заберёшь. Так, я не понял, вы согласны? Остальное уже детали, я продумал.

– Мы с тобой, атаман!

– Забудь это слово, отныне я князь и воевода Михаил Засекин. Значит, так. Ты, Афанасий, руби топором прорубь. Топор наверняка в телеге у селянина есть. Небольшую прорубь, чтобы мёртвого опустить. Нам теперь нельзя, чтобы трупы нашли. А ты, Кир, верхнюю одежду со стрельцов снимаешь, собираешь оружие.

Сам Михаил убитого князя раздел, но не до исподнего. Шубу снял, кафтан, рубаху, сапоги. Сапоги немного жали, но кожа мягкая, обносятся. Действовали быстро. Михаил побаивался, как бы не проехал кто. Видаки не нужны. Когда прорубь была готова, всех убитых туда спустили. Течением вода сразу их унесла от проруби. По весне всплывут где-нибудь далеко, на Оке или Волге, обезображенные до неузнаваемости.

– Афанасий, бери наших коней, езжай к Гавриле Нестеровичу. Коней в конюшню, забирай деньги, запас пороха мой и свинца не забудь. И выходи пеши на дорогу, что во Владимир ведёт. Мы там тебя ждать будем.

– Выполню в точности.

Афанасий на коня запрыгнул, двух других в поводу за собой повёл. Нехорошо, конечно, с Гаврилой Нестеровичем так расставаться, не попрощавшись даже. Неплохой муж, не обижал их. Но коней ему они вернут, чтобы дворянин убытка не понёс и в конокрадстве не обвинил. Кони строевые, дорогие. Михаил вдогонку крикнул:

– И никому ни полслова!

Форму стрельцов, их оружие в возок уложили, под ноги Михаилу. Кир на лошадь стрелецкую сел, две другие за уздцы к задней луке седла привязал. Михаил за вожжи взялся, хотя уже и не по чину. А других вариантов нет. На мостик въехали, обернулся он. Сиротливо стояла кляча с повозкой, рядом труп селянина. Его под лёд не отправили, обнаружат прохожие, семье сообщат.

Снег истоптан, в пятнах крови, сразу видно – несколько человек борьбу вели. Да пусть думают, что хотят, уже сегодня ни Михаила, ни его парней в Шацке не будет. Если бы трупы воеводы и стрельцов нашли и в этот же день парни исчезли, могло появиться обоснованное подозрение. Но трупов-то нет. Как говаривал незабвенный вождь и учитель всех народов товарищ Сталин: «Нет человека – нет проблемы».

Да и воевода есть, он – Михаил, и стрелец для охраны при нём. Маловато охраны воевода взял, полагал – о деньгах в сундучке не знает никто, на служивого не позарится, что с него взять?

Пока на возке Шацк стороной объезжали, разные чувства и мысли в голову Михаила лезли. Страшновато в чужую шкуру лезть. А вдруг князя кто-то хорошо в лицо знает? Неприятные случайности бывают, а в приятные Михаил давно не верил.

Часа через два санными путями объехали Шацк. Михаилу не хотелось, чтобы его видели в возке, уж больно приметен. Встали на перекрёстке дорог, Афанасия поджидая, а его всё нет. Кир забеспокоился:

– Не убёг ли Афоня с нашими деньгами?

– Придёт, куда он денется. Со стрельцами рубился, в смерти их повинен, не след ему в Шацке оставаться.

– Так он в другую сторону сбежит.

– Товарищу не верить плохо, Кир.

Шацк в то время входил в Касимовское ханство. Основанный в 1376 году на левом берегу Оки как городец Мещёрский, в 1471 году переименован в Новый Низовой город. Был сожжён монголами, но, как птица феникс, возродился вновь. Из Казанского ханства ушёл хан Касим, присягнул Великому князю Василию Тёмному, за что тот даровал за верность и усердие хану город и целиком уезд. В состав ханства входили, кроме Касимова, ещё Темников, Елатьма и Шацк. Касимовское ханство просуществовало с 1452 года по 1681 год, затем отошло в земли московские.

Пока ждали Афанасия, Михаил пытался найти ответы на мучившие его вопросы. Почему князь поехал кружным путём, через Касимов и Шацк, хотя мог добираться прямым путём, через Владимир? Ответ нашёл через несколько дней в сундучке, в бумагах.

Всё же Афанасий появился. От городских стен сначала шёл, потом побежал, увидев своих. За плечом узелок.

– Фу, еле от Гаврилы Нестеровича отвязался. Всё допытывался, почему я здесь да почему все три лошади в конюшне и где Михаил. Похоже, заподозрил что-то. Но в его избе ничего не тронуто. Так я через забор перемахнул на задах и сюда.

– Садись на коня, едем. А узел в возок брось.

Застоялись кони на морозе, рванули с места. Кони заботливо попонами прикрыты, стрельцы службу блюли. До вечера успели до села Сасово добраться. На ночёвку остановились на постоялом дворе. Прислуга коней в конюшню определила. Афанасий следом за Михаилом идёт, в руке узел несёт, за ним Кир с походным сундучком в руке. Не пристало князю пожитки носить. Хозяин постоялого двора в Михаиле сразу главного признал, поклон отбил:

– Вечер добрый, боярин!

– Не боярин, а князь. Изволю отужинать и ночевать. Мне лучшую комнату и моим служилым людям ещё одну.

– Как знал, лучшая светёлка свободная, – угодливо ощерился хозяин. И тут же: – Харитон, проводи дорогого гостя и слуг его, да живо!

Михаил в своей комнате сундук поставил, в него определил узел с деньгами, который Афанасий принёс. Шубу из енота скинул, в помещении и без неё жарко. В маленькое зеркало посмотрелся. На щеке длинный след от пули, уже не кровит. Ну что же, шрамы украшают мужчину. А вот бороду оправить, постричься надо и тафью прикупить на торгу. Да в Сасове таких товаров отродясь не было, деревня, откуда здесь дворянам взяться? Тафьи люди благородные носили, мужики волосы лентой поперёк головы повязывали, чтобы на глаза не лезли. У воинства и служилого дворянства волосы короткие. Потеют под шлемом меньше, вши не заводятся, и враг пятернёй не ухватит.

После завтрака Михаил за постой и еду рассчитался серебром. Заплати он медяками, подозрительно станет. Когда Михаил в возок садился, сказал Киру:

– У тебя голос погромче, посолиднее. Когда на постоялый двор заходить будем, ты должен впереди меня идти, объявлять громко: «Князь Засекин, воевода муромский». Понял ли?

– Как не понять? Исполню.

Сие предупреждение для хозяина заведения и слуг. И комнаты выделят лучшие, и обслуживать будут быстрее. Дворяне, особенно со свитой или охраной, так делали всегда. Сразу понятно – не простой челядин честь оказал отобедать и даже не купец. Единственное, что портило впечатление, так это отсутствие ездового на облучке возка, не хватало людей, Михаил сам управлял лошадью. Собственно, управлять ею не надо было, она сама ехала за лошадью Кира, приучена была. Сзади, за возком, следовал Афанасий, держа в поводу ещё одного коня. Через два дня въехали в Касимов. На ночёвках, на постоялых дворах Михаил при свете свечей внимательно изучил содержимое сундучка, особенно бумаги. Один свиток его заинтересовал. Туго скрученный, прошитый шёлковым тонким шнуром с сургучной печатью. Такой, если вскрыть, вернуть в первоначальное состояние невозможно. На бумаге сбоку едва заметная надпись угольком «хан». И ещё одна находка поставила в тупик – кусочек кожи, небольшой, хорошо выделанной, причудливой формы. Сначала выбросить хотел, но, подумавши, оставил. Раз клочок кожи в сундучке лежит, стало быть, какую-то ценность имеет. Не тот человек князь Засекин был, чтобы ерунду рядом с деньгами и документами хранить.

У прохожих Кир вызнал, где лучший постоялый двор, туда направились. Михаил первый раз увидел в русском городе минарет, муллу, громогласно призывающего к намазу. На улицах полно татар. Видел, как насторожились парни. В сознании русских татары – извечные враги. А тут ходят мирно. Татары Касимовского ханства выступали в походы под руководством своего хана союзниками русских царей, что в диковину было.

Заехали на постоялый двор, прислуга кинулась коней распрягать, а бывшая ватажка в трапезную вошла. Кир в роль вошёл, войдя, громко крикнул, как Михаил учил:

– Князь и воевода муромский Засекин прибыл!

Слова оказали действие. Прислуга забегала, хозяин из-за стола выскочил, дорогого гостя в лучшую комнату сам отвёл, дверь открыл. Осведомился, что на ужин приготовить.

– Отдыхай, гость дорогой. Как ужин готов будет, слуги известят.

Михаил шубу скинул, походный сундучок в большой сундук поставил, на ключ замкнул. Такие сундуки в каждой комнате стояли для вещей постояльцев, поскольку до шкафов ещё не додумались. В покоях царских и бояр шкафы уже были, да все заморской работы.

Вскоре в дверь постучали, слуга с поклоном на ужин пригласил. Михаилу отдельный стол, а его парням по соседству. Покушал не спеша, обратил внимание на старого татарина за столом в углу. Лицо в морщинах, а волосы чёрные как смоль. Ну, сидит и пусть, так татарин на Михаила поглядывает часто, как будто изучает. Бросит взгляд и отведёт. Постоянно смотреть на незнакомого человека нельзя, это нарушение обычаев, за это и схлопотать можно. Парни тоже на Михаила поглядывают. Раньше вместе ели, а ноне столы отдельные, хотя кушания одни и те же. Поев не спеша, Михаил к себе в комнату поднялся, а через несколько минут стук в дверь. Михаил подумал – парни его, крикнул:

– Входите.

Однако вошёл старый татарин, сразу поклон отбил, руку к сердцу приложил. Вот уж кого Михаил в гости не ждал, прямо по поговорке «Незваный гость хуже татарина». Татарин из рукава молча вытащил кусок кожи, протянул Михаилу. Он сразу вспомнил о куске кожи в сундуке. Опознавательный знак! Как же сразу до него не дошло? Открыл сундук, вытащил из него походный сундучок, а из него кожу. Кусочек, что татарин дал, приложил. Края сошлись, получилось единое целое.

– Всё правильно, князь? – спросил татарин. – На щеке-то что? Вроде мне об отметинах не говорили.

– По дороге шайка напала, мыслю – царевича Дмитрия люди. Двух моих боевых холопов живота лишили, меня задели слегка.

Михаил в растерянности был. Что говорить, что делать? Татарин чего-то ждал. Явно какие-то подковёрные игры, причём чинов высших, иначе бы простого гонца послали. Сразу вспомнился свиток с надписью «хан». Не его ли следует татарину передать? Михаил вынул из сундука свиток, подержал в руке, вроде бы не решаясь отдать. Татарин глазами в свиток впился, руку протянул. Ага, за посланием пришёл и инструкции имеет. Михаил свиток отдал. Татарин внимательно печать осмотрел, шёлковый шнурок – всё ли цело? Кивнул удовлетворённо, но не уходит.

– Кожу верни, князь. Думаю – в Муроме ещё встретимся.

Уважительно поклонился и вышел. Михаил в прострации на постель улёгся. Получилось – он пешка в чьей-то игре, сути которой не понимал. Кто передал послание и кому? Татарин лишь передаточное звено, человек маленький. Не хану ли касимовскому свиток предназначался? Ведь было угольком надписано – хан. Вот смешно будет, если послание в Касимов царевич Дмитрий написал. Да нет, уж слишком серьёзная бумага, с шёлком и печатью. Видел раз мельком похожую у князя Шаховского. А не придворные ли бояре и князья против Шуйского злоумышляют? Ой, похоже, заговор зреет, и царь Василий на троне долго не удержится. Раз так, воевода муромский тоже в заговоре, и на его поддержку войском заговорщики рассчитывают. Всё это предположения. Одно решил – осторожность, осмотрительность, бдительность и язык за зубами держать. Он сейчас как по тонкому льду идёт. Одно неосторожное движение, и никто не поможет. Ещё неизвестна ситуация в Муроме. Или, как часто бывает, на два лагеря раскололись? Один за царя, другой за дворян в заговоре и против Шуйского. Уснул с мыслью – на месте разберётся. Выспался отменно. Быть воеводой пока нравилось.

Утром позавтракали, пора и в путь. Пока слуги коней из конюшни выводили да седлали, Михаил к хозяину подошёл – рассчитаться. Серебряный рубль протянул, а хозяин рукой машет.

– Оплачено уже. Езжайте, доброго пути.

Неужели татарин оплатил? А и пусть. С постоялого двора выехали, городок невелик, уже городские ворота видны. С боковой улицы галопом вынесся конный десяток вооружённых татар. Михаил за пистолет схватился, парни за сабли. А татары агрессии не проявляют, Михаилу улыбаются, с двух сторон от возка его пристроились, по пять всадников на сторону. Похоже, почётный конвой. Простой человек такое сопровождение не организует, даже будь он купцом. Или мурза касимовский постарался, или сам хан. С одной стороны, уважение гостю явили, а для Михаила – напряг. Пистолет за пояс убрал, шубой прикрыл. Татары в кольчугах и шлемах-мисюрках, в полном боевом облачении. И сопровождали его до границы Касимовского ханства! Откланялись и назад ускакали. Когда снежная пыль осела, к возку Афанасий подъехал.

– Испугали татары, думал, биться придётся. А их десятеро, и в городе единоверцев полно.

– Я сам не знал, за пистолет схватился, – сконфузился Михаил.

За световой день до села Меленки добрались, как раз на середине пути до Мурома, заночевали. Михаилу кусок в горло за ужином не шёл. До Мурома один дневной переход. Как-то там сложится? Боялся в душе, что кто-нибудь из старых знакомых настоящего князя, уже убитого, встретится. Тогда не просто конфуз, катастрофа случится. Всех троих как самозванцев в железа закуют и в Москву отправят, в Разбойный приказ, на пытки и смерть мучительную. Как тут спокойным быть?

Муром – город старый, заложен ещё в 862 году, со старыми традициями, в 1392 году Муромское и Рязанское княжество Великий князь московский Василий I Дмитриевич присоединил к Москве.

Но взялся за гуж, не говори, что не дюж.

Уже Муром вдали показался, как навстречу купец на санях, со всей семьёй, с пожитками. Купец уже проехал, Михаил возок остановил, обернулся к Афанасию:

– Останови купца, только вежливо.

Афанасий круто коня развернул, купца догнал, остановил. Михаил из возка выбрался, пешком прошёлся, ноги размять хотелось. У купца вид встревоженный, даже испуганный. На санном пути три ратника да при оружии, а он один из мужиков и семья.

– Добрый вечер, уважаемый, – обратился к купцу Михаил. – Не из Мурома ли едешь?

– Из него самого, будь он проклят!

И осёкся.

– А что такое? Нам в Муром надо.

Купец помялся, не знал, кто перед ним.

– Не ходил бы ты в Муром, господин хороший. Сущие безобразия творятся. Власть-то там холопская.

– Царика?

Цариком презрительно называли Дмитрия все – и поляки, и Шуйский. Купец сразу понял, что Михаил не сторонник Дмитрия.

– Сотни две боярских детей, при них подлых людей незнамо сколько и поляков сотня, пан Крупка во главе.

Известие серьёзное, даже более чем.

– И чем же занимаются они?

– Вестимо чем. Холопы по дворам бродят, тянут всё, что глянулось. Никакого житья нет. Боярские дети стены укрепляют, а поляки то пьянствуют, то казнят, кто не понравился.

– А есть ли сторонники Шуйского?

– Почитай, и нет. Против холопов и ляхов народ настроен плохо, за вилы да цепы взялись бы, да возглавить, за собой повести некому. А Шуйского, прямо скажу, не уважают. Боярский царь-то для богатеев старается, когда всё государство в крови. Сын на отца идёт, виданное ли дело?

– Спасибо, гость торговый. Глядишь, и встретимся ещё. Удачи тебе!

– И тебе долгие лета!

Купец на облучок уселся, как Михаил снова вопрос:

– Как Муром объехать можно?

– А тебе куда?

– В Нижний либо в Арзамас.

– Хватил! Это же разные пути-дороги! Ежели в Арзамас, держи за мной, к сродственникам еду. Там бунтарей нет, воевода порядок блюдёт.

– А про Нижний не слыхал?

– Не ведаю. Ноне власть меняется быстро. Только царь правил, как уже босота да ляхи главенствуют, вот как во Владимире.

– Благодарю. За тобой держаться буду.

Михаил до возка дошёл, объяснил парням ситуацию. Уселся в возок, развернулся. На санном пути пустынно. Давно бы насторожиться надо. Купец подождал, когда возок подъедет и стрельцы. И ему спокойнее при ратниках, и Михаилу – с дороги не собьётся. Указателей нет, санных путей много, сбиться легко. Сидя в возке, размышлял. Шуйский указ подписал о назначении настоящего Засекина муромским воеводой. Не знал тогда, что в Муроме власть Дмитрия? Стало быть, плохо лазутчики работают, коли царь не знает, что на местах творится. Вот бы сейчас влип, въехав в Муром. Уж как ляхи обрадовались бы казённому серебру! А над Михаилом поизгалялись бы и вздёрнули. А где же стрелецкий полк, что в Муроме был? Или на сторону повстанцев переметнулись? Выходит, повезло ему с купцом, всю обстановку доложил не хуже лазутчика. И не воевода он ноне, а просто князь Засекин, без чина и должности.

Появился Дмитрий, или Царик, в 1607 году, когда близился конец восстания Болотникова. Он собрал в Стародубе три тысячи русских, в основном чёрного люда и стрельцов. На помощь пришёл пан Маховицкий с пятью тысячами пехоты и хорунжий Бузила с большим отрядом конницы. Поляки отлично вооружены и хорошо обучены. В сентябре Дмитрий занимает Брянск, в октябре Трубчевск. Конница Бузилы прорывается к Козельску, где сталкивается и разбивает отряд князя Василия Милославского. В это время до Дмитрия доходят известия о падении Тулы и сдачи Болотникова Шуйскому, и Дмитрий возвращается в Стародуб. Армия его возросла до 22 тысяч ратников, из которых 12 тысяч ляхи и литовцы. 8 тысяч казаки и 2 тысячи русские. Дмитрий снова двинулся к Брянску, осадил его, но город успешно защищался. В середине декабря подошедшая московская рать завязала сражение, но осаду снять не удалось. Однако в город через одни из ворот успел пройти обоз с продовольствием и подкреплением. В январе 1608 года армия Царика уходит в Орёл. Дмитрий рассылает во все города «призывные грамоты». Из Польши в Орёл пришли 400 всадников пана Тышкевича и пана Тукальского, затем ещё 400 князя Ружинского. К весне 1608 года армия Царика возросла до 27 тысяч человек. Войско возглавил гетман Ружинский. Во главе русской части войска стоял атаман Заруцкий. В Москве через лазутчиков знали о войске в Орле.

Зимой 1608 года в Алексине стали собираться царские рати – Большой, Передовой и Сторожевой полки. Командовал войском Дмитрий Шуйский, младший брат царя, абсолютно в военном деле бездарный и нерешительный. Вместо удара на Орёл стал выжидать, хотя армия его насчитывала более тридцати тысяч, но пёстрая – боярские дети с боевыми холопами, бояре с дружинами, даточные люди, татарские мурзы из Казани и Касимова, а также наёмники во главе с капитаном Лансдорфом.

Немецкие наёмники подвели, в первом же бою перешли на сторону поляков. Во второй половине апреля 1608 года понукаемый приказами царя, Шуйский двинул армию к Орлу. Армия самозванца и царская встретились на переходе. У деревни Каменка Передовой полк был атакован польской кавалерией. От полного разгрома его спасла смелая контратака Сторожевого полка под водительством князя Куракина, позволившая выиграть время и развернуться главным силам в боевой порядок.

Первого мая началось генеральное сражение, поляки атаковали, но успеха не добились, русские войска стояли крепко, чему немало способствовала артиллерия. Шуйский, презренный трус, не дожидаясь исхода сражения, приказал увозить пушки. А они представляли главную огневую силу. Началось общее отступление. Конница поляков и казаки преследовали армию Шуйского двадцать вёрст, до засеки. Потери при отступлении были тяжёлые. Дмитрий Шуйский вернулся в Москву с жалкими остатками войска. Это вызвало тревогу и панику в Москве. Царь решил, что самозванец движется к Первопрестольной по коломенской дороге, двинул туда спешно собранную рать. Но Дмитрий и поляки пошли западнее, через Козельск, Можайск, Звенигород. Появились всего в пятнадцати верстах от столицы, остановились в Тушино, потом переместились в село Тайнинское. Царь спешно послал гонца, и рать московская успела вернуться в столицу. Поляки отделились от самозванца, в Тушине стали укреплять лагерь – копали рвы, вбивали колья. Ружинский ожидал подхода помощи – отряда пана Лисовского в тридцать тысяч войска. Однако пан Лисовский с отрядом двигался южнее, через Михайлов, Зарайск и Коломну, а навстречу ему вышла рать князя Куракина. Битва случилась на берегу Москвы-реки, у Медвежьего Брода. Ожесточённое сражение шло весь день. Войско Лисовского частично было разбито, частично рассеяно. Остатки отряда Лисовского бежали в Тушино, бросив все пушки, обозы с огненными припасами. В 1608 году саму Москву защищал государев полк, служилые люди из Великого Новгорода, Пскова, казанские и мещёрские мурзы, числом всего тридцать тысяч человек, да ещё горожане.

В июне, четырнадцатого дня, государев полк вышел на Ходынку, встал на берегу реки Пресни. Начались стычки сторожевых дозоров. Гетман Ружинский 25 июня решил атаковать. Тушинцы вышли из лагеря до рассвета, в тумане и полной тишине обрушились на русских ратников, ночевавших в шатрах, смяли их и гнали до Ваганькова. Государев полк, соединившись с отступающими, перешёл в контратаку. Сеча была ожесточённая, никто не хотел уступать, и большие потери понесли обе стороны. Наступило временное затишье. Поляки ждали подкрепление. В сентябре 1608 года царь послал 15-тысячное войско под командованием Ивана Шуйского к Троице-Сергиевой лавре, против отряда Сапеги. Рати встретились под деревней Рохманцево, русские были разбиты полностью. Авторитет царя пал низко и окончательно во многом благодаря своим бездарным родственникам. Из Москвы стали отъезжать служилые люди и бояре. По образным словам современника, «царь оказался подобным орлу без перьев, клюва и когтей», и власть его ограничивалась стенами Москвы. Верными Москве остались Коломна, Переславль-Рязанский, Смоленск, Нижний Новгород, Казань и Устюг. В октябре 1608 года к Коломне подошли отряды панов Хмелевского, Мюцкого и Бобовского. Но в Коломне стоял сильный гарнизон. Рать под командованием князя Семёна Прозоровского и думного боярина Василия Сукина вышла из города и в открытом бою разбила поляков. Поляки повторили атаку в ноябре, но рать снова разбила польско-литовский отряд.

Крупные силы поляков приковал к себе Троице-Сергиев монастырь. Осада его началась в сентябре 1608 года. Русский воевода Долгоруков-Роща и три тысячи ратников, а также дворянин служилый Голохвастов вместе с монастырской братией держали оборону. Сапега и Ружинский вынуждены были держать вокруг монастыря 20 тысяч воинов.

Твёрдо стоял Смоленск, гарнизон которого возглавлял смелый и удачливый воевода Михаил Борисович Шеин. В Смоленске насчитывалось две тысячи стрельцов, да конных 300 человек, да 100 детей боярских. Не только отсиделись за крепкими стенами, но и вылазки делали, беспокоя и уничтожая поляков. Нижний Новгород оборонял воевода Алябьев. Город большой, стрельцов всего 750 человек, да ещё пушкари. Войска Царика при поддержке пана Лисовского город штурмом взять не смогли. А когда подоспела помощь из Казани, сами в наступление перешли.

В феврале 1609 года боярин Василий Голицын, братья Ляпуновы и дворянин Симбулов предприняли попытку свергнуть царя, созвали народ на лобное место Троицкой площади, как в то время называлась ныне Красная, стали хулить царя. Силой привели патриарха Гермогена. Но тот низложению царя воспротивился, де – помазанник Божий, из рода Рюриковичей. Народ за Голицыным и Ляпуновыми не пошёл, Ляпуновым припомнили службу у Болотникова.

Михаил с парнями ехал вслед за санями купца. Тот, проехав немного, свернул к Оке, покрытой льдом. Пересекли реку, взобрались на заснеженный берег и поздним вечером въехали в Навашино, село по пути в Арзамас. Переночевав на постоялом дворе, выехали прежним порядком. За два дня пути проехали Кулебаки, до Ломовки добрались. И дальше бы ехали, да на дороге рать попалась. Впереди конные, за ними пешцы, следом обоз тянется. Купец, а следом и Михаил в сторону отъехали. Все с тревогой смотрели на приближающееся воинство. Кто? Царские войска или армия Царика? Вопрос жизни и смерти. Стал виден прапор – бело-жёлто-чёрное полотнище. Дух перевели, царские войска. Это из Арзамаса на Муром шла рать Алябьева. Скопин-Шуйский, единственный на тот период решительный и удачливый воевода, получил от Василия Шуйского полный карт-бланш. Грамоты Михаила Скопина имели силу царских указов. И Михаил начал «строить рать». По его указу в Новгороде Великом собралось пять тысяч воинов, да ещё пушки, по договору 15 тысяч шведских наёмников. Наём шведов обходился очень дорого, сто тысяч рублей ежемесячно. Скопин разослал воеводам в города и уезды указы – громить войска самозванца и выдвигаться к Москве.

Передовой дозор подъехал, сани купца на обочину съехали, за ними Михаил. А дозор остановился. Старший из ратников на купца и семью его внимания не обратил, вроде и нет его. Сразу с вопросом к Михаилу:

– Кто таков и куда следуешь?

– Воеводе твоему отвечу.

Дерзил Михаил и получил бы плетей, да старший дозора понял – не простой служилый человек перед ним. Такого тронь – себе дороже выйдет. Раз держится независимо, стало быть – право имеет. А ещё стяга не испугался, не развернул возок, стало быть, не из войска самозванца. Кивнул старший.

– Подожди чуток. Сейчас воевода подъедет.

– Кто?

– Андрей Алябьев. Слыхал?

– Приходилось, но лично не знаком.

Старший из дозора у возка остался, дозор дальше проследовал. Впереди основного войска сам воевода, оружно и бронно. Дозорный руку поднял.

– Как есть человек тебя спрашивает, воевода.

Андрей свернул с дороги, с коня легко спрыгнул, поводья коня дозорному отдал. Сделав пару шагов, в лицо Михаила всмотрелся.

– Не признаю, не встречались ранее.

– Михаил Засекин, князь и служилый дворянин. Царским указом назначен муромским воеводой. Могу указ показать.

– Видишь, пока добирался ты, князь, ситуация изменилась. Ноне войска Царика в Муроме стоят.

– Поведал мне уже купец. Без малого в Муром третьего дня не въехал. А при мне жалованье стрелецкому полку.

– Ох ты! А чего охраны мало?

– Шайка самозванца напала, нескольких ратников потерял, самого слегка задело.

Михаил голову в сторону повернул, чтобы незажившую рану показать. Коркой след от пули покрылся.

– М-да! – протянул Андрей. – Муром-то на месте, да тебя в нём нет. Мне-то указ Скопина-Шуйского был – идти на Муром, а опосля на Владимир.

– И я с тобой, если позволишь.

– Не начальник я тебе, запретить не могу. Вот что. Ты Муром знаешь?

– Не был никогда.

– Тогда так. Возьмём город, ты охочих людей в ополчение собирай да к моему войску присоединяйся. Врагов государства на обоих хватит. А стрельцы, если и были в Муроме, на сторону самозванца переметнулись.

– Купец говорит – сотня поляков в Муроме и две сотни боярских детей.

– Одолеем!

Похоже, Алябьев в победе не сомневался.

– Засекин, ты за войском езжай, перед обозом!

И усмехнулся. Конечно, настоящий воевода верхами должен ехать, а не в возке. Но у Михаила людей не хватает, а возок бросить, куда походный сундучок девать? На лошади его не пристроишь. Место в конце воинской колонны не самое почётное, но Михаил пилюлю проглотил. Не проявил он себя пока как воевода. Когда колонна всадников прошла, пристроился на возке позади неё, за ним оба его парня, а уж потом обоз. В обозе провизия, огненный припас и пушки, а ещё лечцы, как без них в бой? Временами всадники от обоза отрывались, и обоз догонял их на привале. Но за два дня до Мурома добрались. Вечер уже, по темноте обычно города не штурмуют. Расположились в небольшой деревушке. Семь изб всего, воинство шатры расставило, хоть и март, но ночи ещё морозные, в открытом поле ночевать неуютно. Утром караульные со стен города воинство Алябьева заметили, сразу забегали, в городе тревога поднялась. Отряд самозванца и поляки предположить не могли, что у Шуйского сил хватит отдалённые города освобождать. Полагали – со дня на день известие о падении Москвы придёт.

Воевода Алябьев конно и с сотниками в сопровождающих поближе к Мурому поехал. Сейчас бы это действо рекогносцировкой назвали. Посмотреть надобно, есть ли пушки да в каком состоянии ворота, как получше подобраться. Муром на берегу Оки, к нему четыре дороги подходят – от Владимира, Касимова, Гороховца и Нижнего. И городских ворот соответственно четыре. Ворота – всегда самое уязвимое место в обороне города. Каменные стены конницей штурмовать бессмысленно из-за потерь. Да и попробуй ещё к стенам подъехать из-за глубокого снега. За Андреем и сотниками и Михаил поехал, не на возке, верхом. После осмотра города с безопасного расстояния, метров с двухсот, чтобы ни стрела не долетела, ни пуля из пищали, Алябьев предложил:

– За ночь засеки из брёвен на дороги поставим, под их прикрытием пушки. С рассветом ворота ядрами разобьём и на штурм.

Предложение разумное, только свободно пушки доставить можно по единственной дороге – со стороны Касимова. Рядом с городскими стенами их не повезёшь, значит, объезды искать надо. Тут же лазутчики конные отправились. Ратники деревья рубить принялись. Михаил же решил ночью к городу со стороны реки подобраться. Там пристань, понятно – зимой не действующая, но к ней выходы быть должны. В городе колодцы есть, питьевой воды хватает. Но бабы для стирки белья к прорубям выходят. Небольшие калитки, да обязательно в стенах будут. Войско туда не прорвётся, и пушки туда подтащить проблемно, берег крутой, а двоим-троим попробовать пройти можно.

Войско Алябьева активно готовиться к штурму начало. Рубили брёвна для засек, делали лестницы. Михаил же с парнями поговорил, предложил к городу наведаться.

– Рискованно, – покачал головой Афанасий. Но я согласен. Куда ты, туда и я.

– Я тоже, – кивнул Кир.

Михаил в обозе казначея нашёл, представился, под его честное слово походный сундучок оставил. Как стемнело, вышли на лёд, в сторону города направились. Афанасий заранее длинную ветку срезал, остругал и теперь путь ею прощупывал. Если впереди полынья от подводных ключей или промоина, на ней лёд может быть тонким, человека вес не выдержит. В зимней одежде и при оружии шансов выбраться мало. Да ещё течение быстрое, под лёд затянет. До пристани добрались без происшествий. На берегу крутом ступеньки вырублены, нависшие стены мрачно темнеют.

– Парни, теперь тихо, никаких разговоров.

В ночи разговор далеко разносится. К тому же наверняка редкие караулы, но быть должны. Не штурмуют со стороны реки, но грамотный воевода хоть один-два караула всё равно поставит. Боярские дети – вовсе не дети, воины опытные, их Михаил остерегался, видел в бою. Осторожно поднялись, пошли вдоль стены. Периодически останавливались, прислушивались. Один выход – низкая калитка в стене напротив ступеней. Низкая не потому, что материала жалко. Сделай неприятель попытку пройти, обязательно согнуться надо, шею под удар меча или сабли подставить. В крепостях либо монастырях все двери такие, для удобной защиты сделаны. Вовсе не дураки наши предки были. Только заперта калитка. И вторая тоже, и третья. Причём маленькие дверцы дубовые, плечом не выбьешь. Для тарана места нет, а и начни бить, сверху, со стены, кипяточком плеснут либо стрелы пускать зачнут. Вдруг голос тихий сверху:

– Кто бродит?

Вся троица замерла. Обнаружены! Сейчас бы на пятую точку и по склону съезжать, как в детстве. Но Михаил помедлил. Если бы это караул был, крикнули громко, привлекая внимание других караулов. А здесь человек тихо говорит.

– А ты кто такой?

Михаил ладони рупором сложил, чтобы звук в стороны не разносился.

– Горожанин я, – было ответом.

– Помочь хочешь?

– Смотря в чём. И кому?

– Войску царскому. Ворота открыть либо калитку.

– У ворот охрана, не подпустят. А калитку можно. Когда?

– Как пушки палить начнут, так и действуй.

– Лады.

Человек на стене замолк и исчез. Караул спугнул?

– За мной!

Михаил присел на пятую точку и вниз скатился. Склон дети укатали до льда, а может, специально водой поливали, покататься. Все трое внизу моментом оказались. Таким же путём, по льду, прощупывая путь вешкой, до лагеря Алябьева добрались. Михаил сразу к воеводе. Время ночное, судя по звукам – скоро первые петухи закричат, часа три ночи. Воевода не спал, от его шатра сотники расходились. Видимо, давал последние наставления перед атакой. Михаил испросил разрешения войти.

– Заходи.

Михаил рассказал о вылазке к Мурому, о неизвестном горожанине.

– Помочь, говоришь, хочет? А не ловушка? Сам посуди, чего мужику, если он не караульный, на стене городской ночью делать? А если бы его поймали?

Действительно, Михаил не задавал себе такие вопросы. Выходит, не дорос до воеводы. Досадно на себя стало.

– А ты чего от меня хотел? – спросил воевода.

– Дай десяток ратников.

– Не дам, погубишь.

– А когда пушки стрелять начнут?

– Как рассветёт, им цель видеть надо.

Михаил повернулся уходить. На нет и суда нет.

– Погоди, так ты всё же пойдёшь?

– Попробую.

– Ладно, коли ты такой упрямый. Дам тебе двух человек. Но каждый десятка стоит, настоящие головорезы, я их в бою видел. Ты посиди.

Воевода вернулся быстро с двумя ратниками. Вида невзрачного, не амбалы. Сними с них шлем и кольчугу – обычные деревенские мужики.

– Мирон и Осип, – представил их воевода. – С богом!

Михаил из шатра вышел, за ним оба воина. Неподалёку ожидали Михаила Кир и Афанасий.

– Князь, – обратился к нему Осип. – В двух словах – чего удумал?

Михаил сказал о калитке, горожанине, вызвавшемся калитку открыть.

– Обманка может быть, – в голос сказали оба. – Но идея хорошая. Ты погоди.

Оба ушли и вернулись вскоре. Осип в руке железную трёхпалую кошку нёс, как называли крюки для штурма стен, да ещё с небольшим мотком пеньковой верёвки.

– Теперь веди.

И снова поход по льду к городу. Поднялись по ступенькам, прижались к стенке. Так караульному их не увидеть, если только за стену не свеситься. Да мало найдётся желающих к холодным камням прижиматься. С этой стороны город не штурмовали, для войска места мало, склон крутой, пушки не установить, и ворот нет. Потому всё внимание караулов на три другие стороны уделено, особенно на южную. С четверть часа стояли неподвижно, прислушиваясь. Камень звуки хорошо проводит, ежели караул вышагивать будет, они услышать должны. Тихо. Осип саблю с пояса снял, передал Мирону. Затем раскрутил кошку, запустил вверх. Звякнуло железо. Снова все замерли. Не насторожил ли звук караул? Через несколько минут Осип верёвку подёргал – хорошо ли кошка лапами за камни зацепилась? Мирон за свободный конец верёвки взялся, а Осип на ладони поплевал и полез. Ловко, как обезьяна. Руками подтягивался, на ноги опирался о стену. Как пешком шёл по вертикальной стене. Стена на этом участке метров 6–7 высотой, Осип за минуту взобрался, тут же кошку вниз сбросил. Мирон верёвку в бухту увязал. И всё молча, видимо – не в первый раз воины такой трюк проделывали. Мирон к калитке подошёл, за ним Михаил с парнями. Через несколько минут за калиткой шорох, и дверь приоткрылась. Первым вошёл, пригнувшись, Мирон. Вернул саблю Осипу. За ним Михаил протиснулся с парнями. Осип калитку на засов закрыл. Метрах в семи-десяти от стены уже заборы и избы. Из печей дым идёт, и ни одного огонька, спит город. Михаил головой повертел – укрыться негде, а скоро рассвет. Осип прошептал:

– Через забор, а там ищем амбар или сеновал.

Сам ловко перемахнул – ни одна доска не скрипнула. Мирон ладони в замок сложил.

– Давайте быстро.

С его помощью Михаил и парни через забор перебрались, но уже не так ловко, как Осип. Последним Мирон.

– След в след ступайте, – прошептал Осип.

Снег днём подтаивал, ночью лёгкий морозец снег схватывал, образовывалась снежная корка. Наст хрустел, когда его ногой продавливали. Первым Осип шёл, по его следам другие. Мимо избы прошли. Миновали коровник, судя по запаху. За ним амбар, дверь на палочку закрыта. Осип дверь открыл, внутрь вошёл, через минуту выглянул, рукой махнул. Когда все вошли, Осип дверь прикрыл, щепочку в щель воткнул, между притолокой и дверью, чтобы не распахивалась. Обычно после вторых петухов хозяйки коров доят, и открытая дверь амбара насторожит. В амбаре мешки с зерном, сухо, но холодно. Расположились на мешках. Довольно скоро петухи начали подавать голоса, и город стал просыпаться. Недалеко стукнула дверь, потом по улице прошёл отряд воинов. Из амбара не видно, поутру кто ещё пойдёт группой человек десять, судя по шагам? Михаил предположил – смена караула. Потом лёгкие шаги женские, стук подойника. Через стену замычала корова. И неожиданно отдалённый выстрел пушки, затем пальба пошла со всех сторон. По улице вдоль стены забегали люди, оружие бряцает, слышны команды на русском и польском языках.

– Пора и нам, – поднялся Осип.

Михаил себя чувствовал не в своей тарелке. Он князь и в вылазке должен командовать, тем более идея была его. А руководит ратник, дружинник или боевой холоп, но простолюдин. Как бы себя на его месте настоящий Засекин повёл? Но Осип уже дверь распахнул, и воины вышли. Уже рассвело, и на открытом воздухе пальба пушечная стала слышна отчётливее, резче. Пушки не смолкали, били с трёх сторон по городским воротам, но в город ядра не залетали.

– За мной! – скомандовал Осип. – И не дёргайтесь, коли неприятеля встретите.

Замечание верное. Боевые холопы или боярские дети вооружены так же, как и группа Михаила. Шлемы, кольчуги, сабли – всё идентично. Осип смело к калитке прошёл, на улицу вышел, за ним остальные. Справа, через квартал, прошагал отряд поляков. Их ни с кем не спутаешь, униформа отличается от стрельцов или дружинников, как и оружие.

– На стену! – побежал Осип.

На стену крутые каменные ступени ведут. Вдоль стены с внутренней стороны деревянная смотровая площадка. Михаил наружу выглянул. На льду реки и на пристани пусто. Жители с началом обстрела в избах попрятались, а поляки и войско самозванца, готовясь к отражению штурма, собрались у ворот. Осип и вся группа по смотровой площадке к южной стене направились, а навстречу двое караульных – русские, судя по одежде.

Осип шёл спокойно, и караульные, насторожившиеся сначала, расслабились, убрали руки с рукоятей сабель. А зря! Когда до караульных оставалось несколько метров, Осип выхватил ножи, откуда – Михаил не заметил. Всё быстро произошло, Осип ножи метнул. Одному караульному нож в горло угодил, другому в глаз. Оба рухнули – без крика, как подкошенные. Михаил, как и его парни, в ступоре. А Мирон и глазом не моргнул, видимо, знал способности Осипа. Михаил в первый раз видел, чтобы так мгновенно и беззвучно убили, хотя сам в стычках участвовал. Не хотел бы он видеть Осипа своим врагом! Читал он раньше, в кино видел спецназовцев, полагал – приврали немного киношники для пущего эффекта. Да и не двадцать первый век на дворе, Средневековье. Осип Мирона подозвал. Вдвоём взялись за убитого, перебросили через стену. Так же со вторым поступили. Осип, перед тем ножи из тел вытащил, о кафтаны убитых обтёр, клинки в рукава засунул. Так вот почему столь стремительны броски были! Ого, для этого какие тренировки нужны! Осип деревянный помост осмотрел, поморщился, увидев пятна крови, и дальше зашагал. Миновали пустую башню, через сотню шагов угловая башня, возле неё несколько караульных. Назад, на помост, не смотрят, переговариваются, руками вперёд показывают.

– Идём спокойно, как сблизимся, в ножи их. Бить только в шею, на караульных кольчуги могут быть.

У Михаила нож боевой есть, как и у его парней. Он за рукоять взялся, потом руку убрал. Если кто из караульных оглянётся – насторожится. Однако за пушечной очень частой пальбой караульные шагов за спинами не услышали, один обернулся в последний момент, почувствовав движение за спинами. Осип убил его первым, полоснув ножом по шее. Второго ударом ножа свалил Мирон. И Михаил свою лепту внёс: ножом сверху ударил караульного в подключичную ямку. Кир и Афанасий живо убитых за стену перебросили, очистив помост. Правее метров двести городские ворота. С обеих сторон от ворот толпятся ратники войска самозванца. Напротив ворот стоять нельзя. Пушки Алябьева ядрами ворота крушат, аж щепа летит. Ядра размочаленные ворота насквозь пробивают. А пушки уже стрельбу прекратили, конница Алябьева в атаку поскакала.

