Антон Ленников

ДЫХАНИЕ

Яркие колючие звезды, словно искры, рассыпанные по чёрному небу. Наверное, это красиво, но у меня не остаётся времени на красоту. Шаг, потом другой, гравитация в одну треть земной делает движения лёгкими, неестественно плавными, словно плывёшь под водой. Нога проваливается в ложбинку, припорошенную пылью. Я спотыкаюсь, но, к счастью, удерживаю равновесие. Очень осторожно делаю следующий шаг, с ужасом ожидая резкой боли в ноге. Но, к счастью, обошлось. Девушка у меня на плече сдавленно стонет. Её скафандр почернел от жара и пробит в нескольких местах, отверстия залиты выступившими желтыми сгустками аварийной пены, кое-где окрашенной бурым — кровью. Компьютер скафандра зафиксировал падение давления и вскрыл капсулы с пеной. У микросхем нет эмоций, они не знают что такое отчаянье. Она снова сдавленно стонет, я даже не знаю, насколько серьезны её раны, под костюмом ведь ничего не разберешь. Нам нужна помощь и очень быстро.

Мне предстоит марафон по пересеченной местности сорок километров с ношей в 60 килограмм на плечах. Конечно, низкая гравитация превращает их в двадцать, но уверенности, что я дойду, у меня нет. Припорошенный пылью безжизненный пейзаж. Так и хочется сказать — лунный, но это не Луна, точнее, не наша Луна. Созвездия незнакомые, и огромный, на полнеба, газовый гигант, окруженный кольцом, немного похожий на Сатурн. Планета называется Аид, видимо у кого-то из первой группы разведчиков было своеобразное чувство юмора.

Здесь нет нормальной атмосферы и предметы неестественно четкие. Слегка начинает трещать счетчик радиации — залежи урановых руд, вот что привело сюда японскую компанию с не слишком благозвучным на русский слух названием Uchu Ichi. Как оказалось, напрасно привлекло. Людям не стоило сюда приходить. Девушка снова тихо стонет и автоматика скафандра, словно в издевку, усиливает звук. Я беру её за запястье и нажимаю синюю клавишу аптечки — болеутоляющее.

Её зовут Кейко. Обычное японское имя. Она специалист по внеземным формам жизни, а мы с ней — всё, что осталось от шестой исследовательской бригады. Не к месту вспомнилась фраза — освоение новых рубежей всегда требует жертв. Глупо и пафосно, как и все прописные истины.

В наушниках раздается голос, и я с какой-то иррациональной надеждой на долю секунды обманываюсь, мне хочется услышать позывные спасательной группы, или, может, ещё кого-то из выживших. Но это не рация, это компьютер скафандра.

— Виктор, уровень кислорода низок, пожалуйста, замените ваш кислородный картридж, — голос ровный, но чуть-чуть не так выставлены ударения, словно собеседник говорит на чужом языке. Обычный голосовой чип, впрочем, для компьютеров звуковая речь — чужой язык, им проще с единицами и нулями.

Проблема в том, что мы даже не можем позвать на помощь. База на Аиде не была оснащена своей телепортационной установкой, это слишком дорого, а без неё сигнал будет идти до земли сотни лет. Портал можно открыть только с земли, а там до сих пор не знают, что случилась катастрофа. Создание стабильных каналов на такие расстояния довольно энергоемкий процесс. По расписанию последний сеанс связи был за несколько часов до извержения. Нас не хватятся еще, как минимум сутки или больше, ещё где-то столько же займет подготовка и отправка спасательной экспедиции. К тому же сегодня суббота — выходной. Большая часть персонала компании отдыхает. Пока дежурные разберутся, пока кто-то решит взять на себя, ответственность… Я поморщился. В ближайшие два три дня на помощь рассчитывать не стоит.

Скафандр снова ноет о недостатке кислорода. Я игнорирую. Нет, я не самоубийца, наши костюмы используют гапкалитовые картриджи, химическая реакция высвобождает кислород и поглощает углекислый газ. Это избавляет от массивных баллонов, но датчики предупреждения всегда срабатывают немного раньше, чем полностью истощается ресурс патрона. Защита от дураков. Но в моей ситуации даже несколько лишних минут имеют значение.