– Пора и нам к воротам, – сказал Осип. – Идём спокойно, не бежать.

А пожалуй, и побежали бы, никто не встревожился. Если кто из ратников в городе передвигается, то бегом. Прошли половину помоста, как Осип выругался. Он первым шёл и увидел, как поляки выкатывают небольшую пушку, устанавливают напротив ворот. Если наступающие ворвутся да пушка дробом выстрелит, потери будут большие. А кроме того, трупы коней и воинов практически перекроют проход в арку.

– Вниз! – скомандовал Осип.

Со стены вниз деревянная лестница вела, сбежали. Осип ориентировался быстро, Михаил подумал – бывал Осип в Муроме раньше. Осип в переулок побежал, за ним остальные. На первом же перекрёстке влево повернули, потом ещё один поворот. Получалось – в тыл пушкарям зашли. Пушкари пушку заряжают, недалеко жаровни с углём уже дымят.

– Поддали! – закричал Осип.

На них никто внимания не обратил. Через расстрелянные и изувеченные ворота уже конница Алябьева видна, сотня метров, не более, и с каждой секундой всё ближе. Один из пушкарей к прицелу припал, деревянной киянкой клинья подбивает. Второй запальный прут у жаровни в руку взял. Осип ножи выхватил, один в спину наводчику метнул, второй в польского пана, наверное – главного. Михаил пистолеты выхватил из-за пояса. Выстрел! Поляк с запальным прутом в жаровню рухнул, сразу палёным запахло. Ещё один выстрел в поляка, что у зарядного ящика стоял, где порох хранился. Сунув пистолеты за пояс, Михаил вскричал:

– Разворачивайте пушку на боярских детей!

Сам к жаровне рванулся, прут из-под тела поляка вытащил и к пушке. А боярские дети к пушке кинулись. Бежать им недалеко, метров тридцать-сорок, да времени не хватило. Михаил прут раскалённым концом к отверстию в казённике поднёс, порох вспыхнул. Секундная заминка, и пушка грохнула. Чёрный дым, крики и стоны. А в ворота уже первый всадник протиснулся, за ним другие. Двое с коней соскочили, пытаясь створки распахнуть. Сразу схватка началась. Всадники преимущество над пешцами имеют. Рубка серьёзная, звон оружия. Пушечный выстрел Михаила серьёзный урон защитникам нанёс. До десятка тел на снегу утоптанном валяются, да ещё раненые есть. Осип крикнул:

– Удачно стрельнули! А теперь за сабли!

Упорно бились ратники самозванца, однако их силы таяли, а через ворота всё новые и новые всадники рати Алябьева проникали в город. Уже и створки не мешают, одна вывернута на петлях, вторая оторвана. Да и не створки уже, а жалкие остатки. Всадники дальше мчались, растекаясь по улицам. Пушечная стрельба и у других ворот стихла, слышны крики, звуки выстрелов из пищалей. Михаил успел одного боевого холопа сразить, ещё один саблей удар ему в грудь нанёс. Клинком кафтан рассёк, да под ним кольчуга. Афанасий нападавшему голову снёс. И вдруг стихло всё. Обернулся Михаил, а живого противника нет. Трупы да раненые. Всадники дальше скачут. Михаил пистолеты перезарядил, выручили они. Осип появился, в крови весь, смотреть страшно. Михаил спросил:

– Ранен? К лечцам тебе надо.

– Чужая кровь, у меня царапина. К Владимирским воротам бежать надо, нашим помогать.

Глава 5

ВЛАДИМИР

Бой в городе ещё продолжался, но уже было понятно – проигран войсками самозванца. Роту поляков, присланную Сапегой, всю выбили, часть боярских детей уцелела и смогла вырваться конно через Владимирские ворота во главе с тушинским воеводой В. Толбухиным, поставленным Лжедмитрием в Муром.

К вечеру стычки закончились полной победой войска Алябьева. Андрей Семёнович представлял собой редчайший симбиоз, совмещая в Нижнем Новгороде службу военную и приказную. Был дьяком Поместного приказа и одновременно вторым воеводой, имея чин выборного дворянина, а первым воеводой был князь А. А. Репнин. В 1606–1607 годах Андрей участвовал в походе против Болотникова, в 1610 году воевал под Тушином, затем, до 1615 года, судья московского Судного приказа, а до 1619 года был воеводой в Вологде, где и умер в 1620 году, оставив потомство, трёх сыновей. Фактически Алябьев первым собрал ополчение и войско и двинулся с востока к Москве, не имея на то царского указа, по велению сердца. Первый воевода Репнин отказался, струсил. Но памятник в Москве поставили князю Пожарскому и купцу Минину, собравшим второе ополчение, и в памяти народа остались именно они. Кабы не ранняя смерть от отравления воеводы Скопина-Шуйского, от поляков и смуты Русь освободилась бы значительно раньше, и история государства пошла бы по иному пути, и не Михаил Романов стал царём в 1613 году, а продолжилась династия Рюриковичей.

В первый же день после взятия города Алябьев призвал Михаила к себе.

– Воевал ты неплохо, князь. Осип и Мирон уже доложили. Войску своему даю отдых несколько дней. А коли ты воеводой муромским назначен указом, предлагаю ополчение собрать среди муромских дворян и мужиков. К моему войску присоединишься, мы на Владимир пойдём.

– А если город без войска оставить, рать Тушинского вора снова войдёт.

– Не войдёт, сил у них недостаточно. Кроме того, три сотни стрельцов оставляю и легкораненых.

– Разумно.

– Ноне утром с гонцом письмо получил. Из Казани через Нижний князь Шереметев идёт, а с ним три с половиной тысячи ратников. Возьмём Владимир, не устоять полякам!

Алябьев был деятелен, смел, имел воинский опыт, а главное – разумен и за государство душой болел. Одно обстоятельство не позволило ему занять достойное место – не был ни князем, ни боярином. И официально всегда находился на вторых ролях. Позже, во время службы в Первопрестольной, в Судном приказе, жалованье имел 150 рублей в год.

Михаил развернул активную деятельность. На городской площади, где торг был, выступил с пламенной речью. Парней своих по улицам пустил как глашатаев. Выкрикали против поляков да самозванца идти. Про царя благоразумно молчали, не жаловали Шуйского в городе. Под поляками и Тушинским вором натерпелись, и желающие поквитаться нашлись. Набралось две сотни. Некоторые со своим оружием, вроде сулицы или рогатины, даже с мечами дедовыми были. На некоторых шлемы стальные, и только на единицах кольчуги.

Пришлось Михаилу в мешочек с царским серебром руку запускать, покупать для ополчения сабли, пики, боевые топоры, шлемы у местных оружейников. Все расходы старательно записывал, а ещё список ополченцев подробный. При любой власти казна государева отчёт потребует за каждый грош. Большая часть ополченцев ратному делу не обучена, а боевой опыт имеют десятка три. Их десятниками назначил, а своих парней сотниками. Командиры из них никакие, раньше только приказы исполняли, но Михаилу верны были, уверен был – не подведут в трудный момент, не перейдут на сторону врага, как бывало, и не раз, взять тех же наёмников иноземных или Прокопия Ляпунова.

После нескольких дней, пока войско Алябьева пополняло запасы провизии и отдыхало, рать вышла из Мурома на Владимирский шлях. Стрельцы числом семь сотен под командованием стрелецкого головы Я. С. Прокудина, две сотни казаков под водительством Б. А. Износкова, а также дворяне с дружинами – Ф. В. Асвошев и И. Д. Волховский, за ними ополчение муромское во главе с Михаилом. К концу марта подошли к Владимиру, куда уже подошёл князь Шереметев. В городе пять сотен польской пехоты, что Сапега прислал, да несколько сот тушинских воров.

Через лазутчиков Алябьев и Шереметев связались с «владимирскими мужиками», как называли недовольных бесчинствами поляков и разбойников «царика». За оружие жители взялись 27 марта, убили тушинского воеводу Вельяминова да многих воинов самозванца живота лишили. А снаружи города войска Алябьева и Шереметева город штурмуют, поляки обороной заняты. Жители ухитрились одни из городских ворот открыть. Войска, верные царю, в город ворвались. Сеча пошла на городских улицах. Немногие уцелевшие из числа тушинских воров и поляки отступили в близкий Суздаль, где Сапега начал собирать силы, надеясь Владимир отбить. А город пал за один день. К Сапеге пришёл на помощь пан Лисовский с тремя тысячами донских казаков и тремя ротами литовских гусар.

Шереметев основал во Владимире свою ставку, тоже собирал войско. Из многих сёл и городов русских шли во Владимир ратники и простой люд. Не за царя сражаться, а против иноземцев и своих смутьянов.

Владимир близок к Москве, и нахождение там подвластных царю войск угрожает полякам, осадившим Троице-Сергиеву лавру.

Ополчение Михаила как не имевшее служилых людей входило в город последним и потерь не имело. А вот стрельцы и казаки, рубившиеся с поляками, потери имели. Поляки – не холопы самозванца, вооружены, обучены, опытны и дисциплинированны. А бывшие холопы, что в войске Тушинского вора, что в ополчении царском, имели своё понятие о дисциплине. Если при атаке встречали обоз с трофеями, бросались грабить, а не воевать.

Уж сколько Владимир под неприятелем был! Старинный город, богатый, бывшая столица. И монголы его не раз брали и грабили, ноне самозванца войска и поляки. Второго апреля соединённые отряды панов Лисовского, Просовецкого и Стравинского, а также тушинского воеводы Плещеева подступили к городу. Горожане, все, кто мог оружие держать и кому поляки ненавистны, заняли оборону на стенах совместно с войском, по большей части нижегородским.

Поляки из пушек пальбу начали, владимирцы отвечали тем же. Силы поляки в Суздале быстро набрали, потому как значительную часть их войска составляли всадники. Но конница хороша в открытом поле. А Владимир стеной окружён, против которой конница бессильна. Подскакали поляки и казаки к стене, откуда их из пушек и луков обстреляли, понесли потери и отошли. Предприняли такой же способ, как и Алябьев при штурме Мурома. Сосредоточенным битьём пушек попытались разрушить ворота. Не получилось, огнём пушек из города подавили стрельбу польских пушек. Владимирцам со стен позиции польских пушкарей видны хорошо, а поляки попасть во владимирцев не могут, те стенами каменными укрыты. Снова поляки откатились, оставив на поле боя трупы. Атаки продолжались до темноты да несколько дней подряд. Поляки не смогли окружить город плотным кольцом, как при осаде бывает. Ночью в город проходили обозы с провизией, прибывало пополнение из добровольцев, уходили гонцы с посланиями в другие города.

Поляки надеялись на артиллерию. У русских пушки, если говорить современным языком, – крепостные, на деревянных станинах. У поляков часть пушек уже имела колёса литые. Транспортировать их по дорогам ещё было нельзя, тяжелы, но перекатывать на поле боя и наводить на цель по горизонтали удобнее. Ни конница, ни пушки не помогли. Поляки, понеся потери, в основном в литовцах и казаках, осаду сняли и ушли под Москву. От Тушинского вора отпадали всё больше территорий.

Скопин-Шуйский выступил из Великого Новгорода 10 мая 1609 года. Русское войско шло на Торжок по московской дороге, наёмники Делагарди через Руссу. У Скопина было пять тысяч воинов, у Делагарди пятнадцать. Шведы под командованием Эверта Горна и Андрея Босма Руссу освободили. Уже 15 мая воевода Фёдор Чулков и Эверт Горн подошли к Троицку. Их атаковали поляки пана Кернозицкого, две тысячи всадников. Шведы плотный строй держали, имели в качестве брони кирасы и одержали верх.

Немногим ранее ополчение из Романова двинулось к Ярославлю, подошло к городу. Пан Тышкевич сделал две атаки безрезультатные, а на третьей его отряд был ополченцами разбит, Тышкевич бежал. Получив пополнение за счёт отряда Лисовского, поляки 8 мая попытались ворваться в город, были отбиты. Отряд Лисовского ушёл к Костроме.

Во Владимир вести приходили обнадёживающие. Скопин и наёмники двигались к Москве, и Шереметев отослал царю с гонцом победную реляцию. Отбили, дескать, врага от Владимира.

Освобождённый Торопец тут же отложился от Тушинского вора. А затем, как цепная реакция, Торжок, Старица, Осташков, Ржев, Зубцов, Холм, Невель. Фланг для похода Скопина к Москве был освобождён. В Вологде завершалось формирование ополчения, которое возглавили воеводы Никита Вышеславцев и Григорий Бороздин. В Вычегде ополчение возглавил Василий Дубышев. Лжедмитрий умолял Сапегу послать к Суздалю пана Лисовского с войском.

К древнему городу направились польские войска во главе с панами Мирским, Девелтовским и Просовецким. Ночью владимирское ополчение предприняло вылазку к Суздалю, но получило отпор. Ополчение понесло потери, и от полного разгрома их спасла темнота. От польской конницы разбежались по лесам и к утру вернулись во Владимир. Михаил со своими людьми тоже участвовал в неудачной вылазке. К счастью, его люди понесли потери небольшие.

В городе под защитой крепостных стен отоспались, поели. Михаил на стену взошёл, с её высоты Суздаль вдалеке виден. К нему подошёл неизвестный ратник.

– Не ты ли князь Засекин будешь?

– Я, – кивнул Михаил.

Незнакомец вытащил из рукава кусочек кожи. Хорошо, что Михаил не выбросил свой после Касимова. Предъявил незнакомцу, тот сложил куски вместе, края разреза сошлись.

– Тебе послание, чти.

И вытряхнул из рукава скрученный в трубочку лист бумаги. Михаил развернул. Читается с трудом, хотя выписано каллиграфическим почерком. Тяжёл старославянский язык, пробелов между словами нет, как и знаков препинания. Пока неизвестный отправитель в просительной грамоте просил поспешить со всеми силами на помощь царствующему граду. Михаил в недоумении был, кто этот отправитель? И тут незнакомый гонец оговорился:

– Келарь спрашивает, ждать ли ответа или людей своих приведёшь?

– Дай с мыслями собраться.

А сам лихорадочно соображал, пытался вспомнить историю. Был такой человек, к несчастью, незаслуженно забытый. А роль его не менее заметна, чем Минина и Пожарского. Авраамий, в миру Аверкий Иванович Палицын, был келарем Троице-Сергиева монастыря. По-современному – завхозом, только хозяйство в его подчинении огромное, в том числе подворье монастыря в Москве. Родом был из дворянской семьи, состоял на царской службе, в качестве воеводы обустраивал Кольский острог. При царе Фёдоре Ивановиче подвергся опале за участие в заговоре, возглавлял который Василий Шуйский. Был сослан в Соловецкий монастырь, где пострижен в монахи. С 1608 года келарь Троице-Сергиева монастыря. В дни осады монастыря находился в Москве, на подворье. Шуйский ему доверял, как редко кому. Когда поляки под знамёнами Лжедмитрия осадили Москву, цена муки поднялась до 7 рублей за пуд, в городе начались волнения. Аверкий из амбарных запасов подворья открыл продажу хлеба и сбил цену до двух рублей, волнение улеглось. Кроме того, вместе с архимандритом Дионисием он рассылал по городам просительные грамоты о помощи Москве. Им удалось уговорить князя Тюменского и двух сотников стрелецких с двумя сотнями стрельцов поспешить на помощь. К ним примкнули полсотни монастырских слуг. Среди монахов оружием владели все, причём было много профессиональных воинов, отошедших от мирских дел и ушедших в монастырь. Да и сами монастыри в военное время становились крепостями, где укрывался от неприятеля люд из окрестных деревень.

Позже келарь будет участвовать в посольстве к королю Сигизмунду, всячески способствовать выходу нижегородского ополчения из Ярославля на Москву. Князь Пожарский был в это время тяжело болен, но Аверкий понимал, что князь для ополчения как стяг. У князя авторитет, и только он сможет освободить Русь от поляков, в первую очередь очистить Кремль. Аверкий сопровождал Пожарского в походе.

Все эти скудные данные Михаил просчитал, закинул «удочку»:

– Как там Аверкий Иванович?

С одной стороны, показывал незнакомцу, что знает, кто отправитель. А с другой – проверить хотел, угадал ли он?

– Тс! Не так громко! Даже у стен бывают уши, – приложил к губам палец незнакомец.

– Можно подумать, я царевичу Дмитрию продаться хочу, – фыркнул Михаил.

– Не все дворяне, не говоря о простолюдинах, настроены к царю лояльно. Так каков будет ответ?

– Буду! С людьми буду, как появится первая возможность.

– Рад слышать, так и передам.

Незнакомец, так и не представившись, ушёл. А Михаил задумался. Бороться с поляками и Лжедмитрием надо, тут вопросов нет. Поляки Русь под себя подмять жаждут, своего королевича на престол посадить, а что ещё хуже – насадить католическую веру. Вот тогда настоящая резня начнётся, не примет православный и мусульманский народ чужой веры. Лжедмитрий – лишь ширма для поляков. Закавыка в другом. Если Михаил явится в Москву, может случиться конфуз. Вдруг Аверкий хорошо знает в лицо настоящего князя Засекина? Тогда будут неприятности. Сочтут за лазутчика Лжедмитрия, в поруб бросят, пытать с пристрастием начнут. Что делать? Михаил заметался на стене. И стране помочь надо, и голову свою в целости сохранить. Всё же решил идти. Помнит келарь Михаила или нет, ещё бабушка надвое сказала. К тому же можно к лёгкому маскараду прибегнуть, по обстоятельствам.

Между тем из Торжка войско Скопина со шведами выступило в сторону Твери, 7 июля переправилось через Волгу и встало в открытом поле. Скопин вместе со шведами имел восемнадцать тысяч воинов, а поляки десять тысяч. Скопин торопился начать активные действия, пока к полякам не подошла помощь. Скопин повёл на город войско, выстроив следующим образом. В центре шведская пехота, по флангам русская конница. При атаке поляков левый фланг конницы должен был ударить по противнику, отвлечь на себя внимание, а конница правого фланга прорваться вперёд, отрезать поляков от города и прижать к реке. Полностью план осуществить не удалось. Конные копейщики Зборовского первыми ударили по коннице Шуйского на левом фланге, обратили её в бегство. Атакован был и центр, но шведская и немецкая пехота Делагарди держалась стойко. Через её плотные порядки польские и литовские гусары так и не смогли пробиться. Хотя хлынул сильный ливень и лишил возможности применить огнестрельное оружие, порох на полках пищалей замокал, а фитили вовсе гасли. Не отступила и русская конница на правом фланге.

Бой продолжался до семи часов вечера, обе стороны понесли тяжёлые потери. Поляки и литовцы вернулись в свои укрепления перед городом, а войско Шуйского-Скопина в лагерь.

После краткого отдыха, ещё до рассвета 13 июля передовые отряды шведов и русских ворвались на польские укрепления. Бой был ожесточённый. Победу принёс неожиданный фланговый удар резервов, который возглавил сам Шуйский-Скопин. Враги стали отступать, а потом и вовсе бежали. Пан Зборовский, потеряв множество ратников, бежал в тушинский лагерь. Русская конница преследовала его 40 вёрст. Но в Твери остался польский гарнизон пана Красовского. Попытка взять город с ходу не удалась.

Шведы настаивали на немедленном штурме. Скопину пришлось согласиться. Но несколько атак были поляками отбиты, с потерями для штурмующих. Скопин понимал бессмысленность повторных приступов, решил идти к Москве. Делагарди отказался следовать за ним. Его наёмники предвкушали взятие в городе богатой добычи. Часть наёмников из французов, финнов, шотландцев воевать не хотели и желали уйти.

Скопин со своей ратью дошёл только до Городни, что в 130 верстах от столицы, и повернул обратно. Два обстоятельства толкнули изменить маршрут. Сапега 18 июля двинул навстречу русской рати из-под Троице-Сергиева монастыря 11 хоругвей конницы (хоругвь – подразделение в польской армии, соответствующее сотне). А второе – с гонцом получил известие о бунте войска наёмников Делагарди.

Скопин был вынужден вернуться к Твери. Делагарди требовал выплатить наёмникам жалованье и предлагал ограничиться обороной Новгородской земли. Михаил понял, что его стояние под Тверью бесполезно и опасно. Наёмники могли перебежать на сторону Лжедмитрия. Именно в это время у него созрело твёрдое убеждение, что выиграть войну, опираясь на наёмников-иноземцев, невозможно, надо создавать армию из русских людей, но обучать и вооружать по европейскому образцу.

Михаил принял трудное решение – покинуть наёмников и идти к Москве. Дальнейшие события показали, что решение было верным.

После 20 июля русские воеводы с полками покинули лагерь под Тверью. С русским войском шёл только небольшой отряд шведов в тысячу человек под командованием Христиера Зомме. Рать переправилась через Волгу и направилась к Калязину.

Немцы и прочие наёмники ушли из русских земель, Делагарди со шведами отступил на Валдай и остановился там с отрядом в 2100 ратников, перекрывая путь на Новгород. Делагарди удерживал приказ шведского короля, который хотел получить по договору город Корелу. Уйди Делагарди вовсе, и договор будет разорван. Но и стояние Делагарди сыграло на руку Скопину, он был спокоен за Новгород.

Возле Городни войско на лодках и подручных средствах переправилось на правый берег Волги и 24 июля 1609 года вступило в Макарьев-Калязинский монастырь. Во все соседние города поскакали гонцы от Скопина – звать ратников в полки. Для сбора рати требовалось время и немалое. Князь справедливо полагал, что тушинцы быстро узнают о его нахождении и не оставят в покое. Воевода приказал поспешно строить укрепления. В направлении Дмитрова и Углича для дозора и набора ратников из местных были направлены станицы (небольшие конные отряды). Из Костромы со своим полком прибыл воевода Давид Жеребцов, подоспел отряд из Ярославля.

Из Москвы, обойдя тушинские заслоны, в Калязин пробралась станица Григория Валуева. К Шуйскому шли крестьяне из ближних и дальних сёл, горожане. К средине августа у Скопина под рукой оказалось уже двадцать тысяч ратников. Другой вопрос о степени подготовки. Были опытные воины, но и новобранцев хватало. Их вооружали, обучали, но полякам они уступали сильно.

Ещё второго августа гетману Яну Сапеге стало известно, что Скопин переправился через Волгу, а уже третьего августа поляки заметили в окрестностях Переславля русскую конную разведку. Сапега обеспокоился и выступил из лагеря под Троице-Сергиевым монастырём с войском в двенадцать тысяч сабель. На соединение с ним из Тушина шёл пан Зборовский. Всего под стягом гетмана собралось пять полков, в основном конница. Немного позже к ним присоединился полк пана Микульского, стоявший недалеко от Калязина, в Борисоглебском монастыре. Общая численность противоборствующих сил сравнялась, но у поляков было подавляющее преимущество в коннице. Предстояло тяжёлое сражение, и только подготовленные укрепления и оборонительная тактика, избранная Скопиным, позволили русскому войску устоять.

Гетман остановился лагерем в десяти верстах от Калязина 14 августа 1609 года, а уже 18 августа поляки двинулись на позиции Скопина. Как и ожидал русский воевода, первая атака была конной со стороны чистого поля, удобного для действий конницы. Впереди неслись литовские гусары пана Микульского, пока не напоролись на многочисленные острые рогатки, торчавшие из травы. Ноги коней были поражены, и наступать дальше было невозможно. И тут раздался залп из пищалей. Пан Микульский приказал трубить отход. Литовцы понесли потери в людях и конях, а русские остались за укрытиями невредимыми.

Днём гусары подскакивали к рогаткам и притворно отступали, выманивая русских ратников в открытое поле. Но воины Скопина строго выполняли наказ молодого воеводы – стрелять из укрытий и не выходить. Обозлённый Сапега вернул конницу в лагерь. Польский воевода, опытный полководец, решил сменить тактику, напасть с другой стороны. Во втором часу ночи 19 августа спешенные гусары и казаки начали переправляться через речку Жабню. Когда дозоры доложили Скопину о передвижении неприятеля, он двинул на берег лучшие полки под командованием воевод Семёна Головина, Давида Жеребцова, Григория Валуева и князя Якова Барятинского. Им было приказано встать поодаль от реки, дать части гусар и казаков переправиться и ударить. Ведь по частям врага бить сподручнее. Атака русских имела полный успех, враг потерял много убитыми и ранеными.

А русские полки перешли вброд Жабню и на рассвете стали наступать на Пирогово, где располагался лагерь Сапеги. Ожесточённое сражение шло с попеременным успехом семь часов. Поляки и литовцы были крепко биты, но не уничтожены. Сапега с войском отступил и несколько дней простоял в Рябовом монастыре. У русских сил наступать не было, и конница Скопина начала преследовать Сапегу, лишь когда он из Рябова монастыря ушёл к Переяславлю-Залесскому.

Во время похода с Делагарди на Торжок и Тверь Скопин видел, как устойчивы были боевые порядки шведов. Под Тверью их пехота, как и немецкие наёмники, недвижно стояла на поле боя. Копейщики стояли впереди, прикрывая мушкетёров от атак кавалерии. Стрелки выходили сквозь ряды пикинеров, стреляли и возвращались за копейщиков, перезарядить мушкеты. А ещё Скопин подсмотрел у Христиера Зомме строительство полевых укреплений из земли и дерева. У русских работных людей земляные работы получались даже лучше. Много времени ушло научить ополченцев строить шеренги и ряды, соблюдать интервалы, вздваивать шеренги, маршировать сомкнутым строем, заходить правым или левым плечом.

Организация армии требовала больших средств. На вооружение, порох, провизию. Скопин рассылает в северные и волжские города грамоты. Он обращается к купечеству, к посадским людям и духовенству.

«А ныне ратным людям найму дать нечего, сидит государь в Москве в осаде от воров больше года, и которая была у государя казна, то вся казна роздана ратным людям, которые сидят с государем на Москве».

Откликнулся народ. Купец Пётр Строганов прислал изрядную сумму, Архангельский монастырь 2620 рублей, Соловецкий – 3150 рублей. Только мехами Скопин собрал 15 тысяч. Почти все собранные деньги пошли на выплату жалованья наёмникам Делагарди. Воинов у шведа осталось немного – 2100 солдат, но это были опытные воины. А кроме того, привлекая шведов к военным действиям, Скопин их контролировал.

Михаил пока не знал о победах Скопина. В один из дней он вывел своих ополченцев из Владимира и отправился по дороге на Москву. Буквально через двадцать вёрст, ближе к вечеру, столкнулись с конным польским разъездом. Поляки, увидев вооружённых людей, стали разворачиваться для боя. Было их два десятка, но вооружены хорошо – кавалерийские короткие пики, сабли. И защита добротная – шлемы, кирасы, латные юбки.

– Лучникам стрелять! – приказал Михаил. – Копейщикам – становись в шеренгу, подтоки в землю. Пищальникам – поджечь фитили!

Сотня у него разномастная. И лучников с десяток, столько же пищальников, копейщиков три десятка, у остальных сабли, мечи, боевые топоры. Одно слово – ополчение. Даже у копейщиков копья разные. У одних натуральная охотничья рогатина с тяжёлым древком, рожон длиною в локоть, как прямой меч, оружие серьёзное, с таким на медведя ходят. Одно плохо – подтока нет. Подток – острая наконечная железяка, устанавливалась с тупого конца пехотного копья, подток втыкался в землю, получался упор. Ежели лошадь на копейщика такого наскочит, подток не позволит выбить копьё из рук, примет удар на себя. Вроде мелочь, но в бою каждая мелочь может сыграть роковую роль. А ещё плохо, что слаженности не было, долгих упражнений и занятий, на которых вырабатывается автоматизм. Строились долго копейщики, но лучники уже начали пускать стрелы. Пищальники стучали кремнями, пытаясь выбить искру и поджечь фитиль. А поляки всё ближе.

Михаил в левую руку пистолет взял, в правую саблю. Неуютно себя чувствуешь, когда на тебя конница летит.

Когда дистанция сократилась, всего полсотни метров, нестройно грохнули пищали. Несколько лошадей и всадников упали. Но остальные уже к шеренге подскакали. Копейщики своё дело сделали, не убоялись. Несколько лошадей, получив копья в грудь с разбега, пали. Пошла сеча. На Михаила бравый польский гусар налетел, обменялись сабельными ударами. Один из ударов поляка достиг цели, сабля по шлему проскрежетала, скользнула по наноснику шлема, в сторону ушла, порезав левую скулу и подбородок. Михаил, приберегавший пистолет как последний довод, вскинул оружие и выстрелил поляку в лицо. По щеке у самого кровь обильно текла на кафтан, лицо саднило. И перевязать возможности нет, бой идёт. Слава богу, глаз видит, не задет. Михаил разряженный пистолет за пояс сунул, заряженный достал. Совсем рядом польский гусар по копейщикам сабельные удары наносит, они подставляют древки копий, ведь щитов нет. Михаил прицелился, выстрелил поляку в шею. Голова у гусара в шлеме, на груди кираса, её мягкая свинцовая пуля не пробьёт, только вмятину сделает. Поляк с лошади упал. Бой внезапно стих. Двое гусар нахлёстывали коней, удаляясь по дороге.

– Уходят ляхи! – закричал кто-то из ополченцев. Значит, можно их бить!

Другой к Михаилу повернулся:

– Перевязать тебя, князь, надо, всё лицо в крови, кафтан спереди напитался.

Нашли чистую тряпицу, неумело перевязали. На голове целый шар получился, только для глаз и лица щёлки.

– Посмотрите раненых, может, ещё кому-нибудь помощь нужна. Флегонт, ты убитых наших посчитай, да вместе с Лаврентием оружие соберите.

– С поляков кирасы и шлемы снимать?

– Обязательно. Нашим ополченцам пригодятся, а если продать, так и деньги.

– Тут на телегу наберётся.

– Вон деревню видать, пока не стемнело, берите телегу, только лошадь не берите. Селян обижать не надо.

Посчитали. Выходило на одного убитого поляка по двое наших, да ещё раненые, правда, легко, сами идти могут, как Михаил. Конечно, поляки на конях, при защите кирасами, выучку имеют, боевой опыт. Потому потери ополченцев двукратные супротив польских. Но ведь устояли! Даже после таких небольших побед у ополченцев настроение поднималось. Можно, выходит, поляков и литовцев бить.

Рана, пока до Москвы шли, измучила. Сначала левая половина лица отекла, глаз заплыл, рану дёргало. Но до столицы отёк спал, глаз открываться стал. Перевязки ежедневно делали, а ещё лечцы в сёлах рану то сушёным мхом присыпали, то какими-то настоями промывали. Организм справился или старания лечцов сказались, но рана не гноилась, чего боялся Михаил.

С питанием такой массы людей было скверно. Урожаи на полях, где были, частично вытоптаны конницей, а ещё селяне в ополчение подались, убирать урожай, кроме баб и детей, некому. Но всё же селяне подавали хлеб, сало. А ещё раз в день останавливались у постоялых дворов. Михаил на свои деньги людей кормил – супом с потрошками, кашей, да хлеба вдосталь.

До Москвы была ещё одна стычка, на этот раз с тушинцами. Застава их стояла близ города. Завидели людей Михаила, выступили. А как пищальники дали залп, разбежались. Целью таких застав было предупредить поляков, дабы конница польская либо литовская могла подходящее подкрепление разбить. Да не получилось. Ратники с Михаилом впереди в город вошли. И здесь поперёк Владимирского шляха, переходящего в городскую улицу, застава. На этот раз московская. Михаил представился, объяснился, и отряд пропустили, даже объяснили, как на подворье Троице-Сергиевого монастыря пройти. Михаил справедливо полагал, что раз послание от келаря Аверкия, в схиме Авраамия, получил, то собираться надо у подворья. Палицын организатор, он лучше знает, куда отряд послать. Хоть и невелик отряд, а сливаясь вместе, они уже представляли собой серьёзную силу. Конечно, Скопин учил своих ополченцев по немецко-шведскому образцу, так русские из тушинского лагеря зачастую никаких боевых знаний и опыта не имели. Впрочем, Михаил «иноземного строя» тоже не знал.

Сотня ополченцев расположилась прямо на улице рядом с подворьем. Люди после долгого пешего перехода с тяжёлым оружием устали. Михаил направился в здание. У порога его встретил монах в рясе. Михаил поздоровался.

– Мне бы Авраамия увидеть.

– Как доложить?

– Князь Михаил Засекин с сотней ополчения из Владимира прибыл.

– Подожди здесь, я испрошу. – Монах вернулся быстро. – Идём, келарь ждёт.

Вошли в кабинет, скорее напоминающий келью. Скромная обстановка, в красном углу иконы. Михаил поклонился образам, перекрестился, а только потом повернулся к столу, за которым сидел Палицын. Келарь вскочил, вскрикнул:

– Ты ли это, князь? Что случилось?

– С боем пробивались, польские гусары наскочили. Отбились, да ранен в лицо.

– Ай-ай-ай, беда какая! Даже голос изменился! Но ничего, Господь даст – заживёт.

По словам этим Михаил понял, что келарь с настоящим Засекиным встречался, знает князя в лицо. Но первая встреча прошла удачно.

– Сколько людей с тобой, князь? Оружны ли?

– Сотня, все при оружии. Кое-что с гусар сняли, например, кирасы.

Келарь раньше сам служилым дворянином был, даже воеводой. Выглянул в окно, увидел уставших ратников.

– Разместить надобно, покормить. Сейчас распоряжусь.

Монах за дверью стоял, ожидая распоряжений. Келарь говорил тихо, и Михаил, да ещё в повязке, закрывающей левое ухо, ничего не расслышал.

– Ступай, князь, с воинством твоим. Гермоген проводит и покажет. А завтра с утра жду.

– Исполню, Авраамий.

Михаил вышел вслед за монахом. Аверкий, как в миру звали Палицына, покачал головой.

– Надо же, как ранение человека изменило! Да и то! Сколько времени прошло, как виделись.

Сотню разместили в пустой воинской избе. Многие, сняв шлемы, кольчуги, бахтерцы, сразу на топчаны улеглись. Еды пришлось ожидать долго. Пока готовилась каша на поварне, Михаил отобрал двух парней помоложе, выглядящих не так утомлённо. Дал денег.

– Найдите постоялый двор или харчевню. Купите хлеба.

Ратники вернулись быстро, в двух крапивных мешках принесли хлеба, душистые караваи. Запах свежеиспечённого хлеба поднял с топчанов всех. На каждый десяток Михаил по три каравая дал. Воду черпали ведром в колодце, запивали хлеб. А потом и гречневая каша подошла. На ночь Михаил выставил караулы, назначил смены. Ополченцы устали, и сон будет крепким, не дай Господь – нагрянет неприятель. Утром к сотне Михаила подселили ещё два десятка ополченцев, пришедших из рязанских земель. Вчерашний монах, который привёл новичков, сказал:

– Под твою руку отходят. Келарь просит списки составить, учёбой заняться. А после к себе ждёт. Пропитание воинства наша забота.

Монах Гермоген несколько листков бумаги оставил, чернильницу и пару отточенных перьев. Михаилу пришлось писать самому, никто из ополченцев писать не умел. Странно, взрослые мужики, а грамоты не знают. Скорее всего, списки нужны для столования, а там кто его знает, может, и для синодика, поминовения павших. Михаил на аудиенцию с Авраамием бумаги взял, а ещё мешочек с деньгами, перешедшими к нему от настоящего князя. Всё на стол келарю выложил.

– Не разворовал, значит? Вот что значит княжеская кровь! – кивнул келарь, опознав мешочек.

– Как можно? Я человек служилый.

– Садись. Как я понимаю, сотня твоя в сечах бывала?

– И не раз. Часть ополченцев из бывших ратников, опыт имеют, но большинство простолюдины. Учить надо, иначе в бою без пользы полягут.

– Верно мыслишь. Вон Скопин-Шуйский, тёзка твой, своих ратников иноземному строю учит. Сам видел.

Ну да, келарю как бывшему воеводе это интересно. Михаил попросил рассказать подробнее. Рассказ занял больше часа. Михаилу интересно, как действует иноземная пехота, он не видел никогда. Идеей проникся, загорелся. Им бы только оружие однообразное. А то сейчас у пешцев разномастное, у кого сулица, короткое метательное копьецо, а у кого рогатина, оружие мощное, но тяжёлое.

– Тоже попробовать хочешь? – понял интерес Михаила келарь.

– Обязательно! Нам бы копья на манер немецких.

– Делают кузнецы, заказали. Так и быть, полсотни тебе выделим. И ещё. Люди понемногу подходят, я к тебе направлять буду. Корми, обучай, счёт веди. И в любой момент выступить против ворога будь готов.

– Для того и пришёл, – кивнул Михаил.

– Тяжко царю-то, всем миром помогать надо государство от скверны избавить. Ступай, да поможет нам всем Господь!

Оба перекрестились. Ободрённый Михаил в свой отряд пошёл. После обеда начал обучение, как его понимал. Копий в достаточном количестве нет, но учиться ходить плотным строем, рассыпаться в шеренги, делать манёвры можно пока без них. Да вместо копий подобрали палки длинные. Михаилу ещё пришлось учить некоторых ополченцев, где правая рука, а где левая. Иначе шеренга сбивалась при поворотах. Месяц ушёл на обучение, да и то на его азы. В один из дней Аверкий посетил рать Михаила. К этому дню численность отряда возросла за счёт притока новобранцев до двух с половиной сотен.

– Порадуй бывшего воеводу, князь! – предложил келарь.

Были в подчинении у Михаила два крепких десятка из бывших ратников. Опытны, умелы, толковы, вооружены лучше всех, но то их личная заслуга. Их келарю и предъявил. Строем прошли, перестроились в две шеренги, приготовились к отражению конной атаки. Тут важную роль играет плотность строя, чтобы перед лошадью частокол копий стоял, дабы не протиснулась грудью между копейщиками. А к плотному строю ещё копья нужны в четыре аршина длиной, с хорошим рожном и подтоком. Посмотрел келарь, понравилось ему. Михаил к себе в комнату завёл, вином угостил. Выпил келарь кружку, усы довольно обтёр. А потом Михаилу пальцем погрозил.

– Похвалился ты! Маршировали-то два десятка, а не все!

– Так места мало для всех, – попытался оправдаться Михаил.

Получалось – показуха, как всегда перед начальством бывает. Келарь сам службу знал, его не проведёшь. Впрочем, у Михаила и мысли такой не было.

– Ты вот что, князь. Сделай так, чтобы и другие ополченцы умели такожды. Сейчас отечеству каждый ратник нужен и важен.

– Постараюсь. Оружие нужно. Копья, пищали, огненный припас. А то сейчас новики с палками вместо копий ходят.

Келарь вздохнул.

– О том ведаю. И радею.

Авраамий, даже не откушав, ушёл. Через неделю в расположение отряда пришёл целый обоз. Копья пехотные по образцу иноземных, шлемы, щиты. А на одной подводе десяток пищалей и огненный припас – порох, пыжи и свинцовые пули. Михаил распорядился выгружать, сам оружие разглядывал. Копья, щиты и шлемы русской работы. А на пищалях надписи на латинице. Ага, трофейные пищали, но качество хорошее. Михаил сам палец в ствол одной-другой пищали сунул – не изношены. И кремневые механизмы на всех исправно действуют, не поленился, проверил. Молодец келарь, хорошее оружие доставил.

Михаил сам оружие распределил. В первую очередь тем, кто уже обучение проходил с палками. Да только ещё добровольцы прибыли. Каждый день два-три-пять человек, но отряд заметно рос. Жаль, коней не было, с ними скорость передвижения на марше больше и на поле боя манёвр. Как раз этими качествами польские и литовские гусары берут. Но и пешцы нужны, особую надежду Михаил на пищальников возлагал. С получением пищалей число пищальников до двух с половиной десятков возросло. Ещё бы пушки заиметь, две-три, тогда отряд серьёзную силу представлять будет. Да где их взять? Если только при столкновении с поляками отбить.

Но пока с утра до вечера с перерывом на обед занятия. Толковых десятников подобрал и трёх сотников, потому как за всем не доглядеть. Сам наблюдал, направлял, бывало, и ругал. Через два месяца отряд уже боевой единицей стал. Не полк, но три с половиной сотни ратников. Периодически появлялся Аверкий, приносил известия о действиях Скопина. Каким образом келарь их получал, для Михаила было загадкой.

Рати воевод Семёна Головина и Григория Валуева первого сентября вместе с наёмниками Зомме пошли на Переславль. А уже 10 сентября после внезапного ночного боя захватили город. Поляки и тушинцы бежали. В результате была перерезана дорога от Александровской слободы к Ростову, и пан Лисовский с конницей, оказавшись под угрозой окружения, ушёл в Суздаль.

Скопин 6 октября вошёл в Переславль во главе войска, насчитывавшего 15 тысяч русских и семь рот шведов. Через два дня почти без боя взяли Александровскую слободу. Гетман Сапега узнал о потере слободы на следующий день.

С приходом войска князя Шереметева силы Скопина возросли. Была проведена новая роспись по полкам и назначены воеводы. В Большом полку сам Скопин и князь Борис Михайлович Лыков. В Передовом полку воеводами боярин Иван Семёнович Куракин и Семён Васильевич Головин. В Сторожевом полку воеводами Фёдор Иванович Шереметев и князь Яков Петрович Барятинский.

Скопин простоял в Александровской слободе три месяца. Осень, слякоть, дороги развезло. Любой марш отнимет все силы. Совместными совещаниями воевод выработали новую тактику. Передовые отряды выбивают противника, строят полевые укрепления – засеки, рогатки. И только потом входят в занятый город основные силы.

Русские не сидели на месте. Конный отряд 11 октября ходил на Дмитров, пожёг посады, убил многих поляков. Русская конница 12 октября появилась в двадцати верстах от Троице-Сергиева монастыря, всполошив поляков. А 16 октября, прорвав с боем кольцо блокады, три сотни русских всадников прорвались в монастырь.

Около села Хребтово, что в 20 верстах от Троице-Сергиева монастыря, 23 октября встала лагерем большая русская рать, в несколько тысяч всадников. Сапега был вынужден дробить силы, выставил сильный заслон. Сам же гетман двинулся к Александровской слободе, имея войско в десять тысяч человек, и уже 27 октября объявился под слободой.

Передовые конные сотни Скопина под селом Коринским столкнулись с конницей гетмана 28 октября. После короткого встречного боя русские были опрокинуты и, понеся потери, отступили. Но это был первый и последний успех Сапеги под Александровской слободой.

Поляки продолжали наступать, но наткнулись на рогатки и заграждения, из-за которых стали вести массированный огонь русские пищальники. Польская конница стала разворачиваться и отходить. Им вслед кинулись дворяне и дети боярские. Рубили отступавших около версты и снова укрылись за укреплениями. Ожесточённые схватки вспыхивали весь день. Сапега не смог ворваться в слободу и отступил. Войско его разделилось. Сам Сапега с основными силами ушёл к монастырю, полки Иона Ружинского вернулись в Тушино.

Небольшая победа близ Москвы сразу подняла авторитет молодого полководца. Из Рязани Прокопий Ляпунов, предводитель местного ополчения, прислал Скопину грамоту, в которой «здороваша Михаилу на царство, а царя Василия укорными словесы писаша».

Скопин демонстративно после прочтения разорвал грамоту на глазах у посланцев Ляпунова и не стал сообщать о нём царю Василию Шуйскому. Но слухи до царя дошли и поселили подозрения у властолюбивого и коварного Шуйского.

Едва завершились бои под Александровской слободой, как ударили морозы, выпал снег. От слободы по разным направлениям отправились отряды дворянской конницы, лыжники из охочих людей, пешцы. Они выбивали тушинцев из городов и сёл, строили деревянные крепостцы, собирали в полки новых ополченцев. Уже в начале ноября русские отряды закрепились в сёлах Заболотье, Низиново, Сароново, Ботово, Константиново. Тушинцы неоднократно пытались их отбить, но без успеха. Следом за отрядами в отвоёванные сёла спешили полки Скопина. Село Ботово занял полк Семёна Головина в несколько тысяч ратников. Это село в непосредственной близости от Троице-Сергиева монастыря, потому лагерь Сапеги отныне был в постоянной тревоге. Гетман посылал конные дозоры, которые натыкались на русские сторожевые заставы. Не выдержал Сапега, отправил 15 ноября против полка Головина в Болотове три полка конницы под командованием панов Ружинского, Микульского и Стравинского. Полки атаковали в невыгодных для себя условиях – на конях против укрывшейся в остроге пехоты, вооружённой огненным боем. Поляки несли потери, взывали о помощи. Уже 20 ноября им на подмогу пришёл полк пана Загорского, но эта мера лишь увеличила число потерь среди интервентов.

В средине ноября в отряд Михаила пожаловал келарь. Сегодня он выглядел как-то торжественно.

– Не пропало желание повоевать за русскую землю, князь?

– Если бы пропало, бросил всё и ушёл в своё поместье.

– Похвально! Воевода Михаил Скопин-Шуйский в Александровской слободе успешно от гетмана Сапеги отбивается. Надо помочь, нужда в ратниках великая.

– Готов выступить.

– Славно! Я и письмо твоему тёзке приготовил.

Келарь протянул лист свёрнутой в трубочку бумаги.

– Когда выходить?

– А чего медлить? Завтра и выступайте с богом!

Михаил отдал приказ собираться к выступлению. Сразу суета началась. Одни кинулись оружие точить и смазывать, другие собирать вещи в котомки, хотя вещей кот наплакал. Запасное исподнее, варежки, тёплые носки. Но кто знает, когда они вернутся в столицу? Но точно – не все.

Утром, после завтрака и обязательного молебна, на котором и келарь Авраамий был, отряд выступил. Половину города прошли, потому что Сергиев Посад, где расположился Троице-Сергиев монастырь, был на севере от Москвы. Собственно, города не было, посады вокруг монастыря, что на холме Московец стоял при реке Кончуре.

Свежий ветерок и морозец заставляли шагать бодро. Ополченцы при всей защите – шлемах, кольчугах, куяках, трофейных нагрудниках польских. А поверх бронного железа уже тулупы, армяки. У всех рукавицы шерстяные или меховые, иначе железо боевое к коже примерзает. До монастыря от столицы полсотни вёрст, а прошли всего пятнадцать, как навстречу по санной дороге поляки конные вылетели. Полусотня, сабли наголо.

Михаил тут же приказал в две шеренги встать, копья на изготовку взять. А земля под снегом мёрзлая, подтоки на древках воткнуть не получается.

– Пищальники, к бою готовсь! – кричал Михаил.

Да и без команды его пищальники строились. Оружие ещё в Москве зарядили. Поляки уже близко. Ляхи видели разномастную одежду, полагали – малообученное ополчение перед ними, разобьют легко. А жертва сама в охотника превратилась.

– Пли! – закричал Михаил.

Грянул залп, когда до всадников полсотни шагов оставалось. И ни одна пуля не пропала даром. Кто в гусара угодил, а кто в коня. Сразу свалка, убитые и раненые кони попадали, на них другие, что сзади были, полетели. И нет уже той грозной силы, что страх наводила.

– Пешцы! Вперёд! Коли, руби ворога! – завопил Михаил и сам кинулся к полякам.

За ним пешцы с копьями. Поляк силён, когда на коне и преимущество в числе имеет. Уцелевшие после залпа поляки за сабли схватились, ругаются. А пешцы их копьями колют. По два-три пешца на поляка. Ляхов какое-то время выручали нагрудники и шлемы. Рожоны копий по железу на груди ляхов скользят, но пешцы сразу приспособились, кололи в ноги, в лицо. А как поляк охромеет, добивали. Копья увечья страшные наносят. Рожон копья, как меч на древке. Если уколол удачно, так насквозь тело пробил. Из ран кровища ручьём хлещет.

Конечно, потери ополченцы понесли, какой бой без этого? Но победой воодушевились. Чего скрывать, многие такой встречи побаивались. А как полусотню побили, гордость взяла. Можно поляков бить, смертные они!

Михаил распорядился трофеи собрать. Забирали всё, от оружия до меховой одежды. А ещё с десяток коней изловили, сами в сёдла взгромоздились. Михаилу как предводителю пойманного коня привели и саблю в ножнах вручили. А зачем ему вторая, он к своей сабле привык. Почти у всех ляхов деньги были, обобрали всех. Мёртвым деньги не нужны, а ополчению пригодятся. Михаил, как возбуждение после боя улеглось, приказал в порядок себя привести, а пищальникам оружие зарядить. Пищали во встречном бою здорово выручили.

Михаил не заблуждался в подготовке своих ополченцев. У большей части ратников нет боевого опыта, и столкнись они с равным по численности противником, вполне вероятно, что исход боя был бы иным.

Прошли ещё несколько вёрст. Ополченцы во время марша обсуждали перипетии прошедшего боя. Показалось село. Соваться без разведки рискованно, ведь именно отсюда наскочила конная полусотня поляков. Однако уже начало смеркаться, по-зимнему рано. И останавливаться в голом поле, заснеженном и продуваемом, без шатров, значит, поморозить ополченцев. Вошли в село. Михаил приказал впереди идти пищальникам. В случае столкновения с противником они успеют дать залп, немного задержат врага, дадут возможность построиться в боевой порядок. Уже прошли половину села, впрочем, небольшого, как на другом конце показались конные поляки. И не входили они и напасть не пытались, а уходили, покидали сельцо. Видимо, дозорный у них был, подходящий отряд ополченцев заметил. Поляков было мало, и бой принять они побоялись. Ополченцы вслед ляхам свистеть начали, показывать неприличные жесты, улюлюкать. Ох, рано радуются! Убежавшие поляки доберутся до своих, сообщат об отряде и завтра, в лучшем случае послезавтра, приведут конную рать. Плохо, что не было карты и Михаил не знал расположение полков Скопина-Шуйского и поляков.

Первый же выход в «поле» показал недостатки в организации. Нет разведки, нет передового дозора. И то, что они побили поляков в первом столкновении, – везение. Но только рассчитывать на удачу нелепо, везёт тому, кто сам куёт свою победу тщательной подготовкой.

Михаил выставил караулы на обоих концах села, приказал занимать избы, но селян не обижать, не грабить. Иначе чем ополченцы лучше поляков?

А с утра распорядился строить заграждения на обоих въездах в село. Дорога проходила посредине села, деля его на две части. С других сторон к селу не подобраться, лес и овраг. Ополченцы пилили деревья, завалили дорогу на манер засеки. Коннице, этой ударной силе ляхов, теперь не пробиться. Михаил выстроил добровольцев, завладевших трофейными конями. И послал лазутчиков по дороге на север посмотреть, где поляки и какова численность. Строго наказал в бой не ввязываться, проявляя героизм. Высмотреть и доложить, они сейчас глаза и уши отряда.

Лазутчики ускакали. Ополченцы позавтракать успели, как лазутчики вернулись.

– Ляхи сюда идут, много! Конные!

– Сколько?

– Да разве посчитаешь?

Да, с этим делом у ополченцев неважно. Многие читать-писать не умели, а считали до десяти. И перечесть подвижную группу, да если она велика, для лазутчиков задача невыполнимая. Михаил и себя винил. Век живи, век учись. Перед тем как лазутчиков послать, надо было выяснить, считать-то они хотя бы до сотни умеют? Сам виноват, впредь наука будет.

Поляки в самом деле показались, не меньше сотни. Подскакали по дороге к селу, а ворваться невозможно. Деревья с ветвями на дороге выше человеческого роста, лошадям не перепрыгнуть. А ещё Михаил скомандовал пищальникам «Пли!». Потеряв несколько человек убитыми, поляки отошли на безопасное расстояние. Но не уходили, решали, как выбить русских из села. И не село им нужно, отряд Михаила перекрыл дорогу от Троице-Сергиева монастыря, где были сосредоточены основные силы Сапеги, к Тушину, где квартировали русские силы Лжедмитрия.

Было бы лето, у поляков сто дорог обойти село. А по снегу уже затруднительно, тем более зима только начиналась, и поляки пережили предыдущую русскую зиму и представляли, какие морозы и вьюги тут бывают.

Вот чего остро не хватало Михаилу, так это пушки, хотя бы одной. Сейчас бы поляки не гарцевали в пределах видимости. У поляков артиллерия была. Подойдя к Троице-Сергиевому монастырю в сентябре 1608 года, они взяли его в осаду и обстреливали из шестидесяти трёх пушек, доставленных с обозом. И до сих пор в монастыре есть отметины и пробоины, сохранившиеся с тех пор. В конце 1609 года в монастыре началась цинга, умерло больше двух тысяч человек, их тела складывали в Успенском храме. К концу зимы в монастыре в живых осталось двести человек, способных держать оружие. Но архимандрит Дионисий, настоятель монастыря, поддерживал дух защитников. Для поляков взять монастырь – дело особой важности. Монастырь – духовное сердце Руси, средоточие православия, веры для поляков чуждой. Крепкие каменные стены монастыря и стойкие защитники не давали ляхам шанса. Тогда поляки стали делать подземный ход к Пятницкой башне, полагая заложить к основанию башни бочки с порохом и взорвать. Монахи сделали вылазку, которую поляки не ожидали, и сами взорвали подземный ход. Всего монастырь пробыл в осаде шестнадцать месяцев, являя образец мужества, стойкости, веры.

Поляки, посовещавшись, стали огибать село, высматривая место, где можно было бы прорваться, – переулочек, разрыв между дворами. Михаил спросил у пищальников:

– Кто самый меткий у вас?

Вперёд вышел невзрачный парень в кожушке.

– Стрельни хоть одного из ляхов, а то обнаглели.

– Сделаю.

Пищальник пошёл на зады дома, за ним Михаил и ещё двое любопытствующих. Пищальник положил своё оружие стволом на плетень, взвёл курок кремневого замка. Один из любопытствующих стал подначивать:

– Чего медлишь, пали!

Михаил повернулся к говорящему:

– Сам не умеешь, не лезь под руку.

Пищальник выждал удобный момент, когда один из поляков приостановил лошадь на секундочку. Грянул выстрел, поляк запрокинулся на спину, лошадь от испуга понесла. Дистанция была велика, шагов двести, как не более, а выстрел хорош!

– Молодец! – похвалил пищальника Михаил.

Поляки сразу остерегаться стали, кружили вокруг села на приличном удалении. А что оттуда разглядишь? Повертевшись около часа, поляки ушли. Это не победа, лишь передышка. Михаил раздумывал, что ещё можно предпринять? Забрезжила идея. Пушки нет, зато порох есть.

– Парни, тридцать, нет, сорок шагов отсчитайте от завала и долбите ямку на дороге. Только аккуратно, землю не разбрасывайте.

Три небольших бочонка было в отряде, одним можно пожертвовать. Вопрос только: как поджечь? Настоящего фитиля нет. Михаил сам по избам прошёл, выпросил кусок льняной ткани и небольшой горшок льняного масла. Ткань ножом на полосы распустил. Одну полосу маслом пропитал, отмерил аршин, положил на снег и поджёг, начал считать:

– Один, два, три… сорок!

Приблизительно за сорок секунд огонь прошёл аршин. В аршине почти метр. Получается, поджигать надо…

Нет, неизвестно время, за которое польская конница приблизится. Если рванёт рано, не причинит ущерба. Надо что-то другое. Но сам замысел хорош.

Крикнул парням, что долбили яму:

– Отставить, возвращайтесь.

И так прикидывал, и эдак, а решение нашёл. К брёвнам засеки положили две жерди под уклон. Сверху бочонок, к нему льняную тряпицу, смоченную маслом. В случае приближения врага тряпицу, играющую роль фитиля, надо поджечь, а бочонок с порохом столкнуть. Скатится по жердям, прокатится немного навстречу противнику и ахнет. Угадать бы ещё момент удачный, но это уж как получится.

До вечера поляки не беспокоили, на ночь Михаил выставил усиленные караулы, сам ночь спал беспокойно, кошмары снились. Утром позавтракать успели. Хозяева в избах кормили ополченцев. Кто побогаче – кашей с маслом, кто победнее – толокняной затирухой и хлебом. Солнце в зенит взошло, когда показались поляки. Но на этот раз пешие.

Глава 6

БОИ

Караульные тревогу объявили. Да и без неё ратники уже за бревенчатый заслон зашли. Слева и справа от ограждения, за заборами, пищальники. Часть ратников на другом конце села, у второй засеки. Михаил был вынужден дробить войско на случай нападения с обеих сторон. Поляки любители делать обходы. Поляки приблизились, остановились, перестроились, ощетинились копьями и под звуки трубы двинулись в атаку. Михаил выжидал. Вот до ляхов сотня шагов, шаг боевой, два шага в секунду. Пора бочонок поджигать. Почиркал кремнём по железу, высек искру, поджёг тряпицу. Выждал пару секунд, чтобы разгорелось наверняка, приказал ополченцу:

– Столкни бочонок!

Покатился бочонок навстречу ляхам. Снег, хоть и утоптанный, быстро остановил пороховую бомбу.

– Ложись! – приказал Михаил.

Команда неуставная, сроду Михаил такой не отдавал. Кто-то быстро команду выполнил, другие стояли, пытаясь понять, что надо делать. Поляки бочонок за угрозу не приняли, продолжали идти. Уже слышен их мерный шаг, скрип снега под сапогами. Михаил забеспокоился. Вдруг фитиль потух и взрыва не последует? Тогда ляхи взберутся на бревенчатую засеку, и остановить их будет трудно, поскольку много их, не менее полутысячи. Михаил щелку нашёл между брёвнами, приник. Тлеет фитиль, не погас, едва видимым дымком исходит. Ляхи уже близко, надо бы команду пищальникам дать на стрельбу, да опасно. Высунутся из-за укрытия и под взрыв попадут. Ахнуло сильно. В сторону Михаила и ополченцев мёрзлая земля полетела, ветки, сбитые с брёвен. Он привстал. Картина занятная. Около десятка ляхов недвижно лежат, в крови мундиры. Ещё десятка три в снегу барахтаются, пытаясь встать, головами трясут. Взрывной волной контузило, барабанные перепонки повредило, не вояки. Михаил закричал:

– Пищальники, по врагу – пли!

Нестройный залп, но дистанция невелика. Не ожидали поляки «огненного» шоу. Сначала взрыв, потом стрельба. Замешкались. Всё же до русских добраться не успели, а три десятка мертвы и столько же бой вести не в состоянии. Но командир их быстро сориентировался.

– Вперёд! – заорал он.

В армии при обороне главное – выбить командиров, пулемётчиков и снайперов. Это Михаил усвоил, служа срочную. Вскинул пистолет, прицелился в польского командира, выстрелил. То ли рука дрогнула, то ли повезло ляху, но пуля в бедро угодила. Кровь по мундиру потекла, упал поляк. На выручку сразу несколько пехотинцев бросились, подняли на руки, в тыл понесли. Славно, хоть и жив пан, а командовать не сможет. Но польские пехотинцы уже получили приказ, кинулись на засеку, лезут через брёвна. Русские ополченцы к ним кинулись. Кололи своими копьями, били саблями, не давали построиться плотным строем.

Михаил закричал:

– Пищальники! Заряжай и пали по готовности!

Сам повернулся к ополченцу:

– Беги на тот край села, пусть все сюда следуют и поперёк улицы шеренгой строятся.

Михаил справедливо рассудил, что, если поляки частью сил село попытаются обойти, потеряют много времени, по снежной целине бежать невозможно. Зато подкрепление прибудет, есть шанс удержаться. Михаил сам напал на поляка. Тот только перебрался через завал, опираясь на копьё, как на палку. Михаил саблей ему по шее ударил, лях упал. Князь схватил его копьё, саблю в ножны вбросил.

Копьё длиннее сабли, и действовать им сподручнее. Кто перебраться пробовал, тех колол рожном. Так же и другие ополченцы действовали. Слева и справа от засеки вразнобой громыхали пищали. Но ляхов было много, и они лезли, невзирая на потери. Стали теснить ополченцев от засеки. Бой уж на улице идёт. Михаил обернулся. С другой стороны села ополченцы поспешают. Не добежав полсотни шагов, переводя дыхание, в две шеренги становиться начали, как Михаил учил. Мерно двинулись вперёд, выставив копья. Михаил закричал своим, кто рядом бился:

– В стороны, к домам прижаться!

Разбежались ополченцы, чтобы своей пехоте проход освободить. Сеча пошла сначала на копьях, потом на саблях, а то и на кулаках. Михаил закричал, едва не срывая голос, иначе в шуме боя не услышат:

– Ополченцы, строиться шеренгой, подобрать копья!

Ратнику нужную команду вовремя подать надо, если командир не видит ситуацию, не управляет боем, схватку проиграет. Передними шеренгами сотник Николай командовал, из ратников владимирских, с опытом. Михаил смог ещё две шеренги собрать, только пожиже. У кого своё копьё, другие подобрали трофейные или у павших товарищей.

– Вперёд!

На место убитого из передних шеренг вставал ратник из следующей шеренги. У поляков так же. Уже по телам убитых ступали, раненым, кто упал, не позавидуешь, затопчут. Бой с попеременным успехом идёт. То наши ополченцы поляков к засеке теснят, то поляки отыгрываются, на десяток-другой шагов наших ратников теснят. Снег утоптан, кровью обильно полит. Один из поляков, потеряв копьё, саблю выхватил. Михаил выхватил из-за пояса второй пистолет, выстрелил ему в лицо. Видимо, не простой копейщик был, поляки из второй шеренги тело подхватили, через засеку понесли. Никто уступать не хочет, бьются ожесточённо. Уже и силы иссякают оружие держать, устали. А поляки свежих копейщиков подсылают, часть засеки разобрали с одной стороны, освободив проход. Ряды ополченцев таяли, всё же поляков изначально почти вдвое больше было да опыт сказывался. Надо из боя выходить, пока весь отряд не уничтожили. Не для того Михаил ополченцев пестовал, чтобы в первом же бою всех положить.

Бились, пока сумерки не опустились. Бой затих сам собой. Ополченцы, жалкие четыре десятка, отошли на другой край села, разместились в избах селян. Поляки преследовать их не стали, сами были измотаны и потрясены большими потерями. Селяне ополченцев накормили, а двое вызвались быть караульными. Спали до первых петухов, потом Михаил разбудил ратников.

– Пока поляки спят, будем уходить. Их осталось больше, чем нас.

Не знал Михаил, что польский воевода тоже решил утром покинуть село. Перед боем у него было пять полнокровных рот, а сейчас осталось две сильно потрепанные, и лях опасался, что если к русским подойдёт подмога утром, добьют его войско.

А Михаила терзали досада и сомнения. Правильно ли он поступил, приняв бой? Конечно, потери для отряда катастрофические, но и полякам задали хорошую трёпку. Если бы так действовали все ополченцы, то поляки физически были бы уничтожены без притока свежих сил из Польши. А тушинцы без поддержки немного стоят. Тем не менее корил себя. Первое серьёзное столкновение – и отряда нет. Что скажет он Авраамию? И поверит ли ему келарь, что не бездарно ополченцев подставил под удар?

Вернулись той же дорогой в Москву, у ополченцев настроение скверное. Михаил, разместив ополченцев в воинской избе, направился к келарю. Время для посещения позднее, но и не идти, скажут – струсил. Обвинений в трусости или бестолковости Михаил боялся. Если келарь сместит с начальников, так Михаил не переживал. Пятно ляжет на репутацию, которое потом не смыть, прослывёт неумёхой и трусом, кто за ним тогда пойдёт? Келарь молился в своей келье, пришлось ждать, пока послушник впустит. Келарь появлению Михаила был удивлён.

– Что случилось?

– Разбили отряд.

И всё рассказал как было, не утаивая деталей. О первой стычке, о бое с превосходящим врагом. Авраамий слушал внимательно, не перебивал.

– Всё так и было? – спросил он потом.

– Как есть!

Михаил, оборотясь к иконостасу, перекрестился.

– Ладно, идём. Хочу с людьми твоими поговорить.

Не поверил до конца келарь, захотел послушать, как представляли события ратники. Михаил, чтобы не мешать, на крыльце воинской избы уселся. О чём и с кем говорил келарь, Михаил не видел. Долго не было Аверкия. Выйдя, сказал:

– Нет твоей вины. И командовал ты правильно. Ратники погибли, так война без убиенных не бывает, служба у ратников такая, не половыми в харчевне подъедаются. Не кручинься, не зря они животы свои не пощадили. Сколь ляхов побили. Хоть и малая помощь Скопину-Шуйскому, а всё же подсобил. Новый отряд набирать станем, люди-то подходят. А ты учи лучше. Упущение-то осознал?

– Пушек не хватает, а лучше тюфяков. Хотя бы парочку.

– Ух, разогнался! А если найду, управляться-то с ними умеет кто?

– Есть такие!

О своём опыте Михаил говорить не стал. Не княжеское это дело – из пушек палить. Не знал Михаил ни одного дворянина, кто бы до огненного боя опустился. Конницу в атаку водить – это почётно, а серой вонять и закопчённым ходить – не дворянское дело.

Численность русского войска в Александровской слободе росла. В начале ноября из Ярославля пришли полторы тысячи ратников с хорошим оружием. Из Москвы прибыли три тысячи ратников во главе с князьями Куракиным и Лыковым да несколько пушек. Общее число воинов Скопина увеличилось до тридцати тысяч. В тылу войск Михаила Скопина поляки и литовцы удерживали важные города – Суздаль, Юрьев-Польский, Ипатьевский монастырь под Костромой, Старицу, Ржев, Белую. Двинься Скопин к Москве, Сапега ударил бы с тыла. Гетман Сапега начал посылать небольшие отряды в тыл и фланги войску Скопина. Михаил ответил той же монетой. Воевода Давид Жеребцов получил приказ ежедневно устраивать набеги на поляков. Гетман был вынужден держать против Скопина значительные силы. Рати князей Барятинского и Хованского направились к Кашину и Ростову, а воевода Чеглоков совершил дерзкий рейд на север, в Бежецкий Верх. У Задубцовской слободы он «побил многих воровских людей, которые ходили от Тушина, 30 рот. А побив, пришёл в Кашин да привёл с собой пленных панов шестнадцать человек».

В январе 1610 года на Старицу и Ржев был послан с войском воевода князь Иван Хованский. Кроме русских ополченцев, в войске были наёмники из Швеции. Поляки были выбиты из Старицы и Ржева, но потери штурмующих оказались велики. Устрашённые потерями и русскими морозами, наёмники отказались воевать.

Поляки перекрыли дорогу на Коломну. Подвоз провизии из южных областей практически прекратился. Царь Василий Шуйский послал к Коломне рать под водительством князя Василия Мосальского, но у села Борщёва тот был разбит. В одну из ночей тушинцы напали на посады, пожгли и разграбили. Авторитет царя стремительно падал. «Царик» Лжедмитрий полякам оказался не нужен, так как польский король Сигизмунд осенью 1609 года объявил Руси войну. Необходимость в самозванце отпала. Король с войском дошёл до Смоленска и надолго там застрял. Город оборонялся героически.

«Царик» Дмитрий лишился всякой власти, шляхта его открыто презирала. Царик сбежал из тушинского лагеря. Ночью 29 декабря 1609 года он переоделся в крестьянское платье и в навозных санях отбыл в Калугу. Тушинский лагерь распался. Казаки ушли следом за самозванцем в Калугу. Между панами началась свара. Люди пана Тышкевича обстреляли лагерь гетмана Ружинского. Свара ослабляла позиции поляков.

Меж тем Скопин послал к Троице-Сергиеву монастырю отряд в 500 мужей храбрых во главе с воеводой Валуевым. Ночью 9 января 1609 года Валуев с людьми проник в монастырь и тем же утром устроил вылазку. Напав на сторожевые заставы ляхов, перебил их, ворвался в польский лагерь, поджёг обоз с провизией и огненным зельем.

Сапега и Лисовский поспешили на помощь. Бои разгорелись у Келарева пруда, на Клементьевском поле, которые продолжались несколько часов. Обе стороны понесли тяжёлые потери. Сапега отвёл к вечеру своих воинов в лагерь. Русские мужи вернулись в монастырь.

Двенадцатого января 1610 года гетман получил донесение от дозоров, что русские полки вышли из Александровской слободы и двигаются в сторону Троице-Сергиева монастыря. Сапега поспешно отступил к Дмитрову, слал пану Ружинскому, фактически командующему тушинской армией, приказы о помощи. Ружинский оказался в затруднительном положении, так как после бегства Царика следом за ним сбежала Марина Мнишек, дочь польского воеводы. Ляхи в тушинском лагере обвинили Ружинского, что он отправил Марину в какую-нибудь отдалённую крепость или вовсе сгубил. В лагере тушинском начались волнения.

К Дмитрову, на помощь Сапеге, Ружинский не пошёл. Сапега собрал в Дмитрове немногие оставшиеся силы. Польская конница заперлась в городе, казаки в остроге рядом с городом. Шуйский разбил лагерь под Троице-Сергиевым монастырём. Со снятием блокады монастыря фактически была порвана осада Москвы, в которую поехали селяне с продуктами. Скопин бы и рад ударить по Сапеге в Дмитрове. Наёмники, которым Скопин обещал за поход по десять серебряных талеров каждому, отказались. А лучшие и самые опытные воеводы и войско ещё не вернулись из похода на Суздаль, Ростов, Старицу, Ржев, Белую. Оставшееся у Скопина русское войско было измотано после тяжёлой зимней кампании.

Скопин начал подготовку к новым боям. Войско разделили на три полка – Большой, во главе с воеводой Семёном Головиным, Передовой с Иваном Куракиным и Сторожевой. Этим полкам был придан отряд пеших людей с «огненным боем», которым командовал Григорий Валуев. Сторожевым полком руководил князь Лыков.

Поскольку зима была многоснежной, из ратников северных земель, из числа охотников, были созданы отряды лыжников общим числом 4 тысячи человек. В зимних боях лыжники проявили себя с лучшей стороны. Переходили по бездорожью, лесом, опережая конницу, наносили внезапные удары во фланг и тыл полякам.

Михаил, всего месяц муштровавший ополченцев, по просьбе келаря вышел из Москвы в Александровскую слободу, где вручил грамоту от Авраамия Валуеву, к которому поступил в подчинение.

Первыми к Дмитрову подошли русские лыжники. Они скрытно подобрались к польской заставе, прикрывавшей подступы к городу, напали и 3 февраля 1610 года разгромили её. А 4 февраля уже несколько сотен русских лыжников вышли из леса и покатили к городским стенам. Навстречу им была послана сотня литовских гусар. Открытого боя с тяжёлой конницей лыжники не выдержали, понесли потери и вернулись в лес. Но все дороги к городу блокировали.

Михаил со своим отрядом получил задание – оседлать дорогу к Волоку Ламскому и по мере сил не пропускать противника ни в Дмитров, ни из него. На лыжах отошли от города вёрст на пять, двоих дозорных выслал на предел видимости по санному пути вправо, двоих влево. Остальные ратники были в лесу, прятались за елями. Лыжный отряд чем хорош? Прошли по целине, на дороге следов не оставили. Кабы конница была, след от множества копыт выдал бы засаду. Поляки и литовцы осторожны, перед отрядом при движении всегда дозор идёт в несколько воинов, следы смотрят, а ежели противник встречным маршем идёт, упредят. Зимой в лесу не сладко. Если от ветра за елями укрыться можно, то мороз забирается под полушубки или армяки. И костёр развести для согрева нельзя, огонь и дым видны будут. По санному пути одиночные сани селян проезжали, дозоры им на глаза не показывались. Однако у лошадей и нюх, и слух хороший, не хуже, чем у пса. Проходя мимо засады, прядали ушами, косились. Ездовые беспокойство лошадей примечали, старались быстрее миновать подозрительное место. В чаще и дикие звери скрываться могут, и разбойники. Грабителей и воров в лихую годину всегда много бывает, непорядок в государстве всегда способствует появлению «пены».

Но вот дозорные шапками сигнал подали. Со стороны Дмитрова отряд показался. Шуйский специально в блокадном кольце оставил выход для поляков, надеясь, что уйдут из города. Скопин старался избежать потерь, ратников русских и так немного. И штурмовать укреплённые городские стены, усиленные польскими пушками, не хотел.

Михаил, получив сигнал, приказал своим ратникам готовиться к бою. У кого пищали были, зажгли фитили. Лучники наложили стрелы на тетивы. Другие обнажили сабли, покрепче взялись за копья.

Не спеша проехал дозор из четырёх всадников, внимательно поглядывая на обочины санного следа. Не видать ли следов от русских? Не обеспокоились, сигнала тревоги своим не подали. Через полверсты за дозором следовал отряд. Когда подъехали ближе, по форме стало понятно – литовцы. Вояки неплохие, но защита послабее, нет кирас, как у поляков. Михаил выжидал, когда голова колонны поравняется с засадой. По прикидкам, сотня, полторы всадников. Поляки называли сотню ротой.

– Пли! – скомандовал Михаил.

Залп из пищалей прозвучал оглушительно. Михаил заранее так расставил своих воинов, чтобы дым от выстрелов сносило в сторону от лучников. Сразу после залпа в литовцев полетели стрелы. Литовцы к нападению готовы не были, шлемы и щиты к сёдлам приторочены. И потому потери понесли серьёзные, десятка два убитыми и ранеными. А Михаил команду подаёт:

– Вперёд! Бей, коли супостата!

До дороги саженей двадцать, а преодолеть по снежной целине трудно. Лыжи снять пришлось, с ними какая схватка? Копейщики сразу и всадников и коней колоть стали, другие рубить остервенело. У нескольких русских ратников боевые топоры, крушили всё – всадников, сёдла, коней. Снег уже истоптан, кровью залит. Кто из всадников упал раненый, тому смерть лютая, по нему и кони, и люди топчутся, калеча и убивая. Литовцы попытались в кучу сбиться, оборону организовать. К тому времени пищальники оружие перезарядили, выбрались на дорогу, дали ещё один залп. Дистанция мала, десять саженей от силы. Первый ряд всадников убит был сразу, оставшиеся дрогнули. Одни, удачно растолкав грудью коня русских ратников, бросились к Дмитрову, другие вдогон к прошедшему дозору. На санном пути трупы коней и людей, целый завал, ни пройти ни проехать.

– Раненых врагов добить, трофеи собрать! – распорядился Михаил.

Ратники собирали оружие, срезали кошели с деньгами. Снабжение русских ратников скверное, деньги на пропитание пойдут. В кошелях и польские злотые были, и русское серебро, наверняка из награбленного. Михаил заглянул в изъятый кошель. Сплошь русское серебро, только один злотый. Ратник, стоявший рядом, тоже полюбопытствовал, посмотрел, сплюнул:

– Ни одного медяка, брезгуют, сволочи!

После бойни отряд Михаила поредел. На ночь он увёл ратников к деревне Шепиловка, что была недалеко от Дмитрова. Ратникам поесть надо, согреться. Да и не шастают по ночам поляки и литовцы, боятся.

К Дмитрову, к войску Скопина, подошли ещё ратники, рота наёмных пешцев. В блокаде оказался Дмитров с паном Сапегой, в таком же положении Суздаль с паном Лисовским. Стоявший под Брянском пан Млоцкий был атакован двумя тысячами русской пехоты, понёс потери. Московские воеводы почти ежедневно делали вылазки к Тушину, держа в напряжении пана Рожинского. В общем, выступать на помощь гетману Сапеге никто не мог. Оценив ситуацию, Скопин отдал приказ штурмовать острог перед Дмитровом, который занимали казаки. Русские напали 20 февраля, укрепление было прорвано, русские превосходили казаков, началось их избиение. Убито было большинство, уцелевшие бросились к городу. Сапега выслал к острогу польские пехотные роты, но и они были разбиты. Острог, в котором были пушки и огненный припас, достался русским. Гетман оказался в трудном положении. Его сил хватало лишь на оборону городских стен, но не для вылазок и тем более активных действий.

Скопин через жителей узнал о положении Сапеги и ушёл с войском к Троицкому монастырю, оставив под Дмитровом две сотни конных боярских детей и лыжников из ополчения. Гетман об уходе Скопина прознал, решил воспользоваться моментом. Поляки 27 февраля подожгли деревянный город, заклепали стволы пушек, приведя их в негодность, и, бросив имущество, прорвались с боем в сторону Смоленска.

Распался и Тушинский лагерь. Поляки и казаки покинули Тушино 6 марта и двинулись к Иосифо-Волоколамскому монастырю. Почти одновременно обратились в бегство казаки, грабившие уезды в верховьях Волги.

Полки Скопина-Шуйского вступили в Москву 12 марта 1610 года. Царь ласково принял ратников, одарил всех воевод и дворян золотой и серебряной посудой, выплатил всему войску жалованье. Жители Москвы хвалили молодого Шуйского, вознося его разум и храбрость.

Однако славословия жителей молодого воеводы были для царя раздражителем. Воспылал он чёрными мыслями. Скопина-Шуйского отравили чашей с вином, в котором был яд. Михаил Скопин-Шуйский почувствовал себя плохо, из носа хлынула кровь, прислуга унесла его домой. Князь после двухнедельной болезни скончался 29 апреля 1610 года. Многие жители, даже из царского окружения знатные люди, прямо винили в смерти молодого воеводы царя Василия и княгиню Скуратову в отравлении.

Народ, узнав о смерти героя, бросился громить дом князя Дмитрия Ивановича Шуйского, брата царя. И только царские войска смогли предотвратить самосуд. Москва погрузилась в печаль. Скопина уважали и ценили значительно более царя, дяди воеводы. Для страны смерть воеводы привела к трагическим последствиям.

Печальна участь войска, вручённого командиру бездарному. В мае 1610 года к Смоленску выступило войско на выручку осаждённому поляками городу. Это была именно та рать, которая собралась под знамёна Скопина-Шуйского. Опытная, познавшая радость побед над поляками, в тридцать тысяч ратников, да ещё семь тысяч иноземцев-наёмников, из которых 1,5 тысячи шведов Делагарди и две тысячи Горна. В армии были и пушки, и огненного припаса вдоволь.

Ударить бы всеми силами на противника, да не случилось. Дмитрий Шуйский, на счету которого были одни поражения и ни одной славной победы, разделил армию. Третья её часть во главе с воеводой Валуевым была направлена на Можайск и захватила его. Не получая приказов, Валуев закрепился на Смоленской дороге, выстроив острожки. Валуеву удалось отбить атаку гетмана Жолкевского, имевшего две тысячи гусар, три тысячи казаков и тысячу пехотинцев.

Дмитрий не соблюдал все наработанные в боях с поляками хитрости. Скопин всегда встречал польскую и литовскую конницу на укреплённых позициях, а не в голом поле. Когда русские полки 13 июня 1610 года остановились на ночлег близ деревни Клушино, Дмитрий приказал лишь выставить плетень из хвороста. Наёмники окружили свой лагерь обозными телегами. Место для лагеря русских удачное, с трёх сторон поле окружали густые леса, нужно было лишь с одной, западной, стороны поставить деревянные укрепления. Дмитрий по беспечности не удосужился даже выставить сторожевые заставы. Были дела куда важнее. Всю ночь Дмитрий пировал совместно с воеводами. Кроме того, Дмитрий не выслал в разные стороны от лагеря разведку. Между тем ночными дорогами стремительным маршем к месту стоянки русских шла польская конница, казаки и пехота.

Численностью поляки уступали русским, всего девять тысяч воинов, но полагались на внезапность нападения.

Михаил, уже достаточно поднаторевший в военном деле, недостатки обороны лагеря видел. Но кто он такой, чтобы указывать брату царя, если более высокие рангом воеводы молчат, боясь перечить? Его даже в шатёр Дмитрия на пиршество не пригласили. Дмитрий предпочитал своим боярам и князьям общество иноземцев. Яков Делагарди, изрядно выпив, обещал Дмитрию самолично взять в плен гетмана Жолкевского, не подозревая, что тот уже недалеко.

Рано утром Михаил распорядился быстро завтракать, хлеб и сало достаточно подкрепили силы, и отрядом выдвигаться к плетню. Нехорошо было на сердце, чуял беду. Не успели дойти каких-то полсотни шагов, как польские пехотинцы топорами стали рубить плетень, делая проходы для конницы. Михаил сразу послал гонца к шатрам воевод, а отряду приказал стрелять. Громогласный залп пищалей разбудил русский лагерь. Забегали ратники, стали седлать коней ополченцы и боярские дети. Мушкетёры Делагарди успели добежать до плетня и открыть огонь. Против лагеря наёмников действовали казаки, а против русской рати – поляки. В первой линии королевской армии были лучшие конные полки пана Заборовского и полковника Струся, за ними литовская конница и пехота.

Массированный огонь из аркебуз и мушкетов наёмников Делагарди сыграл свою роль, позволил выиграть до получаса времени. За этот промежуток Шуйский и Делагарди успели построить воинов для сражения. В сумятице и спешке ратники мешали друг другу. Делагарди, как воевода опытный, построил впереди пехоту с длинными, немецкого образца, копьями. За ними расположил конницу. Дмитрий сделал наоборот, впереди конница, причём лёгкая, сзади пехота из ополченцев. Пушки выставить и подготовить не успели. Пять тысяч тяжеловооружённых поляков опрокинули в атаке «боярских детей». Отступая в беспорядке, наша конница смяла порядки своей пехоты. Войска перемешались и беспорядочно бежали. К лагерю Шуйского прибились около пяти тысяч ратников, кроме того, в обозе были 18 пушек. Сила грозная, если ей правильно распорядиться. Тем более что наёмники Делагарди ещё сражались, сдерживая казаков. Но Дмитрий выжидал, сам не строил оборону и не помог наёмникам.

Гетман Жолкевский послал переговорщиком к наёмникам Делагарди своего племянника, предложив им почётную капитуляцию. Наёмники капитуляцию приняли и бросились грабить обозы – свои и русские. Наёмная армия вмиг перестала существовать.

Дмитрий Шуйский отдал запоздалый приказ об отступлении. Но было поздно, ратники бежали в окружающие леса, избегая смерти или плена. Сам Дмитрий бросил войско, позорно бежал, утопив боевого коня в болоте. В Можайск, к Валуеву приехал на облезлой деревенской кляче, сообщив о разгроме царской армии. Валуев сдался полякам. Царь «стараниями» своего брата остался без боеспособной армии.

Поляки захватили Вязьму, а Лжедмитрий занял Серпухов. Царь, цепляясь за власть, рассылал грамоты в города, призывая собираться ополчению. Но ему никто не верил, памятуя о смерти Скопина-Шуйского и разгроме армии, предводительствуемой Дмитрием, братом царским. В Москве начались волнения. Горожане шли в Кремль и под стенами дворца кричали: «Ты нам не государь!»

Царя свергли, постригли в монахи. Власть перешла к семи знатным боярам. Их делегация отправилась под Смоленск к Сигизмунду и подписала позорный договор о признании русским царём королевича Владислава, сына Сигизмунда.

Самозванец Лжедмитрий полякам стал не нужен и был убит в Калуге.

Вскоре бояре впустили в столицу польский гарнизон. Отступавшие наёмники Делагарди начали захватывать и грабить русские города.

Отряд Михаила, бросившийся к плетню ещё до начала боя, попал в трудную ситуацию. Пищальники успели дать залп по пехоте, лучники осыпали поляков стрелами. Но отряд мал, всего полторы сотни, и сосредоточен был на узком участке. Правее на двести аршин пехота успела прорубить в плетне проход, через который ринулись польские гусары. И сразу к отряду Михаила. Пищали ещё не успели перезарядить, лучники стрелы пускали. Но у ополченцев пеших копья были короткие, не как у наёмников. Поляки начали рубить ополчение. Стараясь сберечь ратников, Михаил громко крикнул, перекрывая шум схватки:

– Отступаем в лес!