Позади за холмами полыхает зарево. Где-то там, среди лавовых озер, догорают остатки временной базы и тела 34 специалистов — химиков, геологов, инженеров. Никто не ожидал извержения такого масштаба. Сейсмологи утверждали, что равнина стабильна. Их можно понять, у планеты нет полноценного ядра, нет материковых плит. По сути, просто кусок камня и замерзших газов, болтающийся на орбите планеты гиганта с красивым названием Прометей. Никто не учитывал гравитационные силы Прометея и 19 его спутников выстраиваясь в ряд, вызвали эффект приливной волны и разогрели недра Аида и теперь он стал напоминать скорее христианский Ад, нежели тихий и спокойный греческий.

Мышцы протестующее отзываются на каждый шаг — мольба уставшего тела об отдыхе. Отдохнуть хотя бы несколько минут. Сесть, прислонившись хотя бы к тому валуну. Просто остановиться на пару секунд. Дышать становиться всё труднее, кровь стучит в висках. Дыхание становиться частым и сиплым. Индикаторы биопоказателей перемигиваются желтыми огоньками.

— Виктор, уровень кислорода критический, немедленно замените кислородный картридж.

Патрон пуст, я дышу тем объемом, что остался в скафандре. Я собираюсь продержаться ещё несколько минут, прежде чем поставить последний картридж. Но Кейко трогает меня за плечо.

— Вик, не мучай себя, смени патрон, — наркотики привели её в чувство, но говорит она с трудом, сипло. Возможно, задето лёгкое, возможно, нет. На несколько минут приходиться остановиться, и я меняю кислородный патрон себе и Кейко у неё тоже картридж почти пуст. Старые патроны, отяжелевшие от поглощенной углекислоты, я бросаю в расщелину неподалёку. Они падают медленно, словно мы под водой.

Щелчок нового патрона и лицо обдувает горячим воздухом, это нормально, в новом патроне первые минуты реакция идет очень интенсивно. Пересыхает горло, и я отпиваю из трубочки, кажется, это виноградный сок. Последний картридж — 4 часа жизни или меньше. Всё зависит от физической нагрузки, чем больше двигаешься, тем больше требуется кислорода.

Открываю на ходу панель аптечки, несколько секунд разбираю надписи на катакане, скафандр японский. Наконец выбираю Su-ti-mu. Щелчок иглы и неприятный холодок, разливается по предплечью, но быстро сменяется жаром, я ускоряю шаги. Порция амфетаминов меня немного подстегнет. Конечно, потом за эту заёмную силу и бодрость придётся заплатить, но для этого мне сначала нужно дойти.

Где-то там, впереди, есть заброшенная разведстанция. Её построили, когда планету только открыли, первый портал пробили у скальных отлогов и только потом базу перенесли на равнину, такую обманчиво спокойную равнину. Даже если палатка окажется, повреждена и непригодна для жизни, там есть аварийный комплект: кислородные картриджи, топливные элементы для костюмов. Воздух и тепло, достаточно, что бы продержаться здесь несколько дней. Наша хлипкая ниточка выбраться отсюда. Мой противник — время. Простая арифметика, всё можно подсчитать в уме. Кислородного картриджа в моём костюме хватит ещё на четыре часа, за это время я должен пройти сорок километров, отделяющих нас от палатки. Десять километров в час, по пересеченной местности с раненной девушкой на руках. Наверное, я должен впасть в отчаянье, но внутри ледяная пустота, я не слишком храбрый, просто когда происходит что-то настолько непоправимое, это просто не получается осознать в полном объеме. Словно смотришь стереокино, это всё происходит не со мной. Это не я переворачиваю изуродованные, почерневшие тела, у которых недостает конечностей. Кроме Кейко никто не успел надеть скафандр за те короткие секунды, пока поврежденные помещения теряли воздух. Кейко я нашел метров в двадцати, похоже, её отбросило взрывом, прежде чем шлюз залило лавой, это её и спасло. Склады, аварийнее секции, всё сгорело. Я пытался найти запасные кислородные блоки, но повторные извержения заставили нас отступить.