Это было единственным спасением. Кто из ополченцев услышал, побежали к деревьям.

– Заряжайте пищали! – приказал Михаил, как только пищальники забежали за деревья.

Всадников сдерживала пара десятков ополченцев. Либо не услышали приказ Михаила, либо были связаны боем и не могли отступать. Гусары, преимущество которых в численности было подавляющим, порубили ополченцев, поскакали к лесу. Да среди деревьев не разгонишься. Когда они только подъезжали, Михаил приказал.

– Пли! Лучники тоже.

Кое-кто из гусар успел въехать в лес, а здесь манёвра нет, как и видимости. Из-за деревьев пешцы стали колоть копьями, налетать по два-три человека на всадника, рубили боевыми топорами, от которых не спасала броня. Потеряв от пищального огня и в схватке в лесу полсотни воинов, поляки выбрались в поле. Михаил отвёл своих людей подальше, посчитал. Потери большие, боеспособных набралось семь десятков и ещё десяток раненых. Их сразу отправил в деревню, к лекарям.

– Отдыхать всем, но оружие из рук не выпускать! – распорядился Михаил.

А сам побежал к опушке, наблюдать. Решил – если начнётся бой основных сил, в удачный момент ударить полякам во фланг или в тыл. Отряд его невелик, но паника среди врага возникнуть может. Окружения боялись обе противоборствующие стороны. Бой протекал на глазах Михаила. Чтоб лучше видеть, он даже взобрался на дерево, оседлав толстую ветку. Видел, как поляки погнали нашу конницу, как та при отступлении смяла ряды нашей пехоты. От злости Михаил скрипел зубами и матерился в голос. Как же бестолково руководил Дмитрий Шуйский. Хуже некуда, как будто специально вывел армию для разгрома. Сразу вспомнил слова воеводы Валуева:

– Никчемный воевода брат царский. Попомнишь мои слова, когда в первом же бою кровью умоемся.

Желание ударить в тыл полякам сразу ушло. Зачем попусту губить отряд? Слез с дерева, вернулся к отряду. Шум битвы долетал до бивака.

– Что там? Как наши? – сразу подступили к нему ратники.

– Глаза бы мои не видели такого позора!

Сложные чувства одолевали Михаила. Гнев на Дмитрия, раздражение, жалость к рядовым ратникам, разочарование.

– Уходим! Я думаю, не последняя это сеча!

Никто не протестовал, полагались на Михаила. Хоть и князь, а держится просто и ополченцев зазря не подставляет под клинки гусаров или казаков.

Михаил досадовал на себя. Во-первых, плохо учил историю в школе, иначе бы под Смоленск не пошёл. Во-вторых, и сам промашку дал. Надо было пищальникам сделать залп и сразу бежать в лес, все бы целы остались. Но Михаил полагал задержать врага на какое-то время, дать возможность армии построиться и выступить из лагеря. А всё нерешительность, тугоумие и беспечность Дмитрия. Но теперь об этом поздно сожалеть.

Михаил с отрядом по лесам, стараясь не попадаться на глаза полякам и людям Лжедмитрия, двинулся к Москве и в несколько дней добрался до столицы. Оставив отряд в близкой к городу деревушке, отправился к Авраамию. На улицах лишь горожане, ратников не видно.

Отца Авраамия на подворье Троице-Сергиева монастыря не оказалось. Послушник сказал, что келарь отбыл в монастырь сегодня утром, узнав о поражении войск Дмитрия.

Михаил уселся на лавку, раздумывая, что предпринять. Распустить отряд можно, сняв с себя груз забот. Людей надо кормить, одевать-обувать, на ночлег устраивать. На всё деньги потребны. Какое-то время продержаться можно, неделю-две. А потом? Распустив боеспособную и оружную команду, навряд соберёшь её потом. Надо двигаться в Нижний Новгород. Именно там немного более чем через год возникнет волна ополчения во главе с Мининым. Уже позже командовать ратью призовут воеводу, князя Пожарского. Он один из немногих, кто не запачкал своё имя служению полякам или сброду Лжедмитрия.

Михаил вернулся к отряду, собрал всех.

– Я иду в Нижний. Кто не хочет, может вернуться к своим семьям, неволить никого не буду. Пищальникам, кто уходить надумает, оружие сдать, как и огненный припас. Даю время на раздумье, через час соберёмся.

– А что в Нижнем делать будем, князь?

Не мог же Михаил сказать, что он знает историю, а сам человек не этого времени? Соврал, для благого дела можно:

– Встречался я в Москве-городе с нужным человеком. Годик придётся выживать самим, на хлеб зарабатывать. У кого мастерство какое в руках есть, работать. Кто только воевать способен, в охрану купцам. А осенью следующего года новое ополчение на поляков пойдёт. Сон мне вещий был, такое редко случается, прогоним неприятеля со своей земли, да нового государя Господь даст, причём на многие года, и безвременье кончится.

Слушали ратники князя внимательно. Ни разу Михаил данного слова не нарушал, потому верили. И раздумывать не стали. Со всего отряда трое сразу ушли, оставив оружие, остальные зашумели:

– Остаёмся, князь! Веди к Нижнему. Не подведём!

Михаил в душе опасался, что большая часть отряда уйдёт. У людей семьи, которые содержать надо, а вот поди – общественное благо выше личного поставили. Да и выбора особого не было, видели уже, как под ляхами живётся. Для ляхов русские люди – второй сорт. Больше всего опасались, что, придя к власти, поляки станут насаждать свою, католическую, веру. Не зря же они осаждали Троице-Сергиев монастырь, держали там серьёзные силы, поскольку считали его духовным сердцем Руси.

Михаил воспрянул духом. Во-первых, ополченцы верят ему, иначе разбежались бы. Во-вторых, отряд обучен, прошёл не один бой, опыт имеет, и он знает, что не подведут в трудный час, не дрогнут. В армии это важно, не один полководец решает исход битвы, а ещё и стойкость воинов, мужество.

– Тогда выступаем! – распорядился Михаил.

При себе пожитков никаких, всё в обозе осталось, из отягощений только оружие, его никто не бросил. Двинулись колонной по двое. У Михаила думки тяжкие – чем кормить, если денег почти нет? Едва на один хлеб хватит, да и то не на весь путь. Ратники ситуацию быстро уяснили, сами себе на прокорм добывали, да не грабежом, работой. Каждый до ополчения трудился, мастерство какое-либо имел. Вот и сейчас, зайдя в село, нанимались печь класть, перекрывать крышу, крыльцо поправить. Война с поляками многих мужиков выбила, мужские руки везде потребны. Денег у селян мало, а то и вовсе нет, отдавали продуктами – хлебом, сметаной, курицей, салом – кто чем богат. Переход затянулся, но их никто в Нижнем не ждал. В некоторых сёлах и баню устраивали, по очереди мылись. На войне главный враг, когда боёв нет, – это вши. Поэтому Михаил не упускал возможности вымыться мужикам, постричься, бельишко постирать.

Уже под Владимиром были, как пришлось с поляками сразиться. На перекрёстке лесных дорог столкнулись неожиданно. Поляков три десятка, конные гусары. Завидев оружных русских, сабли повыхватывали. Михаил сразу скомандовал:

– Всем в лес! По готовности стрелять из пищалей и луков!

И первым бросился за ели. Пороха было мало, у пищальников в берендейках на несколько выстрелов припасов. У лучников, коих пять оставалось, со стрелами тоже скверно, а пополнить негде было. Лучники первыми стрелы в гусар посылать стали. В лесу конному не разогнаться, да и строй держать невозможно. Бой сразу на отдельные схватки разбился. Пищальники стреляли с близкой дистанции, потому как стоит промахнуться – гусар второго шанса не оставит. А кроме того, при стрельбе в пять-десять саженей ни одна кираса от пули не убережёт. Ни гусары, ни ополченцы отступать не хотели, схватка до смерти шла, до последнего человека.

Михаил за густой елью стоял, когда гусар появился, Михаил из пистолета ему в голову выстрелил. Пистолет трофейный, ещё в бою под Дмитровом взят был. Едва успел оружие за пояс заткнуть, саблю выхватить, как второй гусар появился. Этот уже осторожничал, саблей ветви раздвигал. Михаила увидел, коня в сторону на пару саженей увёл, чтобы место освободить. А кто-то из лучников ему стрелой в лицо угодил. Рухнул поляк с лошади. Михаил даже обернуться не смог поглядеть, кто выручил. У убитого поляка на перевязи два пистолета. Михаил перевязь кожаную с убитого стянул, открыл полку – порох есть. Стало быть, заряжен пистолет, причём замок кремневый, а не фитильный, у ляхов оружие хорошее.

Рядом, невидимый за деревьями, шёл бой. Грохот выстрелов, крики на русском и польском, звон оружия. Михаил обежал ель, увидел гусара, тот саблей пытался зарубить пищальника, который подставлял под удары клинка пищаль, держа её обеими руками. Михаил взвёл курок, выстрелил гусару в спину. Пуля кирасу не пробила, но удар был силён. Гусар упал на шею коня, выронил саблю. Пищальник подскочил, перехватил пищаль за ствол и прикладом стал бить по голове ляха. Один удар, другой, третий. Уже кровь во все стороны летит, а пищальник в раж вошёл.

– Прокопий, остановись! Убил уже ты его! Лучше пищаль заряди.

Михаил дальше побежал, а уже бой стих. Михаил к опушке, поглядеть, не ушёл ли кто из гусар. Пустынна дорога. Михаил к лесу обернулся.

– Кто из отряда, выходи! Нет поляков!

Победа досталась дорогой ценой. За три десятка гусар тридцать пять жизней ополченцев положили. Если так дальше пойдёт, до Нижнего Новгорода отряд не доберётся. Дав людям передохнуть, Михаил распорядился собрать трофейное оружие, лошадей, убитых обыскать. Нашлись и деньги в кошелях, и у одного, вероятно старшего, бумаги в сумке. Михаил попробовал прочитать, да не получилось, польским языком не владел. Порвал бумагу в клочья. В ближайшем ручье умылись, одежонку отстирали, как могли.

В отряде осталось сорок человек, а лошадей два десятка, другие разбежались. Зато половина отряда теперь при конях. Даже помечталось Михаилу весь отряд на коней посадить. У поляков лошади крепкие, сытые, сёдла на конях добротные. В первую очередь легкораненых на лошадей посадили. Ещё на две лошади трофейное оружие. Жалко бросать в лесу сабли да пики – всё увязали в тюки, как хворост. Михаил справедливо полагал, что оружие пригодится, если новики в отряде появятся. Оружие всегда в цене было, зачем добром разбрасываться?

Но теперь впереди отряда конный дозорный ехал, Михаил периодически его менял. Промашку он допустил, не выставлял вперёд дозор, хотя бы и пеший. Дай дозорный сигнал, потерь бы меньше было, успели к бою изготовиться. Сам себя корил, но от ратников худого слова не услышал.

Отряд к Нижнему быстрее пошёл. Не подрабатывали, ночевали на придорожных постоялых дворах, где и кушали, расплачиваясь польскими монетами. И ратники повеселели. Еда горячая, ночёвка под крышей. И ногам отдых, поскольку на конях по очереди ехали.

Впереди город показался. Не дома или стены городские увидели, а блестящие купола церквей. Ратники перекрестились.

– Добрались!

В посадах Михаил расположил отряд на постоялом дворе. В городе дороже выйдет. А сам утром направился к городскому воеводе. В то время Нижегородская губерния делилась на три уезда – Нижегородский, Арзамасский и Балахнинский. В каждом были приказные избы во главе с воеводами. Городецкие земли относились к Юрьевцу. В Нижнем, как городе большом, были два воеводы. Первым и главным князь Александр Репнин, а вторым – князь Алексей Львов, который пришёл на помощь с войсками Андрею Алябьеву, осаждавшему Арзамас, занятый войском Тушинского вора.

Михаил, расспросив дорогу, направился в Нижегородский кремль, где находилась приказная изба. Ратники, стоявшие у ворот, не обратили на Михаила внимания.

В приказной избе малолюдно, тишина. Михаил замешкался. Куда идти? Дверей много. Ухватил за руку писаря, судя по чернильным пятнам на пальцах.

– Любезный, воеводу как найти?

– А тебе кто нужен? Репнин или Львов?

– Всё едино.

– Пойдём.

Писарь довёл до двери, вошёл. В большой комнате за столом сидели писари, скрипели перьями. Из комнаты вела ещё одна дверь.

– Тебе туда, – показал писарь.

Михаил, постучав, вошёл, представился:

– Князь Михаил Засекин.

Репнин, довольно пожилой человек, встал из-за стола, вышел, пожал руку.

– Какими судьбами, князь? Присаживайся, в ногах правды нет.

– Отряд привёл из-под Смоленска, после разгрома поляками.

– Вот даже как?

Репнин поглядел на Михаила с любопытством.

– И сколько же людей? Да оружны ли?

– Опытны, оружны, числом почти четыре десятка, половина конных.

– Отлично! Не сдался, стало быть, ляхам? А почему в Нижний пришёл?

– Подальше от Москвы, сейчас там поляки бесчинствуют.

– Ратники нам потребны, это ты правильно сделал. Засекин, Засекин, это не про тебя ли Алябьев говорил?

– Не могу знать, встречались мы с ним, было дело.

– Так и быть, беру на службу. Где отряд?

– В посадах.

– Дам писаря в провожатые, он в воинскую избу приведёт, всех перепишет, чтобы на довольствие поставить. Пробирались-то впроголодь?

– И так было. А ещё на марше с поляками дрались. Кони-то у нас польских гусар. Отряд больше был, да в схватках многих людей потеряли.

Репнин позвонил в колокольчик, вошёл уже знакомый Михаилу писарь.

– Прохор, пойдёшь с князем, приведёшь отряд в воинскую избу. Перепиши всех, распорядись, чтобы накормили.

– Исполню, княже.

– Ступай, опосля ко мне зайдёшь.

Писарь в общей комнате чернильницу в мешочек опустил, к поясу подвесил, лист бумаги в трубочку скрутил и в рукав сунул, а очинённое перо за ухо определил.

Вдвоём дошли до посадов. По дороге писарь разоткровенничался:

– Воеводы новую рать собирать будут, на Москву идти хотят, поляков гнать. Сказывают – сам король польский Сигизмунд на царство московское сесть хочет.

Михаил слуху не особенно удивился. А как не желать землицу оттяпать, если государя нет, войско русское разбито, а воеводы разбежались и попрятались? Михаилу обидно за страну, одно утешало, знал из истории, недолго полякам бесчинствовать осталось.

На постоялом дворе писарь за стол уселся, чернильницу поставил, бумагу разложил. Пыхтя от усердия, переписал по фамилиям и именам всех воинов из отряда, в последнюю очередь Михаила.

– Строй своих ратников, покажу воинскую избу.

Писаря Андрея в полку, куда пришёл отряд, знали. Он от имени воеводы приказал накормить и выделить место в воинской избе.

– Пусть опосля твои помоются в бане – да к цирюльнику. А ещё одежду почистят. Завтра наверняка воевода Львов отряд осмотреть, проверить захочет.

Михаил после обеда приказал оружие в порядок привести – почистить от пыли и ржавчины. За долгий переход да ночёвки под открытым небом кое-где сыпь ржавая на железе появилась, нехорошо. Ратники воспряли духом. Думали, придётся порознь разбиться, на жизнь зарабатывать. А вышло – городу нужны целым отрядом. Ни о крыше над головой, ни о пропитании думать не надо, уже хорошо. Михаилу, как князю, отдельную маленькую комнату выделили, чай – не простолюдин. Князья, если в своих городах жили, имели свою усадьбу, прислугу. Но после нашествия Лжедмитриев и поляков многих убили, другие скитались, не желая жить и служить полякам. Вот казачество, как и их атаманы, с ляхами едва не побратались, служили им ревностно, а уж в грабежах и бесчинстве поляков превзошли.

Утром рано подъём, потом заутреня в воинском храме. Только позавтракали, князь Львов пожаловал. Пополнение придирчиво осмотрел, небольшие замечания сделал. А потом Михаила в сторону отвёл, выяснял, где воевал да под каким воеводой. Ответами удовлетворился, кивал. Но Михаил понял – проверять будут. В принципе, законное право воевод, они за город и войско отвечают, а ежели отряд и Засекин поляками подкуплены? В смутные времена и простолюдины, и князья, дворяне запачкались сотрудничеством и с вором Тушинским, и с ляхами.

Неделю Михаил воевод не видел. С ратниками занимался. Каждодневные упражнения с оружием позволяют навыки до автоматизма доводить, а ещё дисциплинируют. Одно плохо – пищалей остро не хватает, огненного припаса, стрел для лучников.

И когда князь Алексей Михайлович появился вновь, Михаил попросил оружием пополнить.

– Список напиши, что потребно. Всё – коней, оружие, защиту – шлемы, куяки, да хоть сапоги.

– Завтра же будет.

– В приказную избу писарю Андрею отдашь, поможем.

В сентябре 1610 года Семибоярщина впустила в столицу войско гетмана Жолкевского. Поляки завладели московской казной и царскими сокровищами. Постриженный в монахи Василий Шуйский находился в Чудовом монастыре.

Поскольку польский королевич Владислав отказался принимать православие, патриарх Гермоген освободил москвичей от присяги королевичу и проклял Сигизмунда, а также начал рассылать во все города грамоты с просьбой собирать ополчение. Первым откликнулся рязанский воевода Прокопий Ляпунов. Прознав о том, что Прокопий собирает ратников, московские бояре послали на Рязань рать во главе с Григорием Сумбуловым. Ляпунов был осаждён в Пронске, имея всего двести ратников. Крепость небольшая, но двумя сотнями её оборонять сложно. Ляпунов стойко держался, просил у воевод соседних городов помощи. Откликнулся лишь Дмитрий Пожарский, воевода Зарайский. Князь всю жизнь ревностно и достойно служил государству, кто бы ни был на троне, не лебезил перед правителями. И к Лжедмитриям никогда не примыкал. А и сейчас во Пскове объявился третий самозванец, дьякон Матюшка Верёвкин, и многие бывшие «тушинцы» поспешили его признать.

К войску Сумбулова примкнули казаки. Когда Пожарский с войском подошёл к Пронску, Сумбулов боя не принял, отошёл.

Пожарский увёл рать назад в Зарайск и очень вовремя. Этой же ночью мстительный Сумбулов напал на город, начал грабить посады. Пожарский вполне мог отсидеться в крепости – прочной, каменной, имеющей пушки. Но не таков был князь. Дав войску ночь отдохнуть, утром он вывел ратников из крепости и дал бой. Долгая и ожесточённая была сеча! Войско Сумбулова было разбито и бежало. Пожарский победе был не рад. Русские сражаются с русскими, в то время как на родной земле поляки чувствуют себя хозяевами.

Ляпунов же начал собирать ополчение, в том числе и бывших сторонников Тушинского вора. К нему примкнули со своими людьми князья Д. Т. Трубецкой, Масальский, Измайлов, Вельяминов. Немного позже подошли казаки с атаманами Заруцким и Просовецким. Ляпунов совершил ошибку, приняв казацкую вольницу, жадную до грабежей, неисполнительную и готовую в любой момент предать.

В январе 1611 года нижегородские воеводы стали рассылать призывы объединить силы для борьбы с поляками – в Кострому, Вологду, Галич, Ярославль и Рязань. Ляпунов тут же откликнулся, направил в Нижний своих представителей для согласования действий и сроков.

Нижегородцы, собрав рать, выступили в феврале, войско вёл князь Александр Репнин. Михаил со своим отрядом тоже выступал с нижегородским войском. Знал о грядущей неудаче, но пошёл. Отказаться невозможно, сочтут трусом, руку при встрече не пожмут. Потому настроение было не самым лучшим. Во Владимире соединились с казаками Просовецкого. Михаил видеть их не мог. Просовецкий противостоял Скопину-Шуйскому, Михаил сам дрался, и не раз, с казаками атамана, и сейчас он им не доверял. Но не устраивать же свару в войске? Его дело – подчиняться воеводе.

Двигались к Москве неспешно, темп небольшой из-за множества пешцев. За день одолевали от силы двадцать вёрст. Во время марша к ним присоединялись мелкие отряды и одиночки из числа охочих людей, жаждавших поквитаться с поляками, слишком многих они обидели.

Глава 7

ПОХОД

Князь Пожарский отправился в Москву. Сам хотел поглядеть на численность войск поляков, их позиции, узнать настроение москвичей, заручиться поддержкой дворянства. Молодой князь происходил из знатного, но обедневшего рода. Служба его продвигалась неспешно. Служил честно, одержал несколько побед в сечах – у села Добриничи, при Коломне, когда он разбил рать Тушинского вора. А ещё бой с казаками атамана Салькова на Владимирской дороге, где Пожарский истребил всё войско атамана. Но царствующие особы князя не отличали, вся слава доставалась лизоблюдам.

Прибыл тайно, с несколькими слугами, поселился в своих хоромах на Сретенке, планы строил, с кем встретиться надо. Да не получилось. Утром девятнадцатого марта проснулся от криков, выстрелов. Москвичи, не дождавшись всего двух дней до подхода ополчения Ляпунова, начали восстание. Польский гарнизон состоял из семи тысяч воинов, из которых две тысячи наёмники из немцев.

Наёмники теснили восставших. Ещё бы! Хорошо вооружённые, в полной защите и с боевым опытом.

Пожарский ситуацию уяснил, оседлал коня и помчался в стрелецкую слободу, поднял стрельцов, повёл их к Сретенским воротам. Дмитрий направил небольшой отряд на Пушкарский двор с наказом – не возвращаться без пушек. На сторону восставших перешли отряды двух бояр. Отряд Бутурлина бился с поляками на Яузских воротах, а отряд Полтавского в Замоскворечье.

К Пожарскому смогли привезти несколько пушек с огненным припасом. Князь организовал узел сопротивления напротив Введенской церкви на Сретенке, установив пушки, а за ними стрельцов. Когда немцы подошли, дал несколько залпов, а потом пошла сеча. Немцы потеряли часть наёмников, отошли к Китай-городу. Отряды Бутурлина и Полтавского тоже держали оборону. Пожарский, лично участвующий в бою, получил тяжелое ранение головы. Верные люди на руках вынесли его до дома, уложили в возок и вывезли в Троице-Сергиев монастырь.

Поляки, сочтя положение угрожающим, стали поджигать город. Отряд пана Гонсевского с 20 марта начал поджигать дома. Деревянные в своём большинстве, они вспыхивали, огонь перекидывался на соседние. Поляки препятствовали тушению пожара. Конница ляхов следующим днём атаковала подходившую к Москве конницу Просовецкого. Потеряв две сотни убитыми, атаман счёл за благо отойти.

К моменту подхода основных сил ополчения Москва уже пылала. Ополченцы с холмов смотрели на пылающую столицу. При подавлении народного восстания ляхи уничтожили семь тысяч москвичей, другие жители спасались бегством. Пожар продолжался несколько дней. Целые кварталы выгорели вокруг Китай-города.

Ополченцы разбили лагерь под Москвой, активных действий не вели. Бояре, князья и атаманы сформировали «земский собор». Как всегда, решали, кто будет главным.

Между Иваном Заруцким и Прокопием Ляпуновым возникло соперничество. Когда Ляпунов приехал к казакам, Заруцкий его зарубил. Дворяне со своими ратниками, лишившись предводителя, стали покидать лагерь. Казаки с Заруцким и отряд Трубецкого остались под Москвой, но, когда летом узнали о новом ополчении, испугались. Смерть Ляпунова не прошла бы даром для атамана, и второго августа 1612 года Заруцкий бежал с казаками в близкую Коломну, а затем и в Астрахань.

Фактически провал первого похода на Москву был полный. Михаил со своим отрядом подошёл, когда Москва догорала. Постояли в лагере, да и вернулись в Нижний.

Воевода Репнин, водивший нижегородское войско, умер. Дмитрия Пожарского после Троицкого монастыря перевезли в родовое имение – село Мугреево. Рана у князя заживала плохо, то гноилась, то кровила. А ещё накатывала слабость, головокружение.

Семибоярщину князь не принял категорически. Предатели отчизны!

В Нижнем приняли поражение ополчения близко к сердцу, как личную трагедию. Войско в поход сходило, а толку нет. Поляки так же сидят в Москве, обирают города и сёла, ведут себя жестоко и надменно.

Уже и народ простой стал волноваться. Как же – угроза православной вере, традициям, языку, а пуще того – несправедливость. Эти чаяния быстро уловил земский староста из Нижнего Кузьма Минин. Государя нет, Семибоярщина отчизну предала, веры ей нет. Стало быть – народу надо бороться, не выжидать. Призвал Кузьма народ.

«Если хотим помочь государству, не будем жалеть своего имущества, животов наших. Да не то что животов, но и дворы свои продадим, жён и детей заложим!»

До Дмитрия Пожарского призывы Минина донесли. Непривычно для князя. Раньше государь или бояре руководили, а ноне «чёрный люд» стал действовать.

В Нижнем долго обсуждали, кого поставить воеводой над войском. Минин был человеком многоопытным и мудрым. О неудаче в Москве знал в подробностях. Считал, всему виной множество начальников, каждый из которых мнил себя главным, тянул одеяло на себя. Главный воевода должен быть один, и ему беспрекословно подчиняться всё войско. Таким требованиям отвечали не все служивые князья. Одни не обладают полководческими талантами, другие замараны служением Тушинскому вору, а третьи, как Андрей Васильевич Голицын, убиты. Поляки казнили князя с началом народного восстания, он в то время сидел в узилище. Получалось, по всем статьям подходит Пожарский. Не имея войска, смог организовать оборону на Сретенке. С Тушинским вором не связан, молод, осторожен и ни одной битвы не проиграл. К Пожарскому отправилось посольство из Нижнего. Князь принял переговорщиков настороженно, сослался на раны, согласия своего возглавлять войско не дал.

В Мугреево отправился сам Минин. Долго беседовали с глазу на глаз староста и князь. Какие доводы привёл Минин, неизвестно, но князь дал согласие.

Через время из Нижнего прибыло посольство. Во главе дворянин Ждан Болтин, духовную власть представлял Печерский архимандрит Феодосий, а с ним выборные из посадских людей. Князь выразил согласие возглавить войско и поход, но потребовал, чтобы в «товарищах» у него был Кузьма Минин. Это противоречило традициям. Минин – человек невоенный. Посольство согласилось, да и выбора у них не было.

Князь разослал гонцов, к нему стало стекаться ополчение из Дорогобужа, Смоленска. К Нижнему Пожарский уже подъехал в сопровождении небольшого войска. Князь понимал, что основу, ядро рати должны составлять профессионалы-стрельцы, служилые дворяне. Пожарский принципиально не хотел брать наёмников – дорого и могут предать в любой момент. Для начала Пожарский устроил смотр. Войско выглядело плохо – кони далеко не у всех, оружие разномастное, одеты скверно. А как ратнику воевать, если на ногах лапти, а не добротные сапоги? Князь выставил нижегородцам требование – оснастить войско всем необходимым. Минин кряхтел, но требование исполнил.

Поступили сведения, что казаки, признавшие «псковского ворёнка», собираются идти на Ярославль. А город этот, стоявший на водных и сухопутных путях, мыслил сделать местом сбора Пожарский. К Ярославлю на рысях пошёл отряд под командованием двоюродного брата князя, Дмитрия Лопаты-Пожарского. Лопата успел занять город до подхода казаков. Те в бой вступать не решились.

Главное войско во главе с Пожарским выступило из Нижнего 23 февраля 1612 года. Шли по берегу Волги, неспешно, поскольку по пути присоединялись ополчения из других городов. И не везде воеводы городские встречали рать доброжелательно. Первыми к войску присоединилась рать из Балахны с воеводой Матвеем Плещеевым, соратником Прокопия Ляпунова. В Юрьеве примкнули служилые татары со своим мурзой. В Кинешме – народное ополчение. А костромской воевода Иван Шереметев оказал сопротивление, запер городские ворота. Посадские люди ворота открыли, дрекольями и вилами загнали воеводу с несколькими ратниками в собственный дом воеводы да разошлись. Поджечь хотели, а воеводу до смерти прибить. Пожарскому пришлось спасать Шереметева от народного гнева, вывез из города и отпустил восвояси.

Ярославский воевода Андрей Куракин, хотя и признал Семибоярщину и был ею на пост воеводы поставлен, уже был в курсе, как Шереметева едва на вилы не посадили. А потому встретил Пожарского с войском хлебом и солью, по обычаям. Воинство частично в городе разместили, частично в лагере, за посадами.

Дворяне и знатные люди в Ярославле сформировали «Совет всей земли», свои приказы. Князь за время остановки очищал близлежащие земли, посылал отряды. А ещё формировал армию. Ополчение разбил на сотни, во главе служилые дворяне, и обязательно в каждой сотне опытные ратники – дети боярские, стрельцы. Дабы не дрогнули в бою, не побежали. Хотя ополчение из народа настроено было биться всерьёз. Безвременье и безвластие надоели, а пуще защиты от государства нет. Казаки пришли в село – грабят, люди «псковского ворёнка» – грабят, а ежели ляхи нагрянули, так, кроме грабежей, ещё и бесчинствуют, убивают за косой взгляд, либо поклон не до земли, а поясной. Чванливы поляки, высокомерны и жестоки, ополчили против себя всех.

Недалеко от Ярославля засели казаки, представляли угрозу. Направленный в мае 1612 года Лопата-Пожарский казаков разгромил, остатки бежали. Почти сразу прибыла делегация из Переславля-Залесского с жалобами на утеснения от казаков. Пожарский вынужден был послать в город отряд Ивана Наумова.

Пожарский, как человек осторожный, посылал в столицу лазутчиков, да не простолюдинов, а служилых дворян. Разведать силы неприятеля, а кроме того, переговорщиков к лагерю Трубецкого, стоявшему ещё со времени похода на Москву Прокопия Ляпунова. Трубецкой повёл себя высокомерно, предложил соединиться при условии, что главным воеводой будет он. Переговоры закончились неудачей. Пожарскому позиция Трубецкого была непонятной. Поможет он ополчению или выступит на стороне поляков и ударит в самый тяжёлый момент?

Пожарскому удалось собрать 25 тысяч ратников, из них десять тысяч служилых людей, тысячу стрельцов и три тысячи казаков. Сила немалая.

В конце мая неприятность, в Ярославле началась моровая язва. В город стеклась масса народу, кто-то принёс заразу, скученность большая. Пожарский решил уходить из города, пока ратники не заразились. Тогда конец всем усилиям. Да ещё и лазутчики доносили, что к полякам в Москву подкрепление прибыло, а ещё на подмогу панам Струсю и Будиле в Москве идёт войско гетмана Ходкевича.

Войско Пожарского вышло из Ярославля 26 июля 1612 года. Большой обоз, тяжёлые пушки и огненный припас, а ещё много пешцев из народа, всё сдерживало темп. К Троице-Сергиевому монастырю войско подошло 14 августа, где отдыхали четыре дня. Пожарский выслал отряд в тысячу сто сабель на Смоленскую дорогу. Если не остановить Ходкевича, так потрепать изрядно.

К Москве вышел передовой отряд князя Василия Туренина, целью было захват и удержание до подхода главных сил Чертольских ворот.

Воинство разбило бивак под стенами монастыря. В отряде Михаила, всё же служилый князь, было две сотни ратников. Все люди, пришедшие в Нижний с ним, ещё полсотни стрельцов с пищалями, а остальные – посадские люди и селяне, вооружённые копьями, шестопёрами и боевыми топорами.

В лагере произошла случайная встреча с келарем Авраамием. Михаил осматривал пищали стрельцов, как услышал знакомый голос. Повернулся, а Пожарский неспешно с Аверкием Ивановичем идёт. Келарь в рясе, с крестом. Палицын первым Михаила увидел.

– Князь! Надеялся встретить и довелось! Так и знал, что ты к ополчению примкнёшь, не останешься в стороне.

Обнялись на радостях. Пожарский на встречу старых знакомых с улыбкой смотрит. Келарь извинился.

– Дела! Приходи вечером в мою келью, князь.

– Обязательно буду.

Михаил полагал, что келарь в Москве, на подворье монастырском, а он здесь. После ужина Михаил к келарю отправился. Монахи указали на обитель Авраамия. Михаил впервые в монастыре был, интересно. На территории захоронения настоятелей монастыря могила Бориса Годунова. Вертел головой по сторонам, любопытно. Каждый камень – история.

Аверкий встретил радушно.

– Князь, а рубец-то на лице побледнел, не так заметен стал. Ничего, шрамы украшают мужа.

Посидели, поговорили, выпили вина за воинство Пожарского и победу над ляхами. После второго стаканчика Михаил спросил:

– В победу веришь? На Москву, на поляков многие ходили, а толку нет.

– Надо! Народ веру в воинство теряет. Если проиграем, сомневаюсь, что ещё одно ополчение соберём. Стоять насмерть! Поляки тоже из плоти и крови, смертны!

Правильные слова. Рать бы побольше, да где профессионалов набраться? И так уже всех боеспособных, почитай, выгребли из городов, кто хотел с неприятелем сразиться и изгнать. Многие бояре колебались. В случае поражения можно и голову потерять, и поместье. А ещё их волновало – кто царём станет? Род-то Рюриковичей прервался, а Годунов и Шуйский ни славы, ни уважения не снискали.

Утром 18 августа войско Пожарского вышло из лагеря под Троицком и двинулось к Москве. Михаил с удивлением увидел в окружении Пожарского и келаря. Он восседал на лошади, подобрав полы рясы. А, в общем, чего удивительного, ведь Авраамий бывший воевода, и сидеть в седле для него привычно.

Передовой отряд большой рати достиг столицы через два дня, остановился у Арбатских ворот. В передовом отряде насчитывалось десять тысяч ратников. А на следующий день дозорные и лазутчики доложили воеводе, что гетман Ходкевич тоже в Москве и разбил лагерь на Поклонной горе, имея войско в двенадцать тысяч ратников. Кроме того, в Кремле и Белом городе был польский гарнизон в три тысячи воинов. Пан Будила, быстро прознав о прибытии Пожарского с ратью, прислал издевательскую грамоту:

«Лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих людей».

Князь, знавший Москву, стал размышлять, каким путём поведёт к Кремлю своё войско гетман. Получалось – самое удобное с Поклонной горы к центру, это переправиться через Москву-реку в районе Лужников, а далее мимо Новодевичьего монастыря, а потом по ровной местности идти на Чертолье. Да, пожалуй, гетман пойдёт именно так.

Пожарский конницу выдвинул к Новодевичьему монастырю, а пехота занялась строительством деревянных укреплений. Пожарский помнил тактические приёмы Скопина-Шуйского. Пока поляки отдыхали после перехода и дожидались подхода огромного, в четыреста подвод, обоза, Пожарский уговорил князя Трубецкого занять позиции у Крымского моста, чтобы поляки не прорвались в Замоскворечье. Одновременно, не надеясь на Трубецкого и его казаков, князь послал к мосту пять сотен ополченцев. В их составе был отряд Михаила в двести ратников и отряд Наумова с тремя сотнями воинов.

Сражение началось 22 августа 1612 года. Как и предугадал Пожарский, польская конница переправилась через Москву-реку возле Новодевичьего монастыря и атаковала конницу Пожарского на Девичьем поле. На поляках кирасы, у гусар длинные копья, дающие преимущество. Сражение было ожесточённым, бой шёл с попеременным успехом семь часов. Всё же дворяне и дети боярские натиска не выдержали, отошли к Чертольским воротам. Но польская конница преследовать их не смогла. Их встретила массированным огненным боем пехота, засевшая за деревянными укреплениями. Огонь пищальников поддержали пушки. Поляки, теряя всадников, отошли, но им на смену выступила наёмная немецкая пехота. Полторы тысячи немцев, опытных и хорошо вооружённых, плотным строем двинулись на пеших ополченцев. Пожарский бросил на помощь спешенных всадников. Бои шли на валах Земляного города. Польский отряд из гарнизона, засевшего в Кремле, попытался устроить вылазку, чтобы пробить коридор к гетману, по которому пройдёт войско и обоз. Многих поляков удалось побить, к гетману они не прорвались, вернулись в Кремль.

Позором покрыл себя князь Трубецкой. Пока войско Пожарского с трудом отбивало атаки, он спокойно стоял у Крымского моста, наблюдая бой с противоположного берега. Мало того, не разрешил ни отряду Пожарского в пятьсот сабель идти на помощь, ни своим казакам. Трубецкой рассчитывал, что оба войска – поляков и Пожарского – перебьют друг друга, а он добьёт остатки и станет победителем. Известно ведь, история пишется победителями, и тогда его фамилия будет вписана в анналы.

Михаил с Иваном Наумовым подъехали к Трубецкому. Князь выслушал их просьбу переправиться и помочь ополченцам высокомерно, с небрежением ответил:

– Я здесь главный, стойте здесь.

Михаил и Иван вернулись к своим отрядам. Михаил сразу сказал:

– Ты как хочешь, а Трубецкой мне не указ. Я воин, моё дело – в бою противника уничтожить. Я со своими людьми буду переправляться.

– Я тоже, – не раздумывая ответил Наумов.

Воеводы отдали ополченцам долгожданный приказ. Прямо на конях отряды вошли в воду. Река в этом месте не очень глубокая. Местами даже отмели. Вскоре кони уже выбрались на берег. На ополченцах одежда насквозь промокла. Но на это никто внимания не обращал. Было одно желание – резать ляхов. Михаил и Иван подождали, когда все ратники выберутся из воды. И – о чудо! Воодушевлённые порывом ополченцев, презревшие приказ Трубецкого, в реку кинулись четыре сотни казаков. Но это была меньшая часть войска Трубецкого.

Не сговаривались Иван и Михаил, а поначалу по двум параллельным переулкам ударили одновременно во фланг польской пехоте. Такая рубка пошла, какой Михаил не видел доселе. Ближайшего ляха он застрелил из пистолета, удачно угодив в голову. Тут же за саблю схватился. Тесно, у поляков строй, как и у немцев, плотный. Кони ополченцев всеми тушами напирают, валят ляхов под копыта. У Михаила и сабля и мундир в крови, рука с трудом удерживает скользящую от крови рукоять. У русских такая ненависть в глазах, такое бесстрашие боем, что дрогнули поляки. Спереди давит пехота Пожарского, с фланга правого всадники Михаила и Ивана. Удар свежих сил заставил поляков отойти к Поклонной горе.

Наступила ночь. Обе противоборствующие стороны приводили себя в порядок. Мылись, точили и отмывали от крови оружие, чистили коней, заряжали пушки и пищали. Только к полуночи забылись глубоким сном. А воеводам не до сна. Пан Ходкевич карту Москвы изучал, подсказчики из русских предателей указывали, каким путём к Кремлю пробиться легче. А Пожарский, Минин и воеводы совет устроили. Где враг пойдёт? Куда отряды ратников перебросить? Не вся армия Пожарского ещё подошла к Москве, и ополченцам приходилось туго, а князь был вынужден маневрировать силами. Ходкевич следующим днём, 23 августа, перевёл своё войско к Донскому монастырю, собираясь пробиться в Замоскворечье, а оттуда в Кремль. За кремлёвскими стенами можно отсидеться от любой рати – высоки, толсты, пушки есть и припасы. Тем более деревянный центр города уже выгорел, но по пожарищу с ратью и большим обозом продвигаться легче, можно идти несколькими колоннами.

Лазутчики сразу доложили Пожарскому, где обосновались поляки. Князь направил в Замоскворечье большие отряды Туренина и Лопаты-Пожарского. Ратники заняли оборону на валах Земляного города. Ещё один отряд ополченцев брод через реку напротив Остоженки. По этому броду конница Пожарского переправилась в Замоскворечье. Ходкевич пустил конные разъезды гусар для разведки. А куда ни ткнутся, везде видны русские. Разведку боем проводить рискованно, дозоры малы, рисковать не стали, но пану гетману доложили. Ходкевич бы рискнул прорваться войском на узком участке, да сдерживал огромный обоз. Он – как камень на шее. И не бросишь, там порох, провизия.

Поляки начали бой 24 августа, ударили по позициям князя Трубецкого. После ожесточённого боя прорвались, погнали казаков по Остоженке до Климентовского острожка, который несколько раз переходил из рук в руки. Обе стороны несли огромные потери. И поляки, и ополченцы оказались разъединены, разбросаны среди пожарищ и развалин Замоскворечья, были отрезаны от основных сил. Наконец поляки захватили Климентовский острожек. Гетман приказал обозу двигаться быстрым темпом, не жалеть лошадей. Но обоз растянулся на две версты, всё же четыре сотни возов с тяжёлой поклажей. Казаки обстреляли обоз и конвой из пищалей, напали на острог и конвой обоза. Почти весь полк венгерской пехоты погиб, перестал существовать как боевая единица. Ходкевич попытки отбить острожек более не предпринимал.

Сражение остановилось, обе стороны выдохлись. Поляки уже видят стены Кремля, колокольню Ивана Великого. Видит око, да зуб неймёт. Ходкевич решил отвести войско в лагерь. Оставаться среди пожарищ не рискнул, предположив, что русские могут ночью напасть, причём с любой стороны.

Для воина после дня тяжёлых боёв главное – поесть, подкрепиться, выспаться, ведь завтрашний день может случиться не менее напряжённым. Михаил отдыху ляхов решил помешать. Невыспавшийся, неотдохнувший ратник хуже соображает. Кинул клич среди своего отряда:

– Найдутся охотники до ночной вылазки?

Его воины тоже устали, после ужина отдохнули всего пару часов. Да нашлись два десятка самых безбашенных, удалых. За полночь, когда оба войска в глубокий сон погрузились, охраняемые дозорными, из русского лагеря выехали всадники. Михаил распорядился пищали не брать, в темноте прицелиться невозможно, только лишний вес таскать. Ночь лунная, тихо.