У японцев есть хорошее слово — мури. Означает оно бесполезные усилия. То, что я сейчас делаю, совершенно очевидное мури. Может быть, стоит просто лечь без движения, тогда кислорода хватит часов на шесть, может даже восемь. Есть призрачный шанс дождаться спасательной группы, но он слишком призрачный, что бы рассчитывать на него всерьез. И еще остановиться мне не дает раненая девушка у меня на плечах. Мы не были любовниками, несмотря на шутки команды. Хотя и были близки к тому, что бы для нас исчезла та грань, что всегда отделает японцев от иностранцев.

— Кейко, ты как? Держишься?

Позади вспухает огненный столб, непримечательная расщелина в скале, куда я недавно выбросил отработанный картриджи превращается в новорожденный вулкан. Растекается лава, медленно, словно нехотя летят вулканические бомбы. Почва дрожит, по ней расходятся змеистые трещины и из них вырывается пар, я жду рёва рвущейся стихии, но вокруг тишина. Только доноситься лёгкий гул и вибрация. Словно кто-то могучий нажал кнопочку «Mute» на пульте. В вакууме нечему переносить звуковые волны. Сверху сыпется пепел, он неестественно белый словно снег. Оживает спектрометр костюма, действительно не снег, какие-то силикатные соединения. Я с лёгким содроганием представил, что могло произойти задержись мы там чуть подольше. А потом я слышу, что говорит Кейко. Тихим спокойным голосом, может, чуть усталым.

— Оставь меня, Вики. Уходи один. Вдвоем нам не выбраться.

Я только качаю головой. Мы входим в долину, а вокруг медленно оседают белые хлопья. Покрывая серые камни неуместно нарядными былым саваном.

Мелодичным писком отозвались часы. Странно, я даже не заметил, как прошел час. Но темп пока удавалось держать. Мне оставалось ещё три часа и тридцать километров.

* * *

Я видел начало новой эры человечества, ещё двадцать лет назад мы ютились на орбите Земли, спутники связи, разведка, вот, в общем-то, и всё. Пилотируемые полёты были нерентабельны, а освоение Луны так и оставалась лишь обещанием политиков. Добыча полезных ископаемых, сверхчистые сплавы в невесомости — всё это становилось убыточным, когда речь заходила о транспортных расходах. Звёзды оставались уделом фантастов и романтиков. А потом всё изменилось. Сначала к теории молодого русского физика Егора Бакунина все отнеслись как к очередной фантастической шутке. Слишком невероятна была идея. Посмеялись все, кроме нескольких японских компаний, что выделили грант на разработки. И вот уже через два года Егор смог переслать стальной шарик из Токио в Ванкувер. А ещё через год он появился на Марсе, прямо перед объективами марсохода Либерти, предметом гордости США, что должен был доставить образцы марсианского грунта. Егор появился перед камерой в скафандре с Российским флагом в одной руке и пластмассовым ведерком в другой. Флаг он воткнул в землю, в ведёрко набрал грунта, синим детским совком, а на корпусе марсохода, прямо поверх американского флага, так, что бы можно было заметить камерами, написал слово Loosers, и был таков. Наверное, это всё-таки легенда, с трудом вериться, что Бакуну удалось рассчитать прыжок так точно что бы появиться прямо перед марсоходом, но марсианский грунт он действительно привез. Следующие два года лихорадило весь мир, научны посёлок на Луне, колония на Марсе, освоение спутников Юпитера. Чуть меньше двух лет оставалось до первого межзвёздного прыжка.

Дети, дотянувшие руки до чужих звезд. Случайное открытие, нелепая шутка, с которой началась эра нового освоения космоса. Мы бежим в небо, спотыкаясь и падая, обжигая руки о колючие искры в небе. Слишком рано, слишком легко. Недостаточная инфраструктура, слишком слабые компьютеры для точных вычислений. Люди были не готовы к звездам. Но это уже никого не могло остановить. А ещё десять лет спустя я оказался на богом забытом планетоиде с раненой девушкой на руках и запасом кислорода на два часа. Наверное, мне было нужно винить Егора во всем, но счета, выставлять не к кому. Егор погиб восемь лет назад. От лаборатории остался лишь огромный кратер с оплавленными краями. Жертв могло быть намного больше но, к счастью, комплекс был размещен на острове. Много позже специальная комиссия пришла к выводу, что причиной случившегося была ошибка в координатах и портал, открытый в недрах звезды.

* * *

Я нёс Кейко на руках, ей было больно, когда она лежала на плече, но нести её так было труднее. Мы шли, и я говорил, рассказывал какие-то смешные истории из своего детства и времён университета. Наверное, это было неправильно, нужно было экономить воздух. Но я не мог больше терпеть эту огромную и равнодушную тишину. Взошло солнце, не наше, конечно, а местная звезда, звезды исчезли, и мертвая равнина стала напоминать залитое светом футбольное поле. Панели шлемов потемнели, защищая глаза. Тени стали неестественно четкими, словно вырезанными из картона, и протянулись на десятки метров. Разговор стих сам собой. Сказывалась усталость. Почва опять мелко затряслась, с ближайшей горы лениво сошел оползень. Из расщелин вырывались фонтаны пара. На этот раз метан. Планета разогревается и ничего хорошего это не несет.

Самое неприятное было то, что я отставал от графика. Я знал, что так будет, но до последнего надеялся на чудо. Я пытался поставить Кейко на ноги, может быть, она сможет идти, оперевшись на моё плечо, но это были тщетные попытки. Кажется, у неё поврежден позвоночник. Откуда-то из тёмной глубины сознания пришла мысль, от которой я вздрогнул. Если бросить Кейко и пойти дальше одному, то я могу успеть, а если забрать её почти нетронутый картридж, то дойду наверняка. Кейко ведь всё равно обречена. Он словно прочла мои мысли.

— Брось меня, Вик… — она помедлила, но продолжила. — Зачем погибать двоим, если один может спастись… — она закашлялась, и я заметил алые капли у неё на губах.

И что-то во мне, та часть меня, вдруг беззвучно закричала внутри «Да! Да! Она права, она всё понимает, оставь её и уходи! Ты же хочешь жить?! Поторопись, пока ещё не поздно!». Я вспомнил, как мы ходили в кино на какой то японский фильм ужасов и наши пальцы как будто случайно соприкоснулись в какой-то особо страшный момент и не стали расходиться. В Японии сейчас разгар лета. И по утрам мы уходили от комплекса к морю и плескались в прозрачной воде возле границы уродливых тетраподов, бетонных ежей, которыми выложена береговая линия. Иногда мы ходили на пляж ночью, и морская вода светилась, словно отражая звезды в небе. И прикосновения уже не казались случайностью…

Говорят, заглянув смерти в глаза, человек отрывает в себе новые, доселе невиданные качества. Раскрывает огромный потенциал ради выживания. Мне не понравилось то, что раскрылось во мне. Я всадил третью и последнюю дозу стимулятора. Сразу стало легче. Подумаешь, через полтора часа я задохнусь, ерунда. Я крепче прижал Кейко к себе и побежал бегом.

Вокруг вырастали разноцветные газовые столбы гейзеров, уходя в высоту на десятки, а может и сотни метров. Будь гравитация Аида чуть сильнее со временем планета обзавелась атмосферой из метана и других щедро испаряющихся из её недр газов.

Я шел быстрым шагом, иногда, когда попадались относительно ровные учатски, переходил на бег, спотыкался, несколько раз падал. Капли пота струились по лицу и щипали глаза. Включил вентилятор, его используют, что бы забрало шлема не запотевало, помогало, но лишь чуть-чуть. Сначала я каждые несколько секунд поглядывал на медленно уменьшающуюся полоску индикатора кислорода, вот его осталось на час, потом на сорок минут и каждый раз у меня перехватывало дух, словно я уже задыхался. Было жарко система, охлаждения не справлялась с темпом. Кейко уснула у меня на руках, и в наушниках я слышал только её хриплое дыхание. Где-то на горизонте начался метеоритный дождь: мелкие камни, оставляя яркие шлейфы, вонзались в равнодушную твердь. Аиду не привыкать, символическая атмосфера планетоида не могла защитить его от обломков, щедро поставляемых кольцами планеты-гиганта. Людям не стоило сюда приходить.