Польский дозор обнаружил себя сам – отблесками на шлемах, а ещё небольшим костром, что противоречило воинским традициям. Дозор должен нести службу скрытно, но ляхи подумать не могли, что русские решатся на вылазку.

Михаил приказал своим парням спешиться. Одного воина при конях оставил. Сам шёл впереди отряда, призвав соблюдать тишину. За деревьями, за кустами, подобрались близко, буквально десять шагов осталось. Поляки вели себя беспечно, переговаривались, один помешивал варево в котелке. Михаил заранее обговорил порядок действий. Встал, осторожно вытащил саблю из ножен, чтобы не зашелестела, подождал пару минут, дабы ратники тоже приготовились. А потом побежал к дозорным, без крика «ура», чтобы выгадать несколько секунд. Поляки отреагировали поздно. Несколько человек вскочили, схватились за сабли, а обнажить не успели, пали под ударами. Пяток оставшихся попытался отбиться, но безуспешно. Всё же отрядик Михаила имел фору в численности, внезапности нападения. Михаил цыкнул на своих:

– Тихо!

Прислушался. Из лагеря поляков никто не обеспокоился, хотя в ночной тишине звуки железа разносятся далеко. Видимо, после тяжёлого ратного дня спали крепко, надеясь на дозоры. Михаил посожалел, что с ним маленький отряд. Сейчас бы ударить со всей силой, то-то была бы бойня. Ни гусары, ни пехотинцы не спят в доспехах, и лошади в стороне от лагеря пасутся, иначе в навозе утонешь. Но и уйти, удовольствовавшись только вырезанным дозором, тоже не хотел.

К котелку, что на костре висел, уже примостился один из ополченцев, ложку из-за голенища сапога вытянул, зачерпнул варево. Подул на горячее, попробовал.

– Парни, вкусно! С мясом!

Ополченец поддел саблей дужку котелка, поставил его на траву.

– Чего добру пропадать, харчитесь!

Каждый зачёрпывал горячее варево, отправлял в рот. И не поймёшь, то ли суп густой, то ли каша жидкая, но с кусками мяса, с рубленой капустой и морковью. Котелок вычерпали в несколько минут. Все довольны, ибо был только ужин, да и то скромный, а обеда не было вовсе. Михаил тоже поел, хотя досталось ложек по пять-шесть. Взгляд его упал на пищали польские, составленные в пирамиду. Свет от затухающего костра туда почти не доставал, и оружие он увидел потому не сразу. План созрел молниеносно.

– Парни, пошумим. Разобрать пищали и проверить, заряжены ли?

Десяток пищалей расхватали мигом.

– Заряжены!

У поляков пищали с кремневым замком, поджигать фитиль не надо, к бою готовы. У ляхов оружие в массе своей более современное. У русских пищали и пистолеты с кремневым замком только у богатых да служилых бояр.

– У кого пищали, идём к лагерю, по моему приказу стреляем по шатрам и убегаем. Пищали не бросать, самим пригодятся.

– А берендейки с убитых снимать?

– Снимайте!

Убитым ни оружие, ни припасы не нужны, а в русской армии не хватает. Будет знатный трофей, пищаль, особенно хорошей выделки, стоит изрядных денег.

Десяток во главе с Михаилом направился к польскому лагерю. Другие ополченцы дожидались их у костра.

Близко подошли, уже шатры белеют в полусотне саженей. В лагере движения не видно.

– Стройся! Целься! Пли!

Дружный залп!

– Бежим!

Ополченцы бросились наутёк. На бой с многократно превосходящими силами решился бы только самоубийца.

Уже не скрываясь, топая и ругаясь, помчались к костру. А сзади, со стороны лагеря польского, крики, призывы к оружию. Разворошил лагерь стрельбой Михаил, как будто палку в осиный рой сунул.

У костра, который еле тлел, соединились со вторым десятком и бегом к основному войску. Поляки преследовать побоялись. Да и не видно в темноте никого.

С чувством удовлетворения Михаил и ополченцы улеглись отдыхать. Судя по положению луны, три часа ночи, время отдохнуть ещё есть. Зато ляхи проснулись, наверняка защиту надели, сидели в тревоге, ожидая нападения. Очень кстати не дать отдохнуть перед боевым днём. В том, что сеча будет, Михаил не сомневался.

Следующим днём, с утра, Пожарский распорядился бить в колокола на всех церквях. Надо собирать жителей, просить помощи. Пусть берут в руки оружие убитых, помогают захватить столицу, освободить от поляков. В противоборствующих армиях потери очень большие, в некоторых полках и сотнях половина состава осталась, а некоторые вырублены.

Когда москвичи собрались, причём во многих местах, с призывом выступил келарь Авраамий, призвав постоять за Русь. Говорил убедительно, горячо. У другой церкви, с паперти, говорил Минин словами проникновенными, что не только армия воевать должна, но и весь народ, как один человек, подняться, постоять за православную веру, за святыни русские. Михаил со своим отрядом стоял недалеко от церкви, как и другие ополченцы, слушал речь земского старосты и нынешнего «товарища» Пожарского. К отряду Михаила стали подходить москвичи.

– Помочь желаем, дайте оружие!

Пробрала горячая речь москвичей, поняли – без их участия битва может кончиться поражением русской рати, не отсидеться в домах в лихое время. Да и видели уже, как поляки пана Струся поджигали избы, знали, что их может ожидать.

Очень быстро, буквально за полчаса после речи Минина, отряд Михаила вырос почти втрое. Москвичам раздавали оружие с телег, но всем не хватило. Минин повёл ополченцев сам, поставил их против «Крымского двора». Был такой ещё с ордынских времён, где останавливались послы крымских ханов при поездках в Москву. В «Крымском дворе» ещё со вчерашнего дня засела литовская пехота. Польша и Литва были в состоянии унии, объединения двух княжеств.

Минин скакал впереди, за ним три сотни всадников, сзади бежала пехота – ополченцы и москвичи. Конечно, городские жители не воины, но литовцы, видя наступающую огромную рать, дрогнули, после первого столкновения стали отступать. Москвичи по два-три человека налетали на литовца, били его палками, топорами, а кому копьё досталось – кололи. Литовцы бросились к польскому лагерю, но добежала едва одна треть.

Из «Государевых садов» на берегу Москвы-реки ударили главные силы Пожарского. И вновь сеча распалась на отдельные очаги, такова особенность городского боя. Конницу на городских улицах использовать сложно, нет пространства для манёвра.

Михаил с ядром своего отряда, опытными всадниками, гнал литовцев и вырубили бы всех, да из переулка вынеслись польские гусары. В кирасах, копья длинные, которые преимущество в бою дают. Все пищальники Михаила остались у «Крымского двора», огневой поддержки нет. Силы Михаила и польского отряда равные. Бились ожесточённо, но у русских потери больше, начали пятиться. Не бежали, тогда потери ещё больше будут, а отступали медленно. Михаил лихорадочно соображал, как выкрутиться из сложного положения. И вдруг пушечный выстрел, да не ядром, а стальным дробом. Несколько гусар замертво упали, ещё несколько человек ранены. Михаил сразу заметил по облаку дыма, где пушка стояла. После боя надо подъехать, поблагодарить. А сейчас отряд снова гусар атаковал. Кое-кто из ополченцев успел польские копья с мостовой подобрать, ими пользовался. Теперь уже гусары отступать стали, а потом развернулись как-то разом и пустили коней вскачь.

– Возвращаемся!

На обратном пути Михаил к пушкарям подъехал. Схитрили бомбардиры, тюфяк короткоствольный в кирпичный дом затащили, установили у окна. Здесь конница не страшна, ни копьём не достать, ни саблей. Пушкари от порохового дыма чумазые, но улыбаются.

– Спасибо, хлопцы, выручили в трудный момент! – поблагодарил Михаил.

– Надо было на рысях от гусар отрываться, мы выжидали, даже сигнал шапкой давали.

Ага, кто бы в бою этот сигнал увидел, да ещё не зная, что тюфяк в кирпичном доме установлен. Но подсобили пушкари здорово!

Почти одновременно с ратью Пожарского нанесли удар по правому флангу поляков казаки князя Трубецкого. Трубецкой, видя действия Пожарского, обеспокоился. Вдруг все лавры победителя достанутся не ему, а Дмитрию Михайловичу? Не по чину получится, ведь Трубецкой в придворных был при царе, возрастом старше и род его древнее.

Потери Ходкевича стали нарастать, стали ужасающими. С воинами гетмана сражались не только русские войска, но и москвичи, дотоле враждебности не проявлявшие. Гетман с гонцами разослал приказ своим ротам и эскадронам – отступать к Донскому монастырю. Когда изрядно побитое войско собралось, пан Ходкевич с грустью осмотрел остатки. Нечего было и думать продолжать бой. Следующим днём гетман отвёл рать на Воробьёвы горы и вообще покинул пределы Москвы. Случилось это 25 августа, пробыл гетман в русской столице всего четверо суток. Гетман уходил прежней дорогой – к Можайску, а потом к Вязьме.

Вечером случилась неприятная для Михаила неожиданность. Ратники его отряда расположились на отдых, он же в сопровождении нескольких воинов отправился к Пожарскому. Надо было определить позиции и действия его отряда на завтрашний день. Пожарский предположить не мог, что гетман уйдёт так быстро, бросив польский гарнизон в Кремле и Китай-городе. На крыльце дома, где расположился Пожарский, стоял Авраамий. Увидев Михаила, он громко вскричал:

– Ты жив, князь? Рад тебя видеть, Засекин. Иди, дай обниму!

Михаил легко взбежал по ступенькам. Обнялись, даже почеломкались. И вдруг из небольшой толпы москвичей, собравшихся поглядеть на воевод, выскочила женщина. Одежда вовсе не холопская, больше на барскую похожа.

– Это кто тут Засекин? Он?

Она ткнула в Михаила пальцем. Михаила холодным потом обдало. Он-то знал, что настоящий князь убит, а он воспользовался его бумагами. Но допрежь ни у кого никаких сомнений не возникало, он уже вжился в чужую шкуру, чувствовал и вёл себя соответственно, и вдруг такой «сюрприз»!

– Он, – кивнул Авраамий. Могу засвидетельствовать, давно его знаю.

– Оба вы лгуны! Стража! Хватайте их и в железа! Оба «тушинские воры».

Ратники, слышавшие эти слова, застыли в недоумении. Авраамий Иванович Палицын никогда замаран в службе Тушинскому вору не был. Наоборот, поднимал воинов на борьбу с Лжедмитрием и поляками. Да и Михаил, начавший жизнь в войске Болотникова, одного из предводителей Тушинского вора, довольно быстро разобрался в ситуации и встал на другую сторону. И свидетелей той службы не было никого в живых, все полегли в сражениях.

– Окстись, баба! – попытался урезонить её Авраамий.

– Какая я тебе баба? Я дворянка!

На шум на крыльцо вышел Пожарский. «Ну, всё, конец службе! Позор-то какой!» – такие мысли пронеслись в голове Михаила.

– Что за шум? – осведомился Дмитрий Михайлович.

– Он себя за князя Засекина выдаёт! – и снова пальцем в Михаила тычет.

– Он Засекин и есть! – кивнул Пожарский. – Я Михаила уже год как знаю, а келарь и поболее.

И Палицын кивнул, подтверждая. Тут уж женщина растерялась:

– Как Михаил?

– А вот так звать его! – изрёк Авраамий.

– Я про Ивана думала, – упавшим голосом молвила женщина.

Князь Пожарский повернулся к Михаилу:

– Знаешь такого?

– Дальняя родня, Тушинскому вору служил. Где сейчас – не ведаю.

Секундная тишина – и вдруг хохот. Смеялись все – ратники, князь, келарь, москвичи, видевшие и слышавшие эту сцену. Женщина попыталась смешаться с толпой и уйти, но её вытолкали назад. Отсмеявшись, князь Пожарский нахмурился.

– Нехорошо! Он воевода отряда из Нижнего, проявил себя лучшим образом! Вояка отменный, а ты его, сварливая женщина, принародно оскорбила. Де не тот человек!

К женщине сбоку придвинулись два ратника из отряда Михаила, что сопровождали его к Пожарскому. Вроде невзначай сделали. Князь рёк:

– Извинись перед князем, не то не посмотрю, что дворянка и женского пола, плетей отведаешь.

Прилюдное оскорбление дворянина при массе видаков – дело уж вовсе неслыханное. Простолюдина за проступок сей могли наказать строже. Лицо женщины побагровело, поняла, в какую неприятность угодила. Тут же поклон отбила:

– Прости, князь, за слова глупые, необдуманные!

Михаил от шока отошёл, рад был, что ошибка случилась. Кивнул.

– Прощаю. Господь прощал и нам велел. Ступай!

Женщина мгновенно исчезла. Пожарский хмыкнул:

– Я бы высек за язык да голову дурную.

– Пустое, – махнул рукой Авраамий.

С уходом Ходкевича участь польского гарнизона была предрешена. В первых числах сентября казаки Трубецкого установили вокруг Китай-города пушки и начали обстрел калёными ядрами. От таких ядер вспыхивали пожары. Батареи стояли у Пушечного двора, на Ивановском лугу, в Кулишках и на Дмитровке. Ляхи на предложение сдаться ответили отказом, причём в форме презрительной. Между тем в Кремле начался голод. И до подхода пана Ходкевича было не сытно, а сейчас и вовсе худо. Вокруг Кремля сплошное кольцо осаждающих, гетману с обозом прорваться не удалось. Дело доходило до людоедства. Из трёхтысячного гарнизона ляхов едва осталась половина, да и те не все боеспособны, есть раненные при вылазке, когда пытались прорваться к войску Ходкевича. А сейчас и здоровые от голода ослабли, пищаль или копьё в руках держат с трудом.

Войска ополчения с боем очистили Китай-город. Через несколько дней полковник Струсь сам вышел из Кремля для переговоров. До того горделивый, высокомерный и заносчивый, выглядел он неважно. Похудел, осунулся, куда спесь шляхетская девалась?

Трубецкой о бедственном положении ляхов в Кремле знал, о капитуляции предполагал. Придворная служба даром не прошла. Потому заранее расположился недалеко от Спасских ворот, и Струсь вышел на переговоры к Трубецкому. После переговоров полковник вывел своих воинов из Кремля. Трубецкой тут же приказал нескольким десяткам казаков:

– Скачите во все закоулки и районы Москвы! Кричите, что поляки сдались князю Трубецкому!

Москвичи так и поняли – Трубецкой победитель. Полк Будилы, второго польского воеводы, сдался Дмитрию Пожарскому в Белом городе.

Пожарский и Минин устроили на Арбате торжественный смотр войску. А затем прошли маршем по Москве к Красной площади, где у лобного места соединились с казаками Трубецкого, вместе въехали в Кремль через Спасские ворота. Но вёл себя Трубецкой как главный победитель, горделиво поглядывая по сторонам. Но ратники ополчения твёрдо знали, кто истинный победитель.

Радость русских длилась недолго. Сигизмунд узнал о поражении быстро и смириться не мог. Упустить такие обширные и обильные земли русские, когда они уже были в его руках? Никогда! Король с войском двинулся на Россию, ведя за собой тысячу двести всадников, три тысячи наёмников-немцев. Ещё тысяча ратников прибыла из польского гарнизона Смоленска. К войску в Вязьме присоединились остатки рати гетмана Ходкевича.

Первая неудача постигла короля у небольшого города и крепости Погорелое Городище. Поляки окружили город, русский воевода на предложение сдаться ответил:

«Пойди на Москву, будет Москва за тобою – и мы готовы быть твои!»

Король вознегодовал, бросил на штурм немецкую пехоту, а крепость встретила наёмников пушечным огнём. Немцы, понеся потери, отступили. Король решил не тратить время и силы, зима на носу, и двинул войско к Волоколамску. Город первый приступ выдержал. Поляки перешли к осаде, полагая, что голод заставит гарнизон и жителей сдаться. Но и войску надо что-то есть, от лагеря во все стороны направлялись подводы и небольшие обозы фуражников. И поляки столкнулись с сопротивлением жителей. Селяне вооружались, кто вилами, а кто и трофейной саблей, устраивали засады, убивали фуражников, забирая себе лошадей. Жизнь не остановишь, за зимой придёт весна, надо будет пахать и сеять, тягловая лошадь в хозяйстве пригодится.

А ещё казаки из Волоколамска устраивали вылазки, даже ухитрились отбить у ляхов несколько пушек.

Приближалась зима, стало холодать, по ночам покрывались тонким льдом ручьи. Наёмники стали роптать. В шатрах холодно, провизии не хватает, и обещанной королём добычи нет. И почти каждый день потери, пусть небольшие.

Сигизмунд понял, что поход не получился. Не то что Москву, Волоколамск взять не смогли. Король 27 ноября приказал войску возвращаться в Смоленск.

В Москве тоже обстановка сложная. Из-за нехватки продовольствия часть ополчения дворянского пришлось распустить по поместьям. Из четырёх тысяч дворянской конницы ушли две с половиной тысячи. Кроме того, в городе и стране безвластие. Многих трудов и забот стоило собрать Пожарскому Земский собор, а ещё настоять, чтобы на русский трон впредь не приглашали иноземцев. Многие бояре как раз и предлагали на трон шведских и немецких кандидатов. Постоянным противником на заседаниях собора был князь Трубецкой, он ревновал Пожарского, сам хотел стать правителем. Собор за освобождение Москвы вернул Дмитрию Михайловичу старинное имение Пожарских, вотчину Ландех, а кроме того, пожаловал богатое село Холуй с соляными промыслами и земли в Суздале. Бояре, запятнавшие свой род службой Тушинскому вору и не внесшие значимого вклада в освобождение столицы – Барятинский, Черкасский, Бутурлин и другие, – получили значительно больше. Кузьма Минин тоже не был забыт. Ему жаловали чин думного дворянина и содержание – двести рублей в год, но земли и поместий не дали.

Выборные, или «советные», люди начали работу 16 января 1613 года, представлены были 58 городов, восемьсот людей. В первую очередь аннулировали решение Семибоярщины об избрании на трон королевича Владислава. Потом, после жарких споров, выдвинули десять претендентов, в числе коих были Фёдор Мстиславский, Дмитрий Трубецкой, Иван Воротынский, Фёдор Шереметев, Иван Голицын, Пётр Пронский, Иван Никитич и Михаил Фёдорович Романовы, а также Дмитрий Пожарский.

Среди служилых людей возникло движение, центром которого стало московское подворье Троице-Сергиева монастыря, во главе с Авраамием Палицыным. Человеком, уважаемым среди воинов и москвичей. Они решили стоять за Михаила Романова, который был сыном ростовского митрополита Филарета, пленённого поляками. К «промосковской партии» быстро примкнули многие бояре. Михаил тогда был молод, всего шестнадцати годков, и бояре имели надежды втереться в доверие, войти в круг приближённых. А ещё Палицына и его выбор поддерживало духовенство, имеющее влияние на паству. Михаил устраивал всех, поскольку не входил в какой-то клан, а ныне и вовсе прозябал с матерью в Ипатьевском монастыре в Костромских землях.

Избрание состоялось на соборе 17 февраля, но объявление было отложено. В Кострому начало собираться посольство, в которое вошли архиепископ Рязанский Феодорит, келарь Авраамий и боярин Фёдор Иванович Шереметев.

«Доброжелатели» среди дворян и бояр нашлись, сразу донесли о выборе «Земского собрания» королю Сигизмунду. Король решил физически устранить Михаила, пока его не венчали на царство.

Король послал отряд поляков к селу Домнино, вотчине бояр Шестовых, где находились зимой Романовы. Поляки заблудились, недалеко от села встретили вотчинного старосту Ивана Сусанина, ехавшего на санях с зятем Богданом Собининым. Поляки принудили Ивана показать дорогу к деревне. Сусанин успел шепнуть зятю, чтобы тот ехал в Домнино и предупредил Романовых о грозящей опасности. Сам же повёл поляков к селу Исупову и дальше, к лесу и болоту. Когда поляки поняли, что Сусанин завёл их в глухое место, зарубили старосту на Чистом болоте. Богдан предупредил инокиню Романову и сына о поляках, те успели уехать в Кострому и укрыться в мужском Ипатьевском монастыре, который фактически представлял собой надёжную крепость с каменными стенами и двадцатью семью пушками для обороны. Позже, 30 ноября 1619 года, царь жаловал Собинину грамотой половину деревень с обелением всех податей и повинностей.

Посольство прибыло в Кострому 23 марта 1613 года. Мать Михаила, инокиня Марфа, как узнала о решении Земского собора, умоляла сына не принимать тяжёлое бремя правления. И только после долгих уговоров архиепископа Феодорита согласилась. В мае 1613 года думный дьяк Иван Чичерин подписал грамоту об избрании на царство Михаила Романова.

Михаил Романов венчался на царство 21 июля 1613 года в Успенском соборе Кремля. Князь Пожарский участвовал в церемонии, ему поручено было нести за царём золотое яблоко на подносе. А на следующий день царь объявил о пожаловании «стольнику князю Пожарскому» боярского чина. Это была последняя награда воеводе. Минина на торжества, которые длились три дня, не пригласили, он всего лишь бывший земский староста. В придворном окружении появились новые люди. Царь был молод, неопытен, и до 1619 года страной фактически правила его мать и её родня. Историк И. И. Костомаров так сказал о Михаиле:

«Близ молодого царя не было людей, отличавшихся умом и энергией, всё только одна рядовая посредственность. Прежняя печальная российская история приносила горькие плоды. Мучительства Ивана Грозного, коварное правление Бориса Годунова, смута и полное расстройство всех государственных связей выработали поколение жалкое, мелкое, тупых и узких людей, которое малоспособно было стать выше повседневных интересов. При новом царе не явились ни Сильвестр, ни Адашев прежних времён. Сам Михаил был от природы доброго и меланхолического нрава, не одарён блестящими способностями, но не лишён ума, зато не получил никакого воспитания и, вступивши на престол, едва умел читать».

После освобождения из польского плена в 1619 году патриарха Филарета фактически власть перешла к нему. Государственные грамоты писались уже от имени царя и патриарха.

Поляки попыток захватить Россию не оставили. После воцарения Михаила на троне ляхи перешли границу. Взяли Козельск, Болхов и Перемышль, подошли к Калуге, пользуясь слабостью царя и страны. На северо-западе шведы захватили Великий Новгород, Орешек, Копорье, Ивангород, Ям, Гдов, Порхов и другие города. Собрав рать, послали её против шведов, командовал войском Дмитрий Трубецкой. Вот уж кому своя рубашка ближе к телу. Как воевода малоспособный, он был разбит шведами 14 июля 1614 года у Бронниц, в 30 верстах от Новгорода, Яковом Делагарди и отступил. Следующим годом шведы захватили Псков.

Отряд Михаила не распался и не ушёл в Нижний, остался в Москве настоянием Авраамия. И крыша в воинской избе нашлась, и пропитание. Михаил келарем восхищался. Чином духовным невелик, а сделал для блага государства поболее, чем многие дворяне и лица духовного звания. Что-то в Смуту их действий видно не было, как и слышно голоса, за себя боялись.

Не лучше ситуация была на западе, под Смоленском, куда послан был с ратью князь Дмитрий Черкасский. Полная блокада города из-за малочисленности русского войска не удалась. Литовские отряды периодически прорывались в город с обозами провизии. Осаждённые несли ежедневные потери. А потом недалеко от Смоленска, в Карачеве, появился заклятый враг России, пан Лисовский с войском, положение рати князя Черкасского стало и вовсе отчаянным. Тогда вспомнили про князя Пожарского, в июне 1615 года вызвали из вотчины в Москву.

Дьяки Разрядного приказа составили роспись полков, которые выделялись Пожарскому. На бумагах получалось семь тысяч человек, а набралась в столице едва одна тысяча дворян, казаков и стрельцов. Недостающих предстояло набрать, но цейтнот был жёсткий, и 29 июля Пожарский выступил из Москвы с тем войском, что было.

Михаил, находившийся с отрядом в столице под крылом Авраамия, тоже присоединился к войску князя. Как можно было остаться в стороне, когда страну терзают враги, а Пожарский – воевода удачливый, умный, смелый. Воинство ему доверяло безмерно. В Боровске отряд пополнили служилые люди, в Белёве присоединились казаки, прежде ходившие с князем на Москву. В Волхове подошли две тысячи служилых татар. Степняки легко вооружены и без брони, но вполне могли послужить в дозорах и разведке.

Пан Лисовский о марше Пожарского прознал, покинул Карачев и двинулся к Орлу. Полякам не удалось оторваться от рати князя, и 30 августа небольшой передовой отряд боярских детей под командованием Ивана Пушкина напал на польский лагерь. Удар случился для поляков неожиданным, они хватали оружие, пытались сопротивляться. Хуже того, ляхи в панике и растерянности не могли построить боевой порядок. Но русских было всего несколько сотен, и Лисовскому удалось остановить бегущих шляхтичей и наёмников. Лисовский успел выстроить их к моменту подхода основных сил князя. Началось сражение. При столкновении двух ратей «фронт на фронт» всё решает численность, выучка и стойкость. Бой шёл несколько часов, Лисовский смог определить самый слабый участок в построении князя, им оказались татары. Пан гетман собрал в кулак тяжеловооружённых гусар и нанёс удар по степнякам. Татары бежали, открыв фланг. Часть гусар не преминула ударить ополченцам в открытый фланг. Теперь уже ополчение стало отступать, а потом и побежало. Пожарскому удалось собрать вокруг себя две сотни дворян и боярских детей, четыре десятка стрельцов и три сотни пешцев. Трудно обороняться от превосходящих сил в чистом поле, где нет укрытий.

Поляки, атаковав Пожарского несколько раз, понесли потери, и Лисовский атаки прекратил. Князь использовал передышку, пешцы собрали обозные телеги – свои и польские, окружили ими свою малую рать. Через телегу, да если с грузом, конно с всадником не перепрыгнуть. А ещё из-за телег гусары теряют преимущество, имея длинные копья. Князь расставил через равные промежутки стрельцов и ополченцев, имеющих пищали. Сам поднялся на телегу, чтобы всем видно его было, и призвал:

«Лучше погибнуть всем на месте, чем уступить поле боя врагу!»

До вечера поляки не атаковали, на них гнетущее впечатление произвели большие потери. К ночи небольшой отряд Пожарского запалил костры – еду приготовить, а ещё князь надеялся, что к кострам соберутся те, кто бежал с поля боя. Лисовский в сумерках отвёл своё войско на две версты, ратникам после многочасового боя требовался отдых. Пожарский не обманулся в ожиданиях, всю ночь к нему подходили беглецы. Последними – татары. Противники стояли в лагерях три дня, не решаясь нападать. В войске Пожарского был шотландский наёмник капитан Исоу с несколькими соотечественниками. Он остался в Москве ещё со времён Лжедмитрия Первого. В войске Лисовского было много наёмников, в том числе англичане и шотландцы. Пожарский попросил Исоу поговорить с наёмниками Лисовского, склонить их к переходу в лагерь князя. Наёмникам всё равно, кому служить, лишь бы платили. И часть наёмников покинула войско Лисовского и ночью перешла в русский лагерь. Гетман обнаружил уход наёмников утром, встревожился. Если уйдут наёмники-немцы, поход провалится. Тогда Лисовский ночью, тихо, увёл своё войско из лагеря, обходным путём, через Кромы и Болхов пошёл на Калугу.

Поскольку татарские разъезды следили издали за польским лагерем, сразу доложили князю. Пожарский ситуацию на театре военных действий знал, понял, что конечная цель Лисовского – Калуга, город крупный. Гетману надо было захватить город, и тогда будут объяснимы большие потери. Князь направил по прямой дороге к Калуге конные сотни. Сам же стоял в лагере, пока из Казани не подошло подкрепление из служилых татар. Рать направил к Перемышлю, желая отрезать Лисовскому путь отхода.

Лисовский Калугу осаждать не стал, уже знал, что в город вошли конные сотни Пожарского, повернул на Перемышль, успел добраться до него на день раньше Пожарского. Гетман сжёг город, направился к Вязьме, а затем ко Ржеву. К этому времени войско его едва насчитывало половину от тех, кто начинал с ним поход.

В дальнейшем в боевых действиях против Лисовского князь Пожарский не участвовал. Старая рана головы давала себя знать, и он остался для лечения в Калуге, передав командование ратью своему брату Лопате-Пожарскому.

О Пожарском, человеке скромном, вспоминали в тяжёлые времена. О князе вспомнили через год. Россия воевала с Польшей и Швецией, война требовала денег, а государева казна пуста. Царь по совету придворных решил собирать «чрезвычайный сбор пятой денги». Но утвердить это решение мог только Земский совет. Выборные люди согласие дали при условии, что во главе станет человек, пользующийся в народе доверием. Самым подходящим оказался Дмитрий Михайлович.

В помощники ему дали дьяка земского ополчения Семёна Головина. Воевода предпочёл бы Кузьму Минина, человека деятельного, честного, порядочного. Но, к сожалению, Минин умер в 1616 году, возвращаясь из Казани, где расследовал мздоимство чиновников. Так Пожарский стал главным финансистом государства.

С уходом из войска князя Пожарского Михаил приуныл. Брат князя, тоже Дмитрий, был моложе, не обладал большим военным опытом, и Михаил полностью ему не доверял, хотя Лопата ни в чём предосудительном замечен не был.

Лопата-Пожарский вёл войско по следам гетмана Лисовского, дара предугадать действия противника не имел. Приближалась зима. Ратники роптали. С осенью придут дожди, одежда неподходящая, да и отдых требовался. Три месяца отряд воевал, постоянно перемещаясь. Хотелось в баню сходить, сменить пропотевшее бельё.

Глава 8

МОСКВА

Князь Пожарский принёс ещё много пользы стране. Его активно задействовали на дипломатической стезе, используя авторитет полководца. Именно он вёл переговоры с англичанином Джоном Мерином, который выступал посредником в переговорах между Россией и Швецией, участвовал в составлении мирного договора. Столбовский мир со Швецией был подписан в начале 1617 года, по нему шведы вернули Великий Новгород, Старую Руссу, Ладогу и другие города, но устье Невы и Карелия были потеряны для России на век и возвращены Петром Великим.

Михаил с отрядом возвратился в Москву. Отоспались, помылись, привели в порядок оружие и лошадей. Авраамий посоветовал Москву не покидать – видимо, что-то знал.

Осенью 1617 года королевич Владислав снова пошёл с ратью на Россию, трон огромной страны не давал покоя. Русские воеводы сняли осаду Смоленска и отступили. Войско пана Ходкевича захватило Вязьму. Другое польское войско шло к Калуге. Жители потребовали от царя дать им воеводой Пожарского, для этого послали в столицу «выборных от всех чинов».

В октябре 1617 года князь выехал из Москвы с двумя десятками московских дворян, тремя сотнями стрельцов, а ещё с отрядом Михаила. Палицын посоветовал, князь был не против.

Калуга к обороне подготовлена плохо, вместе с дворянами и ратниками 800 человек. Пожарский стал искать ратников. За рекой Угрой стояли таборы казачьих атаманов. Князь предложил казакам «государево жалованье» за службу, равное «детям боярским». Деньги и авторитет полководца вопрос решили, в Калугу пришли две тысячи конных казаков с «огненным боем». В самом городе сформировалось ополчение из горожан, около тысячи человек.

В первом же бою пан Опалинский разбил небольшой калужский отряд и, более того, взял в плен племянника Дмитрия Пожарского. Вдохновлённый победой под стенами города, Опалинский предпринял ночной штурм, захватил посады, но был с потерями выбит. Потери сбили спесь с пана Опалинского, он отвёл войско за 15 вёрст, в село Товарково, где решил зимовать. Стычки всадников с обеих сторон продолжались всю зиму, но Калугу поляки не взяли.

Зимой иностранцы в России воевать не могут, мёрзнут, не приспособлены. А для русских и татар – самое времечко. Михаил с разрешения Пожарского свой отряд к Товаркову повёл, да напросились казаки-пищальники. Ночью к селу подобрались. Думали скрытно, а не получилось, снег предательским хрустом выдал, дозор всполошился, навстречу десятка два гусар вынеслись. А пищальники из отряда Михаила и казаки уже наготове. Когда гусары приблизились, дали нестройный залп из сотни пищалей. В общей сложности залп из сотни пищалей шансов выжить гусарам не давал. Но грохот «огнестрелов» всполошил весь польский лагерь. Поляки теснились в деревенских избах, выгнав хозяев в хозпостройки – овины, конюшни, амбары. Начали выбегать из тёплого жилья полуодетые, в тревоге, с оружием в руках. Некоторые уже успели на коней сесть. Михаил понял – надо уходить. Ещё пяток минут – и на его отряд навалятся всем скопом ляхи. Ускакали. Поляки преследовать в ночи побоялись. И не столько отряда Михаила, как в ночи заблудиться и замёрзнуть. Ночью хорошо подмораживало, по ощущениям – градусов двадцать пять, да с ветерком, с позёмкой. Даже русскому заблудиться – раз плюнуть, указателей не было, а собственно, в глубинке и сейчас так, ничего не изменилось.

Маленько замёрзли, в валенках несподручно, в стремена не лезут, а в сапогах холодно, ноги мёрзнут. А ещё боевое железо холодит, в первую очередь кольчуги, у кого они есть. Казаки ни бронёй, ни шлемами не пользовались, да полушубки справные, шапки меховые, из овчины.

Хоть невелик урон полякам нанесли, а Михаил доволен, ведь ни одного своего ратника не потерял, что не часто бывает. Вернувшись в Калугу, выпили горячего вина, кровь разогнать. Утром об итогах вылазки Пожарскому доложил, получил одобрение.

– Курочка по зёрнышку клюёт, а сыта бывает, – изрёк князь. – Без пополнения силы у ляхов убывать будут.

А ещё казаки по дорогам вокруг Товаркова патрулировали, нещадно громили фуражирские обозы. И добычу, что в санях была, себе забирали на прокорм.

Опалинский уже не мог предпринять активных действий и ушёл под Можайск. Сигизмунд решил захватить Москву. Весной двинул войско под руководством Ходкевича, у Можайска оба гетмана соединились. Королевская рать осадила Можайск. Город стоял на главной дороге на запад, и, не возьми поляки его, снабжение войск было бы затруднительным. Царь послал на помощь Можайску войско князя Черкасского. Попытка не удалась, поляков было больше, и рать потерпела поражение, сам князь был ранен ядром и вывезен в Москву для лечения. Надежды царя и боярской думы обратились к Пожарскому.

Почти все наличные силы, бывшие в распоряжении князя, выступили из Калуги. Дать открытый бой всей королевской рати было убийственно, опытный воевода ситуацию понимал, но положение защитников облегчить можно. Войско Дмитрия Михайловича дошло до Боровско-Пафнутьева монастыря, у стен его соорудили острог и закрепились в нём. Конные сотни Пожарского стали делать налёты на лагерь Ходкевича. Налетят, порубят – и назад. Посланные вдогон гусары противника не обнаруживали, как будто растворились. Постепенно войско князя усиливалось. Прибыли астраханские стрельцы, конница служилых татар, затем московские, ярославские и костромские дворяне. Теперь Пожарский двинулся к Можайску. Разбить армию короля, превосходившую по численности его войско, Пожарский не надеялся. Он полагал вывести из Можайска войско князя Лыкова, оставив лишь гарнизон, способный отражать атаки за каменными стенами. Всё упиралось в продовольствие, запасы его были невелики.

Михаил с отрядом шёл вместе с князем. Пока предпринимались вылазки из острога при Боровском монастыре, Михаил обдумывал, как бы нанести урон полякам? Схватки дозоров – дело рискованное, ещё неизвестно, кто больше потеряет. Для начала взял тактику ордынцев. Конную сотню ставил в засаду в лесу или овражке с пологим выездом, высылал десяток на резвых конях, подразнить поляков. Ляхи почти всегда пускались на малые дозоры, причём числом превосходящим – три десятка, а то и полусотня. Сам наблюдал из укрытия. Вот дозор русский заметили, из польского лагеря вынеслась полусотня. Кони у поляков ухоженные, сытые. Дозор русский уходит. А когда становище поляков уже не видно, а мимо засады уже проскакали наши и преследующие их ляхи, из засады по сигналу Михаила выбиралась конная сотня. Михаилу, как князю и малому воеводе, подводили коня, и сотня пускалась на рысях за гусарами. Поляков сначала обстреливали из пищалей, догнав, потом окружали. Бились ожесточённо, и редко кому из противников удавалось вырваться и уйти в лагерь. Дважды такая приманка сработала, на третий раз произошла осечка. Дозор настырно маячил на виду у ляхов, но за ними никто не поскакал. Поляки дали залп из нескольких пушек, под одним всадником ядром убили коня. Михаил понял – ляхи хитрость раскусили, и надо придумывать новую. Идея родилась, но очень рискованная для исполнителя, и Михаил не решился отправить кого-либо из подчинённых. Лучше самому. Если замысел сорвётся, значит, сам виноват, не всё продумал. Князю Пожарскому не говорил – запретит. Подобрал старую телегу из обоза, у селян купил несколько четвертей хлебного вина, как называли самогон. На постоялом дворе приобрёл пустые четверти, стеклянные бутылки квадратного вида. В них воду налили, а сверху уложили четверти с самогоном в подводу. А на самый низ, укрыв сеном, бочонок пороха и фитиль, одолженный у пушкарей. Лошадёнку запрягли самую никудышную, чтобы у поляков не было соблазна отобрать, да и лошади суждено было погибнуть. Когда всё готово было, Михаил утром выехал. Русский дозор проводил его удивлёнными взглядами. В лагере Михаила знали, князь, малый воевода и вдруг на кляче старой с провисшей спиной и одежонка – почти отрепья.

Ох как медленно лошадка тянула воз, как будто предчувствуя свою участь. Михаил стегнул её кнутом, но кляча скорости не прибавила.

Часа через два показался польский дозор. Увидев повозку и возничего, подскакали. Один на чистом русском, наверняка литовец, спросил:

– Кто таков? Куда едешь?

– Панам товар продать хочу.

Литовец наклонился с лошади, приоткрыл рогожку, укрывающую груз.

– О! Бимбер!

– Ага, хлебное вино, как есть бимбер!

Гусар выхватил четверть, вытащил пробку, приложился к горлышку. Остальные смотрели жадно, как крупными глотками глотает их товарищ. Осилив изрядно, крякнул, обтёр рукавом подбородок, передал четверть другому. Так и пошла самогонка по кругу.

– Господин гусар, а деньги? – спросил Михаил.

Решил показаться жадным и глуповатым.

– Езжай и скажи спасибо, что воз твой не перевернули!

– Благодарствую, – поклонился Михаил.

Уселся на облучок, дёрнул вожжи.

– Но! Пошла, милая.

Первый дальний дозор миновал благополучно. Грунтовка вилась среди леса, потом вышла на открытую местность. Его заметили, несколько человек понеслись навстречу. Михаил взял в руки опорожнённую гусарами четверть, горестно зачмокал губами, состроил обиженную физиономию. Это были поляки, старший спросил на ломаном русском:

– Что едешь?

– Бимбером торговать, да господа гусары выпили и не заплатили.

Михаил поднял для убедительности пустую четверть. У поляков блеснули жадно глаза. И повторился прежний сценарий. Один соскочил с коня, отбросил рогожу. Поляки залопотали между собой, причём быстро. Михаил слов не разобрал. Поляк взял четверть, приложился. Передал по кругу. Михаил смотрел жалостливо. Снова товар уничтожают и наверняка задарма.

– Езжай! – дозволил старший.

– А деньги?

Один из дозорных перетянул его по спине плёткой. Под драным армяком не больно, но Михаил вскрикнул. Поляки радостно заржали. Михаил тронул лошадку. Смейтесь, смейтесь, скоро потеха будет!

Лагерь уже близко, пора. Соскочил с подводы, лошадка сразу встала. Михаил подобрался снизу к днищу подводы, куда он вывел небольшой, чтобы со стороны видно не было, конец фитиля. Ударил кресалом о трут, высек искру, фитиль зашипел, пошёл едва видимый дымок.

– Но, милая! Пошла, пошла!

Для убедительности стегнул кнутом. Лошадь потянула подводу в лагерь, а Михаил побежал от лагеря к лесу. Лишь бы успеть добраться до деревьев. На бегу пару раз оборачивался. Лошадь с повозкой не спеша уже въехала в лагерь, мелькала между шатров. Поляки не обращали на неё никакого внимания. Михаил всё же добежал до опушки, встал и обернулся. Лошади не видно, и взрыва нет. Фитиль погас или поляки успели заметить неладное и досмотрели повозку? И вдруг сверкнула вспышка, через две-три секунды докатился звук взрыва. В лагере крики, видны суетящиеся ляхи. Сразу вспыхнули несколько шатров, видимо, на них попал горящий самогон. Хотелось надеяться, что уже несколько противников погибли. Михаил нырнул в лес, стал пробираться между деревьями. Через полчаса хода повернул направо, замер на опушке. Надо оглядеться. Послышался стук копыт, на дороге показались давешние гусары, они торопились к лагерю. Михаил подождал, пока уляжется пыль, перебежал дорогу. Дальше тянулась чахлая рощица, где укрыться трудно. Деревья молодые, растут редко. Рощу пересёк, держа на восток, ориентируясь по солнцу, оно светило справа. Впереди участок открытый, луг. Оружия при себе нет, и, если встретится хоть один лях, оборониться нечем. До темноты ждать долго. Михаил прислушался. Стука копыт не слышно, не мечутся птицы, проявляя тревогу. Побежал. До леса оставалась сотня метров, как на дороге, что вилась вдоль опушки, показались всадники, десяток. Видны копья, у некоторых за плечами пищали. Михаил остановился. Бежать глупо, на лошадях догонят моментально. Если поляки, стоит прикинуться селянином. Вот только какое село поблизости? Один из ратников махнул рукой, подзывая. Что оставалось делать? Пошёл обречённо. А приблизился, русские! Лиц ещё не видно, но вооружение явно не польское, как и сёдла. У поляков сзади лука седла высокая. Ба! Так это же десяток из его отряда! Как они сюда попали? Обрадовался, поспешил. А десятник Феликс спрыгнул с лошади.

– Ох, и попало нам от Дмитрия Михайловича! Бает: зачем князя одного отпустили на верную погибель? Езжайте и без Засекина не возвращайтесь.

У Михаила потеплело в груди. Всадники привели с собой осёдланную лошадь Михаила. Обратно к монастырю добрались быстро. Пришлось Михаилу идти к Пожарскому, виниться. Не зря говорят – повинную голову меч не сечёт. Отругал его Дмитрий Михайлович за ненужный риск, за самовольное оставление позиций.

– А вдруг наступление, а отряд без воеводы? Это как тело без головы! Чтобы впредь не было!

– Прости великодушно, Дмитрий Михайлович!

– Ладно! Садись, перекуси, чем бог послал, и расскажи, что натворил.

Пожарский слушал внимательно, в иных местах повествования хмурил брови, а где-то смеялся.

Через несколько дней, оставив у монастыря небольшой отряд, Пожарский главными силами ударил по полякам, осаждавшим Можайск, как раз напротив городских ворот. Удалось пробиться к городу и несколько часов удерживать проход, пока выходило войско Лыкова. Отвод полков из Можайска оборону города не ослабил, зато рать Лыкова заняла переправы через Оку. И очень своевременно. По сговору с Сигизмундом на Москву пошёл походом Пётр Сагайдачный, гетман казаков. Его конники уже сожгли Елец и Ливны.

Пожарский снова заболел, старая рана головы не давала покоя, для лечения уехал в Москву. Оставшийся вместо Дмитрия Михайловича князь Григорий Волконский казаков остановить не смог. «Запорожцы» объявились у русской столицы. К Москве, обойдя Можайск стороной, подошла королевская армия, с которой прибыл и королевич Владислав. Положение сложилось тяжёлое.

Срочно собрался Земский собор. Русских войск поблизости не было. Постановили призвать москвичей оборонять столицу, расписали торговых и посадских людей по стенам и башням. Гарнизон города был невелик, и ополчение пришлось кстати. Царь Михаил Романов был не на шутку испуган новым нашествием поляков вкупе с запорожскими казаками. Князя Пожарского пригласили в Кремль. Усадили за стол с государем, который не скупился на похвалы воеводе. Не иначе – по совету бояр. Пожарского жаловали золочёным кубком и собольей шубой с царского плеча. Пришлось князю руководить защитой Москвы. Поляки заняли посады, и ночью 30 сентября 1618 года ратники гетмана Ходкевича взорвали ворота Земляного города и ворвались на улицы. Первым к месту прорыва подошёл Пожарский из своего владения на Арбате. Вместе с ним был отряд Михаила. Улицы перегородили телегами и возами, за которыми засели пищальники. Таковые были в отряде Михаила, а ещё москвичи из охочих людей. Всего москвичей с пищалями набиралось по столице две тысячи, но распределены они были по многим улицам южной части города. Вот пушек подтащить не успели, поскольку не ожидали от поляков подкопа ворот и взрыва. Поляки прорывались пешими, улицы столицы в то время узкие, извилистые. Из-за телег ударил по неприятелю залп. Целей пищальникам в темноте отчётливо не видно, но поляки бежали на приступ скученно, и почти все пули нашли свои жертвы. Дым, грохот, крики раненых. Зазвонили колокола на церквях, поднимая народ.

До завала из телег и бочек добежали не все поляки. Завязалась ожесточённая схватка. Михаил дрался саблей рядом со своими людьми. Первого поляка убил из пистолета, что держал в левой руке, а правой рукой с саблей наносил удары. Ещё один лях ударил его саблей и тут же пал замертво, пронзённый копьём. Михаил успел под удар подставить свой клинок. В темноте плохо видно, где свой, где чужой. Поляки, потеряв несколько десятков пехоты, стали пятиться.

– Вперёд! – закричал Михаил.

Ополченцы и москвичи усилили напор, поляки побежали. Гнали их три квартала. Нападение было внезапным, но отбиться удалось. И не только здесь, но и в других местах. Ляхам не удалось дойти даже до стен Белого города. А за ним ещё укрепления Китай-города, затем ещё и высокие стены Кремля.

Гетман Ходкевич не стал испытывать судьбу, ушёл к Троице-Сергиевому монастырю. С польским войском шёл королевич Владислав. Под стенами монастыря поляки разбили лагерь на безопасном удалении. Королевич выслал к монастырю переговорщиков, требуя, чтобы монастырь открыл ворота, а монахи приняли присягу на верность королевичу. Монахи в ответ дали залп из крепостных пушек. Гетман с войском и королевичем ушёл на запад. Монастырь и раньше не сдался полякам, устоял и сейчас.

Гетман Сагайдачный, лишившись союзников польских, осознал, что в одиночку столицу русскую не взять, и тоже убрался на украинские земли. Начались переговоры о мире, подписанные первого декабря 1618 года. Россия утратила Смоленск, так трудно завоёванный.

В любые невзгоды всегда активизируется криминал. Со всех щелей повылазили грабители, воры, убийцы. Царь поставил Пожарского дьяком Разбойного приказа с наказом очистить Москву от отребья. Князь привлёк ратников, ведь сам приказ был малочислен, боевым опытом не обладал. А разбойничьи шайки были иной раз велики, в несколько десятков человек, и вооружены хорошо. Преступники обнаглели, останавливали и грабили купеческие обозы даже в пригороде столицы. Отряд Михаила тоже принимал участие в зачистке города. Особенно «славился» район Марьиной рощи. Опытные люди из приказа подкупили владельцев постоялых дворов, трактиров. Надо было узнать, где скрываются разбойники. Однако сведений не поступало. Скорее всего, знали, но боялись. Узнают разбойники о предательстве – отрежут язык, а то и вовсе найдут болтуна убитым. В Марьиной роще, которая с севера примыкала к столице, было два кладбища. На Сущёвском хоронили массово, трупы умерших в эпидемии, той же моровой язвы, а на Лазаревом – неопознанные тела убитых, замёрзших в морозы, зачастую не отпетых из-за неустановленного вероисповедания. По преданиям, неупокоенные души их бродили среди живых, пугая обитателей Марьиной рощи. Поселение возникло как деревенька, переходившая от одного владельца к другому. А потом в деревне, где процветала пьянка, скучковалась ватажка лихих разбойников, атаманшей которых была Марья. Деревня со временем разрослась лачугами, почти соединилась с Останкином. Заходить или проезжать через деревню побаивались даже днём, если только большими группами. Со временем в деревне обосновался цыганский табор.

По мнению Михаила, стоило окружить деревню войсками да обыскать тщательно каждую избу. Обязательно найдутся схроны с награбленным добром. Но для такого действа потребно много ратников, малым отрядом не досмотреть. К тому же разбойникам терять нечего, по многим верёвка или плаха соскучилась, а и оружия полно, большей частью холодного – ножи, кинжалы, сабли, сулицы. А любимое оружие – дробящего действия, как кистени, шестопёры, булавы, дубины. Потому сопротивление будет ожесточённым, а счёт потерям на десятки с обеих сторон.

Выход на ватажку разбойников получился случайным и скорым. Со стороны Ярославля шёл в Москву обоз с солёной рыбой, причём купцы не поскупились на крепкую охрану. Дело близилось к вечеру, купцы решили не ночевать на постоялом дворе, столица-то рядом, пару часов хода. Мелкая шайка на обоз напала, да получила отпор. Главаря, иначе – атамана, некоего Николу Хрущя, охранники смогли захватить живым, слегка раненным, а ватажку его побили насмерть. Купцы до Москвы добрались, сдали Николу в Разбойный приказ. Мастера заплечных дел в приказе дело своё знали, атамана попытали умело, чтобы не умер под пытками, но язык развязался. Многое поведал атаман и ватажку большую, главного своего конкурента, сдал с потрохами. Назвал улицы и дома, где разбойники проживали, где награбленное добро прятали. Николу с дыбы сняли, бросили в камеру тюремного замка, отлежаться. А ещё на всякий случай – вдруг не всё сказал и что-нибудь вспомнит.

Пожарский, как дьяк приказа, Михаила призвал, стал совет держать.

– Ватажку сразу, целиком, на грабеже, захватывать не стоит, – рассуждал князь. – Взять утром, да по отдельности, навалиться скопом. Тогда и ратников сохраним. Как считаешь, князь?

Михаил мнение дьяка и воеводы разделял. Получив адреса, сам отправился днём посмотреть, как да что. Проехал на телеге, в цивильное одетый, на мастерового похож. И глаза не таращил, взглянул несколько раз. Память зрительная хорошая, а ещё как воин оценил преграды и неудобства. За одним из владений на задах овраг. Там обязательно заслон поставить надо, иначе тати сбегут. Овраг неглубокий, но длинный, кустами порос. Поди, ночью отыщи там беглого, целый отряд нужен да факелы. Отряд свой Михаил решил разделить перед разгромом на три части. Одну, небольшую да с верёвками для охраны пойманных. Большую часть отряда для окружения деревни, чтобы не сбёг никто. Сам же во главе группы самых толковых и опытных брать разбойников будет. Штурма не предвидится, не крепость осаждать. Видел своими глазами избы. Только две крепкие да с псами во дворе. Остальные – как избушки на курьих ножках, покосившиеся, с провисшими крышами, оторванными ставнями. Сразу видно, опустившиеся люди живут, отребье. А начать надо с крепких изб, там наверняка атаман живёт и кто-то из его приближённых. Главное – уничтожить главаря, если уйдёт, вновь через время соберёт вокруг себя отребье. Атаман – это мозг ватажки, самый главный злодей. И ещё одно обстоятельство было. Только атаман знал тайный схрон, где хранится добыча. Конечно, людишкам своим он долю из награбленного давал, иначе за ним никто бы не шёл. Но рядовым разбойникам в качестве добычи вполне сойдут носильные вещи, обувь, еда, даже медяки для выпивки. У атамана добыча серьёзнее. Потому атамана желательно захватить живым, пусть раненным, помятым, но живым. Остальных, если окажут сопротивление, можно убить на месте, потеря невелика. Кроме того, после суда их наверняка отправят на виселицу или на плаху, по винам каждого.

Михаил собрал десятников, каждому подробно расписал, что должно делать, причём с вариантами развития событий. Всех предупредил – стрелять в крайнем случае, иначе всполошится вся Марьина роща, попрячутся, как тараканы, во все щели. Особо наставлял группу захвата. Про пленение атамана дважды задачу повторил – брать живым.

– Тогда Ермишку вперёд пустить надо, – подумавши, сказал десятник. – У него удар кулаком такой, что быку череп с одного раза проламывает. Сам видел. Как вдарил, бык и завалился.

– Бери, – кивнул Михаил.

– Он в другом десятке.

– Бери, – повысил голос Михаил. – Атамана надо взять живым. У нас одна общая задача, не осилим – Дмитрия Михайловича подведём, он перед государем отвечает.

Перед Пожарским ратники благоговели, уважали очень.

– Готовьтесь, выходим после первых петухов конно и оружно. Верёвки брать всем, разбойников вязать.

– А сколь их будет? – спросил один из десятников, Антип.

– Сам бы хотел знать. Всех не знает даже Никола. Полагаю, три десятка.

На самом деле, как оказалось по итогам, уже поздним утром завтрашнего дня, полусотня. И если бы не оцепление Марьиной рощи, некоторым удалось бы уйти.

– Да, вот ещё что. Проследите, чтобы никто из ратников из расположения отряда не выходил. И сами языки не распускайте – куда идём, какое задание получили.

Десятники переглянулись. Ратники в отряде проверены, болтунов нет. Но коли князь Засекин приказал, так тому и быть. Князю верили, многие с ним ещё с Нижнего шли, не один бой пережили. Удачлив князь, что в воинской службе немало ценилось, ратников попусту не подставлял на гибель, заботился – кормёжка, одежонка, обувка, оружие. Жалованье всегда выбивал – с Палицына или казны, всё едино. Сравнение с другими воеводами было в пользу Михаила.

Сон был краток. После первых петухов поднялись, быстро оседлали коней и выехали. Тиха ночная Москва, прохожих нет, лишь сторожа на заставах стучат колотушкой. Отряд пронёсся по улицам и не одну семью разбудил грохотом копыт по мостовой. Вот и Марьина роща. Десятники знали, что им делать, сразу разъехались по местам. По самой слободе ехали медленно, дабы не вспугнуть. Улица не замощена, копыта мягко ступают по пыли. За Михаилом три десятка ратников. Половина остановилась недалеко от первой избы, там десятник Антип действовать будет. Михаил с оставшимися к другой избе, неподалёку. За заборами псы залаяли, отрабатывая похлёбку.

– Вы двое – через забор, псов рубите, мешают.

Двое ратников, оставив при сёдлах пищали, перелезли через забор. Свирепое рычание, визг, и всё стихло. Щёлкнул запор, калитка отворилась. Ратники ринулись во двор. Ермишка сразу на крыльцо, в дверь кулаком постучал. Пяток ратников на задний двор кинулись. Вдруг запасной выход есть и хозяин попытается уйти задами, через огороды и к оврагу. Через щель в закрытых ставнях показался неяркий свет, хозяин запалил свечу или лучину. Потом из-за двери спросили:

– Кого надать?

Голос мужской, грубый.

– Лучше по добру открой, не то дверь сломаем, – пригрозил Михаил.

– Не дождётесь!

– Ломайте двери, ставни на окнах! – приказал Михаил. Ратники стали сбивать прикладами пищалей ставни с окон, выбивали слюдяные пластинки из переплётов. Ермишка припасённым топором начал крушить дверь. Мелкая щепа летела, а крепкая дубовая дверь не поддавалась. Михаил досадовал. Начало захвата не совсем удачное. И вдруг с заднего двора шум, крики, потом грохнул выстрел. Михаил крикнул:

– Троим остаться здесь, остальные за мной!

Ночь, видимость плохая, какая-то борьба на огороде идёт.

– Кто факел взял? Запаливай!

Чиркнуло кресало, вспыхнул факел. Один из ратников убит, ещё четверо пытаются заломать двоих мужчин.

– Взять их!

Накинулись скопом. Одного разбойника прикладом по голове утихомирили, а другого Ермишка ударом кулака вырубил. Сразу тишина, только тяжёлое дыхание воинов слышно.

– Кто стрелял? – грозно спросил Михаил.

– Вот этот гад!

Один из ратников пнул мужика без чувств. На земле и в самом деле валялся пистолет.

– Вяжите их.

Связали руки и ноги.

– Обыскать!

У одного в рукаве кистень спрятан. Оружие незамысловатое, навыка требует, но вполне убойное. И зайца на охоте свалить можно, догнав на лошади, и волка, а уж человека, ежели без брони, – запросто.

– Этих тащить к конвойной команде. Двоим – тебе и тебе – остаться здесь. Остальным осмотреть избу да все постройки. Не забудьте чердак. Не прячется ли кто?

Михаил не исключал, что атаман остался в избе, а сам послал двоих сподручных отвлечь внимание. И ещё был вопрос: как эта парочка злодеев выбралась из избы. Через чердак? Сам в избу вошёл. Добротно, не хуже, чем в городской избе. И богато, на полу ковры.

– Ковры снять, полы осмотреть!

В полах ляды искать надо, не исключено – подвал под домом. Ратники после досмотра докладывать стали. Из одной комнаты в дальнем углу есть ход наверх, на чердак. А ещё обнаружили ход подземный, как раз на огороды вёл. То есть – скрыться тайно можно двумя путями. В избе, в сундуке, две шубы собольи, а денег мало, как и украшений. Стало быть – схрон есть где-то. Как очухаются задержанные, допросить надо.

Михаил в сопровождении Ермишки пошёл к другой избе, которую штурмовал Антип с ратниками. Здесь захвачены мужчина и женщина, оба целы, в сознании и связаны. Зато на крыльце убитый в исподнем.

– Сопротивлялся, – сказал Антип. – С ножом кинулся, пришлось убить.

– Собаке – собачья смерть.

Михаил сразу начал допрос, пока задержанные не пришли в себя, не сговорились. Начал с женщины. Её завели в избу. Михаил за стол уселся, на табуретке.

– Назовись!

– Настасья я, – вскинула голову женщина.

– Кем будешь хозяину?

– Полюбовницей, а тебе-то что?

Один из ратников перетянул её по спине плетью, женщина взвизгнула.

– Окороти язык, баба, с князем говоришь!

– Как полюбовника звать?

– Никифор.

– Кто атаман ватажки? Он?

– Не знаю я никакой ватажки.

– Либо сама скажешь, либо пытать начнём. Прохор, неси бадью с водой.

Михаил не был жесток, но ради дела не пожалел бы женщину. Разбойники были безжалостны, убивали и купцов, и простолюдинов, не щадили ни стариков, ни детей. И снисхождения не заслуживали. Уговаривать Настасью он не собирался, сломает по-любому. Прохор принёс в комнату бадью с водой.

– Топи!

Прохор подтащил к бадье сопротивлявшуюся женщину, силой нагнул, опустив её голову в воду. Пузыри пошли, задёргалось тело бабы.

– Доставай!

Женщина хватала ртом воздух, волосы слиплись. А главное – гонору сразу убавилось.

– Так кто атаман, Настасья?

Молчит, в героя играет.

– Прохор, факел!

Вот теперь испугалась Настасья, поняла – шутить никто не будет и не пожалеет.

– Сожги ей волосы для начала!

Прохор факел к голове Настасьи поднёс. Закричала женщина:

– Всё скажу, не троньте!

– Сразу бы так. Говори.

– Атаман через три избы живёт, а Никифор, полюбовник мой, в товарищах у него.

– Как атамана звать и каков из себя?

– Рыжий, телом крепок, мочка на правом ухе надорвана.

Ага, был такой, стрелял из пистолета в ратника, а ныне без сознания под охраной.

– А с ним в избе кто живёт?

– Васька немой, подручный его.

– Где атаман схрон прячет?

– Да ты, князь, никак шуткуешь? Кто же бабе такой секрет откроет?

Это верно.

– Уведи её пока. Тащи Никифора.

Настасью увели, её место в комнате Никифор занял.

– Что сказать имеешь?

– Не знаю ничего.

– Ну-ну. И соседушку не знаешь, атамана своего?

– Как соседа не знать? Пафнутием звать.

– Я про рыжего.

Молчит Никифор.

– Зажми ему пальцы дверью!

Задёргался мужик, когда к двери подтащили, а как загнали пальцы, заорал громко, аж у всех мурашки по телу пробежали.

– Давай его сюда! Молчать будешь или поговорим?

Сломанные пальцы на левой кисти Никифора распухли на глазах. Но молчит. Михаил ему:

– В героя поиграть решил? Атаман у нас, без чувств валяется с подручным. А как в себя придёт, горько пожалеет, что на свет народился. Ратника моего убил, а я такое не прощаю. И до тюрьмы или суда рыжий не доживёт. Хочешь его участь повторить? Где схрон с награбленным?

– Откуда мне знать? Я в ватажке не был.

– А чем на жизнь зарабатываешь?

Михаил из-за стола вышел, схватил правую кисть Никифора, осмотрел ладонь.

– Что-то я трудовых мозолей не вижу. Стало быть, за плугом не стоишь и в кузне молотом не машешь. Может, купец? Так где твоя лавка? Стало быть, вор, душегуб, тать. И дорога тебе одна – на плаху. А до плахи тебя кормить-поить надо, охрану приставить. А зачем? Я тебя на куски порублю, а баба твоя посмотрит, как ты орать будешь и пощады просить! И душонка твоя маяться будет, в рай не попадёт, много грехов на тебе. Убитые по ночам не снятся?

Михаил выхватил боевой нож, резким движением отсёк Никифору ухо. Больно, кровь течёт, но несмертельно. Зато пугает и на психику давит. Никифор вскрикнул, здоровой рукой за ухо схватился, вернее, за его остатки. Голову опустил, а ухо на полу валяется. Побледнел Никифор. Хоть и душегуб, иначе бы в товарищах атамана не ходил, а себя ему жалко, умирать не хочется. Михаил не пугал, в самом деле пытал. Когда его ратники в боях с поляками да прочим врагом жизни свои молодые отдавали, этот кровопийца жрал, пил, с бабой своей спал в безопасности. Никифор понял, что, если молчать будет, князь свои угрозы исполнит.

– Атамана, Ваньку-Каина, знаю и в товарищах у него был, каюсь! Но крови на мне нет.

– Врёшь! Но об этом позже. Сколько душегубов в ватажке, где живут, имена? И где схрон? Прохор, поищи бумагу и чернила да запали ещё свечу, темновато тут.

Никифора как прорвало. Называл имена и прозвища, адреса, как давно и чем отметился в ватажке. Михаил едва успевал записывать. Дважды очинивал перья ножом, но несколько клякс поставил. Да и немудрено, саблю или пистолет чаще держал, чем перо. Отлично получалось! Никифор если и не всё сказал, то основное, для суда вполне хватит, чтобы «раздать каждой сестре по серьгам», то есть определить меру вины и наказания. А уже Разбойный приказ все подробности вытрясет, коли начал говорить, утаивать уже не будет. В конце, уже изрядно утомившись, Михаил снова спросил про схрон. Не может быть, чтобы ватажка бесчинствовала несколько лет и у атамана лишь медную мелочь нашли. Да нищие на паперти больше за день собирают. Никифор сказал, что тайник у атамана есть, но, где он, не знает. Атаман своим людям не доверял, женщин опасался из-за болтливости, потому даже постоянную подругу не имел, пользовался услугами продажных гулящих девок.

На улице уже день, надо бы арестованных в Разбойный приказ вести. Ратники Михаила задерживали всех, желающих выйти из оцепленной Марьиной рощи. Коли селянин на подводе овощи в город везёт или мастеровой свою продукцию – деревянные ложки, глиняные горшки, воз его досматривали и пропускали. А мужиков зверовато-разбойничьего вида, кто не мог сказать, каким промыслом кормится, вязали и в общую толпу задержанных определяли. В Разбойном приказе разберутся.

Михаилу же хотелось ещё казну атамана доставить, чтобы с триумфом вернуться.

– Антип, узнай, очухался ли атаман? Ежели пришёл в себя и подручный его, обоих в избу.

– А с арестованными что? Их уже сотни полторы.

– Отправляй под сильным конвоем в Разбойный приказ. Пока дойдут, мы на конях догоним.

– Верёвок не хватает, князь. Надо бы их всех связать между собой.

– Учить надо? Забери в избах, пошарь по амбарам. Да не у простых селян, а в избах арестованных. Им теперь ни к чему.

Десятник ушёл. Михаил прошёлся по избе, стал размышлять. Какие-то деньги, запас на непредвиденные нужды у атамана в избе припрятан или в хозпостройках. Но атаман хитёр, жесток, а может, и умён, иначе бы не был атаманом. Держать разбойников в узде не каждый сможет. Стало быть, схронов должно быть два, и основной, главный, наверняка не в Марьиной роще, в окрестностях её. Чтобы в случае опасности добраться быстро и без свидетелей достать.

Михаил впервые столкнулся с тёмной стороной жизни, с преступным миром. Сражался с врагом, убивал, но это враги его страны были. Впрочем, чем разбойники и убийцы из своих лучше? Фактически делали то, что и ляхи. Убивали, отбирали нажитое нелёгким трудом, а хуже того, самим своим подлым существованием в течение долгого времени вселяли в граждан страх, неуверенность в возможности власти защитить их, а стало быть, и в прочности власти. Потому и действовал Михаил по-военному, даже жёстче. Будь перед ним противник, который сдался, бросил оружие и поднял руки, он проявит милосердие, не будет измываться, унижать, пытать или морить голодом. А захваченным разбойникам жалость и сочувствие являть не будет. Они предали свой народ, сами поставили себя в стороне.

Несколько ратников привели атамана и едва держащегося на ногах его подручного. После удара Ермишки в голову подручный атамана явно получил травму. На ногах не держался, глаза в кучку, икал и пускал слюни. Тьфу, глазам противно смотреть! И «это» держало в страхе народ?

Атаман старался держаться бодрячком, гордо голову вскинул.

– Назовись!

– Какая разница, под каким именем вздёрнут?

– Вздёрнут? Ты моего ратника убил, который не одну сечу с поляками прошёл. А потому в Разбойный приказ я тебя не поведу. Умирать будешь здесь, и обещаю тебе смерть долгую и мучительную, жуткую.

– Неуж руки марать будешь, князь?

– А ты хуже ляха, не побрезгую. Хотя в отряде моём желающие поквитаться найдутся.

– Убивать привёл?

– Допрежь покажешь схрон, мне в казну сдать надо. Тебе деньги уже не понадобятся.

Атаман торговаться решил.

– А если покажу, что взамен?

– Умрёшь быстро.

– Невелик выбор.

Уговаривать Михаил не стал, приказал ратнику, что поблизости стоял:

– Найди молоток, а лучше кувалду, и принеси.

Ратник выбежал из избы, а Михаил ратникам:

– Сорвите с него рубаху.

Ратники рады стараться, рванули за ворот, с треском ткань разорвали, обнажив разбойника по пояс. На шее у него цепочка, а на ней ключ.

– Снимите!

Один из ратников цепочку с ключом снял, положил на стол. Не крест носил атаман, а ключ. Стало быть, ценнее креста был, наверняка от замка, за которым награбленное. Ещё бы узнать, где этот замок. Ну, ничего, способы развязать язык есть, не всякий человек пытки выдержит. По опыту Михаил знал, что люди жестокие сами боль терпеть не могли.

– От какой дверцы ключик? – ласково осведомился Михаил.

Ванька-Каин молчал, но глаза забегали, и в них страх появился. Шумно вошёл в избу ратник Григорий, держа в руках кувалду на длинной ручке, такие использовали кузнецы.

– Развяжите ему руки.

Верёвку на запястьях атамана развязали. Ванька кисти рук сжимать-разжимать стал, разгоняя кровь.

– Бросайте его на пол.

Двое ратников атамана свалили.

– Бейте кувалдой по пальцам.

Атаман задёргался, один из ратников наступил ему на спину ногой, прижал к полу. Григорий размахнулся, ударил кувалдой по пальцам. Дико закричал атаман. Когда крик перешёл в стенания, Михаил поинтересовался:

– Не надумал говорить? Гриша, повтори.

– Не надо! – взмолился атаман. – Всё скажу.

– И скажешь и покажешь! – жёстко сказал Михаил. – Поднимите татя!

Ратники подняли Ваньку. Был он бледен и выглядел уже не так независимо.

– Веди! – приказал Михаил. – Гриша, не сочти за труд, прихвати кувалду!

Так и повели, под сильным конвоем, дабы ни у кого не возникло желание отбить, освободить татя. Народ смотрел из окон, из-за заборов. Осознавали – пал атаман и навряд ли вернётся. Атаман подвёл к своей избе.

– На чердаке схрон, рядом с печной трубой.

Двое ратников по приказу Михаила полезли на чердак, вскоре спустились. Один в руке держал небольшой сундучок.

Михаил попробовал открыть его ключом, что на цепочке, на шее атамана раньше висел, да не получилось, не подходил ключ. Собственно, так и предполагал Михаил. Малый запас в избе или хозяйственных постройках, а большой припрятан. Михаил сунул клинок ножа под крышку сундучка, поднажал. Раздался треск, крышка приподнялась. Михаил откинул, взгляды всех сосредоточились на содержимом. Сундучок почти полон серебряными и золотыми деньгами. Среди ратников вздох, то ли восхищения, то ли зависти. Богатство большое, за такие деньги в Москве можно каменные хоромы купить да слуг нанять.

– Ты за сундучок лично отвечаешь! – ткнул пальцем в грудь ратника Михаил. – А ты и ты – его охранять. Сидите в избе, ждите нас.

Атаман проводил тоскливым взглядом сундучок с монетами. Нажитое неправедным трудом, на крови людской богатство уплыло из рук. Михаил повернулся к Ваньке:

– А теперь веди к главному схрону, от которого ключ.

– Нет никакого схрона, я всё отдал!

– Гриша, кувалда ещё при тебе? Ударь татю по другой руке.

Атаман здоровой рукой отбиваться стал от ратников, да ноги связаны, упал. Ратник ему на спину уселся, другой руку атамана вытянул, Гришка размахнулся кувалдой, Ванька закричал:

– Не бей! Всё покажу!

– Так бы сразу! А то и ноги раздробим! А ещё поджарим. Не веришь?

Атамана подняли.

– Шустрый больно! Гриша, возьми верёвку, привяжи его за пояс к себе, а ноги ему освободи. Полагаю, прогуляться нам предстоит.

Всей процессией, человек пятнадцать, двинулись по улице. Любопытствующих полно. Кто смотрит с жалостью, кто с ненавистью на Ваньку.

Атаман повернул к Сущёвскому кладбищу, направился к часовенке, где отпевали усопших. Входные двери прикрыты, но замка нет. Каждый может войти, помолиться, поставить свечку к образам. Атаман подошёл к дальнему углу, повернулся к Михаилу:

– Князь, давай ключ.

– Я сам.

Атаман мог отпереть дверцу, юркнуть за неё и закрыться. Михаил вставил ключ в скважину, повернул, потянул дверь на себя. Запахло затхлым, сыростью.

– Дайте факел, – протянул руку Михаил.

Факел чадил, свет от него неверный, колеблющийся. От двери вниз крутые ступеньки. Михаил сошёл по лестнице. Небольшой подвал, четыре на четыре аршина, в нём сундуки. Михаил открыл один. Тускло блеснуло золото, причём не в монетах, в изделиях – кольца, броши, браслеты. И в другом сундуке так же, а в третьем, последнем, золотые монеты. Михаил зачерпнул рукой, присмотрелся. Монета польская, новая, без царапин и потёртостей. И таких много. Никак Ванька со товарищи обоз ляхов захватил, на котором жалованье везли? Михаил попробовал приподнять один сундук за ручку. Куда там! Даже от земляного пола не оторвал. Это же сколько ценностей в трёх сундуках? Сколько человек ограблено, а то и убито? Михаил выбрался из подвала, запер дверь на ключ. Одного из ратников послал за подводами.

– Три подводы приведи и десяток ратников да пошевеливайся.

Одна лошадь может тянуть на подводе пятнадцать-двадцать пудов, а каждый сундук столько и весит. Коли сдать в казну, весомая добавка будет. Вышли из часовни. Михаил посмотрел на Григория, показал на атамана, тот спиной стоял, не видел. И сделал жест ладонью поперёк шеи. Жест, одинаковый для воинов всех армий и понятный. Григорий кивнул, подошёл к атаману, внезапно выхватил саблю и снёс Ваньке голову.

– Оттащите его от часовни, дабы не смердел, пёс шелудивый.

Приказание было исполнено. Атаман умер без мучений, как и обещал Михаил. Княжеское слово держать надо. Понятно, его следовало доставить в Разбойный приказ, где допросить с пристрастием. Но люди его задержаны, схрон с ценностями найден. Зло обезврежено.

Приехали подводы в сопровождении ратников. Общими усилиями, с большим трудом, с перерывами отдышаться, погрузили сундуки на подводы. Лица у ратников от натуги красные, почти бордовые, пальцы дрожат. Поехали в слободу, подобрали ратников с сундучком.

В конце слободки два десятка ратников ждали, коней стерегли. Отпусти без пригляда травку пощипать, цыгане угонят. Мужчины-цыгане конокрадством живут, женщины-цыганки ворожбою, гаданием, обманом.

За хлопотами день к вечеру шёл, солнце к горизонту опускалось. Уже в городе догнали колонну задержанных, вокруг неё ратники в конвое, обнажённые сабли в руках держат. Горожане на тротуарах к домам жмутся.

– Ой, рожи-то разбойничьи!

После размышлений, пока ехал, Михаил приказал Алексею Перфильеву, который сундучок малый, атаманский, в руках держал, ехать в воинскую избу, да с двумя ратниками для охраны.

– Головой отвечаешь! – наказал князь.

Михаил рассудил – сколько в казну ни сдай, всё равно мало и особой благодарности не заслужишь. А сундучок с монетами пригодится для нужд отряда. Не о себе Михаил радел, о деле. Две сотни человек за ним, на одну провизию сколько уходит. Сейчас заботы об отряде на Пожарском, а случись – переведут воеводу? Очень бы не хотелось, сработались Михаил и Дмитрий Михайлович, оба служаки.

Михаил на коне обогнал колонну. Разбойный приказ прямо в центре, у Кремлёвских стен. По-хорошему, не место ему здесь. Взбежал по ступенькам, мимо стражи, да к кабинету Пожарского. Несмотря на позднее время, дьяк ещё здесь. Дьяк – не только церковный чин, а и гражданский, начальник приказа.

– Ты чего такой довольный? По лицу вижу – удалось всё.

– Удалось! Товарища атамана зарубили, сопротивляться начал, ратника моего застрелил. Раненого атамана допросить успели.

Тут Михаил приврал, но для пользы дела.

– Арестовали полторы сотни злодеев. Кто в ватажке Ваньки-Каина был, а кто и в других.

– Мои люди разберутся, – кивнул Пожарский.

– А главное – тайный схрон нашли, в нём три сундука золота награбленного. Сейчас подвезут.

– Славно! Будет чем государя порадовать. А ещё Марьину рощу от татей очистили, простому люду и купцам легче жить.

Вот в этом Михаил не уверен был. При всех царях Романовых Марьина роща была гнездом разбоя и воровства, эдаким гнойником. При Сталине НКВД кого пострелял, кого посадил в лагеря, но после хрущёвской оттепели в районе объявились банды, перекупщики-барыги. Видимо, место злачное.

– Вот что, князь. Поместить столько арестованных в приказе я не могу, места нет. Отконвоируй их в тюремный замок, я бумагу дам, и можешь отдыхать.

Ё-моё! Тюремный замок далековато. Но взялся за гуж, не говори, что не дюж. Пожарский написал распоряжение, вручил Михаилу. У ратников выбора нет, довели, сдали. Вернулись в воинскую избу, как называли казарму.

– Всем отдыхать два дня, – распорядился Михаил.

Всё же люди почти сутки на ногах, без еды, да ещё и сабельками пришлось помахать.

Следующим днём по столице слухи поползли, дескать, вывели разбойников из Марьиной рощи, можно смело ездить обозам и возкам. Михаилу, как и ратникам, слушать сие приятно. Но Пожарский взялся за порученное дело всерьёз.

– Князь, в столице по ночам шайки орудуют, отдельные тати. Как утро, докладывают мне – то труп обнаружен с ножевым ранением либо с пробитой головой, зачастую совсем раздетый, то купца ограбят или лавку купеческую обнесут начисто. Займись!

– Исполню!

– Только аккуратно, чтобы реки крови не текли, – усмехнулся князь.

Сначала продумать надо. Ночная стража в городе есть. Да серьёзной угрозы для разбойников не представляют, у сторожей трещотка или колотушка да деревянная дубина. На ночь на перекрёстках ставят деревянные рогатки, чтобы ни пройти ни проехать. Сторожа не ратники, боевой подготовки и навыков владения оружием нет, набираются квартальными чинами либо земским, посадским головой. Есть ещё многочисленная городская стража, эти уже государевы люди. Но их главная задача – на ночь закрыть и охранять городские ворота да на стенах бдеть, известить о подходе неприятеля. Сторожей и рогатки знающий человек обойдёт, злачных мест в городе хватало. Видаков, по-другому – свидетелей, преступления ночью нет, добрые люди после трудов почивают в постелях. Потому потерпевший нужен, либо преступника на месте злодейства поймать. После размышления Михаил решил – скрытные патрули лучше всего, причём пешие. Одеться в цивильное, оружие спрятать. Если ратники при шлемах, кольчугах и саблях будут, кто же при них грабить будет?

В первый поход надумал сам идти, сразу недостатки или недоработки видны будут. С собой десятника взял, ещё двое десятников поодаль следуют. Из оружия боевые кинжалы, с локоть длиной, прозываемые боярскими, их можно за пояс заткнуть, и под полами ферязи не видно. А ещё десятники шестопёры взяли, а Михаил пистолет. Негоже князю с шестопёром, как рядовому ратнику.

Вышли в сумерках. Город постепенно ко сну отходил, гасли окна, прохожих на улицах всё меньше. Парные патрули сначала бесцельно бродили, Михаил маршрут не продумывал заранее. По Татарской прошли, добрались до Моховой, потом по Неглинке. Михаил подумал – к торговым рядам идти надо, для преступников всех мастей это лакомая приманка. Туда и направились. Лавки по ночному времени закрыты, на дверях замки увесистые, новгородской и шведской работы, считавшиеся лучшими. Странно. Сторожа быть должны, а не видно. Зато звук услышали подозрительный – хрясь!

– Бегом! – скомандовал Михаил.

На улице темно, хоть глаз выколи, бежали на источник звука, поскольку он повторился. У одной из лавок двое мужиков фомкой замок свернули, над вторым пыхтят.

– А ну стой! – закричал Михаил.

А грабители не испугались, на патруль бросились. Да не на тех нарвались. Михаил пистолет из-за пояса вырвал и нападавшему в грудь выстрелил, почти в упор, грабитель уже в двух-трёх шагах был. Второго ударил шестопёром десятник Антип. После такого удара по шлему стальному он вминается, ломая кости черепа. А у татя шлема не было, голова раскололась, как арбуз. К Михаилу уже бегут десятники второго патруля.

– Целы?

– А что нам будет? Вы сторожей пошукайте.

Два сторожа нашлись за лавками. Один ножом убит, а второй связан и с кляпом во рту. Освободили его. Мужик аж слезу пустил.

– Думал, конец мне пришёл, Господа молил о спасении.

– Видимо, он нас и послал. Ратники мы, из Разбойного приказа, отныне еженощно город обходить будем.

Глава 9

НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

За ночь ещё несколько стычек было. Всех преступников на месте злодейства застали и никого не пощадили, хотя можно было и повязать. Михаил рассудил – воздух чище будет. Он не судья, тому видаки нужны. Но преступника застали, когда он с купца шубу снимал, а перед тем кошель с пояса срезал. Да и пострадавший есть, в случае чего подтвердить сможет, что грабёж был. А по уложению судебному такое злодейство смертью карается.

За ночь так находились по столице, что к утру ноги гудели. Отправились отдыхать. По Москве опять слухи о массовых убийствах на улицах. Пожарский Михаила вызвал.

– Ты что творишь? Убитые – твоих рук дело?

– Семерых на месте злодейства застали, сопротивлялись, пришлось силу применить.

– В Разбойный приказ сторожа донесли о пятнадцати убитых.

– Стало быть, восьмерых не мы убили, а тати. Мыслю, с каждым днём преступников меньше становиться будет.

– Народ волнуется. Вот что, ты заранее маршруты распиши, где твои люди ходить будут. А я договорюсь с земской управой, ко вторым петухам подводы проедут, трупы соберут. Всё слухов меньше будет. А то до государя разговоры дойдут, нехорошо.

– Дмитрий Михайлович, дай месяц, ну два. Вычистим город!

– Быть посему!

Сторожа были двух видов. Одни наняты на службу, за жалованье владельцами лавок, амбаров, мастерских и трудились на постоянной основе. А были ещё сторожа уличные, дежурившие по очереди, без оплаты, очерёдность назначал выборный квартальный, который подчинялся городскому земству. У этих, кроме трещоток и дубинок, никакого оружия, да и не обучены. Больше пугать поставлены всяких татей. Да больше сами боялись. На ночь на перекрёстках ставили деревянные рогатки, поскольку ночное хождение воспрещалось. Собирались сторожа с четырёх кварталов на перекрёстке, так время коротать лучше и в случае нападения разбойников легче отбиться. По правде сказать, тати сторожей обходили стороной. И не потому, что боялись, просто шуму будет много, а взять со сторожей нечего. Богатый человек выставлял в очерёдность слугу, а бедный очередь нёс сам, а всё равно получалось – нищета в сторожах дежурила. Как князь Пожарский Разбойный приказ возглавил да Михаил со своим воинством по ночам улицы обходить начал, сторожа приободрились, всяко защита есть, на городскую стражу надежды мало. Иной раз сами к патрулям подбегали.

– У Верки, в третьем доме от угла, вино пьют и шумят, похоже, драка.

– Веди.

Выпивать людям не запретишь, нет такого закона, как и веселиться. А ежели мордобой, да с увечьями, – другое дело. Вмешивались, охаживали драчунов плётками или палками, дурь пьяную выбивали. Михаил стоял за жёсткие меры, распустился народ за смутные времена, ни к государю, ни к законам уважения нет. Русский человек только твёрдую руку признаёт. Многих от преступлений удерживают не моральные принципы и не десять библейских заповедей, а только страх наказания. По судебнику кара осуждённому суровая. Например, вору выжигают калёным клеймом на лбу букву «В» от слова «вор» и отрезают нос, чтобы окружающие видели, с кем имеют дело. А убийцу казнят простой казнью – повешением либо утоплением. За государственные преступления – измену или богохульство казнь уже квалифицированная – четвертование или посажение на кол, дабы помучился сутки-двое. Учитывая, что после смутных времён, когда были убиты многие дворяне, владевшие землями и дававшие работу селянам, или погибали купцы, владельцы мануфактур, мастерских, многие простолюдины потеряли работу и с ней средства к существованию. И выход оставался невелик, либо грабить тех, кто побогаче, либо искать работодателя.

Многие ступали на скользкую дорожку. Михаилу их было не жаль, не все же граждане взялись за кистень и разбойничать. Вот о ком печалился, так это о детях. Когда была возможность, всегда одарял медяками, чтобы хлебца купили. Однако всех не обогреешь и не накормишь. Детей, пойманных на кражах съестного, владельцы хлебных лавок били. Михаил, если видел, избиение прекращал, пекаря упрекал:

– Стереги пуще, а то сам рот разинул. Да и Господь велел делиться, милость проявлять.