Время остановилось, я шел и шел, тело стало деревянным, казалось, я шел вечность. Все исчезло, осталась только мертвая планета, движение и боль. Казалось, что вместо пота из кожи выступают крошечные капельки крови.

Когда кислорода осталось на пятнадцать минут, я перестал смотреть на датчик, лишь жадно вглядывался вперед, в надежде увидеть оранжевый купол палатки. Несколько раз мне казалось, что я его вижу, и всё тело пронизывала радость, но она тут же гасла, когда я понимал, что принял за палатку подсвеченный солнцем камень или тень от скалы. На какой то миг меня охватил дикий, иррациональный ужас, что на самом деле никакой палатки нет, что я иду неправильно, и всё не имеет смысла. Я шел и чувствовал, как гулко стучит моё сердце, отдаваясь, во всем теле. Передо мной вставали картины оплавленной воронки от крупного метеорита, на месте палатки. Оползень с гор или поток лавы, сминающий хрупкие стены. И когда я был уже на грани истерики, я вдруг увидел далеко впереди вспышки аварийного маячка. Как же я мог про него забыть? Ведь все такие места обязательно снабжаются простыми световыми индикаторами на изотопных батареях. Долина впереди была ровной словно вылизанной ветром. Но этот мир никогда не знал ветра, лишь космические излучения незримо пронизывали его. Нужно было пройти ещё километров пять, но в прозрачной атмосфере оранжевая спасительная полусфера казалась уже совсем рядом.

— Кейко! Мы почти дошли! — я сделал шаг, и услышал, то чего так боялся, свой приговор.

— Виктор, уровень кислорода низок, пожалуйста, замените ваш кислородный картридж, — голос компьютера спокоен и ровен, машине всё равно, её дело предупредить. По позвоночнику словно прошла волна ледяных искр, во рту пересохло. Старушка с косой небрежно похлопала по плечу, «собирайся, пора». У меня ещё есть несколько минут, пять, может быть, десять. Старясь не паниковать, хотя всё внутри просто кричало «скорее сделай хоть что-нибудь!», я вызвал на экран шлема карту — пять километров. Я побежал изо всех сил, уже не обращая внимания на боль в измученных мышцах. Уже понимая, что это бесполезно, километр в минуту — это никому не под силу.

Во мне вдруг, что-то оборвалось, осталось лишь ледяное спокойствие. Мне уже не спастись, но может дойти Кейко, пусть она ранена и не может идти.

— Кейко, ты сможешь дойти сама, осталось совсем чуть-чуть. Палатка уже видна! Я даже удавился звуку своего голоса, словно кто-то чужой двигал моими губами.

Спасительный оранжевый пузырь, 10 квадратных метров, крошечная надувная каморка. Аптечка, рация, стандартные пищевые рационы и стационарный регенератор кислорода, комплекты батарей. Самая великая драгоценность ведь в этом мертвом аду.

Шлем, девушки чуть заметно дрогнул, она покачала головой. И ответила она не сразу. Мне не нужно было ей объяснять, что значат мои слова.

— Не думаю, Викки… я ног не чувствую…

Почему она так спокойна? Меня вдруг охватила злость.

— Значит, доползешь. Ты сможешь! — голос уже срывается, лёгкие силятся пропихнуть остатки воздуха в скафандре.

— Виктор, уровень кислорода критический, немедленно замените кислородный картридж, — аварийные индикаторы кислородного запаса на запястьях и видеоинтерфейс шлема, залиты алой надписью «Тревога!»

Всё это время я нёс Кейко на руках, она почти не двигалась, и в её картридже ещё есть запас, минут на сорок, может даже на час. Этого хватит, что бы дойти. Хватит, что бы дойти… Я положил девушку на каменистый грунт, а руки словно жили отдельной жизнью, отщелкнули предохранитель на её скафандре и потянулись к кислородному отсеку, а тело затрепетало от радостного предвкушения, сейчас, сейчас, горячий, одаряющий химией и запахом пластика, но такой вкусный свежий воздух. Ведь я имею право! Я пытался! Это несправедливо, я нёс её и потратил свой запас раньше. Осталось только повернуть ручку… Я встретился с глазами Кейко. Она смотрела на меня грустно и понимающе, и я не увидел в её глазах страха, даже если он был, она спрятала его куда-то глубоко. Кейко плакала и улыбалась.

— Вики, ты всё делаешь правильно, так надо. Я хочу, что бы ты дошел, — её голос срывался на сиплый шепот, и она от волнения заговорила на японском, но я различал слова без труда. Кейко кивнула на запломбированную кобуру у меня на бедре. Как начальнику секции мне положено табельное оружие, хотя в мертвом мире не в кого стрелять. Сначала я не понял, что она имеет в виду, но Кейко снова показала на пистолет, обычный Хеклер энд Кох, версия для стрельбы в бескислородной атмосфере. И впервые её голос дрогнул.

— Только… быстро…

— Нет! — я отшатнулся, отшвыривая оружие, словно ядовитую змею. Пистолет серебристой искрой покатился по дну небольшого кратера, увлекая за собой мелкие камешки.

— Кейко! Ты что! — я хотел закричать, но вышел лишь хрип… — Прости, малышка, я не хотел!

Прочь отсюда, прочь. Несмотря на гаснущее от удушья сознание, я испугался себя, испугался того, что чуть не сделал с девушкой, которую люблю. На пороге вечной темноты нет нужды притворяться, тем более, с самим собой. Я прошёл ещё несколько шагов как пьяный, не разбирая дороги, разевая рот словно рыба, выброшенная на берег. Потом медленно повалился на грунт. Темнота подступала всё ближе с каждым вдохом, с каждой уходящей молекулой кислорода. Но было уже не больно, воздуха больше не хотелось. Говорят, в такие моменты у человека проносится перед глазами вся его жизнь, но я умирал с чувством глубокой обиды. Ведь я почти успел. Оставалось совсем чуть-чуть! Почему так… если бы… я быстрее… Теперь у Кейко будет шанс… глаза закрывались сами собой. Так хочется спать, я так устал. Надо чуть-чуть передохнуть и все будет хорошо… Тёплая струя вкусного, горячего воздуха в лицо. Боже, как хорошо, какое блаженство — дышать. Просто дышать. Несколько секунд я просто лежал, наслаждаясь каждым глотком. Саднили рёбра и диафрагма — мышцы, измученные в отчаянной попытке протолкнуть ещё хоть чуть-чуть воздуха в опустевшем скафандре. В висках ещё стучало, и я со стоном поднялся. Кейко сидела рядом, привалившись к валуну. Её скафандр перемигивался алым, а в открытом кислородном блоке было пусто. Я вдруг с тоскливым ужасом понял, что сейчас мне придется вытаскивать картридж и умирать второй раз. Зря я выкинул пистолет. Я хотел поднять руку, что бы снять блокировку своего костюма и снять картридж, но рука лишь чуть шевельнулась, поднялась и снова опустилась. Я не мог этого сделать, после темноты и удушья не мог, но Кейко заметила моё движение.

— Вики… пожалуйста, живи… — она медленно приложила руку к забралу шлема. И я понял, что она собирается сделать. Я рванулся, уже понимаю, что не успею.

— Вики я тебя люблю!