Новая служба Михаилу по нраву пришлась. Всё же лучше, чем с поляками драться. Ляхов не любил – заносчивы, высокомерны, надменны, а смелы, ежели превосходство в силах имеют значительное. Да и кто врагов любит? А разбойники или тати те же враги, устои государства расшатывают. Если государь не может защитить мирян от злыдней, кто его любить-поклоняться будет? А цари-императоры-короли любви своих подданных хотят, потому Разбойные приказы или их аналоги во всех странах были и есть во все времена.

Забегая вперёд, князь Пожарский был во главе Разбойного приказа семь с лишним лет, причём не самых спокойных, и порядок в столице и окрестностях должный навёл. Конечно, искоренить преступность полностью не удавалось ни в одном государстве, но в Москве и по её периметру в других городах стало намного спокойнее.

Князь для Михаила как учитель был, старший товарищ. Не занудствовал поучительно, а советы дельные давал, а ещё пример подавал своей службой, направленной исключительно пользы для. Кто хотел – учился, как Михаил. Но дистанцию Дмитрий Михайлович соблюдал всегда. Михаилу иногда остро не хватало советов Авраамия Палицына, но он после смутных времён, в 1619 году, перебрался на Соловки, в монастырь, где взялся за писание труда об осаде Троицкого монастыря, а закончив фолиант, умер в 1626 году, оставив о себе добрую память потомков. Михаилу Аверкий Иванович был симпатичен, обладал мудростью, военным опытом, советы всегда давал дельные.

По мере службы уже полгода минуло, как Михаил в Разбойном приказе, опыт приобрёл, которым поделиться никто не мог, дело-то новое. Выводы для себя делал, улучшал порядок службы. Слова «патруль» тогда не было, называлось – дозоры или разъезды, если патруль на конях был. Для окраинных районов лучше конные подходили, для центра, в пределах Земляного города – пешие. На окраинах чаще пьяные потасовки, доходящие до убийств, а в центре грабежи. В центре больше людей зажиточных, не каждый мог купить дом или избу в пределах Белого города, а стало быть, и грабители там, где есть чем поживиться – деньгами, украшениями, шубами, не брезговали и добротной одеждой, а то и едой. Как удержаться от свиного окорока, если нога целиком в поварне подвешена, чай, деликатес, вкусняшка сытная. Правда, в богатых домах прислуга была из дюжих мужиков, а то и специально нанятые охранники.

Свою резиденцию или штаб-квартиру Михаил обустроил с разрешения Пожарского в пустовавшем доме напротив Разбойного приказа. Видимо, хозяева погибли в смутные времена, а голь перекатная заселяться самовольно у Разбойного приказа побоялась. Дом запущен, даже рам в окнах не было. Общими усилиями привели в порядок. На первом этаже караульное помещение, оружейная комната, дежурный, всё по образцу нынешней полиции Михаил сделал. А наверху кабинет для себя любимого и писарей. Без них невозможно, учёт жалованья, выдачи тканей для формы и прочее. Постепенно жители прознали, случись что, бежали сюда. Разбойный приказ и Пожарский занимались серьёзными преступлениями – казнокрадством, хулой на веру, изменой государству. И надо сказать – Разбойный приказ без дела не сидел. Дом приказа аборигены старались обходить стороной, потому как периодически из приказа доносились душераздирающие вопли пытуемых. Пытки были в порядке вещей, не каждый добровольно признавался в своих злодействах. Хотя Михаил считал, что под пытками люди могут не выдержать, оговорить себя, был противником жестоких мер.

В одну из ночей в дежурку ворвался мужик, по одежде – слуга, сразу закричал:

– Ратуйте, убивают!

– Успокойся, здесь тебя не убьют. Коротко и ясно – где и что случилось.

– На Моховой, в дом моего хозяина пробрались тати.

– Сколько числом?

– Не ведаю, четверых точно видел. Яшку, слугу, сразу пришибли, я в конюшне был, сюда побёг.

– Правильно сделал. Караул, подъём! На коней!

Сам на коня вскочил, мужика усадил вместе с ратником, за ним пристроив.

– Давай вперёд, показывай дорогу.

Цокот кованых подков по брусчатке или дубовым плашкам раздавался в ночном городе далеко. Как въехали на Моховую, Михаил руку поднял, давая знак остановиться.

– Спешиться всем. Ты – охранять лошадей. Остальные – за мной. Тебя как звать-то? – обратился он к мужику.

– Онуфрий.

– Веди, только тихо.

Михаил хотел схватить татей, чтобы ни один не ушёл. Первоначально так бывало несколько раз. Подъедут на конях, а разбойники, заслышав конский топот, разбегаются. Через забор перелезут и к соседям, а от них на соседнюю улицу. Обидно бывает. Михаил неудачный опыт учёл, неудачи – лучший учитель.

Калитка во двор открыта, мужик во двор завёл.

– Хозяева дома были? – тихо спросил Михаил.

– Дома. Где им быть ночью.

– Где спальня?

– На втором этаже.

– Ты и ты – на задний двор, а ты охранять калитку. Чтобы ни одна тварь не ускользнула. Не сдадутся – руби! За мной! – отдал распоряжение Михаил.

Сам пистолет в руку взял, курок взвёл. В комнатах почти темно, только скудный свет от лампадок перед иконами в красном углу. На первом этаже тихо, а со второго этажа шум.

– Оставаться здесь, – ткнул пальцем в грудь ратнику Михаил.

А сам с тремя воинами по лестнице подниматься стал. Хозяин из рачительных, ни одна ступенька не скрипнула. Поднялись в коридор. Шум и приглушённые звуки ударов из-за левой двери доносятся. Поторопился он, не узнал от слуги, с какой стороны спальня.

– Прохор, остаёшься здесь, – приказал Михаил шёпотом на ухо ратнику. За мной!

Рванул дверь на себя. На столе свеча в подсвечнике горит, давая скудный свет. На полу хозяин с супружницей лежат, во ртах кляпы. А над ними двое склонились, один хозяина шилом тычет в руку. Ещё один сбоку, у стенки, роется в открытом сундуке. Слуга Онуфрий говорил – видел четверых. Михаил пистолет вскинул, выстрелил в грудь тому, кто с шилом был. Для начала надо шокировать разбойников, чтобы испугать, подавить желание сопротивляться. Грохот выстрела в закрытой комнате оглушил. Один из ратников сразу кинулся с саблей на того, что у сундука, ударил его клинком по голове, но плашмя, дабы оглушить. Тут же на пол повалил, сверху уселся. Тот, в которого Михаил стрелял, упал бездыханный. А другой замер. Слишком неожиданным и громким в прямом смысле слова было появление Михаила и ратников.

– Шевельнёшься – башку прострелю, – пригрозил Михаил.

Разряженный пистолет за пояс сунул, взяв в руку готовый к выстрелу. Ратнику приказал:

– Поставь татя на колени и руки ему свяжи.

А сам шагнул вперёд, вытащил тряпку изо рта хозяина.

– Сколько их, чего хотели? Да можешь встать и супружницу поднять.

– Знамо дело – денег хотели. Пытали – где спрятал. Так я им и сказал!

Хозяин вытащил кляп у женщины, помог подняться. Михаил к татю повернулся:

– Сколько вас было?

Тать молчал. Михаил коротко, без размаха ударил стволом пистолета в глаз разбойнику. Тот завопил, задёргался.

– Или отвечаешь, или рядом с ним ляжешь! – показал стволом пистолета на убитого.

– Пятеро! – выдавил разбойник.

Геройствовать тать не стал, наглядный пример рядом, в аршине лежит мёртвый.

– Где ещё двое?

И сразу как ответ – приглушённый женский крик.

– Дочка! – вскричала супруга хозяина.

И рванулась к двери.

– Стой! – схватил её за руку Михаил. А то убьют или возьмут заложницей, прикрываться тобой будут.

– Напротив нашей её светёлка.

Михаил выскочил в коридор. Дверь напротив распахнута настежь. Снизу, с первого этажа, шум, вскрик. Ладно, там ратник есть, не даст уйти никому. Конечно, выстрел сразу насторожил ещё двоих разбойников. Михаил бросился в комнату. На постели девушка в разодранной ночной рубашке, милое личико в слезах.

– Насильничали?

Девушка кивнула, зарыдала навзрыд. Михаил бросился по лестнице вниз. У подножия её лежит разбойник, второй дерётся дубиной с ратником, причём теснит его к двери, явно собираясь вырваться. Михаил выстрелил ему в спину, под левую лопатку. Тать завалился вперёд.

– Двое сверху сбежали, одного я срубил, а второй по руке дубиной ударил, – морщился ратник.

Левая рука у него висела плетью. Михаил глянул на дубину. В аршин длиной, увесистая, да ещё железными гвоздями утыкана. Такой убить – раз плюнуть. Так, двое убитых внизу, один вверху, ещё один в беспамятстве, и один жив. Все пятеро в доме. Михаил поднялся.

– Хозяин, взять чего-нибудь успели? Ты поищи, они за ворот рубахи добычу прячут.

– Не успели, деньги-то у меня…

И осёкся. Один разбойник жив и уши навострил. Михаил к нему.

– Кто атаман шайки?

– Васька-дубина. Он всегда на дело с дубиной ходит.

– Бери своего подельника, во двор тащи.

– Он же сам идти не может, без чувств.

– Ты хочешь, чтобы я его нёс? Бери за ноги и волочи.

Сопровождал татя ратник с саблей на изготовку.

– Как тебя звать-величать? – обратился к хозяину Михаил.

– Колесниковы мы.

– Одевайся и вели Онуфрию лошадь заложить в телегу. С нами поедешь, писарь все показания запишет для суда.

– Изничтожить их всех надо было.

– Экий ты кровожадный, Колесников! Троих мы убили, а двоих для суда оставили. Но ты не переживай, вздёрнут их. И найми охрану, иначе и деньги, и жизнь потеряешь.

Хозяин одеваться стал, супружница его метнулась в светёлку дочери, а Михаил спустился во двор.

– Шайка ваша вся здесь?

– Вся.

– Брешешь, как пёс! Куда награбленные вещи сносили?

Отвернулся тать, молчит.

– Прохор, попроси у Онуфрия топор, сейчас эту гниду на части рубить будем!

Из предметов острых, пригодных для убийства, топор оказывал наиболее сильное психологическое воздействие. Прохор вернулся, держа в руке плотницкий топор.

– А чурбачок не догадался захватить? – укорил его Михаил. На чём рубить будем? Вроде плахи что-то надо.

– Вмиг обернусь, князь.

Прохор сбегал на задний двор, ногой прикатил кусок бревна, который слуги не успели порубить на поленья.

– Отруби ему кисть, – приказал Михаил Прохору. А ты держи татя.

Это он ратнику, который стоял у бесчувственного тела разбойника. Крови на войне ратники видели много, их не испугать. Макар схватил татя за руку, пригнул к чурбаку. Тать понял – не угрожают, руку отрубят, вскричал:

– Всё скажу!

– Тогда руби пальцы, чтобы сговорчивее был.

Прохор и тяпнул топором, четыре пальца от кисти отлетели, только большой остался. Разбойник заорал, из обрубков кровь брызжет.

– Заткнись и говори, я ждать и уговаривать не буду. Мне тебя не жалко, ты мне противен. Сам бы тебе башку дурную отрубил здесь и сейчас, да не княжеское это дело.

– К Варваре относим, в Косине живёт.

Михаил присвистнул. Деревня далеко, за городом, верстах в восьми-десяти.

– Прохор, перетяни ему запястье, пригодится ещё. И обоих грузите на телегу.

На облучок телеги сел Онуфрий, за ним уселся Колесников, на задке телеги уселся тать без пальцев, на саму телегу забросили трупы, а сверху них, поперёк, бесчувственного разбойника. Сначала добрались до отряда. Бесчувственного и трупы зашвырнули, не церемонясь, в холодный сарай. Писарь стал опрашивать Колесникова, как и что произошло.

К раненому на телегу уселись двое ратников, как конвой. Михаил помедлил. Если скупщицу краденого брать, двоих ратников хватит. А если у неё разбойники? Приказал ещё четверым воинам верхами ехать. Оказалось, не зря. Без телеги нельзя, но телега сдерживала ход, и в Косино прибыли к рассвету, когда на востоке начало сереть. Как въехали, Михаил коня обочь телеги притёр.

– Покажи избу, где скупщица живёт, и нишкни. Если орать начнёт, ты ему голову руби.

Это Михаил уже ратнику. В деревне петухи дружно, как по команде, кукарекать стали. Время вторых петухов, пять утра. В деревне одна улица и избы завалящие, с десяток. У одной избы разбойник замычал, боясь открыть рот, показал рукой на избу.

– Здесь? – уточнил Михаил.

Разбойник головой закивал.

– Прохор, с телегой и татем на дальнюю от нас околицу. Если кто попытается из деревни уйти, задерживай. Будут сопротивляться – руби.

Телега тронулась. Михаил приказал:

– Двое со мной, ты остаёшься с лошадьми, а ты на задний двор.

Михаил легко взбежал на покосившееся и скрипучее крыльцо, потянул дверь, которая оказалась не заперта. Из избы сразу в нос ударил удушливый запах плесени, затхлости.

– Хозяйка!

– Ась?

С печи слезла бабёнка лет сорока в ночной рубахе. Увидев незнакомцев, накинула на плечи платок.

– Чего надать?

– Ты Варвара будешь?

– Ну я.

– Сама награбленные вещи выдашь или обыск учинить?

– Нет у меня ничего! – подбоченилась шустрая бабёнка.

– Парни, обыскать всё, чердак, подвал, сарай.

Ратники за избу принялись, Михаил вышел на свежий воздух. Солнце уже показалось из-за горизонта, стало светлее.

– Вот что, Савелий. Заведи лошадей на задний двор, дабы видны не были. Ни к чему привлекать внимание.

У каждого из нас, когда читает книгу или смотрит кино, что-то запоминается, а в нужный момент мозг сам даёт подсказку. Так и сейчас получилось. Обыск в избе к концу подходил, как скрипнула калитка, во двор вошёл самого разбойничьего вида мужик. Бородой зарос по самые глаза, левое ухо разорвано, одет в одежду явно с чужого плеча. А за спиной узел держит рукой. Без стука ввалился в избу, бросил узел на пол.

– Принимай, Варвара!

И осёкся, увидев чужих. Сразу сообразил – служивые, не свои собратья разбойники или воры. Кинулся в дверь, забыв про узел. А один из ратников саблю успел выхватить и ударить. Клинок только концом острия одежду распорол – широкую рубаху и портки на поясе. Портки сразу вниз свалились, обнажив пятую точку, мужик в штанах запутался и рухнул в сенях. Сверху на него упал ратник, не давая подняться.

– Вяжите его, кляп в рот и за печь, чтобы видно не было.

Михаил узел развязал, достал содержимое. Шубка женская бобровая, сапожки юфтевые красные, сарафан, расшитый жемчугом речным мелким.

– Где взял? Только не говори, что твоё.

Молчит мужик. Ратник ему грязную тряпку в рот затолкал, потащил за печь.

Ратники полезли осматривать чердак, а Михаил уселся за стол, занялся пистолетами. Оба разряжены, а времени перезарядить не было.

На чердаке вещей не оказалось, зато в амбаре обнаружился схрон, под полом. Немного вещей, но все явно не хозяйские, судя по размеру и фасону, отделке. Два больших узла находками набили. А тут и новый гость пожаловал. Не увидев для себя опасности, вошёл смело. И никакого груза при нём, ни мешка, ни узла. Когда он ещё на скрипучем крыльце был, Михаил за притолоку двери встал, а как молодой мужик вошёл, ткнул стволом в спину.

– Руки в гору и замри.

Мужик поворачиваться стал, а Михаил ему рукоятью пистолета по голове. Пришелец покачнулся, на земляной пол осел, руку к голове прижал, из-под ладони кровь сочится.

– Обыскать, кляп в рот, связать и за печь! – приказал Михаил.

Золотишко нашлось у мужика. Свёрток небольшой, но увесистый под рубахой спрятан. В свёртке два кольца золотых, ношеных, височные кольца и серебряная заколка для волос. Уже двое и с добычей. Варвара канючить стала:

– Не моё добро-то. Они принесли на пропой.

– Кляп ей, связать и в амбар.

Похоже, покидать избу нельзя, как говорят рыбаки – жор пошёл. Почти каждый час до полудня приходили с краденым или награбленным воры и разбойники. Каждого вязали, кляпы в рот, чтобы не сговорились, и в амбар. Михаил даже беспокоиться стал, ратников для конвоирования не хватит. А после полудня никто не появился. Всё логично, ночью воровали, утром несли к скупщице, после полудня отсыпались. Специфика криминального промысла! Ратники нашли верёвки, связали всех между собой за шею, как татары обычно делали. Варвару на телегу усадили, рядом с трупами и ранеными. Остальных гнали за телегой. Ехали медленно, на телеге ещё громоздились узлы с украденными вещами. Ездовой Онуфрий головой качал, лошади тяжело влачить перегруженную телегу. По приказу Михаила на подъёмах связанные жулики плечами толкали повозку, помогая лошади. Один из разбойников заартачился было, как же, чёрную работу исполнять. Михаил к разбойнику подошёл.

– Знаешь, кто я такой?

– Много вас, господ! Всех знать ещё!

– Князь Засекин! Слыхал про такого? Я вас, тварей, всех выведу, как клопов. Толкай или…

Михаил пистолет вытащил. Разбойник лицо скривил, сплюнул. Ну, ты сам выбрал свою участь! Михаил поднял оружие и выстрелил татю в плечо. Мог бы и в ногу, но тогда везти на подводе надо, а она перегружена. Тать заорал благим матом. По плечу кровь обильно потекла. Остальные разбойники замерли.

– Чего стоите? Толкать!

Бросились скопом, мешая друг другу. Михаил пистолет за пояс сунул. Желающих пофилонить больше не было. Отребье московское о князе Засекине уже слышало, но мало кто видел. Михаил видаков не боялся. Большая часть тех, кого он захватил, уже казнены, а другие дожидаются суда и своей участи в тюрьме, и судьба их незавидна. И эти, что сейчас телегу толкают, уже трупы ходячие, но об этом не знают.

У дежурки уже люди толкаются, кто ночью пострадал. Не все, понятно, кто жив остался. Двое обидчиков своих узнали среди связанных, бросились на них с кулаками. Михаил руку поднял.

– Тихо! Сейчас писарь всех опросит и запишет. Припомните, что у вас украли или сняли из одежды. Некоторым вещички вернём сразу.

Писарей было двое, и оба принялись писать. Фактически для суда это обвинительное заключение. Пострадавшие перечисляли вещи, суммы денег. Вот денег при арестованных не нашли, видимо, припрятать успели. Но Михаил сегодняшним днём доволен был.

Арестованных поместили в амбар, по очереди допрашивать стали, кто молчал и упорствовал, били деревянными палками. Михаил же отправился спать.

Полтора суток на ногах, да не за столом сидел, устал. Ближе к вечеру проснулся, поехал в отряд, в дежурку. Потерпевшие, кто в деталях описал отобранное при грабеже или воровстве, свои вещи или ценности получили, в чём расписались. Фактически преступное деяние раскрыто. Судебная власть действовала быстро. Если преступник пойман, вина его доказана видаками или вещественными уликами, зачем тратить казённые деньги на кормление, жалованье охраны? В суд его! Невиновен – отпустить, а виноват – на виселицу или в каменоломни, вину искупать тяжёлым трудом на каторге. Михаил считал – очень правильно. В его время многие арестанты месяцами или годами сидят в следственных изоляторах, хотя вина судом не доказана.

По адресам, где проживали разбойники, Михаил направил группы конных ратников – обыскать жильё, вдруг найдётся похищенное из списка или подельники? Их арестовать потребно и допросить. Суетливо, служба круглосуточная, и долгое время, около полугода, справиться с валом преступности не удавалось. Потом число тяжких преступлений, в первую очередь убийств, на убыль пошло. Убить человека не каждый разбойник или вор сможет. Для этого какую-то черту перейти надо, переступить устои.

Большую часть убийц ликвидировали на месте преступления или позже, по приговору суда, но далеко не всех, Михаил не обольщался. Преступников всех мастей большой город манил, они наивно полагали, что здесь скрыться проще. Поистине, простота хуже воровства. Квартальные, избиравшиеся жителями, свои кварталы знали, кто живёт, чем дышит, чем на жизнь зарабатывает. Как появлялись лица подозрительные, сразу сообщали.

Преступники, из тех, кто поумнее, посообразительнее, оседали не в столице, а в слободках поблизости, вроде Марьиной рощи, где власти практически не было.

Сколько воров, разбойников, убийц за полгода службы на новом поприще было поймано – не сосчитать. Но Михаил и ратники втянулись, опыт приобрели, а многим их служба нравиться стала, польза-то видна. Михаил известен стал, жители уважали, а преступники боялись. Но известность в его службе и оборотную сторону имела. Нашлись смелые и отмороженные, решившие расправиться с князем. Михаил почти всегда с ратниками был, редко один появлялся. И не потому, что боялся. Что в городе делать? Друзьями, к которым сходить в гости можно, не обзавёлся. Пожарский – через улицу, в Разбойном приказе и к себе в хоромы, домой не приглашал. Любимой женщины тоже не было. За походами и боями не обзавёлся. Где и с кем знакомиться, если едва не круглые сутки на службе? Но подловили, видимо, следили, а Михаил слежку не просёк, расслабился. Как-то днём сходил на торг, купил новое исподнее, рубаху. Постоял в раздумьях. Скоро осень, ферязь новую покупать надо. Да и о шубе подумать. В тулупе сподручно на коне да с разбойниками воевать. Если выпачкаешь или порвёшь, не жалко, тулуп небольших денег стоит. Но к Пожарскому идти или в Разрядный приказ в тулупе князю негоже, в первую очередь своё лицо потеряешь, а во вторую – осудят за спиной, те же писари или столоначальники.

Купленные вещи в узелок на торгу увязал, к воинской избе не спеша направился. Погода отличная, солнце, по ощущениям температура градусов двадцать, не холодно и не жарко, комфортно. Саблю Михаил в воинской избе оставил, зачем она на торгу нужна? Только под ногами путается. Но и безоружным не был, привычка уже. Слева на поясе боевой кинжал, за поясом оба пистолета заткнуты, прикрыты полами расстёгнутого лёгкого кафтана. Без верхней одежды, в рубахе, только простолюдины ходят, для дворянина – несолидно. С Остоженки в переулок повернул, а навстречу трое. Михаил голову повернул, ибо торопливые шаги за собой услышал. Ещё двое, и рожи у них не самые приятные. Те, что перед Михаилом, сразу свои намерения показали. Один из рукава кистень в ладонь вытряхнул, а двое ножи обнажили. Михаил медлить не стал, до разбойников четыре-пять шагов, бросил узел на землю, выхватил оба пистолета. Бах! Бах! В переулке эхо от заборов и каменных домов. С малого расстояния не промахнулся, двое упали, обливаясь кровью. Третий на секунду от неожиданности замер. Михаил пистолеты наземь бросил из-за жёсткого цейтнота, выхватил кинжал с локоть длиной, как небольшой обоюдоострый меч. Сам к разбойнику кинулся. Тот успел нож вперёд выставить, закричал:

– У, падла! Зарежу!

Действовать надо стремительно, ибо сзади ещё двое. Михаил взмахнул кинжалом, отсёк кисть правой руки с зажатым в ней ножом разбойнику, тот заорал, с ужасом глядя на обрубок руки, из которого хлестала кровь. Добить бы его надо, но Михаил помнил о тех, что сзади. Обернулся резко, а они рядом, в двух шагах, один уже нож занёс для удара сверху. Михаил сделал выпад, кинжал в живот разбойнику вонзил, провернул в ране, чтобы увечья сильнее нанести, дабы внутреннее кровотечение сильнее было. Кинжал выдернул, а второй уже кистенём бьёт. Откачнулся назад, уходя от удара, споткнулся о лежащее тело одного из разбойников, упал. Труп удар смягчил, Михаил с него скатился переворотом, и тут же по трупу удар грузиком кистеня – хрясь! Кости грудной клетки у убитого хрустнули. Михаил из положения лёжа на животе кинжалом полоснул по ноге татя. Штанину вспорол и мышцу на голени. Разбойник шаг назад сделал, скривился от боли. Михаил, как подброшенный пружиной, вскочил с деревянного тротуара. Пока ситуация складывалась неплохо для него. Четверо противников обезврежены, пятый ранен, но несерьёзно. Но ранение в схватке заставляет раненого осторожничать, а ещё кровопотеря скажется, постепенно слабеть начнёт, да и подвижность не та. Тать осклабился:

– Что, боишься?

– Мне-то чего бояться? Твои подельники на небесах уже, скоро и ты с ними встретишься.

Михаил неожиданно сделал выпад, нанёс колющий удар, но тать отскочил.

Михаил закричал, глядя за спину татя.

– Вяжите его!

Разбойник обернулся посмотреть, кто пришёл на подмогу князю. Купился на обманку, как новик. Михаил вперёд прыгнул и с лёта кинжал сзади всадил в печень. Тут же выдернул и резанул по шее. Оба рухнули, на лицо и одежду Михаила капли крови татя попали. Он поднялся. Все враги повержены, только один, с отсечённой кистью, жив, прижался спиной к забору, полусидя. Видимо, страшен князь в тот момент был. Одежда в крови выпачкана, в руке окровавленный кинжал, глаза яростью горят. Шагнул к татю, тот в испуге здоровой рукой попытался прикрыться.

– Кто послал? – грозно спросил Михаил.

В то, что нападение случайное, он не верил. Когда хотят ограбить прохожего, действуют чаще вдвоём, а не целой шайкой. Сейчас лето, дорогой шубы на нём нет, стало быть, добыча невелика будет, коли на пятерых разделить. Вот и получается – убить хотели. Настоящее покушение.

– Я не знаю, старшим он был! – и здоровой рукой показал на одного из убитых.

– Либо вспомнишь имя и где живёт, либо прирежу, как курёнка!

Михаил шагнул вперёд, приставил клинок к груди раненого.

– Богом клянусь – не знаю! – закричал тать.

– Тогда сдохни!

Михаил ударил кинжалом в сердце, потом вытер клинок об одежду убитого, вложил в ножны. Хорошо, что жив остался, а одежду поменять можно, от крови вперемешку с грязью уже ферязь не отстирать. Подобрал с земли пистолеты, обтёр рукавом, сунул за пояс. Подобрал брошенный узелок с покупками, а сзади топот. Обернулся. Неужели ещё одна шайка? А это его ратники из отряда. Видимо, кто-то из прохожих сообщил патрулю.

– Князь! Ты жив?

– И даже ни одной царапины, одежду только испортили, гниды!

– Пятерых уложил? – удивился Прохор.

– Жить захочешь, ужом вертеться будешь. Вызывай подводу, грузите. Нечего добропорядочных людей пугать.

– Князь! Не серчай, совет дам. Не ходи боле один. Мыслю – не простой грабёж был, тебя убить хотели.

– За совет спасибо, сам так подумал.

Михаил добрался до воинской избы, переоделся и снова на торг, уже новую ферязь и рубаху покупать.

А вечером через посыльного Пожарский в Разбойный приказ вызвал.

– Ну-ка, поделись, князь, о сегодняшнем событии.

Михаил коротко и чётко доложил.

– Впредь без двух ратников охраны в городе не появляться, это приказ. Поквитаться с тобой разбойники хотели, слишком сильно досаждаешь.

– Слушаюсь.

– А вообще молодец! Один с пятерыми справился, хвалю!

Дмитрий Михайлович сегодня в хорошем настроении. Михаил решил спросить:

– Князь, вот кто я?

– Как кто? Князь, воин славный, верный слуга царю.

– Да нет. Вот ты дьяк, глава Разбойного приказа, государем поставлен, а я?

Вопрос для Михаила не праздный. Жалованье он исправно получает, отрядом ратников в две сотни человек командует, а должность-то какова?

– Так подьячий, ты что, не знал?

У Пожарского в подчинении в приказе два подьячих уже были. Подьячий – помощник дьяка, на ступень ниже, вроде заместителя. Для Михаила узнать важно. Пожарский по болезни иной раз в приказе не появлялся, старая рана головы давала себя знать периодически. Когда дьяк на службе не был, подьячий Выродов Михаилу распоряжения отдавал. А выходит, ровня они должностями и оба дворяне. И впредь держаться Михаил будет более свободно, независимо. Тут ещё один момент деликатный есть, местничество. У кого род старше, знатнее, тот превосходство имеет при равных должностях или дворянских званиях.

После разговора с Пожарским, дней через несколько Михаил в Разрядный приказ зашёл специально. Поговорил наедине со столоначальником, чиновником старшим над писарями, попросил его сделать списки своего рода и Выродова, чтобы сравнить. Списки – это по современному копии. Удивился столоначальник, рот открыл спросить, а Михаил опередил:

– Отблагодарю.

Столоначальник рот закрыл, кивнул.

– Зайди через три дня, всё в лучшем виде будет.

Были в Разрядном, Поместном и некоторых других приказах специальные книги, где велась запись всех назначений, чинов и званий мужей, проходящих государеву службу. А Михаилу такой список вдвойне нужен. Доселе не заморачивался родословной рода Засекиных, а знать надо, чтобы впросак не попасть, а то на мелочи погореть можно. Пока проносило, но удача способствует осторожным, дальновидным.

Через три дня, уже под конец службы, появился в приказе.

– Добрый вечер! Проголодался я что-то, не разделишь трапезу?

Егор Антуфьевич кивнул. Не брать же при писарях подношение? Прихватив несколько листков, исписанных мелко, накинул кафтан.

– Веди, Егор Антуфьевич, в харчевню, что сердцу любезна.

– Знаю такую недалече.

Михаил понял – не в первый раз в эту харчевню столоначальник идёт. Сели в углу, Егор Антуфьевич сразу половому заказ сделал – пива кувшин да жареную курицу с тушёной капустой, а ещё щей и рыбных расстегаев.

Пока половой на поварню за заказом ушёл, столоначальник Михаилу листки передал.

– Чти, коли любопытно. А сразу скажу, твой род знатнее, князь. Думаешь, ты первый такой, кто сравниться хочет?

Михаил стал сравнивать записи. В самом деле, род Засекиных ещё с четырнадцатого века в услужении великим князьям, сначала московским, а потом и государям всея Руси. Да и должности выше занимали, стало быть, именитее.

Когда половой пиво принёс и еду, с облегчением за трапезу принялся, кружку с пивом за столоначальника поднял.

– Доброго здравия на многие лета! – провозгласил.

Столоначальник не дворянин, для него такое внимание князя лестно. Не спеша, под хорошую закуску кувшин опростали. Михаил спросил:

– Ещё пива али покрепче чего?

– Хватит!

А Михаил ему серебряный рубль через стол передал.

– За труды!

– Ты, князь, если что, завсегда обращайся! Что в наших силах – поможем.

И Михаил доволен. Про всех предков и родню записано, где жили, кем служили. Не настоящий он Засекин, о чём всегда помнил, а приятно. Не зря род жалованье получал или дачи. С настоящим Михаилом бы подружиться, государственник он был, но тогда они врагами были и схватка состоялась. Сейчас Михаил сожалел, что примкнул к Болотникову, участвовал в Смуте, а ничего уже не вернуть. Запятнал себя и вину чувствовал, русский же, а фактически помогал полякам страну разорять. Без малого тогда королевич Владислав на русский трон не сел. Конечно, заслуги тоже были, не одного ляха на тот свет отправил, и перед Пожарским не стыдно, а всё равно периодически чувство гадливое было. Как он, уже учивший историю в школе, вляпался в дерьмо? Рок довёл с его бунтарским духом или нехватка своего ума или жизненного опыта? Впрочем, мудрость – она с годами приходит, с опытом. Сколько лет он уже здесь?

Начал считать и испытал шок. Девятнадцать лет прошло, как один год пролетело время! Подошёл к зеркалу, всмотрелся в отражение. М-да! Средних лет мужчина, на висках уже редкие седые волосы проглядывают, от загорелой на пребывании под солнцем кожи морщинки у глаз да шрам на полщеки.

Долго стоял у зеркала, не столько приметы времени выискивал, сколько думал. Чего он достиг за это время? Уважения среди ратников и начальства? Несомненно! Богатства? Оно стороной его обошло. И ни семьи нет, ни имения, даже дома. Всё по воинским избам проживается. Не дело, ох, не дело!

Сперва полагал – попал в другое время случайно. Судьба или Господь разберутся, вернут назад. А он-то, дурачок, жить торопился, бунтарствовал. Крови сколько пролито! Впрочем – не зря. Помог свою землю отстоять от супостата, иначе уже не в России жил. Ох, запутался и выхода не видит. Если суждено здесь, в семнадцатом веке, остаться, надо дом покупать, невесту подыскивать. Его сверстники женаты давно, детишками обзавелись, а он, как перекати-поле, один как перст.

Назад бы выбраться в своё время. Мать-то, небось, все слёзы выплакала, сын пропал. А он не пропал, руку к истории приложил. Посоветоваться бы с кем? И открыться нельзя, не поверят или сочтут умалишённым, государю донесут.

К Палицыну съездить? Тоже всё рассказать нельзя, но совет получить – вполне. Вроде князь, ратникам «отец родной», сам приказы отдаёт, жизнями людей распоряжается, а свою обустроить не может.

Приняв какое-то решение, Михаил обычно выполнял его решительно, пёр к цели, как танк, ломая преграды. Вот и сейчас посчитал денежки, получилось немало, на каменный дом хватит, правда, не в самом центре Москвы. Во все времена земля в столице дорогая была, и чем ближе к Кремлю, тем дороже. Можно подумать – близость к Кремлю даст привилегии. Сколько владельцев домов в центре попали в опалу и были удалены из столицы в окраинные губернии? Престиж? Это нечто эфемерное.

Уже не торопясь дом присмотрел, но покупать не стал. Поперва решил поговорить с Палицыным. Далековато он сейчас обитает, так в жизни ничего просто не достаётся. Пришёл к Пожарскому.

– Дмитрий Михайлович, устал я что-то от службы, хочу на богомолье съездить.

– Не возражаю. Седмицы хватит?

– Не обернусь, Соловки посетить хочу.

– О! Не к Аверкию Ивановичу собрался?

– К нему.

– Езжай. Вместо себя поставь кого-нибудь толкового. Обязательно пару ратников возьми для охраны. Да и неприлично князю и без свиты, хотя бы малой. Поклон и привет от меня иноку Авраамию передай.

– Не забуду, за честь почту.

Дмитрий Михайлович писать что-то начал, Михаил подумал – окончена аудиенция, князь человек занятой, не стоит время отнимать. Поднялся с лавки, а Пожарский лист протягивает:

– Деньги получи. Это вознаграждение за труды, доволен я как дьяк приказа твоей службой. А деньги – чтобы дорога легче была.

– Благодарю, Дмитрий Михайлович!

– Пустое. Ты же служилый князь и поместий, как я знаю, не имеешь, на жалованье живёшь.

– Верно.

– Удачи тебе, князь!

Получилось даже лучше, чем ожидал Михаил. Вознаграждение получил, почти как годовое жалованье. Дорога предстояла долгая и расходы большие. В отряде вместо себя поставил сотника Андреева. Опытен, службу знает, не пьяница, вот происхождением не вышел, а потому сотник – его потолок. Ещё двух ратников в сопровождение подобрал, Прохора и Антипа. Оба вояки опытные и приказы исполняют в точности. Согласились сопровождать Михаила с радостью, всё развлечение, а ещё и на Соловках побывать задарма, у намоленных святынь. Для любого православного – знаковое место.

Голому собраться – только подпоясаться. Утром и выехали. Следовало поторапливаться, уже осень, скоро задождит. Ночевали на постоялых дворах, за день успевали преодолеть по тридцать вёрст. За Костромой местность начала меняться, рек и речушек полно. Многие вброд преодолевать приходилось. Вроде плёвое дело, привычное, но вода холодная, лошади заходят неохотно. Грунтовая дорога всё уже, и подвод или пеших всё меньше. Больше месяца добирались до Архангельска. На постоялом дворе оставили лошадей. Михаил хозяину за две недели постоя лошадок вперёд заплатил. После долгого перехода в сотни вёрст им отдохнуть надо.

В Архангельске уже холодно, ощущается дыхание близкой зимы. Пришлось покупать на торгу шапки и тулупы, иначе на корабле, поморском коче, окоченеешь. От Архангельска морем до Соловецкого архипелага ещё несколько дней пути. Остров расположен в Онежском заливе Белого моря, рядом с ним более мелкие – большой и малый Муксалма, большой и малый Заячий, на которых скиты монахов-отшельников. А на Соловецком стоит Спасо-Преображенский монастырь, прозываемый монахами Северным Афоном. Кроме монастыря, более похожего на крепость своими мощными и высокими каменными стенами, тоже скиты есть – Вознесенский, Савватьевский, да ещё Филипповская пустынь. Далеко Соловки от столицы, постоянно подвергаются нападениям судовой шведской рати, потому пушки на стенах стоят, и каждый монах не хуже воина оружием владеть умеет.

Коч подошёл к монастырскому причалу. Немногочисленные паломники потянулись к монастырю. Послушник у ворот спросил:

– На богомолье или к игумену Геринарху?

– Пожалуй, на богомолье. А ещё мне бы побеседовать с иноком Авраамием.

– Проходите. Вон корпус для паломников.

Сперва в храм пошли. Скинув шапки, помолились у входа, купив свечки, поставили перед образами. Атмосфера в храме намоленная, всем существом чувствуется. Помолившись, прошли в корпус для паломников. Михаил в комнате пожитки скромные оставил и во двор. Стал монахов расспрашивать, где Авраамия найти можно.

– На службе он сейчас. Вон там жди, где кельи иноков.

Часа полтора-два пришлось ждать. Наконец из храма стали выходить монахи и послушники. Михаил сразу узнал знакомую фигуру Аверкия Ивановича. Давно не виделись, несколько лет. Постарел Аверкий, волосы на голове и борода седые совсем, белые, как снег. А зрение ещё хорошее, Михаила издали узнал.

– Кого я вижу! Князь в гости пожаловал! Или на богомолье?

– А больше к тебе, соскучился.

– Проходи в келью. Прохладновато, и угостить нечем, пост у нас.

– Не разъедаться приехал, совет услышать.

– Совсем в старцы меня записал. Садись.

Келья маленькая, узкая, а прохладная – мягко сказано, холодно. От толстых стен так морозным духом несёт. Войдя, Михаил на иконы помолился, осенил крестным знамением. На крепком дубовом столе стопка бумаг и чернильница с тушью, несколько очинённых гусиных перьев.

– Про великую службу писание? – спросил Михаил.

– Откуда узнал?

Михаил язык прикусил. Ну, кто его просил о серьёзном труде, который не закончен ещё, спрашивать? Счёл за лучшее промолчать. Аверкий напротив Михаила уселся, за столом. Монах пристально глядел на Михаила и молчал. Потом спросил:

– Кто ты?

– Аверкий Иванович, ты же меня сколько лет знаешь! Засекин я, князь Михаил Засекин.

– Лжа! Ну-ка, ответь, кто основателем династии был?

Ой, как вовремя Михаил список у столоначальника Разрядного приказа получил и прочёл несколько раз. Ответил бодро, без запинки:

– Иван Иванович Засекин по прозвищу Бородатый дурак.

– Верно! А как звать твоего двоюродного брата?

– Григорий Петрович из ветви Шаховских.

– Надо же, верно. Родственник твой обоим Лжедмитриям служил ревностно. Кстати, не знаешь, где он обретается?

– Не знаю, поскольку не общаюсь. Он ляхам служил, а я царю. Да что я тебе говорю, если ты сам, будучи келарем Троице-Сергиева монастыря, меня приветил и отряд вооружил.

– Поперва сомневался, способен ли ты с ляхами воевать? А всё потому, что не князь ты, не Михаил.

Михаила холодный пот пробил, растерялся.

– Михаил, и фамилия – моя Засекин, – ответил он.

– Может случиться, что однофамилец. Но меня не проведёшь, я с настоящим Михаилом знаком лично был. Конечно, шрам на щеке и повязка меня смутили. Но голос-то не его! Говори как есть! Дело-то прошлое, что уж теперь?

И Михаил решился, как в ледяную воду прыгнул.

– Я на самом деле Михаил Засекин, но не князь. В шестом году примкнул к Ивану Болотникову, против войск Шуйского воевал. И не я один, туда более высокородные люди примкнули, взять того же Ляпунова или Пашкова. Потом в Туле сдался Болотников, я с сотоварищами на Нижний Новгород пошёл, да не добрался. Встретился мне однофамилец, настоящий князь. Схватка случилась не на жизнь, а на смерть. Я уцелел, а как бумаги убитого просматривать начал, понял – это шанс. С того времени с поляками и «цариками» войну вёл, ни разу не отступившись.

Михаил замолчал.

– Я нечто подобное предполагал. Если бы ты воевал плохо, грабежами занимался, корыстолюбием обуреваем был, я отдал бы тебя в Разбойный приказ с лёгким сердцем. А случилась Смута, и вожаков настоящих, за которыми ратники пойдут, мало оказалось. Для простолюдина ты умён, образован. Хотя, по правде сказать, с нелепыми ошибками пишешь, яти забываешь. Настоящий-то князь грамотно писал. И после изгнания поляков я за тобой приглядывал. Где через преданных мне людей, где с Дмитрием Михайловичем словечком обмолвлюсь. Все о тебе хорошо отзываются, о ратниках заботишься, свою мошну не набиваешь, о службе радеешь. Князь Пожарский отписывал в письме, зело рьяно порядок в столице наводишь, даже убить тебя пытались. А потому молчать о своих догадках стал. Коли на пользу государству, пусть служит.

Михаил ошарашен был. С первого дня своего появления перед Аверкием тот понял, что самозванец перед ним, и наблюдал. А Михаил, не зная, всё время под топором палача ходил. От услышанного мороз по коже прошёл, волосы дыбом, как осознал, что по лезвию бритвы прошёл и не оскользнулся. Некоторое время молчали, потом монах спросил:

– Приехал-то зачем? Покаяться?

– Совета испросить, как дальше жить? Много ошибок в жизни совершил, ноне Пожарскому помогаю. А смысла жизни не нахожу.

– Как философ говоришь. Ты ведь не дворянин?

Михаил мотнул головой отрицательно.

– Живи честно, по правде, по заповедям Христовым. Всё и наладится.

Проницателен Авраамий и чужие секреты хранить умеет, за столько лет не выдал. Открыться ему, что не этого времени он, родился спустя четыре века? Авраамий почувствовал, что не до конца Михаил открылся.

– Ещё что-то сказать хочешь?

– Хочу, но не могу, не пришло ещё время.

– Неволить не буду, да и права не имею. Поздно уже, иди почивать, да храни тебя Господь!

Михаил откланялся, отправился в корпус для паломников. Хотел обдумать за ночь, может, стоит открыться Аверкию? К утру погода резко испортилась, подул ветер, стал волну поднимать, по небу тучи побежали одна чернее другой. Ратники после заутрени к Михаилу подошли.

– Корабельщики готовятся отплывать. Говорят, штормы здесь долгие бывают.

– Собирайте вещи, мы с ними пойдём.

Привет от Пожарского Авраамию передал, поговорил по душам, пора в обратный путь.

Глава 10

С ПОЖАРСКИМ

Этот же коч, на котором на остров приплыли, пустился в обратный путь. Коч – судно поморское, специфическое, днище корабля круглое, как орех. Если во время плавания корабль на ледяное поле попадёт, льдинами его не раздавит, как обычные суда, а выдавит наверх. На носу и корме каюты, между ними трюм для товаров и рыбы. Так же на носу и корме по якорю в четыре с половиной пуда. Если судно на льдину оказалось выдавлено, со стороны носа или кормы на удалении в сотню саженей вырубали топорами лунку, бросали якорь, а потом всей командой за канат или цепь судно подтягивали. Так и выбирались к чистой воде. Но и отрицательные моменты были, судёнышко рыскало на ходу, и остойчивость в непогоду была неважной из-за ровного и круглого днища. Всё познаётся с опытом. На остров шли по хорошей погоде, а обратно по ветру, по волнам. Порывистый ветер то надувал парус так, что мачта угрожающе скрипела, то обвисал безвольно, когда стихал порыв. Судно раскачивалось с борта на борт, вода заливала палубу и стекала.

Михаил с обоими ратниками, как и другие паломники, находились в трюме, на палубе невозможно – холодный ветер и вода. Вмиг мокрый будешь и замёрзнешь, температура градуса два-три имела. Все, кто находился в трюме, молились за благополучный переход. Михаил уповал на опыт кормчего и команды. Вот кому приходилось туго, парус то перекладывали, то подтягивали шкотами, уменьшая парусность, чтобы мачта не сломалась.

Трюм скудно освещён масляным светильником в медном корпусе, что подвешен на цепочке. Светильник при качке раскачивается, по бортам причудливые тени перемещаются, нагоняя страх на паломников. Некоторые непрерывно читали молитвы, помогало мало, людей начало укачивать. Сначала головокружение, потом тошнота и рвота. Сначала выбегали на палубу, но через пару суток и сил не было. Качка выматывала, есть никто не мог. Дни в этих местах короткие, всего пару часов, а вскоре и вовсе полярная ночь наступит. Команда судна вымоталась, но уже надежда появилась, поскольку вдали появилась узкая полоска земли. Михаил вышел подышать свежим воздухом, в трюме воздух спёртый. Сильный шквал налетел, да с дождём. Раздался треск, парус лопнул, повиснув двумя половинками. Команда засуетилась, забегала. Сняли разорванный парус, принесли из шкиперских запасов запасной, не раз латанный. Корабль без паруса ход потерял, руля не слушался, его боком к волне разворачивать стало. Как волна в бок бьёт, коч едва не на бок ложится, из трюма крики, люди испуганы. Буквально героическими усилиями, едва держась за раскачивающуюся мачту, заменили парус. Кормчий у руля стоит, весь мокрый и озябший, корабль по ветру поставил, кормой к волне, качка сразу меньше стала. И через несколько часов пристали к долгожданному причалу. Бледные от качки и измотанные паломники сошли на берег. Многие от радости падали на колени, целовали землю. Михаил с ратниками на постоялый двор направился. В это время повалил снег, да такой, что в нескольких шагах не видно ничего. Воины перекрестились. Если бы снег застал в море, судно могло разбиться о скалы. Для ориентировки корабелы ставили на берегу знаки – каменные пирамидки или кресты, но в такую погоду их не увидишь. На постоялом дворе тепло, из поварни пахнет вкусно. После вынужденной голодовки желудки сразу спазмом свело. Хотелось кушать и согреться.

Сразу стол в углу заняли. Михаил подогретого вина заказал, на манер грога, да щи с потрошками, да мяса с пшённой кашей. Ели не спеша, наслаждаясь теплом и безопасностью, едой. Только тот, кто попадал на утлом кораблике в шторм, может оценить твёрдость и надёжность земли. В обычной жизни никто этого не замечает.

Михаил наслаждался тёплой и мягкой постелью. За окном ветер свищет, в комнате покойно. Выспался от души, посмотрел на оконце – темно. Снова уснул, проснулся – за окном темно. Встал, привёл себя в порядок, спустился в трапезную, а здесь уже ратники за трапезой сидят.

– Здоров же ты спать, князь!

Оказалось – ночь, короткий день и вечер в постели провёл. Аппетит разгулялся, поел. Вышел на крыльцо как был – в рубахе, без верхней одежды и сразу назад. Ветер с ног сбивает, снег глаза залепил. Нечего и думать утром выезжать. Пусть местные проложат санный путь, иначе по снежной целине заблудиться пара пустяков. Учитывая малонаселённую местность, все шансы замёрзнуть или умереть от голода, заблудившись. Вспомнилась ирландская шутка: «Вам не нравится погода? Подождите полчаса, она станет ещё хуже!»

Снежная буря продолжалась три дня кряду. Сугробы намело по колено, и это между избой постоялого двора и конюшней. Когда снегопад прекратился, Михаил с ратниками отправился на торг, покупать тёплые попоны для лошадей. Сиднем сидеть пришлось ещё два дня, когда хозяин известил, что пришёл первый обоз в город.

Следующим днём оседлали лошадей, у городских ворот дождались небольшого обоза, пристроились за ними, так надёжнее. За купцами с трудом, увязая в снегу, добрались до Холмогор. А дальше проще, на Каргополь, потом на Белоозеро, потом и вовсе дорога накатана и снегу значительно меньше. Всё же в Белоозере государева казна, сюда из столицы посыльные и чиновники наведываются. Из Белоозера на Пертону, ныне Пошехонье, Ярославль – и здравствуй, столица! Большое кольцо по северу государства описали. И везде видели запустение, нищету.

Начиная с 1618 года пополнение казны стало главным в деятельности Земского собора. Всех купцов и промышленников обложили «пятиной», то есть двадцать процентов налога на прибыль. Выручили «именитые люди» Строгановы, предоставившие собору ссуду деньгами и товарами. Деньги пошли на выплату жалованья служивым людям. Даже иностранные государи помогали. Так, персидский шах Аббас прислал Москве слитков серебра на семь тысяч рублей. Англия согласилась быть посредником в переговорах со Швецией. Шведы понимали, что удержать захваченные во время Смутного времени российские земли они не в состоянии, старались найти выход. В феврале 1617 года в деревне Столбово был заключён мир на невыгодных для России условиях. К Швеции отошло всё побережье Балтики и северные берега Ладожского озера, а кроме того, Россия должна была выплатить контрибуцию. Но Швеция вернула Великий Новгород и другие, исконно русские города. Горожане устраивали мятежи, шведы теряли воинов и решили города вернуть.

На следующий год, в декабре 1618-го у стен Троицкого монастыря, в селе Деулино было подписано перемирие с Польшей на четырнадцать лет. Условия его были для России невыгодные. К Польше отходил Смоленск, Черниговские и Северские земли. Решено было обменяться пленными. Россия была разорена, и ей нужен был мир.

В июне 1619 года на Русь вернулся Филарет, отец царя Михаила, который стал патриархом и соправителем. Человек мудрый, жёсткий, он дополнял мягкого и нерешительного Михаила. Страна нуждалась в жёсткой руке. Уже в 1620 году началось составление новых писцовых книг. Выяснилось, что за два десятилетия Смутного времени страна потеряла треть населения. Крепости стояли в запустении, для пушек не было порохового зелья, а гарнизоны были малочисленны и вида ужасающего – униформа истлела от длительной носки, а ратники порой голодали, как и их семьи.

В этом же году приняли новый воинский Устав. В начале 1626 года, когда в казне появились деньги, Россия наняла за границей наёмников, пять тысяч простых воинов и офицеров, а также мастеров-литейщиков для выделки пушек. В Германии и Голландии закупили вооружение, ибо своя промышленность была в полном упадке. В 1632 году царь позволил голландцу Винниусу построить в окрестностях Тулы завод и наладить литьё пушек и ядер.

Страна остро нуждалась во всём – деньгах, продуктах, а более всего в лидерах – умных, решительных, знающих своё дело, способных вести за собой к чётко обозначенной цели. К сожалению, лучшие люди погибли во время Смуты от рук сподвижников Лжедмитриев, от интервентов-поляков, литовцев, шведов. Не от хорошей жизни царь перемещал князя Пожарского с одного места службы на другое. Знал – не подведёт, не украдёт, потому как государственник, за страну душой болеет.

Дворян и чиновников много, большинство в Смуту выгоду поимели – землёй, чинами, деньгами, но государству пользы – ноль. Михаил сам по воинскому делу видел, после Скопина-Шуйского только что Пожарский из толковых воевод остался, многим дворянам десяток ратников доверить нельзя. При этом кичатся своим древним родом, чванливы и заносчивы.

У Пожарского после Смутного времени работы много, всех изменников и пособников выявить. Другое дело, что не все под суд попадали из дворянства, выручали заслуги предков. Многие бояре и дворяне в родстве, действовали по поговорке «Ворон ворону глаз не выклюет». Понемногу стали козни Пожарскому строить, царю и Филарету всякие нелепицы и сплетни нашёптывать. И Михаил как подчинённый Дмитрия Михайловича службу ревностно нёс. Видимо, мешать стали оба. Филарет, патриарх и соправитель царский, хоть и мудрый и решительный муж, а в России долго отсутствовал, за это время ситуация в стране поменялась сильно.

Не особенно разбираясь в наветах, Пожарского направили в 1628 году первым воеводой в Великий Новгород. Для Пожарского, служившего дьяком Разбойного приказа, это понижение в должности. Дьяк – это по-современному говоря – министр, а Разбойный приказ – как ФСБ и МВД, вместе взятые. А воевод, хоть и первых, в каждом городе и губернии не один десяток.

Пожарский перечить не стал, царю виднее, где служилому дворянину лямку тянуть. Обиделся, но обиду свою никому не показывал, лишь Михаилу как-то в порыве откровенности обмолвился. Пожарский выговорил условие – забрать Засекина с отрядом. Михаилу, как узнал о новом назначении Дмитрия Михайловича, за князя обидно и досадно стало. Человек уже немолодой, страдающий от боевых ран, доказавший делом свою преданность стране и государю, ни в чём предосудительном уличён или заподозрен не был – и вдруг понижение.

Ехали вместе. Пожарский на возке, за ним отряд Засекина с Михаилом во главе. Конечно, возок сдерживал движение, верхами отряд бы ушёл далеко вперёд. Михаил попыток оторваться не делал. Для Пожарского отряд Засекина и охрана, и почётный конвой. Кто посмотрит со стороны – важный чин едет, не иначе как ближний боярин. До Великого Новгорода добирались десять дней. Перед городом Михаил вперёд, перед возком троих ратников пустил. Те рады стараться, кричат прохожим и возчикам на подводах:

– Посторонись, бо зашибём!

В город Пожарский въехал с дозором впереди, с эскортом, произведя на жителей впечатление. Вроде невелико войско, ехали колонной по три всадника в ряд, а растянулись на полторы сотни саженей, как не больше. После заключения Столбовского мира, когда шведские наёмники покинули город, жители воочию видят, что не забыл их царь, войско прислал в многострадальный город.

Видимо, Пожарский в Великом Новгороде бывал, возок его к резиденции наместника подъехал точно. Понятно, представляться надо, а пуще того узнать, где отряд квартировать будет. После долгого перехода и ратникам и коням отдых нужен. Пожарский из возка выбрался, подождал, когда Михаил подбежит. Оба от пыли дорожной отряхнулись. У Дмитрия Михайловича в руке небольшой дорожный кожаный сундучок с бумагами. По лестнице поднялись, впереди Пожарский, на два шага сзади и слева Засекин, этикет соблюдает. Всё же Пожарский князь и боярин, а Засекин – служилый князь, не ровня. Михаил понял, почему Пожарский у возка задержался. Не только от пыли отряхивался, но и время чиновникам давал подготовиться. Старый лис знал, что делать. Сверху, со второго этажа, уже спускаются помощники наместника, лица дворянского звания.

– Дмитрий Михайлович! Рады вас видеть! Извещены гонцом!

– Так-то лучше, – буркнул тихо князь, чтобы только Михаил услышал.

К моменту прибытия в Великий Новгород князю уже исполнилось пятьдесят лет. Первый воевода в Новгороде – он же и наместник, представитель государя. Поскольку все сношения Швеции с Москвой шли через Новгород, наместнику для пущего веса давали титул громкий. Пожарский до сих пор имел титул наместника Коломенского. Отправляя князя из столицы, царь присвоил титул Суздальский, поскольку родовое имение Пожарских находилось на суздальских землях. Что занятно, одновременно с Пожарским в Псков, город географически близкий, отправился воеводой его родственник по дедовой линии Дмитрий Лопата-Пожарский.

Среди встречающих были дьяки Приказной избы Г. Волков и Р. Болдырев и второй воевода, иначе – товарищ, М. Ф. Глебов. Уже в кабинете он торжественно передал в присутствии епископа новгородского Исидора ключи от городских ворот как символ, а также городскую печать, денежную и оружейную казну, списки служилых людей. Позже, через два года, четвёртого ноября 1630 года, Пожарский сдал все регалии власти своему сменщику, выходцу из крымского ханства, Юрию Еникшевичу Сулешеву.

Резиденция наместника и воеводы в Кремле, недалеко от храма Святой Софии, главного в Новгороде. Церемония передачи власти была короткой, Пожарский не любил пышности и пустых речей.

После официального вступления в должность, получив распоряжение от Пожарского, второй воевода Глебов конно сопровождал отряд за город, где ранее располагалась резиденция новгородских князей и воинская изба для княжеской рати. Порой отношения городских посадников и князей были натянутыми, князей, призванных служить городу, на вече изгоняли, как было не раз, в том числе с Александром Невским. Чтобы князь с дружиной внезапно не напал ночью и не захватил город, его хоромы и дружину расположили вблизи города, но за городскими стенами.

Хоть и не в городе, зато за крепкими стенами и в обжитой воинской избе, где и колодец с чистой водой, и поварня есть. Для двух сотен воинов обстоятельство немаловажное.

Дмитрий Михайлович не беспокоил, сам вникал в дела. Ратники отряда наслаждались отдыхом. Для Михаила непривычно, привык в Москве, что Разбойный приказ через улицу, с Пожарским иной раз встречался по нескольку раз за день. А теперь на лошади ехать надо. Поразила малолюдность города. После Смуты, не обошедшей город, и нескольких лет под шведскими наёмниками Якова Делагарди город потерял множество жителей. По писцовым книгам, в Новгороде к приезду Пожарского оставалось семь тысяч жителей, тогда как до Смутного времени столько насчитывал один из пяти новгородских концов, как назывались районы. Новгороду в этом плане не везло. То Иван III захватит, ликвидирует вече и часть видных людей переселит, то внук его Иван Грозный набег повторит, и не одну тысячу жителей его опричники убьют, то Смута, то шведы. Из богатого и людного города превратился Новгород в небольшой заштатный городишко. Но значимости не утратил. Самый западный город Руси, имеющий стратегическое значение.

Для Михаила и ратников служба потянулась скучная. То шведов-переговорщиков из Ивангорода к Новгороду сопровождает, то самого Дмитрия Михайловича во Псков, к двоюродному брату. То ли дело война с ляхами или не менее азартная борьба с татями и ворами в Москве.

За полгода на новом посту Пожарский вник в тонкости. Поскольку боевых действий не было, много времени у князя уходило на дипломатию. Наезжали немцы из Ливонского ордена. Регулярно наведывались шведы. Они подыскивали себе союзника в вероятной войне с Данией и Польшей. А ещё часто приезжали наёмники, да не рядовые воины, а офицеры. Они постоянно следили за ситуацией среди европейских стран, и где возникала напряжённость между соседями, появлялись они, предлагая услуги. Михаил как-то сам присутствовал на переговорах в качестве наблюдателя. Так, немец-полковник предлагал полк копейщиков.

Пожарский от предложений пока отказывался, но извещал о наёмниках Москву. Царь и Филарет указаний принять на службу иноземцев не давали, ибо потребны деньги, а войны, слава богу, нет.

Чтобы ратники не утратили навыков, Михаил периодически устраивал учебные баталии, стенка на стенку, только не на кулаках, как бились мужики на Масленицу, а с оружием.

А в общем, служба спокойно протекала, даже скучно. Хуже всего, что ратники расслабились – стали в кости на деньги играть, а однажды Михаил застал десяток за натуральной пьянкой. Потянул носом, плохим хмельным вином пахнет, сивуха в нос шибает. Десятник с топчана поднялся.

– Не побрезгуешь, князь, с простыми ратниками кружку пригубить?

– А каков повод? Что отмечаем?

Может, именины или из дома известие получили о рождении ребёнка? Десятник плечами пожал.

– Да ничего! Душа веселья требует.

Устроил им Михаил веселье по полной программе. Приказал одеться по-боевому, то есть кольчуги, шлемы, меч и щит. Каждому указал на камни, сложенные у стены.

– Берём на плечо и бегом за мной! Кто отстанет, завтра утром идёт на все четыре стороны.

Михаил если выпивал, то редко, здоровье позволяло бежать легко. За ним пыхтели и топали сапожищами ратники. Все свободные от караулов ратники высыпали посмотреть на невиданное зрелище, посмеивались, шуточки отпускали. Сколько кругов сделали вокруг острога, никто не считал. Уже и Михаил выдыхаться стал. Ратники хрипят, лица красные, потные, весь хмель куда и делся. Зубы стиснули, на одном самолюбии бегут, никому не охота потерять службу. Всё же жалованье получают, одёжу казённую, да и Михаил хоть и строг, но не придирается по пустякам и не лупцует. А телесные наказания за провинности существовали. Михаил считал – мордобоями не внушить ничего, кроме озлобления. Если по оплошности, по незнанию промашка вышла, объяснить надо. А не хочет человек исправиться – никто не держит, иди трудись плотником или ещё кем. Остановился у ворот, ратники камни наземь бросили, стоят, качаются без сил.

– Десятника снимаю, не оправдал доверие. С сего дня десятником будет… – Михаил помедлил. – Иван Седло!

У названного ратника улыбка от уха до уха. Десятник вдвое больше простого ратника получает. Похоже, урок пошёл впрок, более никого выпившим Михаил в отряде не видел.

Время для Михаила в Великом Новгороде тянулось тягостно. Да квартировал бы его отряд в самом городе, всё же повеселее было. Неожиданно для Пожарского прибыл гонец из Москвы, с царским указом – Пожарский назначался дьяком Поместного приказа с 30 сентября сего года и должен передать дела новому воеводе – Сулешеву. Михаил узнал об указе в числе первых.

– А как же я и отряд? – спросил он с волнением.

– Отбываешь со мной, – успокоил князь.

Князь как ещё действующий воевода принял такое решение, но государь мог его изменить, однако не случилось. Новый воевода прибыл с почётным конвоем из татар служивых.

Четвёртого ноября Пожарский торжественно передал городскую печать, ключи от ворот города и казну своему сменщику и выехал. Михаил попробовал дать совет – воздержаться от выезда, не зря говорят, утро вечера мудренее. Хоть и тёплая ночь, но темнеть начинает рано. Князь советом пренебрёг, пояснив:

– А если дожди зарядят? Пока сухо – едем.

Ратники к выезду уже готовы, потянулись за княжеским возком, в прежнем ордере. Впереди трое ратников, разгонять повозки или пеших, за ними возок с Пожарским, следом отряд с Михаилом во главе. До сумерек успели одолеть десяток вёрст всего и заночевали в селе, распределившись по избам.

Утром в дорогу. Подъезжали к броду через небольшую реку, и вдруг дозор впереди остановился, старший руку поднял. Михаил сразу к нему подскакал.

– Почему остановка?

А дозорный на дорогу показывает. Из мелкой реки ведут влажные следы копыт. Вроде ничего подозрительного, но следы в лес ведут слева от дороги. Кому надо прятаться? Михаил к отряду вернулся.

– Иван Седло! Ты со своим десятком вперёд скачи, погляди, всё ли спокойно? Прохор, ты со своим десятком в лес, на сто саженей осмотри и возвращайся.

Только отдал приказ, как из леса нестройный залп из нескольких пищалей. От крытого возка щепки полетели. Михаил привстал на стременах.

– Первая сотня! Сабли наголо и в лес! Поймать злодеев!

Сотня рассыпалась и рванула в лес. Михаил подскакал к возку, открыл дверь.

– Князь, жив?

– Возок попортили, ироды!

В левой боковой стенке возка несколько пробоин. Но ни одна пуля Пожарского не зацепила, просто необыкновенная удача. Михаил на себя досадовал. На Пожарского уже были два покушения в Москве, давно, в период Смутного времени, явно по заказу ляхов. И сейчас ещё одно. Кто на этот раз? Шведы, немцы или поляки? В случайности Михаил не верил. Сам виноват, надо было ещё один дозор за полверсты вперёд пустить, а по сторонам возка с обеих сторон по паре ратников. Его упущение, князь мог бы и внушение сделать, но промолчал.

Из леса хлопнуло несколько выстрелов, причём далеко, судя по звукам. Через какое-то время сотня выбралась, сотник доложил:

– Перестрелка случилась. Двоих мы убили, двоим удалось уйти.

Михаил хотел сам к месту схватки съездить, посмотреть на трупы. Но Пожарский дверцу приоткрыл.

– Едем, не будем терять время!

Михаил распорядился ратников обочь возка поставить. Поехали. Михаил к сотнику подъехал:

– По одежде – кто такие?

– В цивильном, пищали шведской работы.

То ли шведы отважились, но вполне и поляки, а оружие шведское вручили, чтобы со следа сбить. Коварны ляхи и хитры, им бы только жар чужими руками загребать.

С небольшими остановками для отдыха лошадей к вечеру добрались до постоялого двора. Все поели горячего, по очереди, ибо трапезная вмещала не более пятидесяти человек. Когда Пожарский остался наедине с Михаилом, указал на ошибку:

– Коли нападение случилось, действовать надо по-иному. Сразу надобно было десяток ратников в лес направить, а возок с охраняемым лицом окружить воинами и уводить быстрее, а ты остановку сделал.

Михаил сконфузился. И в самом деле – опростоволосился. Да только откуда знаниям взяться, если он воин, а не сотрудник Федеральной службы охраны, которых специально учат.

– Прости, князь! От нехватки опыта всё.

Михаил расположился на сон в комнате по соседству с Пожарским. Устал он, больше от нервного напряжения, а сон не шёл. Выходит, неправильно действовал, зазря рисковал жизнью Пожарского. Уснул под утро, встал с тяжёлой головой.

Далее весь путь прошёл спокойно.

Пожарский в новую должность вступил. А положение отряда Михаила было неопределённым. Две сотни ратников при оружии, с опытом, а к армии не приписаны, хоть и жалованье получают, и в воинской избе живут. Позже выяснилось, что отряд с приходом в Москву содержался на деньги Пожарского. У князя ещё до Смуты были земли, перешедшие по наследству от отца, да ещё дарованные молодым царём после победы над поляками. В общей сложности у Пожарского получалось четыре тысячи четыреста пятьдесят гатей, по-современному – две тысячи двести гектаров земли. И содержание отряда Михаила было его маленьким вкладом в укрепление страны.

А потом случился калейдоскоп событий. Умер польский король Сигизмунд III, давний враг России. Патриарх Филарет, яро ненавидевший ляхов, решает порушить перемирие и объявляет войну Польше. Филарет и Михаил посчитали, что междуцарствие приведёт к борьбе за престол польский и панам будет не до Смоленска, который решено было отбить. Царь вновь обращается к Пожарскому, чтобы опытный воевода возглавил поход. Князь поблагодарил государя за великую честь, но отказался. Всё же сказывалось тяжёлое ранение и возраст. Летом 1632 года начали собираться полки, воеводой поставили боярина Михаила Шеина. Ранней осенью 1632 года русское войско начало движение на Смоленск. Когда-то Шеин оборонял Смоленск от поляков и держал осаду долго. А теперь ему предстояло взять город. Шеин представлял всю трудность предстоящей задачи. Город и раньше представлял твёрдый орешек, да поляки укрепили стены, поставили большой гарнизон, установили пушки, завезли изрядное количество порохового зелья и ядер.

Смоленск в это время был большим и богатым торгово-ремесленным городом с 25 тысячами жителей. Через город проходила дорога на Минск и далее на Вильно. Но ещё большее значение Смоленск имел как крепость. Строительство каменной Смоленской крепости началось в 1596 году и закончилось в 1602 году. Ведал строительством русский мастер Фёдор Савельевич Конь, инженер выдающийся, знающий европейскую фортификацию, поскольку бывал за границей. Общая протяжённость стены крепости достигала шести с половиной километров, какую не имели другие европейские крепости. Стены имели высоту от 13 до 19 метров, толщину до 5–6 метров, а фундамент заглублён на 4 метра, что затрудняло подкопы для минных работ. Тридцать восемь башен имели 21 метр в высоту, а Фроловская проездная у Днепра – 33 метра. В цоколе стен, белого камня, прорезаны бойницы «подошвенного» боя, на трёх ярусах – малая артиллерия, между зубцами башен «верхний» бой.

Когда Михаил Борисович Шеин сидел в осаде против поляков, ему удалось с двумя тысячами гарнизона продержаться в крепости два года в условиях жесточайших, при нехватке провизии и пороха для ста семидесяти пушек. Самыми слабыми местами крепости были ворота башен. Шеин тогда поставил перед ними деревянные срубы, засыпав землёй, оставив узкие проходы. Город тогда стойко оборонялся, как якорем удерживая войско короля от похода на Москву, и сыграл важную роль в победе над поляками в Смутное время. Но город не получил помощи от Москвы, летом 1611 года крепость стало некому защищать, в живых осталось двести боеспособных ратников. Поляки сделали подкоп под Авраамиевы ворота, заложили множество бочек с порохом и взорвали. Полякам после ожесточённой сечи удалось взять в плен пятнадцать воинов, в том числе воеводу Шеина с сыном. Воеводу долго и жестоко пытали, потом заковали в кандалы и вывезли в Польшу. В Варшаве, на торжественной церемонии по случаю победы, пленных смолян возили на повозках по улицам.

Вернулся Шеин из плена только первого июня 1619 года, будучи обменян вместе с Филаретом на речке Поляновке на польских пленных. В Москве Шеин был награждён царём шубой и кубком. В 1625 году Шеин получил почётный титул наместника Тверского. В 1628 году был назначен дьяком Пушкарского приказа. В июне 1632 года заканчивалось перемирие, да ещё и смерть Сигизмунда 20 апреля подтолкнула Филарета к войне за Смоленск.

Всю армию двинуть на Смоленск не представлялось возможным, в события вмешались крымские татары, двинулись двадцатитысячным войском под Ливны, где получили отпор «детей боярских». Значительное русское войско было вынуждено стоять под Орлом и Новосилем, крымчаки покинули Русь только в конце августа. Для похода на Смоленск было упущено самое удобное – летнее время. В товарищи Шеину назначили окольничего Артемия Васильевича Измайлова. Местом сбора рати назначили Можайск. Проработали план, но смогли выступить только 10 сентября. Осень случилась ранней и дождливой, дороги развезло, и за день переходы составляли всего несколько вёрст. До Вязьмы с превеликим трудом добрались 26 сентября и задержались до 20 октября. Осадные тяжёлые пушки пришлось оставить в Вязьме, везти их дальше решительно не было возможности. Шеин с войском подошёл к Смоленску, осадил, но 4 месяца активных действий не вёл, пока не подвезли осадные орудия.

Тем не менее началась война успешно. «Лёгкие отряды резвых людей» под командованием Фёдора Сухотина 18 октября овладели Дорогобужем. Немногим ранее, 12 октября, калужский отряд воеводы Ивана Гагарина занял Серпейск. Князь Семён Прозоровский захватил крепость Белую. Ноябрь и декабрь принесли новые победы, были взяты Невель, Рославль, Стародуб, Почеп, Себеж, Трубчевск, Новгород-Северский и другие. Непосредственно в войске Шеина было 21 586 ратников. С апреля 1633 года начались новые набеги крымчаков на южные земли Руси.

Тридцатитысячная конница крымского царевича Мубарек-Гирея подступила к Туле, но взять не смогли. Зато сумели прорвать засеку и дошли до Оки, рассеявшись по землям Серпуховского, Оболенского, Тарусского, Алексинского, Калужского, Каширского, Коломенского, Зарайского, Рязанского, Пронского, Белевского, Ливенского уездов, разорили их, угнав в плен более шести тысяч человек.

В полках Шеина было много дворян и «детей боярских» из этих земель, которые стали самовольно покидать войско и уезжать в свои уезды для защиты. Войско Шеина стало редеть. Литовский гетман Радзивилл высказался:

«Не спорю, как это по-богословски, хорошо ли ногайцев напускать на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо». Польский король Владислав IV впоследствии выслал крымскому хану вознаграждение серебром на двадцати телегах.

Польский гарнизон Смоленска в четыре тысячи воинов пока нужды не знал, командовал им пан Соколинский.

Только с прибытием 5 марта 1633 года к Шеину осадных пушек начался 15 марта обстрел крепости, который продолжался до 10 апреля. Но обстрел пришлось прекратить из-за истощения запасов пороха. Дважды, 26 мая и 10 июня, русские взрывали подкопы, но приступы поляки удачно отбивали.

В конце августа под Смоленск пришёл новый польский король Владислав IV с двадцатитысячным войском. Шеин оказался в трудном положении. Гарнизон в Смоленске, а вокруг русского войска кольцо польских войск. Произошло несколько кровопролитных схваток, обе стороны понесли тяжёлые потери. Но уже 3 сентября на помощь Владиславу пришли 15 тысяч запорожских казаков, и рать короля вдвое превысила войско Шеина. Наёмники-иноземцы стали бежать из русского лагеря, предчувствуя поражение. С 11 по 19 сентября шли тяжёлые, кровопролитные бои. С обеих сторон потери. Русских оттеснили от Смоленска, осада не удалась. Шеин ещё мог отвести войско по свободной дороге на Москву. Но два обстоятельства мешали. Царь прислал грамоту с приказом не отступать, обещая прислать помощь во главе с воеводами Дмитрием Черкасским и Дмитрием Пожарским, которого уговорили на поход. Царю удалось собрать почти десять тысяч ратников. И второе обстоятельство держало сильнее первого, это тяжёлые осадные пушки. Вывезти их по осенним дорогам уже невозможно. Потеря «наряда» считалась в России позором, воинским преступлением, как сдача знамени.

Король Владислав все усилия бросил на пресечение подвоза провизии и пороха к войску Шеина, чтобы вынудить русского воеводу сдаться. Мало того, поляки затащили свои пушки на Жаворонкову гору, господствующую высоту, с которой прицельно обстреливали русский лагерь.

Владислав действовал быстро. Он решил полностью блокировать русский лагерь, отрезав пути Шеину к отходу на Москву. Казакам он приказал занять позиции недалеко от русских, а сам с главными силами зашёл в тыл, к селу Жаворонки, что на Московской дороге. Войско Шеина оказалось в окружении. Конные разъезды ляхов перехватывали почти всех гонцов, которых посылал к царю Шеин. Грамоты были прочитаны Владиславом, из которых король узнал о тяжёлом положении русских.

У Михаила кончились деньги для выплаты наёмникам, был недостаток в провизии, соли, фураже.

Король после месяца блокады предложил Шеину не сдачу, а перемирие на почётных условиях – обменяться пленными, а потом русские должны уйти, оставив пушки. В конце ноября одному из гонцов удалось прорваться через разъезды поляков и добраться до Москвы. Царь послал с псарём Сычёвым ответную грамоту с согласием принять почётное перемирие. Но гонец до Шеина не добрался, блокада лагеря была плотной.

Ещё осенью 1633 года царь и боярская дума обратились к Пожарскому с просьбой возглавить войско совместно с Дмитрием Черкасским, дабы идти на помощь Шеину. Сбор войска шёл медленно, царь не мог снять с южных рубежей страны войско из-за крымчаков. Сбор ратей из многих губерний был намечен в Можайске. В Можайск по царскому приказу отправился окольничий князь Григорий Волконский для совета с воеводами. Ему надлежало выяснить, смогут ли воеводы оказать помощь по деблокации лагеря Шеина под Смоленском. Волконский вернулся в Москву 6 февраля и передал ответ воевод – сможем! Но только 11 февраля из Разрядного приказа в Можайск и Калугу были посланы грамоты о выступлении на Смоленск. Однако они запоздали.

Пожарский начал движение. На значительном, в несколько вёрст удалении, в авангарде, шёл отряд Засекина. И он столкнулся с польским разъездом в полусотню числом. Завязался бой, гусар окружили, всё же превосходство в силах сыграло роль. Ляхов почти всех побили, Михаил был вынужден остановить бой, чтобы хоть кого-то взять живым для допроса. Поляк, ещё разгорячённый боем, показал, что король Владислав со дня на день примет капитуляцию Шеина, состояние русских войск скверное. В дальнейшем король полагает двинуться на Москву, доподлинно зная, что больших сил Московский царь для обороны не имеет. Сведения важные, Михаил, взяв пленного с собой, в сопровождении десятка ратников повернул назад. Надо сообщить Пожарскому. Отряд его под руководством сотника продолжил дозорную службу. Допросив лично гусара, Пожарский задумался. Если идти к Смоленску, столкновение с Владиславом неизбежно, и неизвестно, кто выйдет победителем. Если король, то путь на Москву будет открыт.

Пожарский с гонцом отправил сообщение в Москву, сам же до получения ответа вернул войско в Можайск. Рать из Калуги ещё не успела выйти, а было уже 3 марта 1634 года. Если учесть зимнее время, в начале марта ещё было по-зимнему холодно, прибыть с обозами и пушками к Смоленску Пожарский мог не ранее чем через месяц, а то и полтора. Столько продержаться Шеин не мог.

Не знал тогда ни Пожарский, ни царь, что 16 февраля воевода Шеин подписал перемирие с Владиславом. Переговорщики от Шеина смогли выторговать условия почётные – все ратники могли сохранить при себе холодное оружие и пищали с зарядами, но оставить все пушки и пороховое зелье. Планы царя по возвращению Смоленска были надолго похоронены. Но король обставил перемирие унизительными условиями. Все ратники должны были дать под присягой клятву не предпринимать никаких военных действий в течение четырёх месяцев. А ещё выходящие из лагеря воины должны нести знамёна свёрнутыми, с погашенными фитилями на пищалях, без барабанного боя и преклонить знамёна перед Владиславом. Сам Шеин с воеводами, когда подъедут к королю, должны слезть с коней и низко ему поклониться. Шеину пришлось до дна испить горькую чашу унижения и позора.

Колонны русских выступили из лагеря 19 февраля. Армия была побеждена, но не сломлена. Из двух тысяч наёмников большая часть осталась в лагере и перешла на службу к королю. Шеин же вёл за собой 8056 оставшихся в живых воинов.

Царь узнал о перемирии в начале марта и послал навстречу Шеину Моисея Глебова узнать об условиях перемирия. Воеводу Шеина трудно было обвинить в трусости, он действовал, как всегда, честно и смело. Но ещё до возвращения войска Шеина в Москву царём были назначены бояре для допроса Шеина и других воевод. В состав дознавателей вошли князья Андрей Шуйский и Андрей Хилков, окольничий Василий Стрешнев и дьяки Тихон Бормосов и Дмитрий Прокофьев. На Шеина и Измайлова было заведено «судное дело». Воеводу обвинили в неумелости действий, а всё потому, что во время плена целовал крест на верность Сигизмунду III и по всем полякам радел. А главное – винили в потере «наряда». Суд был скорым и неправым. Уже 18 апреля царь Михаил с боярами слушали приговор. Воеводы Михаил Шеин, Артемий Измайлов и его сын Василий были приговорены к смертной казни, а все поместья их и дворы и вся рухлядь «взяты на государя». Казнены воеводы были через десять дней на Красной площади. Царский дьяк Дмитрий Прокофьев громогласно объявил народу о многих винах приговорённых. Многие ратные люди ответили на неправедный суд и приговор отъездом со службы. В народе и войске Шеина уважали наравне со Скопиным-Шуйским или Пожарским.

Но царю нужен был виноватый в неудачах, и он его «назначил».

Михаил, как и многие ратники, присутствовал на казни, был морально подавлен. Вот уж к кому грязь не липла, так к Шеину. Всегда вёл себя честно, на всех должностях был «государственником» и получил от царя «благодарность».

Не сговариваясь, служилые дворяне пошли на постоялый двор неподалёку, в Белом городе. По-русскому обычаю надо было справить тризну, помянуть безвременно ушедшего из жизни, причём несправедливо казнённого. Все служилые дворяне это понимали, но голос против решения царя никто не поднял. Первую чарку выпили за упокой раба божьего Михаила, как положено, не чокаясь. Те, кому повезло служить с Шеиным, вспоминали знаменательные битвы под его водительством.

Настроение у всех мрачное, скверное, да другого быть не могло. Кто мог сейчас радоваться, так это поляки. Пожарского они боялись, но тот болен и староват для боевых действий в поле. Шеин подавал большие надежды, смел, понимал тактику и молод был. Как раз смена Пожарскому, если бы не царь.

После первой чарки была выпита вторая, третья. Каждый из дворян хотел сказать слово о воеводе. И не выпить до дна не положено, обида. К закускам почти не прикасались, хотя заказали изрядно, деньги у всех были, всё же не рядовые ратники.

Застолье продолжалось долго, до ночи. Осоловели все, отяжелели. Были бы со слугами, те увели, но каждый пришёл на Красную площадь «сам-один». Дворяне порой меры не знали, что в бою, что за столами. И Михаил, выпивавший редко, тоже набрался, пили-то хлебное вино, считай – самогон. На поминках сладкое винцо пить не принято. Опьянел к вечеру сильно, да и отключился, откинувшись на стену.

Сколько пробыл так, неизвестно. А только очнулся от лёгкого пинка по сапогу. Голову вскинул. Кто посмел князя тронуть? Обстановка явно не постоялого двора, не трапезной. Занавеси большие висят, тускловатый свет электроламп, двери с надписью над ними «Запасной выход». Рядом с Михаилом стоит кто-то из руководства Дома культуры. То ли худрук, то ли режиссёр.

– Ну, вы бы, музыканты, меньше пили! Разит от тебя как из винной бочки! И вырядился зачем? Вставай! Разлёгся на проходе на сцену, понимаешь! И не забудь в костюмерную наряд свой вернуть.

Блин! Да ведь он вернулся в своё время нежданно-негаданно! Михаил поднялся, гремя железом. Если и есть в костюмерной облачение русского ратника, так из крашеного картона. А на нём всё настоящее. В чём был, так и пошёл домой. Денег, в смысле современных, не было, так и шёл по тротуару. Прохожие не особо удивлялись, уже попривыкли ко всяким реконструкторам. Модно ныне стало – то рыцарские турниры, то бои Первой или Второй мировой войн.

Только у дома спохватился, что повезло, не нарвался на наряд полиции. Шлем и кольчуга – это мелочь, а боевой нож и меч настоящие, холодное оружие, могут и статью припаять.

Всё оружие на стену в своей комнате повесил, на память. Ведь расскажи кому – не поверят.

Последнее военное назначение князя Пожарского состоялось в 1638 году, когда возникла опасность большого вторжения крымчаков на Россию. Князь был назначен воеводой в Рязань, крупный город на южной окраине страны. Для боярина и именитого полководца, ценимого царём, такое назначение было понижением в должности и даже обидным, но Пожарский был выше мелких счётов. Россия в опасности, а он востребован как воевода!

Скончался князь Дмитрий Михайлович 20 апреля 1642 года. Погребли его в родовой усыпальнице Пожарских в суздальском Спасо-Ефимьеве монастыре. Много веков минуло, но не забыли благородные потомки воеводу. На Красной площади установлен памятник Минину и Пожарскому, славным сыновьям русского народа.

Content

Юрий Корчевский
Бунтарь. За вольную волю!

Глава 1 РОК-МУЗЫКАНТ

Глава 2 МОСКВА

Глава 3 ШАЙКА

Глава 4 В ЧУЖОМ ОБЛИЧЬЕ

Глава 5 ВЛАДИМИР

Глава 6 БОИ

Глава 7 ПОХОД

Глава 8 МОСКВА

Глава 9 НОВОЕ НАЗНАЧЕНИЕ

Глава 10 С ПОЖАРСКИМ