Эти слова навсегда засели в моей памяти. Резким движением, Кейко сдернула забрало шлема. Вакуум не убивает мгновенно, как часто думают обыватели, но он беспощаден. Взрывная декомпрессия, резкий перепад давления. Её лицо, такое нежное, красивое, с мягкими губами, такими вкусными, как в тот раз, когда мы впервые поцеловались, за день до отправки сюда, распухло чёрной маской, Карие глаза вылезли из орбит и лопнули, забрызгивая скафандр кровью, смешивающейся с аварийной пеной — автоматика безуспешно пыталась спасти своего нерадивого хозяина. Тело дернулось несколько раз в конвульсиях, медленно оседая. А я смотрел на труп девушки, которую любил, не узнавая её в обезображенных чертах. Словно Кейко превратилась в жуткий манекен. Но больше всего я ненавидел себя за гадкое чувство облегчения. Ведь теперь, я смогу дойти.

* * *

Дальнейшие события запомнились как-то урывками. Я шел и плакал, выкрикивал проклятья, швырялся камнями. Потом, когда уже дошел до палатки, очень долго не мог правильно запустить цикл шлюза. Я сбивался в клавишах и начинал заново. И когда, наконец, ввалился в тамбур, компьютер уже выдавал второе предупреждение. Я сдернул шлем, с трудом стал расстегивать крепления костюма. Мышцы не желали подчиняться, а малейшие движение отзывалось болью во всём теле. Но я всё-таки выбрался из скафандра, словно змея, меняющая кожу. Вдохнул свежего прохладного воздуха. Устало сел на кресло, перед терминалом и пробежался по клавиатуре. Ожили экраны дисплеев, замерцали лампы, разгоняя полумрак аварийного освещения. Зашуршал кондиционер. Включился, аварийный передатчик, теперь, спасательная партия сможет, без труда меня найти. Может быть это и лишнее, ведь в каждый скафандр встроен свой маячок, но у станции палатки радиус действия намного больше, так спокойнее. Конечно, если вообще кто-то придет сюда меня спасать, но эту проблему я предпочёл беззаботно выкинуть из головы.

Глядя на ящик с кислородными патронами, я вдруг с ужасом понял, как мог спасти Кейко. Надо было просто поменяться с ней картриджами, когда в моем, воздух ещё оставался. Она ведь почти не двигалась, и меньше расходовала кислород. Нужно было просто поменяться и тогда бы хватило обоим. Я расхохотался жутким каркающим смехом.

— Что я наделал. Это ведь я её убил, — проговорил я в пустой палатке. Где мы должны сейчас были быть вдвоем.

Если бы я был чуть сообразительней, а не дрожал в ужасе за свою жизнь, а хотя бы минуту спокойно подумал. Кейко осталась бы жива. Перед глазами вновь удивительно ярко вспыхнула отвратительная картина распухшей, окровавленной плоти под открытым забралом скафандра. Меня стошнило прямо за терминалом. Перемазанный в собственной рвоте, со стёртыми в кровь ногами, я забился в угол и заснул под тихий шелест вентилятора. Мне снились кошмары, в них я снова шел по мертвой пустыне Аида и нес Кейко на руках. Я снова задыхался. Тянул руку к Кейко с мольбой о помощи.

— Ты не справился! Ты слишком глупый — её голос холоден и равнодушен, как у автоматики скафандра.

Почему-то она одета в лёгкий сарафан, хотя вокруг мертвая пустыня Аида.

— Я пытался, — шепчу я, вставая на колени. — Я не хотел.

— Ты убил меня! — в руках Кейко появляется пистолет, она нажимает на курок, в безвоздушной среде выстрела не слышно, грудь пронизывает острая боль, воздух свистит, выходя из пробитого скафандра, меня сбрасывает в пропасть, я падаю и просыпаюсь с криком.

Следующие дни палатка стала моим домом. Я заболел, сказалось нечеловеческое напряжение, я кашлял, глотал таблетки, из аптечки запивая безвкусными витаминизированными соками. Каждый раз, когда я смыкал глаза, кошмар повторялся, менялись детали, неизменным оставался ужас. Единственным спасеньем было делать что-нибудь. И я делал, провёл инвентаризацию, запасов мне должно было хватить минимум на две недели, активировал сейсмические датчики и часами напролёт анализировал данные о землетрясениях сотрясавших Аид. Что угодно лишь бы отвлечься.

Через два дня мне стало лучше, я даже заставил себя снова влезть в скафандр, вставить новые картриджи из запасов палатки, и похоронить Кейко — почему-то это стало для меня удивительно важным. Чем-то вроде искупления. Я положил её в неглубокую нишу в скальной породе, и заложил камнями, старясь не смотреть на чёрное обезображенное лицо. Но этот поступок не принес облегчения. Стало только хуже. В какой то момент я понял, что стою перед её могилой на коленях, а руки лежат на застёжках шлема. Скафандр обиженно выл.

— Тревога блокировка креплений отключена! Снятие шлема в безвоздушной среде опасно для жизни! Оставалось лишь сдернуть застежки и вдохнуть пустоту полной грудью. Но я не смог, какая то часть меня ещё помнила ужас удушья, эту равнодушную темноту, что ждёт каждого в конце, и продолжала цепляться за жизнь.

На обратном пути я чуть не погиб — на Аиде наступила ночь, внезапная и холодная, как это бывает на безатмосферных мирах. Из-за электромагнитных возмущений никак не мог поймать автомаяк. Я заблудился и долго бродил, пока не наткнулся на палатку практически случайно. Странно, но за это время блужданий в темноте я где-то подобрал свой пистолет, но даже не запомнил, когда и как это произошло. Я зашел в шлюз ввалился в палатку и так и заснул прямо в скафандре.

* * *

В этот раз мне снилось, что кто-то заходит в скафандре в палатку, и я знаю, что это Кейко, она сдергивает забрало шлема, и я вижу, что под ним черная обезображенная маска. Я открыл глаза, глядя на человека в скафандре в моей палатке. Он поднял руку, что бы снять забрало шлема, но я уже знал, что сейчас произойдет, и вскинул пистолет.

— Виктор, стой! Это же я! Мы группа спасателей! Успокойся! Просто убери оружие! — голос низкий и мужской с характерным американским акцентом.

— Ричард! — прошептал я, выдыхая. Я узнал голос.

Ричард поднял забрало. Очень смуглое почти чёрное лицо, Ричард афроамериканец, бывший морской пехотинец, он работал в подразделении спасателей, мы немного подружились, в Японии иностранцы тянутся друг к другу.

— С тобой всё в порядке?

Я ничего не ответил. Всё ли со мной в подряде? Нет определенно не всё.

— Мы думали все погибли — продолжил Ричард, смерил меня взглядом и добавил: — Боже, ты ужасно выглядишь.

В одну из стен палатки, рядом с санитарным блоком, встроено маленькое зеркало, я повернулся и понял, что Ричард прав: трёхдневная щетина, свалявшиеся седые волосы, запавшие глаза, грязный комбинезон, что надевают под скафандр.

— Мы уходим с планеты… — он взглянул на часы. компания решила бросить эту чертову дыру. Есть ещё выжившие?

Я покачал головой, чувствуя странную пустоту в душе. Не осталось сил даже радоваться спасению.

— Только я

* * *

Потом был реабилитационный центр на земле и закрытое разбирательство. Данные видеочипа моего скафандра и костюма Кейко. Спасатели разворошили импровизированную могилу и привезли её тело на Землю. Есть в японцах эта методичность. Меня оправдали, наверное, я действительно не был ни в чем виноват. Даже если кто-то из членов комиссии пришел к тем же выводам о том, что можно было поменять картриджи и спастись вдвоем, никто не озвучил эту мысль. «Прискорбное стечение обстоятельств» — так это назвала комиссия по расследованию. Что ж, наверное, можно сказать и так, крайне прискорбное.

Важно одно, в том, что я жив, должен быть какой-то смысл, не может не быть, раз Кейко пожертвовала собой ради меня. Я записался в корпус спасателей и теперь как Ричард вытаскиваю людей попавших в беду. Жизнь продолжается и только эта мысль дает мне силы бороться с кошмарами, что иногда приходят под утро. Жуткими выворачивающими душу видениями, в которых я снова бреду по пустыне мёртвого мира.

Content

Антон Ленников
ДЫХАНИЕ